Опасный поиск

А. Каменский ОПЕРАЦИЯ «СИБИРСКИЙ КОТ» Рассказ

— Зеленая улица чья?

— Виктор, тебя дежурный…

Я сидел за столом и читал старое уголовное дело. Полтора месяца работы в отделе не давали мне права ни на что другое. У меня не было опыта, зато не было еще и бумаг, от которых задыхаются мои коллеги по уголовному розыску.

Но у меня есть «земля» — территория, которую мне предстояло обслуживать, да и то самая спокойная. Поэтому звонок всех шестерых, находившихся в нашем кабинете, крайне заинтересовал: кажется, меня спрашивали из дежурки впервые.

— Человек тут к тебе, — сообщил дежурный, когда я взял трубку. — Направляю. — И приглушенно добавил: — За-пу-тан-ней-шее дело. Как раз для тебя, универсант.

Меня и Бориса, студентов юридического факультета, он иронически зовет универсантами, убежден — и не без основания, — что знает куда больше нас, хотя закончил только среднюю школу милиции.

Конечно, это обидно. Тем более что, кроме нас, он никого не задирает.

Пока посетитель поднимался на третий этаж, я получал ценные советы:

— Ты только не мельтеши. Выясни подробности. Что, как… Если надо, я здесь. Подправлю.

Это Николай Григорьевич, наш старший группы. За свои двенадцать лет службы в уголовном розыске он чего только не перевидал, но за мой первый «выход» волновался.

— Разберись прежде, что за человек. Насколько ему можно верить. Я твоих, с Зеленой, почти всех знаю. Если клиент знакомый — подскажу.

Борис, мой сосед по участку и непосредственный учитель в уголовном розыске, куда он пришел на два года раньше меня. Тумбу в столе и полку в сейфе я временно абонировал у него.

Юрий Мальцев, один из основных владельцев кабинета, молчал.

Ему было не до нас. Во-первых, он срочно «подгонял» бумаги к отпуску, а во-вторых, за день он раза четыре о чем-то приглушенно говорил по телефону с женой, после чего с грохотом бросал трубку и закуривал.

Я вытащил стоику бумаги, и в этот момент раздался вежливый стук в дверь.

— Войдите! Прошу! — Видимо, сказал я это слишком громко, потому что даже ничего не замечавший до сих пор Мальцев удивленно поднял голову.

Дверь открылась, и в комнату вошел… Чехов. Честное слово, это был Антон Павлович Чехов. Только вместо пенсне очки в тонкой оправе. Остальное — как на портрете: усы, бородка, шляпа.

Левой рукой он опирался на старинный зонт с гнутой ручкой.

— Простите, — сказал он, — меня уведомили, что сотрудник товарищ Виктор меня примет.

«Гад дежурный, — подумал я. — Даже фамилию мою не помнит. Сотрудник товарищ Виктор! И этот хорош. А еще интеллигентный с виду человек».

Образ Чехова начал тускнеть. Выручил меня Николай Григорьевич:

— Товарищ Туманов Виктор Андреевич с вами побеседует, — и кивнул в мою сторону.

Я привстал со стула и указал на одно из двух зеленых полукресел, стоявших у моего стола. Эти полукресла мы два дня назад с Борисом выпросили у заместителя начальника отдела под тем предлогом, что зеленый цвет успокаивающе действует на посетителей.

Пожилой человек сидел подчеркнуто прямо и сквозь выпуклые стекла очков внимательно меня рассматривал.

Пауза затягивалась. Хотя мне рекомендовали не торопиться, я, закурив сигарету, начал:

— Итак, чем можем быть полезны? Что у вас случилось?

— Видите ли, молодой человек, я не совсем уверен, что вы правильно поймете меня и что моя беда тронет вас. Но я пришел сюда, потому что только вы можете мне помочь.

Вступление было довольно странным, поэтому я не знал, что мне писать, хотя был к этому готов.

— Записывать, собственно говоря, нечего. Я пенсионер, доцент, преподавал химию. Всю жизнь прожил в Ленинграде. В квартире моих родителей, в одном и том же доме. Работал, был в ополчении, похоронил супругу и брата. Остался с одной дочерью. Она, как и все в нашей семье, стала химиком. В настоящее время совместно с мужем работает в Сибири…

Я начинал догадываться. Видимо, какие-то соседи не дают спокойно жить этому заслуженному человеку. Или мальчишки на Зеленой улице, большие любители бренчать по вечерам на гитаре, мешают ему спать.

— В квартире нас двое, — продолжал доцент, — вернее, так было до вчерашнего утра, а вчера случилось непоправимое — он исчез.

Вот оно наконец, мое первое сложное дело! Я ждал его полтора месяца, день за днем!

— Как исчез? — спросил я как можно спокойней и снова взялся за ручку.

— Я думаю, через окно. Двери были всю ночь закрыты.

При этих словах к моему столу подошел Николай Григорьевич, который все время прислушивался к разговору, опустился в кресло напротив посетителя и, протягивая ему портсигар, спросил:

— А этаж у вас, простите, какой?

— Третий.

— Странно, — сказал Николай Григорьевич, пряча портсигар, на который посетитель не среагировал. — С третьего этажа? Дома на Зеленой старинные. Окна высотой метра по два с лишним будут. Сомнительно как-то.

— У меня слева от окна стеллаж до потолка. Он мои легко перепрыгнуть на фрамугу, — вздохнул доцент.

— То есть как перепрыгнуть?

— Очень просто. Он на месте и минуты спокойно не сидел. Как юла. Вы, молодые люди, не даете мне сказать. А я расстроен. Вместо логичного рассказа какая-та детективщина выходит. Он — это Джой. Вы понимаете, я был один, совершенно один. Пенсионер. Ну, изредка бывшие коллеги позвонят, ученики забегут на часок. И все. Одиночество. Два года назад мне дочь из Сибири привезла в подарок крошечный разноцветный пуховый комочек. Это и был Джой, сибирский кот. Он стал для меня всем — другом, семьей, первым слушателем. Вы не представляете, до чего это удивительный кот. Он очень любит играть, но когда я работаю, он тихо лежит под лампой на столе. Был лишь один случай… Однажды только я написал страницу — телефонный звонок. Пока я говорил, он располосовал весь лист ногтями. И знаете, я проверил; в формулах была допущена серьезная ошибка…

Доцент, может быть, говорил бы про кота еще и еще, но его взгляд прошелся по моему лицу, и он вдруг сразу же замолчал.

По-видимому, радости мое лицо не выражало.

Сначала Борис, а за ним и Николай Григорьевич отошли, улыбаясь. Борис, набрав две цифры внутреннего телефона, сказал: «Коль, ты у себя? Сиди и не двигайся. Сейчас буду». И исчез. За ним последовал Николай Григорьевич. Дверь не успела еще закрыться, как я услышал неудержимый хохот в коридоре. Мальцев вместе с ними ушел вниз, вг дежурку.

Я остался один на один с доцентом и его бедой.

Некоторое время мы просто сидели. Я курил, доцент молчал. Мне почему-то вспомнилось: «Джой» в переводе с английского означает «радость», а послезавтра мне сдавать в университете текст на английском языке, за который я еще не принимался. Тридцать тысяч знаков!

Доцент подвигал по полу, зонтиком, посмотрел в мои отсутствующие глаза и извиняющимся тоном спросил:

— Может быть, вам показать его фотографии?

— Покажите, — сказал я равнодушно.

Доцент вытащил из кармана старинный объемистый бумажник, выудил из него штук десять фотографий, на которых был изображен Джой. Кот позировал не хуже Бриджит Бордо. На одной из фотографий он лежал на тахте, манерно вытянув лапку, на второй — хищно выгнул спину, готовясь, должно быть, броситься на фотографа.

«И поделом бы!..» — подумал я, но от комментариев воздержался.

На других кадрах кот был изображен со счастливым хозяином.

— Прелестный, не правда ли? — сказал чуть заискивающе доцент и поглядел на меня.

У меня уже не было сил притворяться не то что заинтересованным, даже спокойным. Господи, что делать? В эту секунду раздался звонок. И не просто звонок, а непрерывный и требовательный. Тревога! Вызов!

По этому сигналу не только дежурный наряд, но и все свободные в уголовном розыске поднимаются на ноги. Здесь всё решают секунды. Доцент сразу понял: случилось что-то необычное.

Николай Григорьевич, вбежав в кабинет, одним движением сгреб со стола бумаги и хлопнул дверью сейфа.

— Простите, — сказал я, торопливо поднимаясь. — Мы быстро. Вы подождите, пожалуйста, в коридоре.

— Работай, без тебя разберемся! У тебя человек, — охладил мой пыл Николай Григорьевич. Через несколько секунд я услышал, как хлопнули дверцы тронувшейся машины.

Товарищи уехали. На настоящее дело, а я… Ладно, пусть мне всего двадцать три, и стрелял я только в тире, а по самбо у меня лишь четверка. А три года работы внештатным сотрудником? Разве можно мой стаж исчислять месяцами? Что бы я не пригодился в горячем деле? Не-ет, это несправедливо.

Доцент что-то продолжал говорить, но я думал о своем. С большим усилием, как любит говорить Борис, «врубился в текст».

Оказывается, доцент вежливо расспрашивал: в самом ли деле обойдутся без меня и мы можем продолжить, или товарищ следователь должен обязательно ехать?

Ледяным голосом, почему-то дрожавшим, я объяснил доценту, что он не у следователя, а у сотрудника уголовного розыска. Что «товарищ следователь» в своем кабинете психологические схватки проводит, а нам сидеть некогда.

— Нас ноги кормят! — ввернул я для убедительности прочитанную где-то фразу. — Если мы будем сидеть на месте, вы из дома не выйдете. Нам уничтожать надо остатки преступности. А вы государственных людей отвлекаете, извините… котом! Я сейчас вместе с группой… в общем, на деле должен быть! Конечно, товарищи справятся. Но я-то, боевая единица, простаиваю.

Я не помню точно, что еще говорил доценту. Он даже не пытался меня перебивать. Когда мой запал иссяк, он встал и церемонно откланялся. Именно; как пишут в книгах, откланялся, а не попрощался. И ловко же это у него получилось!

Через несколько минут ко мне вошел Николай Григорьевич с ребятами.

— Ну как там, что так быстро? — набросился я на них.

Борис рассказал. У сберкассы их встречал Тунин, Оказывается, вызов был тренировочный. Претензий у него не было, да и быть не могло. Меньше двух минут — время отличное.

— Ну а с котом что делать будешь? — спросил Николай Григорьевич, неясно — всерьез или с насмешкой.

— Пусть он объявления развешивает, — ответил за меня Борис, — «Прошу вернуть за вознаграждение». Мы — УР, а не кото-розыск. А то привадишь еще — придется каждый день мурок-шариков ловить.

— Не приважу. Я тут ему внушил! Вежливо, — опередил я жест Николая Григорьевича.

— Иди, Борис, да и ты, Мальцев, закругляйся: жена заждалась. А ты, Виктор, помоги мне тут с одним заявлением. У тебя лекций сегодня нет?

Бориса и Мальцева уговаривать не пришлось. Свободный вечер у инспектора — штука редкая.

Мы остались вдвоем. Николай Григорьевич сидел напротив и пристально меня рассматривал. Никакого заявления на его столе не видно. И все его поведение было совсем непривычно. Уж кого-кого, а его я знал. Внештатным три года у него крутился.

Николая Григорьевича в отделе любили. И когда его, как опытного сыщика, на полгода забрали в управление, в бригаду по раскрытию серии квартирных краж в новостройках, в отделе чего-то не хватало. Может быть, бодрящих шуток в моменты крайней усталости. Или одобрительного молчания в ответ на удачную мысль. Хотя его выбирают который год членом партбюро и председателем суда офицерской чести, он в любую шутку, в любой розыгрыш готов включиться. А шутки у него острые.

В прошлом году он так Бориса поддел, что все до сих пор помнят.

Дежурил Борис по отделу.

Звонят: труп в квартире. Наше дело — осмотр: нет ли признаков насильственной смерти. Потом судебно-медицинская экспертиза точно скажет, а мы предварительно. Но ошибаться здесь нельзя — время упустишь. Выехал Борис. Установил: мужчина пожилой, жил один. Хватились на вторые сутки. Борис, как положено, пригласил понятых, сантранспорт вызвал, осмотрел и в протоколе пишет: «Видимых следов насильственной смерти нет… на теле обнаружены трупные пятна; два размером с двадцатикопеечную монету, три — с десяти-, одно — с пятикопеечную».

Это-то он правильно сравнил, так и надо. А в конце возьми и напиши: «Всего 6 пятен на сумму 75 копеек». Браваду показывал. Мол, мне все нипочем!

Как глянул Григорьевич утром в протокол, потом на Борьку: «Эх ты, — говорит, — счетовод кладбищенский. Юмор не всегда ведь к месту. Смерть уважать надо».

Пока я вспоминал все это, Григорьевич меня рассматривал. Я забеспокоился: с чего это?

— Помнишь, ты политинформацию у нас проводил — «Мы — наследники Дзержинского»? Слова Феликса Эдмундовича цитировал, каким чекист должен быть. Не забыл еще?

Я не мог понять, к чему клонит старший. За политинформацию все хвалили. И он сам.

— Помню, конечно… У чекиста должен быть холодный ум, горячее сердце и…

— Стой, стой. Горячее сердце. Это как понимать?

До меня наконец дошло. Дался же ему чертов кот. И, словно услышав мои мысли, Григорьевич начал, как говорит Борис, словесную порку. Я попытался защищаться, сказав, что котов искать не обязан. Ох, лучше бы я промолчал.

— Обязан, не обязан! Если бы вот на столько был должен, уже как миленький искал бы. К тебе человек пришел! Пусть со смехотворной просьбой, но пришел-то за помощью. Значит, верит нам, надеется на нас. Мы — как врачи, к нам идут, когда плохо. А ты… — Он помолчал и закончил: — Найди его и извинись! Все!

С тяжелым сердцем я вышел на улицу. Ноги, как говорят, сами принесли меня на Зеленую. И тут я сообразил, что не сделал даже самого элементарного, с чего начинается любая беседа, — не спросил ни адреса, ни фамилии заявителя. Была только пачка фотографий проклятого кота.

В жилконтору я вошел, не имея никаких планов, совершенно не представляя, с чего начать.

Прием был вечерний, и все три паспортистки, с которыми я был уже знаком, дружно оторвались от бумаг, вопросительно уставились на меня.

Я стоял в нерешительности, рассматривал шкафы с толстенными домовыми книгами.

Найти человека, не зная ни фамилии, ни имени-отчества, дело практически нереальное.

Чем я располагал? Всю жизнь проживает в квартире родителей, химик, года два назад дочка выехала в Сибирь. Имеет кота.

Паспортистки продолжали выжидающе на меня смотреть.

— Дайте мне, пожалуйста, книги по Зеленой.

Одна, за другой книги глыбами легли на стол.

— Эти послевоенные, — объяснила Лидия Григорьевна, старшая паспортистка. — Если вам до сорок первого нужны, они в кладовой.

В моих глазах была бездна отчаяния.

— Молодой человек, мне ваши секреты, поверьте, ни к чему. Только мы здесь люди не случайные. В блокаду куда серьезнее проходимцев выявляли, не то что ваши хулиганы мелкие.

В блокаду! Это уже признак. Это может спасти меня. В те дни каждый человек был на виду. Ленинградцы жили одной дружной семьей.

Я бодро изложил приметы доцента.

— На Чехова, говорите, похож? Нет, в блокаду его здесь не было, он с первых дней в ополчение ушел, а вот супруга его тут оставалась. Мы с ней несколько раз на крыше беседовали, когда налетов ждали. — Разговаривая со мной, Лидия Григорьевна привычно листала книгу. — Вот он, после войны перепрописывался. Думаю, точно он. Поклонов Сергей Павлович, проживает с тысяча девятьсот третьего года в квартире тридцать семь дома двадцать четыре по Зеленой.

Старинная медная табличка плотно разместилась на солидных, не требующих обивки дверях. Белая фарфоровая кнопка звонка, мягко утонув в гнезде, неожиданно вызвала по ту сторону двери вполне современный переливчатый звук модного «гонга».

Я задержал дыхание. Дверь открылась быстро и бесшумно. В тот момент я даже не взглянул на доцента. Мой взгляд как магнитом притянул пакет из махрового полотенца, из которого нагло поглядывал злополучный кот, знакомый мне по фотографиям. Выглядел он, как всякий только что побывавший в бане, — будь то сауна или русская парная, — томно-изнеженно. Я бы, пожалуй, не удивился, если бы из-под простыни появилась лапа с кружкой свежего пива.

Мы все трое молчали.

— Сам явился? — несколько грубовато констатировал я. — Ну ладно, тогда я пошел. Да, вы извините, что принял вас не так. В общем, до свиданья.

Доцент как-то неожиданно твердо — куда делся просящий тон — остановил меня:

— Подождите, Виктор Андреевич, кот-то нашелся, но странная, знаете, произошла с ним история.

Кот ему еще истории рассказывает? Однако через несколько минут я сидел в удобном кресле и слушал рассказ доцента.

— Я, когда от вас вышел, честно говоря, решил, что посмеетесь вы и забудете. Самому искать надо. Объявления я еще утром расклеил, да и ребятишки у меня знакомые есть, из кружка юных химиков, я у них занятия веду. Вот и пошли мы. Они по подвалам быстро лазают. Туда-сюда, главное, все входы-выходы знают. Вдруг Валя бежит. Отличный мальчик, прирожденный, знаете ли, аналитик. «Сергей Павлович, Сергей Павлович! — кричит. — Скорее бегите! Кот ваш помирает». Прибежали в подвал. Смотрю, лежит Джой, вытянулся, хрипит. Схватил я его на руки, сердце слушаю — работает. А сам безжизненный, обмякший. Я быстрее его под плащ — и домой. Положил его на диван, а он вдруг встать пытается. Встает и падает. Встает и падает. Я, вы знаете, к телефону бросился, врача искать, а Валя и говорит: «Дядя Сережа, а Джой-то… пьяный». Я — к Джою и, вы верите, вижу: Валя прав. Приходилось мне и фармакологией заниматься. Вижу — точно, все признаки наркотического опьянения. Откуда, каким образом? Стал я его рассматривать: лапа порезана, и вся шерстка слиплась, как будто он купался. Но в чем? Запах специфический. Проще сказать, очень валокордин напоминает или корвалол. Валерьянка в них — обязательный компонент. Препарат импортный, строгой учетности, нехватка даже бывает. Сердечники без него в большой опасности, Джой, видимо, целую лужу нашел. Да, надо сказать, что когда мы Джоя вымыли, запах-то не исчез. Но шел почему-то из коридора. Оказывается, обувь наша насквозь пропиталась.

Мы молча смотрели на протрезвевшего беглеца, который даже не пытался вылезти из полотенца.

Курьезно. Кот уходит из дому, напивается где-то и еще, как древний римлянин, устраивает себе лекарственную ванну.

Внутренне я уже настроился на необычное.

— Разберемся. Где подвал?

— Да вы не найдете, — вмешался в разговор сидевший тихо в углу Валя. — Там замок висит, все думают — закрыто. А он для вида, не защелкивается.

На веснушчатом, круглом лице было написано такое желание помочь, что я решился.

— Пошли, покажешь.

Запах шел из угла, заставленного какими-то ящиками. При свете карманного фонарика мы разобрали завал и увидели отверстие в стене, в которое мог свободно пролезть взрослый человек. Вокруг белели обертки каких-то коробок и поблескивало битое стекло. За проломом в слабом луче фонаря было видно складское помещение.

Ясно: кража путем пролома стены. Так называемая квалифицированная кража.

Перед глазами, как на экране телевизора, четко выстроилась схема необходимых действий, вызубренная на служебных занятиях.

И сразу возникли трудности: я должен организовать охрану места происшествия и через дежурного вызвать следователя, эксперта, проводника с собакой, дежурного инспектора ОУР.

Как быть? Оставить мальчишку охранять и бежать самому к телефону? Но в открытом складе материальные ценности, и оставить здесь ребенка нельзя. А по телефону он напутает. Не поймет дежурный. Значит, звонить самому надо. А если преступники не все забрали и вернутся?

Валька с нетерпением смотрел на меня. Он рвался в дело.

— Запоминай слово в слово, — сказал я.

Мальчуган выслушал и повторил. Я отправил его к телефону, наказав после вызова встретить оперативную группу у въезда во двор. Валька убежал, а я устроился у стены на ящике. Время тянулось долго. Я никогда не думал, что темнота может быть насыщена таким количеством непонятных звуков.

Фонарь я отдал Вальке и теперь жалел об этом. До сих пор не могу сообразить, как это произошло. Задремать я не мог, просто задумался.

Я услышал шум, и сразу же у пролома вспыхнула спичка. В ее ярком свете я увидел парня лет двадцати пяти в желтой куртке. Вскочив, я сбил ящик, на котором сидел, и бросился к парню.

Он, видимо, хотел оттолкнуть меня. Его рука уперлась мне в грудь. Лучшего и желать было не надо. Автоматика великая вещь! Четверть поворота корпуса налево, захват кисти и локтевого сустава, загиб за спину, перехват.

— Тихо! Уголовный розыск! — провозгласил я торжественно. И в этот момент новая вспышка. Но, увы, на этот раз это была уже не спичка. Яркий свет возник внутри моего черепа. Кто-то, стоявший за спиной парня, ударил меня по голове. Когда я очнулся, фонарик светил мне в глаза. Надо мной стоял Валька.

— Дяденька, товарищ милиционер, это я, Валя. Не стреляйте.

«Не стреляйте!» Чем стрелять-то? Оружие у дежурного в сейфе.

Я с трудом поднялся.

— Дядя Витя, что с вами? Я в милицию позвонил и машину ждал. А тут двое из ворот выскочили и говорят как-то странно — вроде и по-русски, а непонятно.

Я потихоньку приходил в нормальное состояние.

Бежать за неизвестными было уже бесполезно, так же как и ожидать их повторного визита.

Выбравшись из подвала, я встал у ворот, прислонившись к стене дома.

— Давай, — обратился я к Валентину, — рассказывай, что видел, что слышал. Только точно, без выдумок.

Валька на это мое замечание страшно обиделся я привел высказывание неизвестного мне химика из древних. Он утверждал, что ученый должен быть точно уверен, а если он почти уверен, то он вовсе не уверен. С этим я вполне согласился и, поглядывая в сторону, откуда должна появиться машина, стал слушать.

— Выскочили они двое. Один в куртке желтой и джинсах, а второй, ростом чуть больше меня, в свитере. Который в свитере говорит: «Шухер, вали на хату». И побежал. В куртке который — за ним. А он ему: «Отвали!» Я и подумал: может, с вами что? Дядя Витя, а что это он ему говорил?

«Молодец Валька, — подумал я. — Химик к порядку приучил».

В этот момент из-за деревьев показались знакомый мигающий огонек и два динамика, как уши у чебурашки.

Я коротко доложил.

— Ясно, — сказал следователь. — Пошли.

Каждый знал, что делать. Я выяснил, чей склад, и пошел искать заведующего. Когда я возвратился в подвал, работа была уже в полном разгаре.

Со стороны казалось, что каждый занят только чем-то своим, отдельным от других, но опытному человеку — а я-то в этом уже разбираюсь — видна направленность действий.

Следователь, заполнив протокол осмотра места происшествия, тихо разговаривал с пожилой женщиной в форменной дворницкой одежде.

— Ну что у тебя? — спросил он, увидев меня.

— Склад временный, от тридцать шестой аптеки. У них коммуникации меняют, а этот подвал рядом. Им его и дали. Заведующая здесь.

— Подробно побеседовал?

— Вроде да!

— Когда дали склад? Чье распоряжение? Кто перевозил?

Ну и придира! Какая разница — кто? Тут же кража! Да еще квалифицированная! Путем пролома. Кто перевозил? Грузчики, ясное дело.

Заведующая аптекой, или, как она постоянно подчеркивала в разговоре со мной, «И. О.», средних лет дородная женщина, всем своим видом внушала почтение.

— Понимаете, — она заговорила вдруг тоненьким, каким-то заискивающим голосом, — наш заведующий — он две недели как в больнице — договорился с одним строительно-монтажным управлением, что они нам в складе починят теплоцентраль, подкрасят, поштукатурят. И заболел. А это помещение… Он дружит с начальником ЖЭК, оно у них пустовало, а тут рядом. А из СМУ не шли. Что мне делать? А грузчиков нет. У нас женщины одни. Спасибо, завхоз наш Ефим Ефимович, он хоть и инвалид по контузии, но оборотистый. Знаете, за час четырех грузчиков достал. Правда, — замялась «И. О.», — у нас по смете таких расходов нет, но Ефим Ефимович с ними спиртом рассчитался. Мы ему матпомощь потом оказали.

— А препараты какие перевезли?

— Кардиовален, новокаин, корвалол, валокордин — это в стеклянной упаковке, потом стрептоцид, энтеросептол, этазол, ацетилсалициловую кислоту и косметику. Ничего из серьезного не было.

— Стоп. А одеколон был?

— Ну конечно, — чуть улыбнулась «И. О.» — это же косметика.

— Сколько?

— Шесть коробок. Тройной, цветочный, три сорта лосьона.

Через несколько минут, оставив на месте происшествия охрану, мы все собрались в тесноватом салоне нашего «уазика».

Не было только проводника с Ураном и милиционера, который побежал с ними по следу.

— Ну, подведем первые итоги и прикинем версии, — сказал следователь. — Виктор, тебе слово!

Что такое доказательство? Когда меня однажды спросили на семинаре, я сказал: «По-моему, это как бетон. Когда из мельчайших частиц — улик — складывается монолит истины. И тогда, признается преступник или не признается, монолит его вранье в лепешку расплющит». Но улики-то сначала собрать надо. А что у нас налицо на 21 час 46 минут? Приметы двух неизвестных. Они уже в работе. Все патрульные машины и постовые по рации оповещены. Перчатка, которую нашли у пролома. По ней Уран взял след. Разговор, который Валентин слышал.

Он-то ничего не понял. А нам ясно. Блатной жаргон, хотя и дилетантский. Похоже, что говоривший в заключении недолго был или только под следствием. Как говорят, верхушек нахватался. Это тоже учитывать надо. Значит, у нас он известен.

Кто знал, что он здесь? Те, кто перевозил или присутствовал. Ну и сотрудники аптеки, конечно.

Дальше — характер кражи. Складу отроду сутки. Способ — он тоже кое-что дает. Пролом начат от фановой трубы. В другом месте отбойным молотком надо брать. Следовательно, кто-то это место заприметил. Все это я подробно изложил. Слушали меня внимательно, не перебивая.

— Ну что же. Анализ почти полный. Молодец. А почему воры пришли снова? Видимо, украденного мало показалось. Важно сейчас знать, что взято. Желтую куртку сменить можно, только до этого он в ней не один час разгуливал, — закончил разговор следователь. — Сейчас к себе! План наметим и Гену с Ураном подождем. Может быть, нашли что-нибудь.

Генка сам ожидал нас. Он молча протянул добычу — смятую коробку из-под витаминов, которую Уран нашел в сквере в конце Зеленой. Там же, как выяснил Генка, днем была компания парней, на одном из них была желтая куртка.

Это уже кое-что. Еще через полчаса мы уже знали, что украден одеколон и несколько коробок витаминов, именно в такой упаковке, которую нашел Уран.

Круг поиска замыкался. Дело было, как говорят, за малым. Узнать владельца желтой куртки, его компанию и найти краденое.

О технике поиска преступника написано много. Здесь и гонки на автомашинах, и отпечатки на снегу, изъятые и заформованные, и рекомендации электронно-вычислительной машины. Но есть еще личный сыск. Топ-топ ножками, щелк-щелк мозгами. Верная штука, столетиями проверенная.

И вот вместе с экипажем патрульной машины, Генкой с его верным Ураном отправились мы в этот самый личный сыск. Только личный не означает одиночный. Десятки сотрудников милиции и дружинников сразу же по получении нашей информации внимательно присматриваются к прохожим. Учитывают и то, что куртка — примета неверная.

— «Триста семнадцатый», «триста семнадцатый», я — «Грозный». Прием.

«317» — это мы, наш позывной.

В медвытрезвитель доставлен час назад дружинниками гражданин. В карманах у него три бутылки цветочного одеколона. Одна наполовину выпита.

Двух любителей ярко-желтых курток установили. Один — моряк загранплавания, а второй — его сосед по дому. Личность для нас весьма интересная. Задержать и доставить эту интересную личность поручено нам. И с моряком побеседовать.

У дома номер шесть разделились. Мы с сержантом пошли к известной личности по фамилии Угаров, а по уличной кличке — Витька Керосин. Старший наряда патрульной машины, дежурный участковый инспектор, наш с Борисом сокурсник Саша Мартынов — к моряку в соседний подъезд.

Генка с Ураном остались в машине. Поздно вечером в квартиру с собакой зря ходить нельзя. Хороших людей напугаешь. Зато тыл у нас обеспечен надежно.

На дверях квартиры я увидел четыре разнокалиберных звонка. Фамилии Угарова на табличках не было. Выбрал средний, нажал. Звонка я не услышал. Видимо, установлен в комнате. Через некоторое время раздался скрип двери и женский голос спросил:

— Кого надо?

Я сказал, что мы из милиции. За дверью помолчали. А затем уверенно ответили:

— Вам Угаров нужен. Его звонок верхний. Только его дома все равно так рано не бывает.

Я снова попросил открыть, но женщина уже отошла от двери. Постояв, я нажал нижний звонок и на всякий случай верхний, угаровский. В квартире было тихо.

Неожиданно с нижней площадки донесся голос Генки:

— Вить, спускайся. Клиент уже на месте!

Мы быстро сбежали вниз. Генка стоял у парадной, а в освещенном салоне машины был виден Угаров — под присмотром Урана.

— Он из-за угла вышел, машину увидел — и ходу.

Первое, что мне бросилось в глаза, это то, что на Угарове куртки нет. Синий свитер крупной вязки. Может, это он меня в темноте стукнул. Ну ничего, Валя его видел. Выясним.

Из соседнего подъезда вышел Мартынов.

В руках у него был полиэтиленовый пакет с ярко-желтой курткой.

— Та самая… Угаров купить хотел у моряка. Два дня поносил, а часа полтора назад вернул. Не подошла, говорит.

Ну что ж. Звенья плотно зацепились одно за другое. Надо ехать. Дома у Угарова побывать мы еще успеем.

В дежурной комнате нас уже ждали. Из вытрезвителя доставили Вольского, более известного в определенных кругах под кличкой Сивый.

Ранее судимый, он уже больше года как гулял на свободе. За это время успел поработать в четырех местах. Переходя с места на место, тянул время, заботясь только о том, чтобы не обвинили в тунеядстве. Сколотил вокруг себя группку любителей выпить, а при случае и украсть. Правда, сам на мелких кражах не попадался. Двое задержанных нами в прошлом месяце за кражу из продуктовой палатки его участие отрицали. Но рука Сивого чувствовалась.

Интересно и то, что компания облюбовала сквер на Зеленой, куда Уран привел Генку. Там и валялась коробка из-под витаминов.

Оставив Угарова в дежурке под присмотром Урана, мы поднялись к следователю.

— Вот что, ребята. Косвенных улик у нас хватает. Пора добывать прямые. Одеколон Сивый мог и купить. Зачем воры ходили в подвал? Ну а потом будем искать краденое. Ваши предложения?

— Пошлем за мальчиком, а пока используем перчатку и с помощью Урана проведем выборку, — вспомнив один случай, выпалил я.

— Молодец Туманов. Дельная мысль. Возражений нет.

Выборка — интереснейшее оперативно-следственное мероприятие. Стоят пять, шесть, семь человек. Один из них точно знает, что найденная вещь принадлежит ему, а признаваться не желает. Но есть такая наука — одорология. Наука о запахах. Уран ее изучал. Нужный запах он твердо помнит. И, будьте уверены, человека по запаху и в толпе найдет.

Группа в сборе. Против столика следователя, рядом с которым расположились двое понятых, выстроились Угаров, Сивый, а в середине и по краям еще трое незнакомых. Всего пять человек. «Трудновато Урану придется», — подумал я.

— Итак, — сказал следователь, — приступим к выборке. На месте происшествия найдена вот эта перчатка. — Он показал упакованную в полиэтиленовый мешок перчатку. — Еще раз предлагаю добровольно признаться, кому она принадлежит.

Угрюмое молчание было ответом.

Следователь передал Гене мешок.

— Нюхай, Уран, нюхай! — Гена, открыв мешок, поднес его к самому носу собаки. — Ищи!

Уран важно тронулся вдоль выстроившейся для выборки шеренги.

Впечатление было сильное. Огромная, с черным чепраком овчарка с сознанием важности момента неторопливо, повернув морду в сторону замерших парней, идет мимо. Не приближаясь.

Первый, второй, третий, четвертый… Неожиданно Уран прихватил зубами брючину пятого парня и потащил того из строя.

— Чего он? Не моя. Ошибается псина!

Уран угрожающе зарычал.

— Фу, Уран! — подал команду Гена. Уран отошел и уселся у левой ноги проводчика.

— Может, нарочно на меня натравили, — продолжал бурчать Угаров. — Я ваши шутки знаю, тертый.

— Это верно, терли, да мало.

— Что было — прошло. Я свое от звонка до звонка!

— Ну ладно. Прежде всего назовите свое имя, отчество и фамилию. А затем проведем контрольную выборку.

— А то вы фамилию мою не знаете? Виктор Григорьевич Угаров.

— Так и запишем, — сказал следователь, обращаясь к понятым. — А теперь, Угаров, поменяйтесь, с кем хотите, местом и, если желаете, одеждой.

— Ха, нашли дурака. Я поменяюсь, а ваш пес подсматривать будет. Пусть уйдет. И без вашего собачника ищет.

— Ладно. Гена, выйди, а как скажем, впусти Урана одного.

Угаров к контрольной выборке готовился вовсю. Хмель с него как рукой сняло. Кроме свитера он поменялся еще и брюками. Затем, подумав, неожиданно подскочил к Сивому, который всем своим видом старательно показывал, что происходящее его никак не касается:

— Сивый, кореш, дай шило. У тебя цветочный остался. Побрызгаюсь — ни один пес не унюхает.

Тот с искренним возмущением повернулся к следователю:

— Какое шило? Гражданин начальник, что это фраер петли нанизывает? Меня случайно пригласили. Я в вытрезвителе был. Ничего не знаю… — Он брезгливо отшатнулся от Угарова и, не закончив монолога, икнул. — Весьма пардон, — извинился он, но, увидев, что в этот момент следователь что-то записывает, зашипел на Угарова: — Перышка захотел?

Угаров опешил:

— Сеня, да я…

— Рассыпься на атомы, гад! Сказал!

— Гражданин Угаров, вы готовы?

— Уже и гражданин! Прав у вас нет бирки развешивать. Я техникум почти кончил. У нас про законы лекции читали…

— Прекратите, Угаров. Гена, давай!

Уран вошел один, важно к торжественно, в строгом элегантном наморднике.

Я думал, Уран сразу кинется на Угарова. Не тут-то было. Пес прошел вдоль строя до конца. Остановился. Повернул назад и медленно пошел… прямо на Угарова, который поменялся и местом.

Наверное, Генка ему сказал, чтоб не спешил. Они часто разговаривают. Вернее, Генка говорит, а Уран слушает и головой кивает.

Уран сел на задние лапы перед Угаровым и тихонько зарычал.

— Все, — сказал следователь, — повторная выборка результат подтвердила. Понятые, распишитесь в протоколе!

Сивый при этих словах направился к дверям.

— Одну минутку, я вас, гражданин, не отпускал. А теперь проведем опознание. Пригласите завхоза.

В комнату вошел, вернее, почти впорхнул человек, одетый сверхмодно, не по возрасту. Я уже знал его — Ефим Ефимович, контуженный, но оборотистый, как охарактеризовала его «И. О.» заведующей аптекой.

— Гражданин Бурин, — заглянув в паспорт, обрадовался следователь. — Посмотрите на присутствующих! Нет ли тут людей, нанятых вами для перевозки склада?

— Нет, точнее говоря, отчетливо не помню. Наспех, знаете ли, все делалось.

— Может быть, других сотрудников пригласить? Они грузить помогали, помогут и вспомнить…

— Да нет, ничего, не надо. Это после контузии у меня провалы, знаете, в памяти бывают. Вот, простите, второй и пятый. Они помогали любезно. Еще двое с ними были.

— Как вы рассчитывались?

— Да как, за спасибо, считай, помогли…

Следователь взял показания заведующей и громко прочел:

— «Ефим Ефимович рассчитался с грузчиками спиртом и деньгами…»

— Каким спиртом, какими деньгами? — взвился вдруг Угаров. — Вор он, граждане начальники. Берите его, сажайте! Дай бог, чтоб и нас с ним в зоне свело. Я его, контуженного, научу свободу любить! Врет он все. Дал по две бутылки «шила» на рыло — и тю-тю с кисточкой.

— Угаров, по-русски говорите. Жаргон для дружков оставьте.

— Да чего там, — вмешался Сивый, — сидим в садике, тоскуем. Головенка, она ведь не железная, трещит. Этот тип подлетает. По два пузыря одеколона каждому. Работа — пустяк. Коробочки с лекарствами через дорогу перебросить. А время-то семь утра. До одиннадцати ой-ой! Подписались. А про капусту, про деньги то есть, и не кашлял, тьфу, черт, не говорил.

В это время дежурный доложил, что привезли Валю. Вместе с ним приехала его мать, встревоженная необычным вызовом.

Валю пригласили в кабинет и предложили назвать людей, которых он узнает, и объяснить, по каким признакам.

Не успел следователь договорить, как Валентин не задумываясь объявил:

— Вот эти. — Он показал на Вольского и Угарова. — Только на нем куртка была другая, желтая. А этот дяденька ему говорил как-то странно.

Задержанные обреченно молчали.

Следователь встал.

— Все приглашенные товарищи свободны, вас сейчас развезут по домам. А вы, — он обратился к Угарову и Вольскому, — подумайте, стоит ли теперь запираться.

Допрашивали их поочередно.

Первым не выдержал Угаров.

Кроме потерянной перчатки, в складе на бутылке с дистиллированной водой эксперт обнаружил отпечатки его пальцев. Перчатку он уронил, когда проламывали стену.

Нашлись и двое недостающих компаньонов. Это уже Сивый, выкручиваясь, начал топить дружков.

Дело обстояло просто. Выпив по два флакона одеколона, компания пришла в боевое настроение и решила «тряхнуть» Ефима, который явно недодал им за «адский» труд.

И тут у Витьки, слесаря, четвертого компаньона, появилась идея: «Мужики, черт с ним, с Ефимом. Я этот подвал знаю. Я в ихней конторе слесарил. Там труба фановая в подвал четырнадцатого дома идет. И дыра. Ее ковырни фомкой — и в склад. Пока разберутся, а «шило» у нас!»

На свою беду вплотную к стенке склада они сами положили хрупкие сердечные лекарства, да и дыра была маловата.

Пока ломали, стекляшек набили. Дыру ящиками забросали. Думали — глухо. А тут вот как обернулось.

Время подходило к утру, а дело к концу. Сивый, выложив все, что он думает о своих «попранных» милицией правах человека, распалился и требовал бумагу для окончательного добровольного признания. Тут же он нарисовал план сарая и место, где спрятал сорок флаконов одеколона и коробки с витаминами.

Сивого увели, и, взглянув на часы, следователь сказал нам с Генкой:

— Ну все, ребята. Нормально поработали. А тебя, Туманов, с почином. Главное, раскрыли по горячим следам. Доценту спасибо не забудь от нас передать.

Я взглянул на часы. Была половина шестого. До прихода ребят оставалось часа три. Можно было поспать. Я открыл шкаф и достал дежурную раскладушку, с незапамятных времен живущую в нашем кабинете. Тут же в глубине шкафа висели шинели. Сотрудники уголовного розыска в форме ходят редко — вот и набирается у каждого старослужащего по нескольку комплектов.

Удобно устроившись, я вспомнил недавний случай.

Сегодня он помог мне…

Все началось радостно-торжественно.

Тунин поздравил меня и вручил погоны младшего лейтенанта милиции. Поздравляли друзья. Звездочка по традиции была опущена в бокал шампанского. Короче говоря, я стал полноправным офицером милиции. Надо идти получать форму. Но вот беда — ни чемодана, ни рюкзака, ни даже большой сумки у меня не было.

Выдали столько, что я растерялся. Шинель, сапоги, два форменных костюма, шапка, две фуражки — летняя и зимняя — и планшетка. Я стоял, не зная, что решить. Во дворе грохотало — грузили шкафы, командовал наш старшина. Я, кое-как захватив пакеты, направился к нему.

Старшина все понял сразу.

— Клади в любой шкаф. Доставим.

Захватив с собой только фуражку, я отправился на работу весьма довольный своей оперативной смекалкой. Фуражку я небрежно повесил над столом. Понятно, что это не прошло незамеченным.

— Очень вовремя, — сказал в конце дня Николай Григорьевич, — как раз завтра служебное совещание — вот мы товарища офицера во всей красе и увидим.

Я побежал разыскивать старшину.

Дежурный мне терпеливо объяснил, что старшину искать надо рано утром. Днем он по городу мотается. Забот у него полно.

Уточнив, что совещание начнется в одиннадцать, я успокоился: долго ли переодеться.

Прибежал на работу в половине восьмого. Старшину я перехватил уже на выходе.

— Шкафы в кабинетах уже, — сказал старшина. — В какой ты вещи клал? Ты же оперативник, приметы запомнил, чай… Правда, я ключи раздал. Ну ты же оперативник. Только смотри! Зря замки не ковырять. Ну пока!

Задача с шестью неизвестными. Значит, вхожу я в кабинет и говорю: «Давайте ваш шкаф откроем — там моя форма». Пожалуйста. А там — пусто. И так пять раз из шести. Офицер форму потерял. Ой-ой-ой! Вдруг я услышал:

— Молодец сыщик! Утром по холодку жуликов ловить самое приятное деле. Что грустный?

Делать было нечего, и я рассказал Борису свои злоключения.

— Ты костюмы примерял? А шинель? Добре. Найдем твой шкаф, бедолага.

Сказав, он исчез.

Через несколько минут Борис вернулся со связкой дежурных ключей от кабинетов, а затем вошел Генка, ведя за ошейник своего верного Урана. Ехидно улыбались все, и Уран, как мне показалось, тоже. По Генкиной команде Уран важно обнюхал меня и, хотя всегда относился ко мне доброжелательно, зарычал. Решил, что зря нюхать не дадут. Вот же песья психология.

Залаял Уран у четвертого шкафа. Борис торжественно извлек мои пакеты.

— Привыкай действовать по науке! — важно изрек он. — Это тебе тренаж юного сыщика.

Вот тут уже они расхохотались, от души. Уран уже не рычал, а весело скалил свой внушительные зубы.

Хороший урок. Не будь этого случая со шкафами, я, может, и не сообразил бы вызвать на выборку Генку с Ураном.

Укрывшись с головой шинелью, я уснул под сладкую мысль: вот оно, мое первое дело. Правда, общее наше, но прежде всего — мое. Операция «Сибирский кот» завершена.