Опасный поиск

Михаил Скрябин, Владимир Писаревский ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК Рассказ

Рабочий день следователей, как и оперативных работников милиции, не нормируется. Следователя Евгения Николаевича Малова подняли среди ночи. Сразу же после того, как дежурная машина ПМГ доставила в отдел милиции трех парней, задержанных на ограблении пьяного.

Сегодня, пожалуй, дежурный перестарался. Можно было бы подождать до утра.

Юридически дело было предельно ясно: трое ребят отмечали проводы старшего в армию, крепко выпили и совершили преступление. При первом же опросе они ничего не стали утаивать и выложили всю правду.

Уходил в армию старший, Павел Пожаров. Еще дома, в кругу семьи, он выпил рюмку водки, затем встретился во дворе дома с несовершеннолетними Антоновым и Сухоруковым. У младшего, шестнадцатилетнего Антонова, оказалась в кармане бутылка портвейна, которая тут же была распита прямо в подворотне. Затем вся троица отправилась на прогулку. У соседнего дома стояла машина с домашними вещами. Крутившийся у грузовика юркий старичок предложил парням подзаработать: разгрузить и перетащить вещи на пятый этаж. Это была неплохая возможность заработать еще на выпивку, и Пожаров, как старший, приступил к переговорам. Старичок предложил трешку, Пожаров потребовал семь. Специально с запросом, как он потом пояснил следователю, чтобы потом спустить до пяти. (Малова покоробило: откуда у такого юного существа такая торгашеская хватка?) Расчет оказался точным: стороны сошлись на пятерке. По мере того как пустел кузов машины, у старичка, видимо, росло нежелание расставаться с пятью рублями. Расспросив ребят, зачем им понадобились деньги, он тут же засуетился. Когда взмокшие парни, тяжело дыша, последним втащили на кухню тяжеленный холодильник, на столе уже стояли три стакана и оплетенная соломой бутыль с яблочной домашней настойкой. Старичок сообразил правильно. Действительно, бегать в магазин, пить где попало… Короче говоря, через полчаса все трое, покачиваясь, вывалились из квартиры «добряка» и отправились на прогулку. Посидели в парке, приставая к проходящим девушкам, «прошвырнулись» по проспекту. Стемнело. Захотелось есть, да и выпить бы не мешало. Ругнули старичка за скупость, пожалели, что не прикончили бутыль. Домой идти рановато, а куда двинешься без копейки? Вот тут-то на трамвайной остановке и подвернулся основательно подвыпивший человек.

— Ну, ребята, сейчас гульнем. Армия все спишет, — коротко бросил Пожаров и шагнул к пьяному. Не успели Антонов и Сухоруков осмыслить происходившее, как подпиравший фонарный столб пьяный лежал на асфальте, а Пожаров обшаривал его карманы. Внезапно появившаяся ПМГ забрала всех четверых. В дежурной комнате милиции у Пожарова при обыске нашли двадцать пять рублей одной купюрой. Эту же сумму назвал при опросе в вытрезвителе потерпевший Зайцев, указав карман пиджака, где хранилась бумажка. И еще добавил, что, когда выпивал, до ограбления, у пивного ларька, синяка под глазом у него не было.

Ни квалификация действий Пожарова по статье сто сорок пятой части первой Уголовного кодекса РСФСР, ни доказательства его вины, как и непричастность к преступлению несовершеннолетних Антонова и Сухорукова, не вызывали никаких сомнений. Поэтому последних следователь отпустил по домам, а Пожарова водворили в камеру предварительного заключения. Таким образом, уголовное дело, по существу, уже было расследовано. Осталось допросить потерпевшего и предъявить обвинение Пожарову.

Дело расследовано. Преступнику суд вынесет справедливый приговор. Но все ли на этом кончается? Можно ли считать, что на все вопросы получены исчерпывающие ответы? Почему, например, юноша из интеллигентной семьи пошел на грабеж? Почему не пытались остановить его дружка, учащиеся ПТУ Антонов и Сухоруков? Кто та продавщица, которая продала Антонову вино? Ведь и без паспорта видно, что до восемнадцати лет ему еще далеко. Обязательно надо найти «доброго» старичка и разобраться с ним как следует. Да и с родителями Пожарова предстоит нелицеприятный разговор.

Малов взял уголовное дело, по свежей памяти набросал план. Затем позвонил в отдел кадров завода, откуда вчера торжественно проводил» в ряды Советской Армии Павла Пожарова, в ПТУ, где учились Антонов и Сухоруков, запросил характеристики. Аналогичные запросы были сделаны и по месту жительства — в ЖЭК. Особо подчеркнул, что характеристики требуются подробные и объективные. В практике следователя, к сожалению, не раз случалось, что кадровики пишут характеристики «с учетом», откуда и для чего их запрашивают.

Малов улыбнулся. Вспомнил, как однажды извинялся перед ним мастер цеха за то, что «ничем предосудительным на интересующее товарища следователя лицо не располагает. Наша недоработка, товарищ следователь, признаю, сделаем выводы, учтем». А следователь в тот раз интересовался молодым рабочим, который помог милиционеру задержать преступника.

По памяти набрал следующий номер. Нет, инспектор по делам несовершеннолетние никаких компрометирующих данных на запрашиваемых не имеет. Официальную справку инспектор пообещала занести в течение два.

Заглянув в протокол допроса Пожарова, Малов набрал номер его домашнего телефона. Длинные гудки. Сейчас бы надо допросить мать. Позже подойдут отпущенные ребята, придется идти с ними устанавливать продавщицу, старичка… А может, неверно набрал номер? Следователь набрал вторично. И вдруг на двух последних цифрах задержался. Возникло какое-то странное, неприятное ощущение чего-то давно забытого, но нудного, как зубная боль, Малов стал внимательно всматриваться в каждую цифру семизначного номера. Нет, так не вспомнить. Он вытащил из кармана видавшую виды записную книжку. Подумал, что давно бы пора ее заменить, но никак не найти времени переписать все эти похожие на стенограмму номера телефонов, адреса, фамилии… Расшифровывая каждую запись, стал листать странички. Наконец, на букву «П» проявился похожий номер. Только последние цифры телефона Пожаровых — 89, а у справочного бюро поликлиники — 98.

«Вот, значит, когда откликнулось, а ведь прошло не менее десяти лет…» Теперь все припомнилось. Сколько раз приводил он этот пример на лекциях!

Это произошло в первый год его работы в милиции. У жены поднялась температура, и он сразу по приходе на службу позвонил в поликлинику, чтобы вызвать врача на дом. Ответил детский голос.

— Это поликлиника? — на всякий случай переспросил Малов. И остолбенел… В ответ донеслась отборная нецензурная брань. Судя по голосу, он принадлежал мальчишке лет семи-восьми. Заглянув в записную книжку, Малов понял, что перепутал две последние цифры, и набрал их наоборот. Вызвал врача, позвонил по неверному телефону вторично. Ответил тот же детский голосок.

— Позови маму, — строго сказал Малов. Мальчишка, видимо, сообразил, что к чему. В трубке тут же раздались короткие гудки.

Следователь записал номер телефона и вечером позвонил по нему снова. В ответ послышался приятный женский голос. Рассказав о случившемся утром, он попросил обратить внимание на сына.

— Этого не может быть, — категорически заявила женщина, — мой сын таких слов не знает.

— Я следователь милиции, мне нет смысла вас обманывать, — назвался Малов.

— В таком случае я проверю, — подумав, сказала она. — Павлик, поди-ка сюда! — Весь дальнейший разговор матери с сыном был слышен.

— Тебе утром звонил дядя? Спрашивал поликлинику?

— Спрашивал.

— И что ты ему ответил?

— Что это не поликлиника.

— Больше ты ему ничего не говорил?

— Нет.

— Ладно, иди играй. Вы ошиблись, — победоносно сказала женщина. — До свиданья. — Она повесила трубку.

Малов неоднократно возвращался в мыслях к этому случаю. Ругал себя, что не довел тогда же свою воспитательную миссию до конца. Ведь он твердо знал, что при таком воспитании пройдет несколько лет и услышанная им брань, как бумеранг, возвратится к глухой сегодня матери, только не по-детски пискливо, а ломающимся подростковым баском. Но теперь казнить себя поздно…

Он достал только что написанный план по делу и дополнил его двенадцатым пунктом; «Выяснить, с какого времени у Пожаровых этот номер телефона».

Посмотрел на часы. Сын-первоклассник должен уже прийти домой, пора позвонить.

— Здравствуй, Николка, — сказал он, когда трубка после первого гудка откликнулась голоском сына.

— Здравствуй, папочка! Ты скоро будешь дома? У тебя ЧП? — затараторил тот, узнав голос отца. — Я проснулся, а тебя уже нет. За тобой машина приезжала или ты пешком? «Волга»?

На поток вопросов не успеть ответить. Слово «ЧП», пока еще не совсем понятное, особенно занимало сына. Оно часто встречалось и в военных фильмах, что придавало в его глазах работе отца особую значимость.

— Какие отметки? — Удовлетворив первую волну любопытства, отец перешел к деловой части беседы.

— Троек нет, — поспешил заверить сын. И сразу обычный в таких случаях вопрос: — Мультики можно посмотреть?

— Раз троек нет, значит, можно. А какие все же отметки?

— Пятерка по чтению и еще за устный ответ с места. Но я не видел, поставила Вера Михайловна в журнал или нет. Не будет считаться?

— Непроверенные данные во внимание не принимаются.

— Верно, — на момент огорчился сын. — И еще четверка по математике.

— Замечания Вера Михайловна делала?

Сопение в трубке. И наконец ответ:

— Одно. Маленькое.

— За что?

— Что крутился…

— Зачем же ты крутишься на уроках?

Почувствовав огорчение в голосе отца, сын заверил:

— Больше не буду.

— Придя из школы, руки вымыл?

— Конечно, — ответил Николка таким тоном, будто никогда и не забывал этого.

— А форму повесил на плечики? — продолжалось выяснение наиболее уязвимых мест в вопросах организованности.

— Нет еще, — виноватым голосом ответил Николка. — Сейчас повешу, — бодрее пообещал он.

— Обязательно. Поел?

— Поставил греть. Знаешь, спички совсем плохие, все ломаются и ломаются. Еле зажег. А после обеда погулять можно?

— Конечно. Только когда сделаешь уроки.

— Нам немного задали. Я быстро.

— Не торопись. Чтобы не пришлось все заново переписывать.

— Хорошо, папочка.

— После прогулки почитай, — напомнил отец.

— А играть? У меня подъемный кран не закончен.

«Мне бы его заботы», — с улыбкой подумал Малов и отдал последнее распоряжение:

— После чтения поиграешь. Ну, мне некогда. Целую.

— Я тебя тоже. Приходи поскорей.

Закончив, как он это называл, «телефонное воспитание», Малов медленно опустил трубку. А что делать, если оба с женой работают? Так сын все же постоянно ощущает и заботу и контроль за поведением со стороны отца. И это при видимости полной самостоятельности семилетнего гражданина.

В дверь кабинета тихо постучали. Так тихо, что Малову показалось, что он ослышался.

— Войдите, — на всякий случай сказал следователь. И посмотрел на дверь.

Ручка без щелчка опустилась вниз, между косяком и дверью образовалась настойчиво расширяющаяся полоса, за которой угадывалась женская фигура.

— Можно, Евгений Николаевич?

— Войдите, — сказал Малов. Эту женщину он не знал. Да, честно говоря, его сейчас больше бы устроил мужчина с синяком под глазом, которого при выходе из вытрезвителя предупредили, чтобы он явился к следователю. — Чем могу быть полезен?

— Я к вам за помощью, — начала женщина, но хлынувшие слезы помешали ей договорить.

Малов налил из графина стакан воды, подал плачущей. Слезы, особенно женские, не редкость в этом кабинете, но следователь никак не мог к ним привыкнуть. Особенно если они, вот как сейчас, не притворные, а по-настоящему горькие. Женщина отпила из стакана несколько глотков, расплескивая воду на модное пальто и одновременно смахивая с него капельки свободной рукой. По мере того как плачущая успокаивалась, следователь по укоренившейся привычке не проходить мимо деталей, какими бы малозначительными они ни казались, успел отметить: женщине не более сорока лет, за лицом, на котором наметились морщинки, следит неустанно, холеные руки с двумя кольцами, маникюр, кокетливо сидящая шапочка на каштановых, без единой сединки волосах. Все говорило, что с физическим трудом, грязной работой она незнакома. Достав из сумочки платочек, женщина мягко, как пуховкой, вытерла следы слез.

— Простите меня, — сказала она, мило улыбнувшись. — У меня за вас единственная надежда. Вы человек…

— А может, лучше ближе к делу? — перебил ее Малов, понимая, что сейчас последуют никому не нужные комплименты. — Так кто вы и что вас ко мне привело?

— Да, конечно, — послушно согласилась женщина. — Я Пожарова Мария Алексеевна. Мой муж — главный инженер авторемонтного завода.

Малов насторожился. Конечно, то, что она пришла сама, — это хорошо, снимает с него необходимость ее разыскивать и приглашать для допроса. Но плачущей Пожарова вызывала больше сочувствия. В этом, очевидно, было виновато упоминание о муже, так, мельком, как о своей принадлежности, но с явным нажимом на его должность.

— У нас есть ребенок, Павлик.

Как только Пожарова упомянула о сыне, на глазах снова навернулись слезы, голос дрогнул, стал мягче, теплее. Стало заметно, что от перечисления главных анкетных данных женщина перешла к дорогому предмету. Но тут же, не выдержав спокойного тона, она выкрикнула, захлебываясь слезами:

— Он не виноват! Поверьте мне как матери! За что его посадили?

Это было уже обычное почти для каждой матери отрицание вины своего детища. Малов поймал себя на том, что он вслушивается не в смысл слов, а в ее голос, его интонации, стараясь определить, она или не она тогда, десять лет назад, бросила в трубку короткое «Не может быть».

Резкий звонок внутреннего телефона, прозванного сотрудниками «Мухтар, ко мне!», ворвался неожиданно и очень кстати, прервав и начинающуюся истерику Пожаровой, и бесплодные попытки следователя «идентифицировать» ее голос.

— Слушаю вас, Борис Николаевич, — сняв трубку, сказал Малов. — Есть, сейчас зайду.

Он поднялся, повесил трубку.

— Меня вызывает начальник. Подождите, пожалуйста, в коридоре.

— Мальчишек, которые были с Павликом, вы отпустили, Евгений Николаевич, — уже на ходу продолжала Пожарова, провожая следователя по коридору. — Я не хочу о них сказать ничего плохого, но они нехорошие. Учатся в ПТУ и нашему Павлику совсем не пара. Муж сколько раз говорил мне, чтобы я не разрешала сыну дружить с ними, но разве женщине одной под силу уследить за мальчиком?

Когда Малов с Пожаровой проходили мимо выстроившихся вдоль стен стульев для посетителей, с одного из них поднялся невзрачного вида мужчина и, сняв кепку, поклонился.

Пожарова, пожалуй, проследовала бы за следователем и в кабинет начальника. Больше ничего не оставалось делать, как, мягко отстранив ее, плотно прикрыть за собою дверь.

— Доложи, что с этим… — начальник взглянул на записанную на листке календаря фамилию, — Пожаровым? А то мне уже звонили из исполкома, — кивнул он на стоявший на столе телефон-«вертушку».

Выслушав следователя, начальник его действия одобрил:

— Со всем согласен. Только с этим делом надо разобраться быстренько.

В коридоре Малов, как и ожидал, натолкнулся на вопросительный взгляд Пожаровой.

— Подождите. Минут через пять я вас вызову и допрошу, — сказал он.

Слово «допрошу» было сказано вместо обычного «приглашу». Пора было из просительницы, в качестве которой Пожарова явилась к следователю, превратить ее в свидетельницу по делу сына.

И опять поднялась со стула невзрачная фигура с кепкой в руках. Но мало ли людей посещают по разным вопросам милицию. Малов на этот раз просто не обратил на нее никакого внимания.

Слово «допрошу» явно возымело действие. Теперь Пожарова была «начеку», держалась сдержанно, не спешила с излияниями. Да и Малов оставил мешавшую ему вначале «идентификацию» голоса.

— Ваш сын, Мария Алексеевна, задержан по подозрению в грабеже, — сухо сказал он.

Пожарова всплеснула руками. На лице ее можно было прочесть и удивление, и неверие, и искреннее возмущение. Но Малов видел ясно: это рисовка. Не могло же быть, чтобы она, сумев так быстро узнать, кто ведет дело ее сына, не получила такой простой и доступной информации.

— Я говорю об официальной причине задержания, — продолжал Малов, — а виновен он или нет, а если виновен, то в какой степени, еще предстоит разобраться.

— Вот я и прошу вас…

— Меня просить не надо, — снова перебил Малов, отлично понимая, какая последует просьба, — это мой долг. Моя служебная обязанность. Сейчас я допрашиваю вас как свидетеля. Расскажите, пожалуйста, о вашей семье, о сыне, как он рос, как воспитывался.

Пожарова, казалось, только и ждала этой возможности высказаться. Малов не спешил записывать ее показания в протокол. Он внимательно слушал, делая пометки на чистом листе бумаги, чтобы потом занести в протокол главное из лавины обрушившихся на него эмоций, заверений, возмущений людской несправедливостью. Время от времени приходилось направлять рассказ в нужное русло.

Из рассказа Пожаровой, как и ожидал следователь, складывалась картина вполне благополучной в ее понимании семьи. Еще будучи студенткой, Мария Алексеевна вышла замуж за подающего надежды инженера. Вскоре родился и Павлик. Пришлось оставить институт. Думалось — временно, но семейные заботы затянули, и мечты о дипломе становились все туманнее. «Высшее неоконченное» — тоже звучит неплохо, решили на семейном совете, тем более что о работе тоже вопрос как-то не поднимался: муж зарабатывал достаточно.

Слушая свидетельские показания, Малов одновременно делал свои выводы: благополучие Пожаровы, как и многие другие, побывавшие в этом кабинете, видели прежде всего в материальной обеспеченности, служебном положении, жилищных условиях. Вот переехали они из коммунальной квартиры в трехкомнатную кооперативную, а как это отразилось на сыне? Следователя уже давно беспокоила парадоксальная мысль: чем лучше становится жизнь в иных семьях, тем хуже дети.

Невольно вспоминалось собственное детство, прошедшее в большой коммунальной квартире. В ней было сорок три человека. Одиннадцать детей примерно одного возраста. Малыши раскатывали по большому коридору на трехколесном велосипеде, играли в жмурки, в прятки. Те, кто постарше, устраивали под руководством его мамы по праздникам вечера художественной самодеятельности, на которые собирались почти все жильцы квартиры. Сколько было волнений при подготовке, сколько радости при щедрых аплодисментах. Каждую субботу, когда мама возвращалась с работы, к ней тянулась детвора с дневниками и тетрадками. На основании этих «документов» мама проставляла ребятам оценки за неделю и от себя ставила плюсы и минусы за поведение в квартире и помощь взрослым. Надо было видеть, как радовались дети, получившие плюсики и ни одной тройки. Некоторые, правда, выходили со слезами, но никто не обижался: что заслужил, то и получай. Не имеющие троек (не говоря уже о двойках) и минусов, получали право смотреть телевизионные передачи для детей, — родители Малова первыми в квартире приобрели телевизор. Потом и у других стали появляться такие же телевизоры, а может быть, и лучшие, но все продолжали тянуться к тете Любе. Радость от просмотренной передачи в ее комнате была двойной.

И ребята все выросли, никто не был на учете в детской комнате милиции, да и с самой милицией знакомились только при получении паспортов. Так что же он, следователь Малов, ратует за возврат в коммунальные квартиры? Конечно, нет. Но нужно, чтобы кто-то с такой же любовью и ответственностью заменил ребятам, одиноко живущим в отдельных квартирах, тетю Любу. Это могут быть и воспитатели при ЖЭК, пенсионеры, комсомольцы, кто угодно, но организовывать коллективы ребят необходимо. Особенно если учесть, что в каждом доме, каждом микрорайоне имеются так называемые неблагополучные семьи.

И опять мысль Малова натолкнулась на препятствие. А что такое сегодня неблагополучная семья? Ведь за последние годы это понятие изменилось и качественно. Если раньше им охватывались материальные трудности, скандалы, учиняемые пьяным отцом (реже матерью), разводы, матери-одиночки, плохие жилищные условия, недостаточная грамотность родителей, то сейчас таких семей становится все меньше и меньше. Все они наперечет. К ним приковано внимание инспекций милиции по делам несовершеннолетних, школ, ЖЭКов. Эти семьи на виду, они скованы вниманием общественности. В случае необходимости родителей могут лишить родительских прав, дать их детям полноценное государственное воспитание.

Хуже поддаются учету, а следовательно, государственному и общественному воздействию такие по внешнему виду благополучные семьи, как, например, той же Пожаровой.

— Простите, пожалуйста, ваш сын сам захотел учиться в английской школе, — неожиданно прервал многословие свидетельницы Малов, — или это было ваше желание?

— А что вы видите в этом плохого? — На следователя уставились искренне удивленные глаза.

— Абсолютно ничего. Даже понимаю, что при поступлении в школу выбор делали вы, а не он. И хотели, естественно, не отстать от моды.

— Не понимаю.

— Ну, как некоторые покупают книги с красивыми корешками, чтобы украсить интерьер комнаты.

Лицо Пожаровой вспыхнуло от теперь, пожалуй, неподдельного возмущения.

— Да это я так, к слову, — смягчил Малов. — Меня больше интересует, почему ваш сын не окончил английскую школу, а буквально накануне выпуска, уже в десятом классе, устроился учеником на завод и продолжал учиться в школе рабочей молодежи.

— Потом… как… понимаете… — Потеря свидетельницей нужных слов для ответа точно указала Малову, что он нащупал больное место. — Понимаете, я вам уже говорила, что Павлик рос нервным, болезненным мальчиком, — издали стала подходить к ответу Пожарова. — Рассчитывать на хороший аттестат зрелости не приходилось, хотя мы приглашали к нему репетиторов. А теперь, вы ведь знаете, при поступлении в институт проводится конкурс аттестатов. Чтобы не рисковать, по совету директора школы мы его перевели. И не ошиблись. Вечернюю школу он кончил вполне прилично.

— Там легче?

— Нет, почему… но вы сами понимаете…

— Понимаю. Почему его призывают в армию?

И снова тень набежала на лицо свидетельницы.

— Он не выдержал вступительных экзаменов.

— Значит, перевод в школу рабочей молодежи не помог?

Пожарова только руками развела.

— Почему он вчера был пьяным?

— Не знаю. Но я думаю, Евгений Николаевич, что это преувеличено. Знаете, как в милиции умеют. — Она смутилась… и тут же постаралась перевести разговор в нужное русло: — Он вчера выпил одну-единственную рюмку водки и пошел гулять.

— А по какому поводу?

— Ну как же! Семья у нас непьющая, а тут муж сам принес бутылку водки. Выпили за будущую службу Павлика в рядах Советской Армии.

Это было произнесено с оттенком гордости за сына, защитника Родины… Хотя Малов отчетливо представлял себе, как эта же Мария Алексеевна обегала всевозможные учреждения, трясла медицинскими справками, уговаривала, упрашивала. В результате пришлось смириться с неизбежностью, а сейчас все преподносится чуть ли не как подвиг.

— Согласно справке фельдшера, — Малов пододвинул к себе дело, полистал документы и остановился на акте медвытрезвителя, — ваш сын находился в сильной степени опьянения.

— Ну что такое в наше время фельдшер, Евгений Николаевич, — приподняла плечи Пожарова. — Профессору и то не каждому доверяешь, если без рекомендации.

Эта выработанная, устоявшаяся с годами точка зрения как нельзя лучше раскрыла следователю среду, в которой рос и воспитывался Павел Пожаров. Скажи, что она мещанка, — разобидится, а главное, не поймет. В ее представлении мещанство — это герань на окошке, тряпичный абажур над обеденным столом, фикус в кадке, картины с плавающими лебедями на стене. Вот насчет канарейки — спорно. Они сейчас входят в моду, как и старинная мебель красного дерева. Пожарова, наверно, не раз сожалела, что, переезжая на новую квартиру, заменила старую мебель импортным гарнитуром. В новой квартире нет и следа мещанства. Всюду бра и торшеры, над столом чешская люстра, на полу палас, на стенах чеканка. Даже пару облупившихся икон удалось достать с рук. В серванте немецкий сервиз, хрусталь.

Малов так четко представлял себе обстановку квартиры Пожаровых, что даже удивился при посещении ее совпадению домысла с фактом. Вещи заслонили человека. Из-за вещей Пожаровы проморгали и сына. Он в этой квартире был лишен детства. Попробуй в такое жилище привести товарищей! А где, спрашивается, мальчишке постучать молотком, склеить модель, прикрепить тиски? Там, где взрослые сами стали рабами «гнездышка», детям тесно. Каждая нечаянно сделанная на полировке царапина — предмет нотаций. Трудовое воспитание практически отсутствует. И это, к сожалению, не только в семьях, с которыми Малову приходилось встречаться по роду своей деятельности.

Сейчас, слушая Пожарову, он вспоминал разговор на одном родительском собрании в школе. В этой школе ему пришлось прочесть три лекции: для пятых — седьмых классов на тему «От шалости до проступка — один шаг», для восьмых — десятых — «Об ответственности несовершеннолетних по советскому праву» и для родителей — «О воспитании детей в семье». В скольких семьях после этого происходили серьезные разговоры родителей с детьми с привлечением «местных примеров». Об этом рассказали на собрании родители. А Малову бросилась в глаза резкая разница в сапогах на ногах старшеклассниц и их матерей. У первых — импортные, на меху, рублей за восемьдесят пара, у вторых, как нарочно, скороходовские. И вид похуже, и цена намного ниже. Вот тогда он, неожиданно даже для себя, бросил в зал родителям: «Почему? Почему вы, еще молодые женщины, одеваетесь хуже своих детей? Или вы не заслужили этого, или они имеют свой заработок?»

Зал притих. А Малов делился с ними своей болью, накипевшей при расследовании уголовных дел, болью, которая отнимала у его родного сына выходные дни отца, не давала заснуть по ночам:

«Молчите? Так я отвечу за вас. Вы дети трудных военных и послевоенных лет. Вы, помня свое тяжелое детство, стремитесь, чтобы вашим детям жилось легче, лучше, веселее. И для этого делаете все, даже через силу. Вы освобождаете дочерей от стирки, мытья полов — пусть занимаются. Вы не пошлете сына за картошкой — пусть погуляет. Вы одеваете их по последней моде, чтобы выглядели не хуже других. Кого вы из них растите, к чему готовите? Ведь жизнь — это прежде всего труд, важно, чтобы, когда дети вырастут, труд не стал для них только обязанностью, надо, чтобы он был привычным, приносил радость».

И закончил свою речь тоже неожиданным вопросом: «Кстати, разве вы все матери-одиночки? Почему здесь нет сегодня отцов? Разве воспитание ребенка не является и отцовской обязанностью? Ах да, я забыл, что сегодня по телевизору хоккей!..» Смех в зале был лучшим ответом.

И сейчас, не прерывая свидетельских показаний, Малов думал, что в свое время подростки совершали преступления потому, что им не давали необходимого, теперь нередко потому, что им перепадает лишнее. К сожалению, теперь преступления подчас — это издержки хорошей жизни. А казалось, должно быть наоборот. Но для этого многих родителей нужно воспитывать раньше, чем детей, чтобы духовное не отставало от быстрорастущего материального.

— Ваш отец воевал?

Пожарова осеклась. Она явно не понимала следователя. То он ей казался, как ей и характеризовали его, вдумчивым, внимательным, отзывчивым человеком, то вдруг такое спросит, что не знаешь, куда клонит. Ну какое, спрашивается, к Павлику имеет отношение его дед?

— Конечно, воевал, — наконец ответила она. — С сорок первого года.

— Скажите, что он делал накануне ухода в армию?

— Я сама не помню, но мама говорила — рубил дрова. Считали, что война скоро кончится, вот он и хотел обеспечить нас дровами до конца войны. Смешно.

— Нет, не смешно, — сухо сказал Малов. — Ваш отец в то время о семье заботился, а вы с мужем водку для сына на стол поставили. Разницу ощущаете?

— Вы меня не поняли, — начала Пожарова.

— Что же тут не понимать. В армию с понедельника, а гулять в четверг начали. Не рановато ли?

— Дело в том, что муж сегодня уезжает в командировку. Вот вчера в простились.

— Что же делал сын потом?

— Я же говорила, пошел гулять.

— Были ли у него в то время деньги?

— Были, — чересчур поспешно, как показалось Малову, откликнулась Пожарова. И, опережая следующий вопрос, уточнила. — Двадцать пять рублей. Муж, правда, не знает, ве выдавайте меня, пожалуйста. — Она кокетливо улыбнулась, приглашая следователя в сообщники.

— Какими купюрами вы дали сыну деньги? — не принимая предложенного тона, спросил Малов.

— Что?

Это «что» подтвердило подозрение. Следователь повторил вопрос.

— Убейте — не помню, Евгений Николаевич. Может, пятерками, — соображала вслух Пожарова, — а может, две десятки и пятерку… Нет, не помню.

— А у потерпевшего отобрали как раз двадцать пять рублей. Только вы не догадались узнать, какими купюрами, — усмехнулся следователь. — Я понимаю, Мария Алексеевна, ваше желание выручить сына, но давайте применять честные средства.

— Кому вы верите? Мне или этому несчастному пропойце? У него и денег таких никогда не было, — взорвалась Пожарова. — У него и сейчас руки трясутся без опохмелки!

— Не зная человека, вы уже поливаете его грязью, — укоризненно сказал Малов.

— Как не зная? Не верите — посмотрите сами! Далеко ходить не надо: Вон он сидит у вас под дверью, — махнула она рукой в сторону коридора.

«Молодцы сотрудники вытрезвителя, доставили своего «клиента» на допрос сразу после выхода, — подумал Малов. — Как же я не догадался, кто этот человек в коридоре с кепкой в руке. Но откуда его знает Пожарова?»

— Вы думаете, он сам заявился? Как бы не так! — отгадав мысли следователя, засмеялась Пожарова. И тут же с вызовом: — Я привела! Ходила за сыном в медвытрезвитель, а его уже отправили в ваш ИВС — изолятор временного содержания, — с трудом выговорила она ненавистное слово. — Тогда я этого, с позволения сказать, «потерпевшего» сцапала — и к вам. Чтоб не сбежал. Ищи потом ветра в поле. Спьяну наговорил бог знает чего, а теперь трясется, как овечий хвост.

Эта новость существенно изменила обстановку. Нет, Пожарова не «дамочка», какой казалась поначалу, а настоящий таран. Успела опередить даже следователя.

— В таком случае, — сказал Малов, — мне целесообразно сначала побеседовать с потерпевшим, а потом уже поговорить с вами.

— Пожалуйста, — с готовностью согласилась Пожарова. — Мне без сына торопиться некуда.

Малов проводил свидетельницу до двери. Невзрачная мужская фигура в коридоре действительно оказалась потерпевшем Зайцевым. Как и следовало ожидать, он, пряча от следователя глаза, стал бойко излагать заготовленную легенду. Подрался с кем-то у ларька, с кем — не помнит. Деньги у него были, но не больше рубля, отдал их кому-то, когда сбрасывались «по рваному».

— Четвертака, гражданин следователь, у меня и в помине не было.

— А это? — указал на подписанное Зайцевым объяснение Малов.

— Черт попутал, гражданин следователь. Как доставили в милицию, я маленько отрезвел, вижу, у мальчишки вынимают из кармана двадцать пять рублей, я возьми и завопи: «Мои, мои». Дежурный сразу писать бумагу и подсовывает мне: «Подпиши». Я и подписал. Думал, деньги дадут и отпустят, а они раз — и в вытрезвиловку. Ну а сейчас мне какой смысл на мальца клепать? Еще статью схлопочешь. А я и так недавно «оттуда».

Этого он мог и не говорить. С его языка настолько привычно срывалось «гражданин следователь», что Малов давно это понял. Слушая потерпевшего, он усиленно размышлял, вытягивая в логическую нить новое ответвление дела. «Уже дала или пока отделалась обещаниями? Скорее всего, авансировала: она не из тех, кто даст всю сумму «до», он не из тех, кто станет довольствоваться пустыми «после». Тогда где деньги? При нем, здесь, в кабинете, или спрятал? Если спрятал, то где? Судя по всему, из коридора он никуда не выходил, даже когда Пожарова была в кабинете. Может, тайник — коридор, лестничная площадка, лестница?»

— Сколько раз судились, Зайцев?

— Три.

— За что?

— Двести шестая, часть вторая, сто сорок четвертая, часть вторая, — нехотя ответил Зайцев.

— Теперь работаете?

— Пока нет.

— Где живете?

— Временно у сестры. Подыскиваю работу с общежитием, но с моей биографией, — он криво усмехнулся, — не очень-то набрасываются отделы кадров.

— На какие средства существуете?

— В нашем городе на одну халтуру можно безбедно жить. Я ведь и маляр, и штукатур. Могу столярничать, плотничать. Отремонтируешь квартирку — и получай чистоганом без всяких вычетов.

— А на постоянную работу хотите устроиться? — спросил Малов. — Только чтоб без дураков, работать по-честному?

— Хочу, гражданин следователь. Поверьте, надоело мыкаться. Мне уже сорок лет, а ни кола ни двора. Почитай, и не жил еще по-людски. То месяцы пьяного загула, то годы колонии.

Это были первые его слова, прозвучавшие искренне и в кабинете следователя.

— Хорошо, Зайцев, в конце допроса мы вернемся к вашему трудоустройству. А теперь послушайте меня внимательно, не перебивайте, вдумайтесь в мои слова. Вчера вы говорили правду, сейчас вы лжете — от синяка до денег. Это, — Малов вынул из конверта двадцатипятирублевую бумажку, — ваши деньги.

Зайцев энергично закачал головой. Чересчур энергично.

— Правда все равно всплывет наружу. Быстрее, если вы выложите ее сами, до́льше, если я приглашу понятых и произведу вам личный обыск. Любая найденная при вас сумма денег, учитывая, что из медвытрезвителя вы вышли без копейки, будет расцениваться как плата за дачу ложных показаний со всеми юридическими последствиями. Ну так приглашать?

— Не надо, — глухо сказал Зайцев и вдруг, подняв голову, взвизгнул: — Подвела чертова баба. Пристала как банный лист. Вот я и пожалел ее щенка.

Он наклонился и с остервенением рванул шнурок на левом ботинке, разулся и вытащил из-под заношенного носка аккуратно сложенную зеленоватую бумажку.

— Нате! — бросил Зайцев на стол пятидесятирублевую купюру. — У нее в сумочке еще такая же. Вместе с моим объяснением — дома у нее писал под диктовку. После допроса вторую должна была дать. Теперь делайте со мной что хотите.

Голова его опустилась на грудь. Видно было, что человек с трудом сдерживает рыдания.

Записав показания, в том числе и подкуп, Малов, пока Зайцев читал протокол, снял телефонную трубку. Тот съежился, видимо ожидая вызова конвоя.

— Не волнуйтесь, это вас не касается, — успокоил следователь и громко позвал: — Василий Андреевич, ты не очень занят? Тогда зайди ко мне на минутку.

Очень скоро в кабинет вошел юный лейтенант милиции.

— В коридоре, — обратился к нему Малов, — сидит симпатичная женщина.

— Видел, — ответил лейтенант, — только не сидит, а ходит.

— Вот, чтобы она не ходила, забери ее, пожалуйста, в свой кабинет: мне надо освободить коридор, — пояснил он.

— Понятно. У меня допросов сейчас нет, подшиваю дела. Пусть посидит. Как ее фамилия?

— Пожарова.

Молодой следователь вышел, из коридора донеслось:

— Пожарова, пройдите, пожалуйста, ко мне.

Малов быстро организовал понятых и оформил протокол добровольной выдачи Зайцевым денег. Когда понятые удалились, он попросил Зайцева подождать в коридоре, а сам прошел к начальнику. Кратко изложил зигзаги дела, попросил помочь в трудоустройстве Зайцева.

— Ладно, что-нибудь обязательно придумаем, пусть зайдет. Привлекать не будем. Хоть и не совсем добровольно, но все же рассказал и выдал деньги, для него и это много, — сказал начальник. — А вот Пожаровой никаких векселей. Понял?

От начальника Малов прошел прямо в кабинет Василия Андреевича и вернулся к себе с Пожаровой. Он не спешил ее информировать, чем закончился допрос Зайцева, а стал заполнять протокол, заглядывая в свои наброски и уточняя отдельные вопросы. Записав свободным рассказом все, что Пожарова успела сообщать до вынужденного перерыва, дал ей прочитать и после того, как она подписала, стал задавать и сразу записывать вопросы и ответы на них. После каждого ответа свидетельница читала и расписывалась.

— Что вы делали, выйдя с Зайцевым из медвытрезвителя?

— Сразу повела его сюда.

— Никуда не заходили?

— Нет.

Подумала и уточнила:

— Когда Зайцев оделся, пришла машина с милиционерами. Вывели Павлика. Бледный как смерть. От усталости еле на ногах стоит. Его сразу посадили в машину и увезли, даже не дали мне поговорить с ним. Мы пошли в милицию, Зайцев подождал, а я от дежурного узнала, что Павлика посадили и дело ведете вы. И прошли к вам.

— Больше никуда не заходили? Ко мне вы пришли в десять часов.

— Тридцать пять минут одиннадцатого, Евгений Николаевич. Я перед тем, как постучать к вам, посмотрела на часы.

— А по отметкам в актах из вытрезвителя вышли в восемь. В восемь двадцать ваш сын уже был у меня на допросе. Чем же вы занимались с Зайцевым два с лишним часа?

— Да, я забыла сказать, заходили к нам домой.

— Зачем?

— Зайцев был голоден.

— Какая забота о ближнем, — усмехнулся Малов и достал из ящика стола пятидесятирублевую бумажку. — Не для того ли, чтобы дать Зайцеву эти деньги?

— Вы что?.. — Пожарова от возмущения даже вскочила со стула. — Уж не думаете ли вы?..

— Не думаю, а знаю. Я предлагаю вам, Мария Алексеевна, рассказать наконец всю правду.

— Вы хотите меня обвинить! — запальчиво начала она, но следователь прервал:

— Я пока ни в чем вас не обвиняю. Я только хочу установить истину.

— Истину? Нет, истины, я вижу, здесь не найдешь, придется идти выше! Я этого так не оставлю.

Это была уже не «дамочка», а взъерошенная кошка. До тигрицы она чем-то не дотягивала.

— Сядьте, допрос не кончен, — строго осадил ее Малов. — Василий Андреевич, — позвонил он по внутреннему телефону, — найдите, пожалуйста, двух понятых.

— Это еще зачем? — недоумевающе уставилась она на следователя.

Не отвечая, Малов взял бланк постановления о производстве личного обыска и заполнил его. Попросив лейтенанта, вошедшего с понятыми, задержаться, следователь зашел к прокурору за санкцией. Заглянул к начальнику — Зайцева там уже не было.

— Пошел в отдел кадров хлебозавода, — ответил начальник на вопросительный взгляд Малова. — Будем надеяться, что станет человеком.

В трудоустройстве Зайцева был «почерк» начальника — делать все «быстренько».

Возвратившись к себе, Малов разъяснил понятым их права и, указав на Пожарову, сказал:

— В сумочке у этой гражданки должны лежать по крайней мере пятьдесят рублей, предназначенные для подкупа потерпевшего Зайцева, и его ложное объяснение, написанное под ее диктовку. Если гражданка Пожарова выдаст их, я оформлю это протоколом добровольной выдачи. Если откажется, я вынужден буду обыскать ее сумку.

Пожарова побледнела.

— Боже мой, — простонала она, — боже мой. — И с трудом, точно в сумке была огромная тяжесть, положила ее на стол следователя. Это уже была совсем не та женщина, которая так недавно вошла в кабинет Малова. Сейчас она перед ним сидела осунувшаяся, мгновенно постаревшая. Все рушилось. Развалился отлично продуманный сценарий. Минуту назад она была совершенно уверена, что выйдет отсюда вместе с сыном, а теперь…

— Раскройте, пожалуйста, сумочку, — словно откуда-то издалека донесся до нее голос следователя, обращенный к понятой.

Молоденькая понятая, оглядываясь на Пожарову, неуверенно вскрыла сумочку а вывалила на стол все ее содержимое.

Малов взял сложенный вдвое лист бумаги, развернул, пробежал глазами объяснение Зайцева и потянулся к серой сберегательной книжке. В ней лежала пятидесятирублевая купюра. Последняя запись в сберкнижке — снятые сто рублей — была сделана сегодня. Вот, значит, для чего Пожаровой понадобилось зайти домой. И поэтому она явилась к следователю в одиннадцатом часу, — касса открывается в десять.

— Что же теперь будет с Павликом? — спросила Пожарова, когда Малов отпустил понятых.

— Будет суд.

— И сколько ему дадут?

— Не знаю. Определять меру наказания — дело суда.

— Да, конечно. А по статье?

— До трех лет лишения свободы.

— Неужели его посадят? Ведь во всем виноваты мы с мужем.

— В чем вы видите свою вину? — быстро спросил Малов.

— Муж дал рюмку водки для затравки, а я отказала в пяти рублях. Будь у него деньги, ну выпил бы еще и не полез бы к этому…

Называется, осознала!

— Скажите, а ваш сын ругается нецензурно? Ну хотя бы в вашем присутствии? — задал Малов давно интересовавший его вопрос, отодвигая законченный протокол.

— Случается, но редко. Когда выпьет или на что-нибудь обозлится. Я ж вам говорила, он нервный мальчик.

— У вас давно этот номер телефона?

— Простите, не поняла.

— Телефон давно вам поставили?

— Как переехали в эту квартиру. Двенадцать лет назад.

— И номер с тех пор не менялся?

— Нет. А что?

— Да так просто. — Говорить ей сейчас про телефонный звонок десятилетней давности не имело смысла. Если тогда не услышала, теперь и подавно не поймет.

Пожарова подписала протокол, взяла выписанную повестку мужу, медленно положила ее в сумочку. Кажется, все оговорено, а уйти нет сил.

— Обидно, ох как обидно, Евгений Николаевич, если бы вы только знали, — вырвалось у нее затаенное, спрятанное в глубине души. — Из-за какого-то подонка терять сына. Единственного. А о вас мне сказали неправду: «Умный, понимающий человек следователь». Где же, простите, ваш ум? Неужели вам трудно было поверить этому Зайцеву? Неужели мы не нашли бы с вами общий язык?

— Хватит, — резко сказал Малов. — Не думал, что вы ничего не поймете. Можете идти.

Она поднялась и направилась к двери. Уже взявшись за ручку, обернулась:

— Его одного судить будут?

— Да, по его делу — одного, — подчеркнул Малов и, не сдерживаясь, добавил: — Если не считать вас. Вы будете на его суде находиться за скамьей подсудимых, как темный фон воспитания Павла Пожарова.