Опасный поиск

И. Быховский ТРУДНОЕ ДЕЛО Рассказ

После окончания юридического факультета я был направлен на работу в Новинский район. Прокуратура наша помещалась в деревянном доме на Заводской улице. Домик был маленький и аккуратный. Красная черепичная крыша, синие, обитые вагонкой стены, белые наличники окон — все это напоминало скорее дачу, чем прокуратуру. К тому же Мария Михайловна — наша уборщица — посадила на участке цветы.

— Михайловна, — сказал прокурор, — ну к чему ты развела тут ботанический сад? Ведь это прокуратура, учреждение, а тут, понимаешь, георгины…

— И совсем не георгины, Анатолий Михайлович. Это флоксы, георгины позднее будут. А цветы — они никому не мешают. Нешто лучше, если вокруг крапива растет — к дому не подойти?

Все окна моего кабинета открыты настежь. Форменный китель с петлицами юриста третьего класса висит на спинке стула. Сегодня, 26 июля, я должен во что бы то ни стало закончить дело заведующего складом райпотребсоюза Зверева. Поэтому я пришел на работу раньше всех и, вооружившись шилом и иголкой, старательно подшиваю бумаги.

— Надо бы, Анатолий Михайлович, песочка подвезти, дорожку посыпать, — доносится голос Марии Михайловны. — Может, сегодня? Позвонили бы Колесникову — что он, машины не даст?..

Зверев точен, как всегда. Ровно в половине десятого раздается осторожный стук.

— Садитесь, Зверев. Я должен объявить, что расследование по вашему делу окончено и вы можете ознакомиться со всеми материалами следствия. Прошлый раз вы сказали мне, что знакомиться с делом будете без адвоката. Так вот, прошу вас сесть сюда. Возьмите бумагу, если нужно, можете сделать выписки.

— Какие там выписки? И так все ясно.

— Очень хорошо, — быстро соглашаюсь я, не желая вступать в дискуссию с этим порядком мне надоевшим стариком. Я смотрю, как он, беззвучно шевеля губами, внимательно читает протоколы и постановления. Сколько крови мне попортил этот Зверев! И тактика у него какая-то подлая. Кажется, за все время следствия ни разу не сказал «да» или «нет». Все «может быть», «не исключается», «возможно», «допускаю». А товаров на пять тысяч рублей как корова языком слизнула!

Зверев перестает шевелить губами, поднимает маленькое лицо кверху и несколько секунд молча смотрит на меня своими бесцветными глазками.

— Тут справочка вшита… О недостаче… По селедочке иваси пряного посола. А естественную убыль списать забыли…

— Во втором томе есть заключение судебно-бухгалтерской экспертизы. Там все учтено.

Зверев делает какие-то заметки и снова углубляется в чтение. Ну что так сидеть? Я беру лист бумаги и начинаю писать обвинительное заключение. То ли от жары, то ли из-за дела, но обвинительное не получается.

В голову лезут штампованные выражения: «преступно-халатно относился к своим служебным обязанностям», «не обеспечил своевременной и качественной приемки тары», «доверял материальные ценности посторонним лицам»… Нет, не могу писать обвинительное заключение! Не получается!

Открываю сейф и выкладываю на стол увесистую стопку уголовных дел. Неожиданно в полуоткрытую дверь просовывается кудрявая головка нашего секретаря Сони.

— К Анатолию Михайловичу! Быстро!

Прошу Зверева выйти из кабинета и иду к прокурору. Поздоровавшись, он задает свой обычный вопрос: «Как у тебя дела?» — но я чувствую, что это так, по привычке. И точно, даже не получив ответа, он говорит.

— Собирайся, Николай.

— Куда?

— В Рабочий поселок. Там, понимаешь, ЧП. Кочегара зарезали. Громов звонил. Сейчас за тобой заедет. Надо будет — хоть ночью звони!

Он встал из-за стола и крепко пожал мне руку.

Вернувшись в кабинет, я отпустил Зверева, быстро собрался и вышел на улицу. Милицейский «газик» уже подъезжал к прокуратуре… Короткие рукопожатия, вот уже промелькнули улицы райцентра, и машина выскочила на асфальтированное шоссе.

Я взглянул на спидометр — восемьдесят километров. Таким ходом через полчаса будем в поселке.

Рядом с шофером — начальник отделения уголовного розыска майор Владимир Григорьевич Громов, мой всегдашний спутник в подобного рода поездках. Майору за пятьдесят, но он очень подвижен и энергичен. В милиции служит давно и поэтому слегка покровительственно относится ко мне, окончившему университет только в прошлом году. Сам майор специального образования не имел и довольно скептически относился к различного рода юридическим тонкостям.

— Ну, это наука, — иной раз говорил он с легким оттенком пренебрежения, — а нам преступника надо поймать…

Илья Семенович Равич, судебно-медицинский эксперт, — человек очень аккуратный во всем: и в работе, и в одежде. Нетороплив и немногословен: говорит — будто диктует, ни одного лишнего слова.

Все мы знаем, что доктор работает над кандидатской диссертацией об огнестрельных ранениях и, наверное, скоро уедет из района. Насчет огнестрельных ранений говорить с ним можно хоть сутки, а о чем-нибудь другом — не получается. Наверное, за это майор прозвал его Академиком. Да и все так за глаза зовут Равича: «Машину послали за Академиком?»

Мы едем на место происшествия, точнее, на место убийства. И конечно, каждый думает о том, что ожидает нас в Рабочем поселке. Но мы говорим о чем угодно, только не о предстоящем расследовании, — что можно сказать, если ничего ровным счетом не знаешь?

Тревожно на душе у меня, очень тревожно. Еще бы, второй раз в жизни выезд на убийство. А вдруг не раскроем, не найдем преступника? Бывает же так…

— Слыхали? — Громов полуоборачивается к нам. — Балашова вчера взяли. В Баку. Ночью телеграмма пришла.

— А кто такой Балашов? — спрашивает доктор.

— Балашов? — В голосе майора слышится удивление: «Как это Илья Семенович не знает Балашова?» — Тот самый, который нынешней зимой раймаг обворовал. Через пролом в крыше. Представляете — в Баку забрался…

Дорога в Рабочий поселок мне хорошо знакома: сейчас переедем через речку, потом свернем направо, вдоль железнодорожного полотна, обогнем известковый карьер, выедем на полянку, а там сразу за поворотом небольшая голубая дощечка с четкой надписью: «Рабочий поселок». Вот уже видны белые корпуса цементного завода.

— Ты знаешь, где здесь кочегарка? — спрашивает Громов шофера. — Сейчас налево пустырь будет, так сразу за ним… Около больших корпусов…

«Газик» останавливается у одноэтажного здания, рядом с которым высится толстая кирпичная труба, Немного поодаль стоят люди — человек пятнадцать.

Мы вылезаем из машины. Навстречу бежит невысокий человек в милицейской форме. Это участковый инспектор лейтенант Клименко.

— Здравия желаю, товарищ майор! — приветствует он Гришина, приложив руку к козырьку.

— Здравствуй! Что же тут у тебя творится? А?

— Нехорошее дело, товарищ майор. Парня в кочегарке зарезали. Среди бела дня…

И хотя было ясно, что уж во всяком случае участковый не виноват в убийстве, он отвечал майору так, будто это преступление произошло только из-за того, что он за чем-то не доглядел и чего-то не сделал.

— Знакомы? — Майор кивает в нашу сторону.

— Здравствуйте! — Участковый торопливо пожимает нам руки.

— Рассказывай, что известно.

— В десять часов пятнадцать минут…

— Да не кричи ты, — останавливает лейтенанта Громов. — Не на строевой подготовке. Давай потише.

— В десять часов пятнадцать минут мастер Лавров зашел в кочегарку. Смотрит — в машинном зале на полу лежит кочегар Сафиулин. А шея порезана. Кровь, конечно. Вызвал «скорую». Те приехали — мертвый. Тут и я подскочил. Позвонил к вам в райотдел…

— Кого-нибудь подозреваете?

Клименко молча разводит руками…

— Ну что ж, Владимир Григорьевич, — нарушил я наступившую тишину, — как говорится, начнем, пожалуй. Товарищ Клименко, подберите нам двух понятых, только не из рабочих котельной, и пограмотней.

— Есть подобрать понятых! Разрешите действовать, товарищ майор?

Мы направились к котельной. Тяжелая створка ворот открывается наружу. Проходим в тамбур. Прямо — широкий вход в кочегарку, направо — дверь с эмалированной дощечкой: «Машинный зал». На ручке двери следов нет. Толкаю дверь вперед. Вот он — Сафиулин. Кровь темным пятном застыла на белом кафельном полу. Несколько секунд все молча стоят около трупа. На душе сразу стало как-то тоскливо. Но надо работать. Осматриваюсь. Машинный зал — это полупустая комната метров сорока — пятидесяти. У стены электромотор. Над ним в кожухе вентилятор, соединенный о валом мотора брезентовым ремнем. Толстая жестяная труба разделяется на четыре патрубка, которые уходят в котельную. На кирпичной стене рубильник, провода, два огнетушителя, инструкция в деревянной рамочке — и все.

— Гляди-ка! — Мастер легонько толкает меня. — Вот сюда.

На полу, метрах в трех от убитого, лежит ржавая водопроводная труба. А! Теперь мне ясно, что привлекло внимание Громова: на конце трубы небольшое пятно крови. Вытаскиваю фотоаппарат. В видоискателе — убитый. Густые темные волосы зачесаны назад. Глаза широко открыты. Черные брови срослись на переносице. Руки раскинуты в стороны… Фотографирую труп. Теперь общий вид машинного зала, водопроводная труба. Пожалуй, фотографировать здесь больше нечего. Выхожу наружу, чтобы снять здание котельной. Жарко. По шоссе несутся машины. Рядом на пустыре бегают неугомонные мальчишки.

— Борька-а-а-а! — доносится пронзительный голос — Борька-а! Давай сюда! Милиция приехала!

Возвращаюсь в машинный зал. Илья Семенович уже надел свой халат. Я вынимаю блокнот. Доктор говорит короткими точными фразами:

— Так… Записал?.. На левой стороне передней поверхности шеи горизонтальная резаная рана длиной… минуточку… пять с половиной сантиметров. Края раны ровные…

Осматриваем карманы комбинезона. Расческа, двенадцать рублей, засаленная брошюрка с правилами уличного движения, носовой платок. Все пуговицы целы. Повреждений на одежде нет. На руке часы. Как ни в чем не бывало по циферблату бегает секундная стрелка. Двенадцать часов тридцать семь минут.

Измеряю длину водопроводной трубы. Один метр сорок три сантиметра. Аккуратно оборачиваю конец со следами крови чистым листом бумаги.

Проходим в котельную. Посередине — рельсы узкоколейки. Справа четыре котла. Около каждого небольшие горки угля, совковые лопаты, ломы.

Слева три высоких окна. Сквозь грязные стекла с трудом пробиваются солнечные лучи. Тихо. Слышно, как где-то капает вода.

У среднего окна небольшой столик, покрытый не первой свежести газетой, и два стула. Взгляд быстро скользит по столу: телефон… пепельница… чернильница… графин с водой… два стакана… лист бумаги, исписанный крупным неровным почерком… простая ученическая ручка.

Наклоняюсь. От стаканов ничем не пахнет. Теперь письмо. Осторожно беру его за края.

— Ну, что там написано? — нетерпеливо спрашивает майор. — Читай!

— «Двадцать шестого июня…»

— Сегодня, — шепчет майор.

— «Здравствуй, Лена! С приветом к тебе Толя. Лена, я получил от тебя письмо и сегодня пишу тебе ответ. Погода у нас очень хорошая. В воскресенье вместе с Виктором ездили на рыбалку в Заполье. Я наловил много рыбы, а Витька напился и проспал весь день на берегу. Лена! Осенью, наверно, меня возьмут в армию. А сейчас я учусь на курсах шоферов. Велосипед я починил. Приезжай к нам в отпуск. Завтра первый раз буду управлять машиной. Вот и все новости. Да, чуть не забыл самое главное. Вчера вечером…»

Я переворачиваю страницу, но на обороте ничего нет.

— Клименко! — подзывает Громов, участкового.

— Слушаюсь, товарищ майор!

— Записывай: срочно установить Виктора — фамилию, место работы и адрес. Выясни все о потерпевшем — друзей, знакомых. Может быть, родственники есть. Никого вызывать пока не надо. Адрес Сафиулина знаешь?

— Он с заводского общежития.

— Ясно. Съезди туда и опечатай все его вещи. Понял? Ну, действуй.

…Ищу следы рук на предметах, обнаруженных на столе. На одном стакане удается рассмотреть что-то похожее на отпечаток пальца. Больше ничего…

— Не густо! — замечает майор, видя, что я собираюсь писать протокол.

Писать протокол осмотра — скучное занятие. Да к тому же получаются протоколы у меня не очень хорошие. В прошлом месяце в обзор по области с одним протоколом попал. Раскритиковали — камня на камне не оставили…

Майор посматривает на часы — скоро четыре.

А я все пишу…

Наконец протокол готов. Порядком уставшие понятые внимательно слушают, как я его читаю. Вызываем грузовую машину и отправляем труп в морг.

Решаем тут же в котельной допросить мастера Лаврова. Это пожилой, высокий, чуть сутуловатый мужчина. Он искренне потрясен случившимся.

— Прихожу это я в кочегарку утром. Часов в девять. Вначале в котельную зашел. Вроде все в порядке: в топках огонь, вентиляторы работают. Иду в машинный. Дверь открыл — батюшки светы! Толька весь в крови лежит. Я сразу за телефон. «Скорая» приехала, говорят — мертвый…

— Кого-нибудь подозреваете?

Лавров боязливо посмотрел по сторонам и понизил голос:

— Видите что… Я, конечно, не специалист по вашим, так сказать, судебным делам, но думку одну имею…

— Пожалуйста, говорите.

— Бывают у нас случаи, заходят в кочегарку забулдыги всякие. Кочегарка-то с самого края стоит. Зайдет такой — иной раз клещами не вытащишь. Может, Сафиулин выгонял кого, а тот…

— А сегодня, когда шли в кочегарку, никого не встретили?

— Встретил. У шоссе встретил. Я к тропинке иду, а он на шоссе поворачивает…

— Приметы, внешность? — быстро спросил Громов.

— Не запомнил.

— А все-таки? Да говорите громче, здесь никого нет!

— Мужчина, среднего роста…

— Одежда?

— Да вроде в пиджаке.

— Опознать можете?

— Нет. Я ведь его только мельком со спины видел.

— Молодой, старый?

— Да лет, наверное, тридцать… или сорок.

— Может, какую-нибудь примету запомнили?

— Нет. Мне ведь ни к чему было приметы запоминать.

— Головной убор был?

— Не помню.

С полчаса мы тщетно пытались хоть что-нибудь узнать у Лаврова.

— Послал бог свидетеля! — с досадой проговорил майор, когда Лавров вышел. — Бывают же такие люди! Ну ничего не запомнил! Абсолютно. Видел человека — я ничего…

Илья Семенович дожидался нас в машине. Мы завезли его в гостиницу и поехали в служебное помещение участкового инспектора Клименко.

Кабинет Клименко был олицетворением образцового порядка. На стене табличка «Не курить», план Рабочего поселка, политическая карта мира и расписание приема граждан.

— Ну это ты брось. — Громов постучал по дощечке «Не курить». — Тут у тебя такое дело, что без папирос никак не разобраться. Давай-ка закурим и рассказывай. Так что узнал?

Клименко раскрыл блокнот.

— Сафиулин Анатолий Астахович, девятнадцати лет, уроженец города Горького. Родителей нет. Воспитывался в детском доме. Окончил школу ФЗО. Прибыл в Рабочий поселок два года назад. Сначала работал плотником, потом перешел в котельную.

— Почему?

— Не знаю, товарищ майор. Выясню. По работе характеризуется положительно. Виктора установил — Подлессный Виктор Станиславович, экскаваторщик СМУ-4, улица Сергиевская, семнадцать, квартира восемь. Тоже молодой — двадцати нет.

Мы решили разделиться: я отправился в общежитие — осмотреть вещи Сафиулина, а майор поехал за Виктором Подлессным.

Комендант общежития, Нина Ивановна Попова, женщина лет сорока, показывает мне вещи Сафиулина.

Вещи, пережившие своего хозяина… Пытаюсь как-то составить представление о покойном. Черный, отлично выутюженный костюм. В карманах спички, пачка дорогих сигарет. Рубашки, белье, носки. Книга «Устройство и обслуживание мотоциклов». Пачка фотографий. Это может пригодиться. Паспорт. Больше ничего.

Когда я вернулся, майор уже допрашивал Подлессного. Допрос ничего не дал, если не считать адреса той Лены, которой Сафиулин писал письмо, и нескольких фамилий знакомых покойного.

И эти знакомые ничего об убийстве не знали. Они искренне хотели нам помочь, но даже предположений и догадок у них не было.

Пока я занимался допросами, Громов и Клименко побывали в домах, расположенных поблизости от места происшествия: может быть, хоть кто-нибудь видел человека, который утром заходил в кочегарку. Но и здесь нам не повезло.

Пора в гостиницу. Все равно сегодня делать больше нечего.

Сидя в уютной комнате, мы с Громовым пытаемся как-то суммировать те данные, которые удалось получить за сегодняшний день. На языке майора это называется «подбить бабки».

— Ограбление, пожалуй, отпадает, — говорю я, — часы не сняты, деньги в кармане. Убийство из ревности? Может быть. Парень молодой… А ваше мнение?

— Плохое дело — вот мое мнение. Тут единственная надежда — пальчик на стакане. Если, конечно, он не Сафиулина и не рабочих кочегарки…

Я проснулся рано. Лучи солнца били прямо в глаза. Майор спал.

Конечно, надо установить, кому принадлежит след пальца. Сделаем. Письмо Лене? Пошлем отдельное требование с просьбой допросить ее. Что еще? Труба. А если на ее конце кровь не потерпевшего? Очень просто. Неизвестный бросается на Сафиулина с ножом. Тот хватает первый попавшийся под руку предмет, ну хотя бы трубу. Защищаясь, ударяет преступника по руке или по лицу. Убийца выхватывает трубу и бьет Сафиулина ножом…

Наконец майор проснулся. Спешу поделиться с ним своими соображениями.

— А что? — говорит Громов. — Может быть. Когда на тебя с ножом полезут, тут за что угодно схватишься. Давай поговорим с Академиком.

Я пошел в номер к доктору. Илья Семенович причесывался. Потом тщательно почистил свой и без того чистый пиджак, надел его, внимательно осмотрел себя в зеркале и, взяв саквояж, направился к нам.

— Вас интересует вопрос о происхождении крови на конце водопроводной трубы? — спросил доктор, выслушав меня. — Логически возможны три варианта: труба — орудие нападения, конец трубы случайно коснулся лужи крови, и, наконец, труба — орудие защиты. Рассмотрим эти варианты. Первый. Рана у потерпевшего косовосходящая. Значит, удар острорежущим предметом нанесен сверху вниз — типичный удар ножом при замахе сверху. Поэтому для того, чтобы использовать трубу наподобие пики, человек, нанесший удар, должен быть либо высотой не меньше трех-четырех метров, либо стоять на каком-то возвышении. И то и другое исключается, — людей такого роста не бывает, а в машинном зале, как вы видели, встать не на что. Второй вариант: конец трубы случайно коснулся лужи крови. Этот вопрос выходит за пределы компетенции судебно-медицинской экспертизы, и я оставляю его на усмотрение органов следствия. Третий вариант: труба — орудие защиты. Единственное, что я могу сказать, — не исключается… Николай Михайлович, — обратился ко мне Равич, — значит, в морг поедем после завтрака?

— Илья Семенович, — сказал майор, не дав мне ответить на вопрос доктора, — а если вы займетесь этим делом часов в одиннадцать? Надо бы нам еще раз потолковать с Лавровым.

— Ну что ж, — согласился доктор, — в одиннадцать так в одиннадцать.

Лавров находился все в том же подавленном настроении, как и вчера. Слушая его бесконечные «не заметил» и «не знаю», майор с трудом сдерживал себя.

— Вы понимаете, Лавров, от ваших показаний многое зависит. Ну припомните хоть что-нибудь. Этот человек был в сапогах или ботинках?

— Не знаю…

— Он шел быстро?

— Вроде быстро.

— А он не держал руки у лица?

— Не понимаю.

— Представьте себе, что Сафиулин, защищаясь, ударил этого типа по лицу.

— Чем ударил?

— Какое это имеет значение? Табуреткой ударил, трубой ударил, кулаком ударил. Вообще ударил. Ну, не держал ли он руки вот так? — Майор встал, приложил руки к лицу и для наглядности повернулся к Лаврову спиной.

Лавров задумался.

— Вы знаете, — неожиданно обрадовался он, — точно. Так вот и шел. Как вы показали.

Майор глубоко вздохнул и с шумом выдохнул воздух.

Я записал показания Лаврова.

— Ну что скажете? — спросил майор, когда Лавров покинул кабинет участкового.

— Надо искать человека с телесными повреждениями. Правда, это только одна из возможных версий.

— Ладно. Вы занимайтесь отпечатком пальца, а я начну искать среди битых.

Мы встретились с Громовым только в десятом часу вечера, когда я пришел в гостиницу. В расстегнутой белой сорочке он выглядел совсем по-домашнему.

— Устали? — спросил он.

— Есть немного.

— Что на вскрытии?

— Ничего нового: резаная рана левой половины щей с повреждением крупной вены и гортани. Сознание потерял сразу — воздушная эмболия. Смерть наступила около девяти часов утра. Предполагаемое орудие — режущий предмет типа ножа.

— Еще повреждения есть?

— Небольшой кровоподтек в теменной области. Надо полагать, ударился при падении о цементный пол.

— Свидетелей допросил?

— Допросил.

— Ну и что?

— Ничего.

— А все-таки?

— Не стоит говорить… Ну мелочь… Весной этого года Сафиулин дал Пантелееву на вечер велосипед. А тот держал его у себя три дня. Поругались. Потом помирились.

— Хорошенький мотив для убийства… Еще что?

— Сафиулин любил ловить рыбу…

— И какое это имеет отношение к убийству?

— Никакого, просто характеристика личности.

— Ну а что любил Сафиулин на третье — кисель или компот, ты не выяснил? Это ведь тоже характеристика личности: ты, например, любишь компот, а я кисель…

— С чего это у вас такое веселое настроение? Может быть, убийца уже в КПЗ, а я ничего не знаю?

— Не волнуйся, пока он еще на свободе.

— Что значит «пока»? Есть что-нибудь новое?

— Спокойствие, товарищ юрист третьего класса, прежде всего спокойствие. Пока ты переливал из пустого в порожнее, доблестные работники уголовного розыска установили, что вчера около двух часов дня… заметь, автобус из поселка прибывает в Новинск в тринадцать часов тридцать пять минут… так около двух часов в районную больницу обратился рабочий промкомбината Волнухин с просьбой перевязать ему голову. Ушибленная рана правой теменной области…

— Что же, по-вашему, Волнухин из Рабочего поселка поехал на перевязку в Новинск?

— Да, поехал. Неужели ты думаешь, что он пойдет к местным врачам? Или он не понимает, чем это пахнет?

— Ну хорошо, а где доказательства, что Волнухин вчера был в поселке, что он заходил в кочегарку, что он…

— Работать надо — будут доказательства. Покамест я знаю только то, что двадцать шестого Волнухин по неизвестной причине прогулял. Я вот что предлагаю. Давай-ка мы завтра утром махнем домой. Не тащить же Волнухина сюда. Ну что задумался? — Майор закурил и продолжал: — Да брось ты своих свидетелей! Все это муть, голубая муть. Тут преступник почти уже в руках, а ты будешь… — Майор не смог подобрать нужного слова и в сердцах махнул рукой. — Пойми, самое главное в нашем деле — зацепиться. А тут такой факт: Сафиулин ударил неизвестного трубой, а у Волнухина ушибленная рана головы. Чувствуешь? Судебно-медицинскую экспертизу проведем — раз, выясним в отношении пальцевого отпечатка — два, установим группу крови — три, допросим Волнухина — четыре. Может быть, к вечеру обвинение предъявишь.

— Блажен, кто верует…

— Ну смотри. Я-то обязательно поеду.

— Поезжайте. Заодно направите трубу и стакан на экспертизу. Отпечатки пальцев у рабочих я отобрал. Сейчас напишу постановление. А днем созвонимся по телефону.

Утро выдалось неважное. Все небо заволокло тучами, моросил дождь. Майор уехал в Новинск, а я пошел в кабинет участкового.

Первой пришла на допрос уже знакомая мне комендант общежития, Нина Ивановна Попова. Она говорила много и быстро. Предположения? Их было больше, чем нужно.

— Вы Марией Колеватовой поинтересуйтесь. Через нее все безобразия у нас. Что ни день — пьянка. И драки бывают, — добавила она шепотом. — Как мужчины напьются, так обязательно драка. Зеленая улица, дом восемь… А Толя такой тихий паренек был, мухи не обидит. Мы его так жалеем, так жалеем…

— Скажите, а Сафиулин бывал у Колеватовой?

— Откуда же я знаю — да разве он скажет? А вы все-таки Марией поинтересуйтесь…

Нине Муравьевой — официантке столовой — девятнадцать лет. Она очень волнуется, поминутно поправляет волосы и вытирает вспотевшее лицо платочком.

— Откуда я знаю Толика? Вместе на танцы ходили… У нас в клубе по средам и субботам танцы. Под радиолу, конечно. Нет, в эту среду Толика не было. Почему?.. Не знаю. Честное слово, не знаю. За кем он ухаживал? Галю Громову вызывали? Которая копировщицей в тресте работает. Вот за ней. А Толик Гале не нравился. Она сама мне призналась. Я ей сто раз говорила: «Зачем ты, Галка, ему голову морочишь?..»

— А за Галей никто больше не ухаживал?

— Как не ухаживал, если она через неделю замуж выходит.

— За кого?

— За Эдика Шиманского.

— Ну а Шиманский знал, что Сафиулин ухаживает за Галей?

— Конечно, знал. Он Гале один раз такой концерт устроил — только держись!

— Где работает Шиманский?

— Техником в стройтресте. Только вы, пожалуйста, не говорите Галке, что я про нее сказала. А то потом начнутся всякие разговоры… Ладно?..

Сергей Румянцев — знакомый Сафиулина — пришел прямо с работы. Он электромонтер.

— Слушайте, Румянцев, почему у Сафиулина оказалась книга «Устройство и обслуживание мотоциклов»?

— Так он же собирался мотоцикл купить. Откуда деньги? Откладывал с зарплаты. Рублей триста накопил. Сам говорил мне. Ну а остальные одолжил. Могу и точнее — сто пятьдесят рублей одолжил. У кого? У Левченко — шофера автобазы. Иваном зовут, а отчества, простите, не знаю. Вы позвоните на базу — там каждый скажет. Когда одолжил? Месяца три, наверное. Да что вы, какие там у Толи враги? Парень-то он такой… хороший. Собирались осенью вместе в армию идти… в одну часть…

Звоню в автобазу. Начальник отдела кадров просит подождать у телефона.

— Левченко в отпуске с двадцать седьмого июля.

— Каким числом датировано заявление?

— Двадцать четвертым.

— Левченко ушел в отпуск по графику?

— Да, по графику.

— Куда он уехал?

— Это нам неизвестно.

Сафиулин копил деньги на мотоцикл. Деньги… А где они? Наверное, в сберкассе… К моему удивлению, вклада на имя Сафиулина в сберегательной кассе нет. Странно. Еще одна слабая надежда — возможно, деньги уже внесены в магазин спорттоваров. Вызываю директора.

— Понимаете, — рассказывает он, — наш магазин небольшой. Как что на базу поступит — все в универмаг. А мы на отшибе — пожалуйста, забирайте, что останется. И с мотоциклами то же самое — хорошо, если в квартал три машины привезут. Ну а парень этот, которого в котельной убили, хотел купить «Восход». Недорогой мотоцикл, но надежный. Последний месяц чуть ли не каждый день приходил — интересовался, не привезли ли. Видно, деньги у него были. Нет, авансом деньги принимать нам нельзя — это же не автомобили…

Теперь, кажется, ясен мотив убийства. Значит, преступника надо искать среди тех, кто знал, что у Сафиулина есть деньги. Надо еще раз допросить ребят, проживавших вместе с Сафиулиным.

Я снимаю трубку и прошу общежитие цементного завода.

— Минуточку, — отвечает телефонистка. — Вас вызывает Новинск.

Конечно, это майор.

— Слушай, — говорит Громов, — ты бы все-таки подъехал сюда.

— А что?

— Надо с Волнухиным решать. Он уже у нас. Я тут весь райотдел поднял. Есть кое-какие данные. Ну, приезжай. В случае чего — обратно на машине отправим. Только что звонил в область. Группа крови его. Понял? Давай быстренько.

Вот это да! Бросаю все и бегу на автобусную остановку. Все-таки майор молодчина.

На остановке выясняется, что автобус только что ушел. Скорее на шоссе. Останавливаю попутную машину. В половине пятого влетаю в райотдел.

В кабинете майора начальник милиции подполковник Петров.

— Очень хорошо, что ты приехал, — сказал майор. — Слушай. Он не признается. Я и так и сяк говорил с ним. Спрашиваю: «Откуда рана на голове?» Говорит: «Пьян был, не помню». Ну, обычный ответ. «Почему прогулял?» Молчит. «Откуда деньги взял на водку?» — «Приятели угостили». — «Какие приятели?» Молчит. Та-а-кой тип! Ну, группу крови в больнице определили. Волновался, думал — вдруг не его?! Его! — Майор обрадованно хлопнул себя по колену. — «В Рабочий поселок ездил?» — спрашиваю. Говорит: «Не ездил». Знает кошка, чье мясо съела!

— Денег при нем не было?

— Откуда у такого пьяницы деньги?

— У Сафиулина исчезло около четырехсот пятидесяти рублей.

— Иди ты!

— Надо срочно произвести у Волнухина дома обыск, Только даст ли прокурор санкцию?

— Конечно, даст. Такое дело — и не даст!

— Кстати, а где Волнухин?

— Сидит у дежурного. Протрезвел еле-еле. Давай-ка пойдем к прокурору. Заодно и насчет задержания поговорим. А вы как думаете, Иван Никитич? — обратился майор к начальнику райотдела.

— Трудный случай, — сказал подполковник. — С доказательствами у вас плоховато. Вот если бы удалось установить, что Волнухин вчера был в Рабочем поселке, тогда другое дело. Боюсь, оснований мало.

— В нашей работе без риска нельзя, — возразил Громов.

— Сомневаюсь, — сказал подполковник. — Ты понимаешь, Владимир Григорьевич, что значит посадить человека на одних весьма туманных предположениях?..

— Так группа крови…

— Группа крови, группа крови… А может, это кровь Сафиулина. У него такая же группа крови.

— Да, но ранение головы, отсутствие на работе в день убийства. Скажете, случайности? Но не слишком ли много этих случайностей?

— Знаете что? — обратился ко мне подполковник. — Допросите-ка вы его — может, что и прояснится.

— Правильно, — кивнул головой Громов, — ему ведь санкцию брать, пусть и допрашивает…

— Можно?

— Заходите. Волнухин?

— Да.

Голос у Волнухина хриплый, лицо заспанное. На голове белая марлевая повязка. И сам он какой-то мятый, нескладный.

— Закурить бы…

— Курите. Где это вас? — спрашиваю я, указывая на голову.

— А кто его знает, — неохотно отвечает он, подавляя зевоту. — Чебурахнули. Чуть кость не проломили.

— Где вы родились? — начинаю я заполнять протокол.

— А меня ведь уже допрашивали, — говорит Волнухин. — Майор допрашивал. Там все записано.

— Вам что, трудно повторить?

— Трудно не трудно, а к чему это? Опять будете спрашивать, был ли я вчера в Рабочем поселке. Не был. Понимаете, не был. Ну выпил, а что — выпить нельзя, что ли? Зачем же тогда в магазине водкой торгуют? Что по голове стукнули — вас не касается. Моя ж голова, не ваша. Так какого черта меня здесь держите?!

— Никто вас не держит. Мне надо выяснить некоторые обстоятельства. От вас выяснить. А ругаться, Волнухин, ни к чему. Прошу вас, расскажите, что вы делали позавчера утром. И без крика.

— Вам очень нужно это знать?

— Очень.

— Хорошо. Силантьева знаете?

— Нет.

— Сторожем в чайной райпотребсоюза работает, Выпили мы с ним с вечера, а утром с похмелья поругались. Дома у него. Он возьми да и толкни меня. Ну, я и грохнулся башкой об косяк. Пришлось в поликлинику идти.

— Так чего же вы об этом не сказали майору?! — рассердился я.

— А-а, не люблю людей впутывать. Вот теперь Силантьева вызывать будете. Я же не маленький. Понимаю.

Майор распорядился разыскать Силантьева. Его привели минут через двадцать.

— Никак опять под мухой, — заметил майор, взглянув на вошедшего.

— Да что вы, товарищ начальник, со вчерашнего дня в рот ничего не брал.

— Ну, расскажи, что ты позавчера делал.

— На дежурстве был. С самого вечера.

— Ну, а днем что делал?

— Дома был.

— Один?

— Да не один. Что, уже накляузничал?

— Кто кляузничал? О чем?

— Да Волнухин. Понимаете, утром мы опохмелиться решили. У меня рупь двадцать было. Прошу человека: дай тридцать копеек. Не дает. Ну, я его со злости маленько толкнул. А он возьми и о косяк навернись. Кровь пошла. Я ему голову полотенцем перевязал. Вечером встретил, говорит — ничего страшного. И надо же, накляузничал. Вот человек…

Я взглянул на майора. Он сидел не шевелясь, искоса поглядывая на сторожа.

— А в Рабочем поселке позавчера утром что вы делали? — неожиданно в упор спросил сторожа Громов.

— В Рабочем поселке? — Силантьев, как мне показалось, искренне удивился. — Да я, поди, с прошлой зимы там не бывал.

— Не бывал? Лучше говорите правду.

— А чего мне врать-то? Не был — и все. Ишь ты! В Рабочем поселке!..

Я записал показания Силантьева и попросил его выйти в коридор.

— Сговорились. Факт, сговорились, — сказал майор. — Почему же тогда Волнухин сразу не сказал правду?

— Не хотел, как он говорит, впутывать Силантьева. Да нет, Владимир Григорьевич, Волнухин к этому делу отношения не имеет.

— Не спеши ставить на Волнухине крест! Вот сейчас я схожу с Силантьевым к нему домой, и пусть-ка он мне покажет и косяк, а кровь на нем. Вот тогда все будет ясно.

Майор вернулся очень скоро.

— Я отпустил Волнухина, — сказал он. — Зря я тебя вытащил сюда. Ты где ночевать собираешься? Давай-ка вместе поедем в поселок. Только домой позвоню.

По всей видимости, разговор Громова с женой был не из приятных.

— Опять старое… — вздохнул он. — Можешь, говорит, вообще домой не возвращаться.

Почти всю дорогу мы ехали молча. Майор был расстроен, да и у меня, откровенно говоря, было неважное настроение.

Утром майор был немного повеселее.

— Ничего, — утешал он себя, а заодно и меня, прихлебывая горячий кофе. — Ничего. И не такие дела раскрывали. Главное — зацепиться.

Мы начали проверять возможные версии. Шиманский? Убийство из ревности? Достаточно было взглянуть на этого чистенького юношу, чтобы понять никчемность такого предположения. Но все-таки я не поленился и, затратив несколько часов, бесспорно установил, что утром 26 июля Шиманский был на работе и никуда не отлучался из треста.

Колеватова и ее окружение? Гришин не стеснялся в выражениях, рассказывая мне об этой разбитной бабенке. По его указанию участковый инспектор стал собирать материал для привлечения ее к ответственности за тунеядство. Но… не было абсолютно никаких данных, говорящих о том, что Сафиулин когда-либо бывал у Колеватовой или, на худой конец, был знаком с нею.

Деньги? Убийство с целью ограбления? Ребята из общежития показали, что последнее время Сафиулин деньги на мотоцикл носил при себе. Один из свидетелей, по его словам, советовал Сафиулину положить их в сберкассу. «А вдруг мотоциклы привезут, — сказал тот, — я в сберкассу, а она закрыта». О том, что у Сафиулина с собой была большая сумма денег, знали немногие. Я допросил их. При самом придирчивом отношении эти люди не вызывали никаких подозрений. Но может быть, они случайно рассказали о деньгах какому-то человеку, который мог совершить преступление? Может быть. Но кто этот человек и как его искать? Правда, выражаясь языком майора, у нас была одна «зацепка». Из криминалистического отдела областного управления сообщили, что след на стакане оставлен не Сафиулиным и не кем-либо из рабочих котельной. Значит, кто-то посторонний. Возможно, убийца.

Левченко? Я смотрю на маленькую фотографию, приклеенную к листку по учету кадров. Ничего не скажешь — решительный мужчина. То, что он одолжил Сафиулину сто пятьдесят рублей, бесспорно установлено показаниями четырех свидетелей. Известно также, что Левченко требовал у Сафиулина, чтобы тот вернул ему долг: «Если ты к двадцать шестому не рассчитаешься — душу из тебя выну». Сафиулин сам рассказывал об этом в общежитии. Вполне возможно, что накануне отъезда Левченко заходил в котельную и снова требовал вернуть долг. А может быть, в связи с этим у них возникла ссора? И она привела к драке?

Майора больше всего беспокоит тот факт, что Левченко на вокзале видели в новой фетровой шляпе, хотя до этого он летом ходил без головного убора. Мне тоже это кажется несколько подозрительным. Может быть, Левченко хотел скрыть рану, которую ему нанес Сафиулин? К тому же, по показаниям свидетелей, Левченко раньше не собирался покидать поселок во время отпуска. Кто знает, может быть, он рассчитывал, что за месяц рана заживет, и, следовательно, его внезапный отъезд был вызван именно этим соображением. Соседи рассказывали, что Левченко вместе с женой выехал в Днепропетровск к его матери. По нашему заданию днепропетровская милиция установила ее адрес. Но Левченко в Днепропетровске не оказалось.

— Чувствуешь? — говорит майор. — Поездка к маме — это для отвода глаз. На самом деле он к ней и не думал ехать. Надо срочно разыскать этого типа. Ты представляешь, как было бы здорово, если бы след на стакане был оставлен его рукой. Как же нам его разыскать? Тут ведь всесоюзный розыск не объявишь.

— Может, дать задание допросить его мать?

— Опасно. А если Левченко к ней приедет и она расскажет ему о допросе? Что тогда? Опять ищи ветра в поле. Тут надо с мамой поговорить осторожно. Я сегодня связывался по телефону с начальником уголовного розыска. Обещал помочь…

Хуже нет занятия, чем ждать: ждать, когда поступят сведения из Днепропетровска, ждать, когда даст результат организованная майором проверка среди подозрительных лиц, проживающих в поселке. Ждать, ждать, ждать. Конечно, я не сидел без работы, но все эти допросы знакомых Сафиулина и Левченко казались мне стрельбой из пушки по воробьям.

Подобно тому как во время проявления фотобумаги на ней появляются все новые и новые детали, так и в материалах дела вырисовывались те или иные подробности, черточки, характеризующие этих людей, но которые — увы! — ни на йоту не помогали нам в решении главного вопроса: кто убил Сафиулина? Уже несколько раз звонил прокурор.

— Может быть, надо чем-нибудь помочь? Так, пожалуйста, не стесняйтесь. Вчера разговаривал с областным прокурором. Он хотел узнать, справимся ли мы с делом. А то, говорит, старшего следователя к вам подошлю. Я ему сказал, что пока не надо, раскроем своими силами. Может, зря я так сказал?

— Нет, справимся. Вот только Левченко установим.

— Ну, смотря.

В помощь майору приехал сотрудник областной милиции капитан Никандров — очень симпатичный и знающий человек. Громов и Никандров почти не сидели на месте. Но каждый раз на мой вопрос: «Что удалось установить нового?» — они лишь пожимали плечами.

Дело об убийстве Сафиулина с каждым днем становилось все толще и толще. Как-то я снова прочел его от начала и до конца. Вот письмо, которое Сафиулин писал Лене Баушевой. (Она была допрошена по нашему заданию, но ничего существенного сказать не смогла.) Я вновь перечитываю последние фразы: «Да, чуть не забыл самое главное. Вчера вечером…»

Я задумался. Что же произошло вечером 25 июля? Почему Сафиулин считал это «самым главным»? А вдруг оно связано с убийством? Откровенно говоря, об этом можно было подумать раньше, ругаю я себя. Сегодня уже тридцатое. Но лучше поздно, чем никогда. Я начинаю скрупулезно, шаг за шагом, выяснять, что делал Сафиулин двадцать пятого. До 16 часов 15 минут он находился в котельной — вот выписка из книги сдачи-приемки дежурства. Снова вызываю рабочих, проживавших с ним вместе в общежитии. Да, с работы Сафиулин пришел домой, помылся, пообедал в столовой и лег отдохнуть. А дальше? Двадцать, пятое — среда, ребята ушли на танцы. Сафиулин остался в общежитии. Может быть, комендант помнит? Вызываю Нину Ивановну.

— Точно не могу припомнить, — говорит она. — Вроде он куда-то собирался идти. Кажется, тряпку просил — брюки погладить. А может, это было не двадцать пятого, а двадцать четвертого.

Я быстро открываю график дежурств.

— Двадцать четвертого Сафиулин работал в вечер.

— Ну, тогда, значит, точно двадцать пятого. Погладился, оделся и куда-то пошел.

— А куда, вы не знаете?

— Разве мне они докладывают? Надо думать, к девушкам пошел. А может, на танцы.

— Когда он вышел из общежития?

— Часов, думается, около восьми.

— А когда вернулся?

— Не знаю. Но не позднее часа. В час я закрываю двери.

Я писал протокол допроса, а сам думал о том, как же мне установить, где находился Сафиулин с восьми до часу. Ведь «самое главное» произошло именно в это время.

— Где мне расписаться?

— Вот здесь, Нина Ивановна.

Комендант попрощалась и направилась к выходу. Но у самых дверей повернула обратно и снова подошла к столу. Я вопросительно взглянул на нее.

— Товарищ следователь, я все забываю у вас спросить: что мне с деньгами-то его делать? Вам, что ли, сдать или на завод?

— Какие деньги? Садитесь, пожалуйста.

— Ну Толины. Он же на мотоцикл копил. А чтобы не пропали — мне на сохранение оставил.

— Сколько денег он дал вам?

— Сначала четыре с половиной сотни было, а потом он с одним мужчиной ко мне пришел, должен он был ему полтораста. Теперь, значит, триста осталось.

— Когда Сафиулин взял сто пятьдесят рублей?

— Числа двадцать третьего или двадцать второго.

— Мужчину опознать можете?

— Могу. Он, кажется, шофером работает.

— Этот? — я предъявляю Поповой фотографию Левченко.

— Точно.

— Деньги сдайте мне. Теперь давайте запишем ваши показания…

Когда через полчаса Громов появился в кабинете участкового, я молча передал ему протокол допроса Поповой.

Майор пробежал его глазами.

— Да… — сказал он. — А я только собирался тебя обрадовать. Левченко приехал к матери, а областное начальство разрешило нам вылететь в Днепропетровск.

В этот день мы пришли в наш номер рано — еще не было шести. Я сел за стол и стал машинально проглядывать первую попавшую под руку газету. Майор, облокотившись на подоконник, казалось, был поглощен созерцанием белых облаков. Говорить было абсолютно не о чем, и самое главное — никто из нас не представлял, что делать дальше.

Конечно, ни мне, ни Громову никто выговора не объявит, — мы не бездельничали и сделали все, что от нас требовалось. Нас ни в чем нельзя упрекнуть. Это бесспорно. Но убийство мы не раскрыли. И это тоже бесспорно. Преступник разгуливает на свободе, а люди, которым поручено разыскать его, сидят в гостинице и курят. Парадокс! Но что делать? Что делать?!

Ведь если бы для поимки преступника нужно было идти за сотни километров ночью, в дождь, по незнакомой дороге, мы тотчас бы встали и не задумываясь пошли. Но куда идти?

Я начинаю вспоминать все с самого начала. Осмотр, тело Сафиулина на белом кафельном полу, окровавленная труба, письмо на столе, кирпичная стена котельной, шум проносящихся по шоссе машин, пронзительный детский крик: «Борька-а! Давай сюда-а-а!» А что, если… Сознание заработало, как будто от толчка. А что, если…

— Владимир Григорьевич! Владимир Григорьевич!

Майор не спеша поворачивается ко мне.

— Послушайте, — торопливо говорю я, — вспомните. Там около котельной пустырь.

— Ну, пустырь.

— Там на пустыре играют дети.

— Ну, играют.

— А что, если поговорить с ними? Вдруг какой-нибудь пацан видел, что кто-то заходил в котельную?

— Ты предлагаешь их допросить?

— Да нет. Просто побеседовать.

— Правильно, — оживился майор. — Только это надо сделать быстро. Не улыбайся, я и без тебя знаю, что сегодня первое августа. Я вот что думаю. Ведь надо обойти по всем квартирам близлежащих домов, поговорить с каждым пацаном…

Не договорив, Громов взял телефонную трубку.

— Цемзавод… Коммутатор? Комитет комсомола… С вами говорит начальник уголовного розыска майор Громов. Мне и следователю районной прокуратуры Арсеньеву надо срочно поговорить с вами. Да, по делу Сафиулина. Сейчас будем…

…Восемь часов вечера. В комсомольской комнате трое: секретарь Юрий Самсонов, майор, скрывающий свое волнение небрежным перелистыванием подшивки «Комсомольской правды», и я.

— А долго надо на следователя учиться? — спрашивает Юра.

— Пять лет.

— Работа, наверное, интересная?

— Как когда. Вот видишь, какая работа, — сидим и ждем. Ребята не подкачают?

— Ну что вы… Народ надежный.

Кто-то поднимается по лестнице. Майор откладывает газету.

— Обошел все квартиры второго дома, — докладывает белобрысый паренек в больших роговых очках. — Разговаривал с двенадцатью подростками. Никто ничего не видел.

— Ты, может, очень строго говорил с ними? С тобой, Васильев, это бывает.

Паренек решительно мотает головой!

— Говорил как надо. Осторожно.

Теперь наши помощники идут один за другим, но — увы! — с одинаковым результатом. Юра отмечает явившихся в списке. Осталось пять человек. Неужели?..

— Здравствуйте! — В комнату влетает молоденькая девушка. — Ой, дайте отдышаться.

— Садитесь. — Майор подвинул стул. — Ну, как дела?

— Запишите: Вова Манайкин, девять лет, улица Горького, дом пятнадцать, корпус два, квартира двадцать три, третий этаж. Можно я попью воды?.. Вова мне сказал, что он видел этого человека. Ну, который заходил в котельную…

…Третий этаж. Квартира двадцать три. На медной, вычищенной до блеска дощечке фамилия «Манайкин П. П.». Звоним. Сразу же раздается неистовый лай собаки. Дверь открывает мужчина в пижаме. Смотрит на нас удивленными глазами. Рядом заливается маленький белый шпиц.

— Вам кого, товарищи?

— Добрый вечер! Моя фамилия Арсеньев, я следователь прокуратуры, а это начальник уголовного розыска — майор Громов. Можно к вам?

— Пожалуйста! Машка, замолчи!

— Мы, собственно говоря, не к вам, а к вашему сыну.

— Так с ним уже какая-то девушка говорила. Это от вас?

— Да.

— Понятно. Вовка! — кричит мужчина. — Иди сюда!

Слышится скрип, и в коридор на велосипеде въезжает мальчик. Увидя нас, он замедляет ход и нерешительно останавливается.

— Ну, Вова, — говорит майор, — давай знакомиться. Что же это у тебя велосипед не смазан?

— Проходите, товарищи, в комнату, — говорит Вовин папа, — садитесь. И ты слезь с велосипеда и иди сюда.

Мы рассаживаемся вокруг стола.

— В каком классе учишься? — спрашиваю я.

— В третий перешел.

— А отметки хорошие?

— Две четверки, остальные пятерки.

— Книжки читать любишь?

— Люблю. Особенно про шпионов и пограничников.

— А когда вырастешь, кем будешь?

— Подполковником пограничных войск.

— Ого! — удивился майор. — Почему подполковником?

— Брат у меня подполковник, — улыбается Вовин папа. — Приезжал недавно. Теперь, понимаете, у нас не квартира, а погранзастава. Больше всего радости собаке. С утра до вечера бегает по следу — шпионов ловит.

— Я ее тренирую, — пояснил будущий подполковник. — С ней зимой хорошо. Она белая, и снег белый. Маскировка.

— Ну, и поймал ты кого-нибудь?

— Нет еще. А это вы на машине с красной полоской приезжали?

— Мы.

— Это милицейская машина, правда?

— Правда. Как это ты запомнил?

— Я все запоминаю. Дядя Коля сказал, что пограничники должны быть наблюдательными.

— А можешь вспомнить, что ты делал в то утро, когда мы приехали?

— Могу, конечно. Сегодня тетенька приходила, я ей все рассказал.

— И нам расскажи, ладно?

— Ладно. Значат, утром я вместе с собакой пошел в наряд. Она на поводке, я сзади. Идем по пустырю. Я, конечно, пригнулся, чтобы в случае чего меня не заметили. Потом я Машку отвязал, а сам полез на дот. Может, видели около котельной дот, самый настоящий. С войны стоит. На крышу заберешься — весь пустырь видно. Залез я туда, вытащил бинокль. Смотрю. Вдруг Машка как залает! Я биноклем туда. И знаете, вижу дядьку. Лежит дядька на траве, рядом противогазная сумка. Машка лает ужасно. Дядька проснулся, кирпич схватил — и в Машку. Не попал, конечно. Я с дота спрыгнул и ползком туда. Машку свистнул. За ошейник — раз! И ползком-ползком в кусты. Ну, думаю, теперь надо следить за ним. Спрятался за куст, бинокль вытащил и смотрю… Дядька долго сидел, потом взял противогазную сумку, достал оттуда хлеб и, кажется, сало. У меня же бинокль не пограничный, а обыкновенный — все не разглядишь. Вытащил ножик. Отрезал кусок, поел. А я все слежу. Потом он курил. А потом встал и пошел прямо на меня. Я даже испугался. Дядька до тропинки дошел, посмотрел вокруг и повернул к котельной. В кочегарку зашел и дверь закрыл. Я тогда из кустов вышел и снова на дот забрался, — оттуда лучше видно. И стал ждать, когда дядька выйдет. Потому что я сразу понял, что он шпион…

Вовка неожиданно замолк.

— Ну и что дальше было? Вышел дядька или нет? Ну что ты молчишь?

— Потому что все из-за этого Чижа!

— Какого Чижа?

— Да Васьки Чижова. Пришел не вовремя, залез на дот. Я ему говорю: шпион в кочегарке, не мешай. А он стал дразниться. Ну, пришлось ему дать. А пока возился с ним, шпиона упустил. Потом побежал его искать — где там! — Вовка безнадежно махнул рукой. — Только в город он не пошел. Это точно.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что я потом пробежал по дорожке и дядю Мишу Лаврова встретил. Он как раз из города в кочегарку шел. Я его спросил: «Не видали дяденьку в плаще?» — «Нет, — говорит, — не видал». Значит, он к шоссе подался.

— Ты этого дядьку в лицо запомнил?

— Запомнил.

— Ну, какой он из себя?

— Противный. И плащ у него грязный.

— Высокий ростом?

— Не очень.

— А волосы какие?

— Да он в кепке был. Черная кепка. И тоже грязная. А через плечо сумка противогазная. Я все в бинокль смотрел. Эх, если бы не Чиж, я бы проследил его. Точно.

— Нож у него какой был?

— Складной. Этого дядьку, наверное, пограничники подстрелили, а он уполз.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что хромал он.

— На какую ногу хромал?

— Не помню. А вы его ловите, да? Возьмите меня с собой. Ну пожалуйста. Папа, можно я с дяденьками пойду? И Машку с собой возьмем.

— Знаешь что, Володя, — сказал майор, — ты молодец. Здорово ты все это сделал. И мы тебя обязательно возьмем. Только не сегодня. Мы тебе покажем трех человек, и ты нам скажешь, есть ли среди них тот дядька или нет. Ладно?

— А когда покажете?

— Вот этого мы не знаем. А усы или борода у него были?

— Нет.

— Ты нам все по правде рассказал?

— Все. Честно-честно.

Человек в плаще, черной кепке, с противогазной сумкой через плечо. Особая примета: хромает. Кто он может быть? Рыбак? Связист? Лесник? Пастух?

Надо отдать должное Громову. Когда есть перспектива, он просто незаменим. За один день майор объездил почти весь район. В соседние райотделы милиции полетели телефонограммы. Областной отдел уголовного розыска ориентировал всех своих работников. Участковые инспекторы беседовали с дружинниками. Человек в плаще должен быть найден.

Я пытаюсь найти его среди жителей поселка и близлежащих деревень. И мне повезло. В десяти километрах от поселка в стороне от шоссе примостилась небольшая деревенька Летошицы. Когда я рассказал приметы разыскиваемого нами человека колхозному бригадиру Боровкову, он сразу же заявил:

— Так это же Фомичев. Как пить дать, Фомичев. Хромает, говорите? Точно он. Вот человек! Не успеет из тюрьмы выйти — снова туда просится.

— А где он живет?

— Видите, крайняя изба? Только его, наверное, нет дома. Я его днем встретил. Ползет на бровях, пьяный. Наверно, где-нибудь спит в канаве.

Я вернулся в поселок и вместе с майором и Клименко поехал за Фомичевым. Он оказался дома. Еле-еле разбудили его.

— Ну, чего надо? — проворчал он, с трудом открывая глаза.

— Мы из милиции, — сказал майор. — Поговорить надо.

— Вижу, что из милиции. Не слепой.

— А повежливее нельзя?

— Можно.

— Нас интересует, где вы были утром двадцать шестого июля.

— Это когда парня в кочегарке зарезали, что ли? Ишь ты… Убийцу нашли… Думаете, раз сидел, так теперь к любому делу пришить можно?!

— Где вы были утром двадцать шестого июля? — повторил майор.

— Где-где… Откуда я упомню. Это что, в четверг?

— Да, в четверг.

— В Устье был. Сноха там у меня живет. Вот у нее. Она в среду именинница была. Домой приехал часов, поди, в двенадцать. Да вы жену спросите. Марья!

— С женой мы без вас поговорим.

Майор остался с Фомичевым, а я пошел разыскивать его жену. Я нашел ее на скотном дворе. Мы зашли в дом к бригадиру, и там я ее допросил. Мария Фомичева слово в слово подтвердила показания мужа.

В это время лейтенант Клименко съездил в Устье и привез оттуда сноху Фомичева.

— Ушли они часу в двенадцатом, — сказала она. — Часиков в десять проснулись, до одиннадцати опохмелялись, попрощались и ушли. Истинный крест.

Дело об убийстве увеличилось еще на три протокола.

— Ты не волнуйся, — утешал меня майор. — Если пацан не наврал — найдем. Вот увидишь, найдем.

В гостинице дежурная сказала, что звонил начальник милиции и очень просил связаться с ним по телефону.

Майор сразу же соединился с райотделом. То, что сказал подполковник, было исключительно важно. По сообщению участкового инспектора из деревни Заполье, там, в совхозе имени Первого мая, работает некто Вараксин, похожий по приметам на разыскиваемого нами человека. Самое важное заключалось в том, что Вараксин в ночь на 26 июля перегонял скот на новинский приемный пункт и что скот гнали по дороге мимо Рабочего поселка.

Майор поднял меня около шести часов утра. Наскоро перекусив, выехали в совхоз.

Хорошо ранним летним утром ехать на машине. Воздух еще немного влажен. Шоссе пустынно. Красный диск солнца просвечивает сквозь туманную дымку. В открытое окно рвется свежий утренний ветерок. Тебя охватывает каким-то радостным чувством движения. И хочется шепнуть шоферу: «Ну-ка, приятель, прибавь еще газку!»

Приехав в совхоз, мы через директора, оказавшегося старым знакомым майора, установили, что действительно рано утром 26 июля рабочие совхоза Тимофеев, Семенов и Вараксин погнали стадо коров в Новинск. По нашей просьбе директор пригласил в контору совхоза Тимофеева и Семенова. Мы порознь допросили этих людей и установили следующее.

Коров погнали на заготовительный пункт в четыре часа утра. К половине седьмого добрались до Рабочего Поселка. Там на пустыре сделали остановку. Пили водку и пиво, закусывали. Вараксина, который пил больше других, развезло. Он предложил немного поспать. Остальные отказались. Тогда Вараксин сказал, что он через полчаса их догонит. Вараксин догнал товарищей около десяти часов уже перед самым Новинском, приехав на попутной машине. На вопрос Тимофеева и Семенова, где он задержался, Вараксин ответил односложно: «Проспал». Ничего странного в его поведении Тимофеев и Семенов не заметили. Действительно, Вараксин был одет в брезентовый плащ и черную кепку. Хромает он давно. В противогазной сумке носит еду.

Из беседы с директором совхоза мы узнали, что Вараксин прибыл в эти места в конце прошлого года, живет один, друзей в совхозе не имеет. Никто ничего не знал о его прошлом.

То, что Вараксина надо немедленно допросить, сомнений не вызывало. Важно было другое — как допрашивать. Ведь допрос — это не простая беседа. Особенно когда человек подозревается в таком тяжком преступлении, как убийство. Мне представлялось, что на этом, первом допросе не следует говорить о показаниях Вовы Манайкина. Допрос должен носить чисто разведывательный характер: где был утром 26 июля, что делал и так далее.

После допроса мы возьмем Вараксина с собой, произведем в Рабочем поселке опознание его Вовой Манайкиным, а затем, в зависимости от результатов, решим, что делать дальше. Конечно, перед отъездом нужно произвести у Вараксина обыск и изъять плащ, кепку, нож и сумку. Не исключается, что на этих предметах будут обнаружены следы крови.

Майор пошел за Вараксиным. Мы договорились, что по дороге майор не будет разговаривать с ним о деле и не останется в кабинете, когда я начну его допрос. Если Вараксин по дороге спросит, зачем его вызывает следователь, майор должен ответить, что он не в курсе дела.

Прошло десять минут. Наконец в комнату, слегка прихрамывая, вошел неказистый, ничем не примечательный человек, одетый в выгоревший, военного образца китель. Небритое лицо, рыжеватые редкие волосы.

— Моя фамилия Вараксин, — сказал он. — Меня вызывали?

Я записал анкетные данные Вараксина. Посмотрел его паспорт. Ничего особенного.

Стараясь подавить в себе какое-то нервное напряжение, спрашиваю:

— Расскажите о том, как вы последний раз перегоняли скот?

Вараксин несколько секунд молчал, как бы собираясь с мыслями.

— Как перегоняли? Обыкновенно. Сколько голов получили, столько и сдали. Без происшествий.

— В каком часу вы вышли из совхоза?

— В пятом. Как начало светать, так и пошли.

— Кто был с вами?

— Тимофеев и Семенов.

— По какой дороге гнали скот?

— Обычно. Через Рабочий поселок.

— Утром перед выходом завтракали?

— Я молока выпил, а что они, не знаю.

— В пути останавливались?

— Останавливались.

— Где?

— У Рабочего поселка.

— Точнее.

— На пустыре, около шоссе.

— Водку пили?

— Пол-литра на троих.

— Потом что было?

— Отдохнули малость и снова пошли.

— Все вместе?

— Почти…

— Что значит почти?

— Ну, я поотстал немного, а потом догнал их.

— Почему вы отстали?

— Развезло меня, вот и отстал.

— Где вы догнали Тимофеева и Семенова?

— На дороге.

— Далеко от поселка?

— Не очень. А почему вы меня об этом спрашиваете? Мы ведь всех коров сдали.

— Нужно — вот и спрашиваю. Что вы делали, когда Тимофеев и Семенов погнали скот?

— Спал.

— А потом?

— Проснулся, малость перекусил и пошел на автобусную остановку.

— Что вы ели?

— Хлеб с салом.

— Вы пошли прямо на автобусную остановку?

— А куда же еще?

— Как вы были одеты?

— Обыкновенно — в плащ.

— Головной убор был?

— Кепка.

— Место, где вы спали, можете показать?

— Могу.

— В Рабочем поселке вы в какие-нибудь помещения заходили?

— Нет.

— Это вы хорошо помните?

— Хорошо.

Так и хотелось спросить Вараксина, заходил ли он в котельную. Но это преждевременно. Еще успеем. Предложил Вараксину прочесть протокол. Он внимательно прочитал.

— Где расписаться?

— Вот здесь и в конце страницы.

Теперь обыск. В маленькой грязной комнате неубранная кровать, стол, сколоченный из досок, две табуретки. На гвозде, вбитом в стену, висел плащ и противогазная сумка.

Приглашенные майором понятые стали у двери.

— Где ваш складней нож? — спросил майор Вараксина.

— Потерял…

Мы приступили к обыску. Через несколько минут, отодвинув в сторону кровать, обнаружили нож — он лежал в щели между полом и стеной.

— Может, еще что надо? — сказал Вараксин, подписывая протокол. — Так вы не стесняйтесь, забирайте хоть все…

Мы направились к машине. Вараксин шел медленно, слегка прихрамывая на левую ногу. В пути он молчал. Только перед самым поселком, повернув ко мне небритое лицо, негромко проговорил:

— Если насчет парня, которого в кочегарке зарезали, то ошибаетесь…

В поселок мы прибыли около двух часов. Вова Манайкин опознал Вараксина. Тот спокойно выслушал показания мальчика и только когда Вова сказал, что видел, как Вараксин зашел в кочегарку, вдруг встрепенулся и быстро заговорил:

— А ты припомни! Ну-ка, припомни! Разве я в котельную заходил? А врать-то зачем? Зачем?

— А я и не вру, — обиделся Вова. — Я честное слово дал. Заходил, товарищ майор, честно-честно, заходил.

Около пяти часов мы приехали в Новинск. А в половине шестого Алексей Вараксин был помещен в камеру.

В этот же вечер в криминалистический отдел областного управления внутренних дел выехал нарочный. В пакете, который он вез, лежала дактилокарта задержанного Вараксина и мое постановление о назначении экспертизы.

Расследование об убийстве Сафиулина вступило в решающую стадию.

Когда я вышел из райотдела, было уже темно. Надо было где-то поужинать, но все столовые давно уже были закрыты. Дома ни кусочка хлеба. Соседи, наверное, спят. Я дошел, до площади. Дежурный гастроном был на замке. В чем дело? Ведь одиннадцати еще нет. Ах, ведь сегодня воскресенье. Ну что же, надо идти домой.

Пошарив в шкафу, нашел старый черствый пряник, согрел кипятку и, так сказать, поужинал. Теперь в кровать. Надо хорошенько выспаться, — завтра тоже тяжелый день. Я лег в кровать, с наслаждением вытянулся и закрыл глаза. Мне казалось, что я сейчас же засну. Но сон не шел. Как-то по инерции я продолжал думать о Вараксине…

За что он убил Сафиулина? Личных счетов между ними нет, — они раньше не встречались. Корысть? У потерпевшего ничего не пропало, да и что можно было взять у него? По всей видимости, между ними возникла ссора. Из-за чего? И как об этом узнать?..

…В 12 часов 16 минут прибывает поезд из областного центра. Я не удержался и пошел на вокзал, чтобы встретить нарочного. На пустынном перроне увидел знакомую фигуру Громова.

— Кого встречаете, Владимир Григорьевич?

— Того же, кого и вы, — улыбнулся он.

Вот наконец и поезд.

— Кривцов! — окликнул Громов милиционера. — Привез?

— Привез, товарищ майор.

Быстро прочитываем заключение:

Идем в районный отдел.

— Я же тебе говорил — раскроем, — смеется майор. — Вот и раскрыли. Теперь он живо признается. Раз палец его, значит, все…

Вызываю Вараксина. За одну ночь он как-то сник. Мне даже на секунду становится его жалко. Но я подавляю в себе это чувство. Передо мной убийца, который должен понести заслуженное наказание.

— Вараксин, вы в кочегарку заходили?

— Не заходил.

— У вас ведь было время подумать. Что же, Вова Манайкин, по-вашему, неправду говорит?

— Научили его, вот он и врет.

— Кто научил?

— Откуда, я знаю?

— Ладно. Я ведь не собираюсь здесь вас убеждать. Хотите себе сделать хуже — делайте.

— Чего уж хуже — в тюрьму попал.

— Еще под суд угодите. Так вот, слушайте меня внимательно. Вы были в котельной, и это доказано. Понимаете, доказано на сто процентов. Читайте! — И я протянул Вараксину заключение дактилоскопической экспертизы.

Я отлично понимал, что заключение нанесет сильный удар по позиции, которую занял Вараксин. Но действительность превзошла мои ожидания. Лист бумаги задрожал в его руках. Мне кажется, он все понял, даже не дочитав до конца. Вараксин положил заключение на стол и, повернувшись ко мне боком, уставился в окно. Я понимал, что творится у него в душе, и не задавал вопросов. Сейчас, сейчас он начнет рассказывать правду. И в этот момент я почувствовал, что и у меня дрожат кончики пальцев. Внезапно Вараксин повернулся ко мне:

— Курить можно?

— Курите.

Он спокойно выкурил папиросу, положил окурок а пепельницу и опять уткнулся в окно.

— Вараксин, — не удержался я, — кончайте тянуть волынку. Рассказывайте.

— Нечего мне рассказывать. Все, что знал, сказал.

— Вы были в котельной?

— Не был. И вообще я не хочу больше отвечать.

— Как это не хотите?

— Да так. Раз я убийца — ставьте к стенке, и весь разговор.

— Ну, эти номера вы бросьте! Небось правда глаза колет. Поймите же, у вас только один выход есть — говорить правду. И думать тут нечего. Учтите, по нашим законам чистосердечное раскаяние рассматривается как смягчающее вину обстоятельство.

— Не надо мне смягчения.

— Почему спрятали свой складной нож?

— А я его и не прятал. Он просто завалился за кровать. Спасибо, что нашли.

— Вы согласны с заключением эксперта?

— Не знаю.

— Но ведь палец-то ваш!

— Не знаю.

— Что это вы заладили: не знаю да не знаю.

— Ведите меня в камеру…

— Вараксин, мне ведь терять время с вами тоже нет смысла. Будете рассказывать правду?

— Я все сказал.

— Ну как хотите. Давайте заполним протокол.

Записывая показания Вараксина, я подумал, что поторопился с предъявлением заключения эксперта. И вообще, допрос почему-то не получился. Сейчас нет смысла продолжать его, подумал я, лучше встретиться с ним вечером, когда Вараксин немного поостынет.

Я отправил Вараксина в камеру и пошел в кабинет к Громову, чтобы рассказать ему о результатах допроса. Но Громова не было — он выехал на кражу. Один из работников уголовного розыска сказал мне, что недавно звонил прокурор и просил, как только я освобожусь, позвонить ему по телефону.

— Ну как дела? — поинтересовался прокурор. — Признался?

— Нет.

— Крепкий орешек попался. Вот что, давай-ка сейчас в прокуратуру: Гусев приехал.

— Сейчас буду.

Нельзя сказать, что приезд прокурора следственного отдела областной прокуратуры Николая Алексеевича Гусева обрадовал меня. Любая проверка всегда связана с какими-то неприятностями. А если проверяющий — Гусев, то этих неприятностей будет вполне достаточно.

Гусев приезжал всегда неожиданно и не звонил накануне, чтобы ему забронировали номер в гостинице, как это обычно делали другие прокуроры. И обязательно приезжал не вовремя.

Вот и сейчас. Дела не подшиты, да и когда их было подшивать? Наверное, несколько протоколов допросов мною не подписаны. Самое обидное, что по сравнению о тем, что мы сделали при расследовании убийства Сафиулина, все это мелочи. Но Гусев обязательно их заметит и будет тыкать меня носом в каждую неправильно поставленную запятую. Такой уж он человек, советник юстиции Гусев. Я думаю, что этот потрясающий педантизм воспитали у него долгие годы следственной работы. Подумать только — сорок лет среди дел, протоколов, описей и справок.

Несмотря на высокий рост, он никогда не сутулился. Разговаривая с собеседником, Гусев глядел на него поверх очков, слегка наклонив голову. На его всегда чисто выбритом лице часто играла язвительная усмешка. Спорить с ним было просто невозможно: он сейчас же вспоминал столетней давности случаи или ссылку на какие-то неизвестные приказы и инструкции. И при этом сердился самым настоящим образом.

Мы, следователи, не спорили с Гусевым, в глубине души относя его придирки на счет возраста.

И читал дела Гусев как-то по-особенному. Сначала шел по порядку, начиная с первой страницы, потом вдруг возвращался назад, затем открывал последние листы, снова возвращался к началу, закладывая интересующие его места тоненькими полосками бумаги, с одному ему понятными заметками наверху. Но вместе о тем Гусев как-то умел быстро разобраться в деле и тотчас находил, к чему бы придраться.

— Почему вы не допросили Хохлову? — спрашивал он, например, следователя.

— Какую Хохлову?

— Как какую! — начинал сердиться Николай Алексеевич. — Панкратов ведь показал, что, возвращаясь из дома, встретился с Хохловой. Вы допрашивали Панкратова?

— Допрашивал…

— Ну, так читайте. — И Гусев открывал перед растерявшимся следователем нужную страницу.

И следователь читал показания Панкратова, а сам думал о том, что теперь уже дело не пойдет в суд, придется возвращаться в район, разыскивать эту Хохлову, вызывать ее, допрашивать, снова предъявлять обвиняемому все материалы дела, пересоставлять обвинительное заключение, переписывать последний лист описи. А если Хохлова сообщит какие-нибудь новые сведения, тогда вообще неизвестно, когда удастся окончить дело.

— А может быть, Николай Алексеевич, так пройдет дело, без допроса Хохловой?

— Может быть, — обрывал его Гусев. — Авось, небось, как-нибудь — три кита русской действительности! Вы в каком веке живете, а?

Рассказывают, что по одному делу о падеже скота Гусев дошел до того, что потребовал от следователя выяснить, мох или пакля были положены между бревен скотного двора.

— Зачем это, Николай Алексеевич? — удивился следователь.

— Как зачем? Если между бревен лежит мох, надо осмотреть — не вытащен ли он животными. Тогда будет ясно, голодал скот или нет…

Гусев сидел в моем кабинете и листал какие-то бумаги.

— Здравствуйте, Николай Алексеевич!

— Здравствуйте, молодой человек. Ну, как Вараксин? Мне тут прокурор поведал о ваших успехах.

— Пока молчит.

— Ну что ж, бывает, бывает. А как с другими делами? Судя по отчету, у вас на первое августа числится девять дел. Многовато для вашего района.

— Так я всю последнюю неделю…

— Знаю. Занимался делом об убийстве Сафиулина. Надо, дорогой мой, так планировать свою работу, чтобы дела не лежали по неделям без движения. Через четыре дня по делу о хищениях на молочном пункте истекает двухмесячный срок. Чувствуете? Вы что сейчас собираетесь делать?

— Не знаю еще, Николай Алексеевич, — чистосердечно признался я, — ведь я только вчера приехал из Рабочего поселка…

— Нехорошо. Сейчас уже половина первого, а вы не знаете, чем будете заниматься во вторую половину дня. Видите, к чему приводит бесплановая работа: часок туда, часок сюда — так вот все время и уходит. А следователь должен быть воплощением организованности… С Вараксиным сейчас разговаривать не собираетесь?

— Нет. Я, пожалуй, пойду в фотолабораторию, отпечатаю снимки места происшествия. Пленку-то я проявил, а снимки еще не напечатал.

— Ну что же, не возражаю. А часиков в пять встретимся.

В пять часов вечера я зашел в свой кабинет. Гусев сидел в той же позе, на секунду оторвал глаза от бумаг, жестом предложил мне сесть и продолжал читать дело. Глядя на Гусева, я не без тревоги, ожидал, что он скажет. Наконец Николай Алексеевич захлопнул папку и взглянул прямо на меня.

— Ну-с, если не возражаете, начнем с Сафиулина. Дело, конечно, тяжелое, и поработали вы немало. Но мне кажется, что у вас не совсем сходятся концы с концами.

— То есть как не сходятся?

— Ну, судите сами. Скажите, пожалуйста, чем объясняется, что на первом этапе следствия вы обратили внимание на Волнухина? Судя по всему, тем, что у него оказалась рана на голове. И только. Ведь других данных, указывающих на его причастность к убийству, в деле не было. Правильно?

— Правильно.

— Пойдем дальше. Вот материал о розыске Левченко. Скажите, когда вы его искали, вы думали о том, что у него имеется повреждение от удара трубой?

— Думал…

— Значит, вы исходили из предпосылки, что у убийцы должно быть телесное повреждение? Надо полагать, так. Но ведь у Вараксина повреждений на теле нет. Теперь объясните мне, откуда же тогда кровь на трубе?

— Это может быть кровь потерпевшего.

— Как же она попала на трубу? Если память мне не изменяет, ближайший конец ее лежал в двухстах восьмидесяти сантиметрах от тела покойного.

— Возможно, Вараксин дотрагивался трубой до тела Сафиулина.

— Зачем?

— Не знаю. Это выяснится, когда Вараксин начнет давать показания.

— А если он не признается? Кстати, я не очень доволен вашим допросом Вараксина. Я внимательно прочел протокол. И знаете, чувствуется, ну как вам сказать… такое скольжение по поверхности… был, не был. А вот, что это за человек, чем он дышит, что у него, скажем, на душе — нет, не видно. Была ли у него семья или всю жизнь прожил холостым, что делал в войну, после войны, почему хромает, вообще личности, как говорится нет. Ну, а зачем он убил Сафиулина? Они же совершенно незнакомы.

— Я думаю, что между ними возникла ссора.

— Из-за чего?

— Пока это неизвестно.

— Пока Вараксин не признается?

— Да.

— А если он никогда не признается, что тогда? Видите ли, получается не совсем хорошая картина. Все построено на предположении, что подозреваемый признается. А ведь это довольно жидкое основание.

— Но, Николай Алексеевич, в деле же есть определенные доказательства виновности. Вараксина. Ведь он же был в котельной.

— Согласен. Доказательства есть. Но я не представляю, как вам удастся выйти из положения, если Вараксин не изменит своей позиции. Вы осмотрели плащ, противогазную сумку и нож?

— Да, но следов крови на них нет.

— А где протокол осмотра этих предметов?

— Не успел составить.

— Нельзя так работать, товарищ Арсеньев! Не понимаю. Молодой следователь, чуть ли не первое дело об убийстве — и этакое пренебрежительное отношение к нормам уголовно-процессуального кодекса. Я вообще крайне недоволен вашим протоколом осмотра места происшествия. Вы, наверное, очень торопились. Боялись, что без вас задержат убийцу.

— Что вы, я писал протокол часа три.

— Значит, надо было пять часов писать, а может быть, и все восемь! И не удивляйтесь… В тысяча девятьсот двадцать шестом году я осматривал место происшествия по делу об убийстве некоего Буренкова два дня. На ночь опечатывал помещение. Думаете, в наше время все эти вопросы можно решить с космической скоростью?.. Ну вот, смотрите, — Гусев раскрыл дело, — «на рельсах три вагонетки». С углем? Пустые? Неизвестно. А на каком расстоянии друг от друга? «Тут же стоят лопаты и ломы…» Что это за выражение! «Тут же». Образец точности? «У северной стены четыре котла». Скажите, пожалуйста, топки у них были закрыты или открыты?

— Закрыты.

— А где об этом написано в протоколе? Вы открывали дверцы?

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не имеет никакого отношения к делу.

— Откуда вы это знаете? Дальше… «В пепельнице два окурка папирос „Беломорканал“». А какой фабрики — ни слова. Вам известно, что папиросы такой марки выпускаются и в Ленинграде, и в Ростове, и в Москве, и в Риге, и в Таллине?

— Известно.

— Ну а машинный зал вообще черт знает как описан. Это же место преступления. Сколько электрических лампочек в машинном зале? Горели они? Где расположены выключатели? «В машинном зале три окна». Какого размера? Есть ли у них форточки? Закрыты ли окна и форточки? На какой высоте они находятся от земли? Есть какие-нибудь следы у окон?

— Но, Николай Алексеевич, ведь котельная не запирается. В нее можно войти через дверь.

— Конечно, можно… Но можно стоять у окна, наблюдать за тем, что в ней происходит, и оставить следы. А теперь скажите, где сейчас труба?

— Здесь, за шкафом. — Я вытащил трубу и передал Гусеву.

— Почему вещественное доказательство не опечатано? Времени не хватило?.. — Он внимательно осмотрел трубу. — А почему здесь нет ржавчины?

— Где?

— Смотрите сюда! У самого конца. Видите?

Я разглядел несколько полос, действительно свободных от ржавчины.

— Теперь ответьте мне, почему здесь нет ржавчины?

— Откуда ж я знаю!

— Очень хорошо! Просто замечательно! — язвительно воскликнул Гусев. — Дайте ваш план расследования по делу.

— У меня нет плана. Да к тому же я думаю заканчивать дело. Конечно, надо работать с Вараксиным…

— Что значит работать с Вараксиным? — рассердился Гусев. — Жевать старую жвачку: сознайтесь — вам лучше будет. Так? Берите лист бумаги. Пишите: «План расследования по делу об убийстве Сафиулина». Графа первая: «Вопросы, подлежащие выяснению». Графа вторая: «Следственные действия»…

Гусев отпустил меня только через час. Я пошел в милицию. Очень хотелось повидать Громова и поговорить с ним. Состояние было такое, будто провалился на экзамене.

К счастью, Громов был еще на работе.

— Как дела? — спросил он. — Вараксин признался?

— Нет.

— Я слыхал, к вам гость пожаловал.

— Прокурор следственного отдела Гусев.

— А, этот старикан. Он что, разве еще не на пенсии?

— Как видишь, нет.

— Дело Сафиулина читал?

— Читал. Ругается.

— Ругается? За что?

— Говорит, осмотр поверхностный.

— А про Вараксина что говорит?

— Надо выяснить личность подозреваемого.

— Давай-ка завтра с утра вдвоем с Вараксиным побеседуем…

— Не могу. Завтра еду в совхоз собирать сведения о его личности. Гусев говорит, без этого к допросу не приступать. Произведу повторный осмотр кочегарки, выясню с трубой.

— А с ней что выяснять?

— Отчего в нескольких местах нет ржавчины.

Майор искренне расхохотался.

Вот и опять та же дорога. В автобусе — битком. Духота страшная. Я попросил шофера остановиться у кочегарки и сразу же направился туда. На воротах свежая табличка «Посторонним вход воспрещен». Ворота на запоре. Стучу.

— Кто там?

— Следователь Арсеньев.

Щелкнул засов, и я вошел в кочегарку. Дежурил незнакомый мне паренек. Я попросил его вызвать Лаврова. Он позвонил по телефону, и мы прошли в машинный зал. Гудел вентилятор, и из-за шума говорить было трудно.

Я подошел к вентилятору. И там около стены увидел водопроводную трубу, очень похожую на ту, что лежала у меня в кабинете.

Я взял ее в руки. Черт возьми! На ней, сантиметрах в четырех от края, поблескивало маленькое пятнышко, очищенное от ржавчины. Подойдя к дежурному, я попросил его на минутку выйти со мной из машинного зала.

— Скажи, зачем здесь лежит этот обрезок трубы?

— Так, — сказал он, замявшись.

— На всякий случай.

— А все-таки?

— Я говорю, на всякий случай.

— Например… — не унимался я.

— Ну, иной раз ремень подправить.

— Какой ремень?

— От вентилятора. Бывает, повернешь рубильник — мотор работает, а ремень пробуксовывает. Вот трубой подправишь его малость — он и пойдет.

— Значит, эти залысинки на трубе образовались от ребра ремня? Посмотри сюда.

— Да. Ремень иной раз так по трубе и чиркнет!

— Можно остановить на минуточку мотор?

Мы вернулись в машинный зал. Кочегар повернул рубильник. Несколько секунд вентилятор вращался по инерции. Потом стало тихо.

— Ремень этот из длинного переделан, — начал объяснять дежурный, — разрезали его и концы снова соединили. Сперва думали — внахлестку, а потом Лавров посоветовал взять две железные планки и болтами зажать между ними концы. Так и сделали…

Но я уже не слушал парня. На металлической планке, соединяющей концы ремня, четко отпечатался вдавленный след. След полукруга. Диаметр его примерно совпадал с диаметром той самой трубы…

— Товарищ следователь, а товарищ следователь, — паренек дергал меня за рукав, — вы только Лаврову насчет трубы не говорите. Он ведь у нас строгий. А в последнее время совсем жизни нет. Раньше сам показывал, как на ходу ремень подправить, а теперь кричит. Конечно, по технике безопасности он прав: сперва надо мотор выключить. А нам некогда…

— Ты понимаешь, что говоришь? — неожиданно вспылил я. — Разве можно на ходу ремень подправлять?! С ума вы все тут посходили! Ведь если эта планка ударит по концу трубы…

— Вот и Лавров так говорит. Без головы можно остаться.

— Можно?! Один уж остался!

Паренек открыл рот от изумления…

А потом пришел Лавров. Снова он сидит напротив меня. Только теперь мне не надо задавать ему вопросов. Лавров говорит, говорит, не останавливаясь. Слишком долго он молчал. Еще тогда он, увидев мертвого Сафиулина, все понял. Но он знал, что полагается за нарушение, правил техники безопасности, повлекшее смертельный исход. А мы своими вопросами подсказали ему, как уйти от ответственности.

— Я бы и сам к вам пришел, — угодливо улыбается он, — честное слово. Я же думал, что никого не посадят. Никто же не виноват. А как узнал, что гуртоправа взяли, поверьте, ночи не спал…

Уголовное дело по обвинению Лаврова лежит у меня на столе.

В самом конце его подшито два документа, выдержки из которых могут представить интерес для читателя. Мне остается только привести их.

Что еще можно добавить к этим документам? Лаврова осудили к году лишения свободы. Николай Алексеевич Гусев вскоре ушел на пенсию. Но я его иногда вижу в областной прокуратуре. Не сидится ему дома. И если у меня есть какое-нибудь сложное дело, я прошу Николая Алексеевича почитать его, хотя очень хорошо знаю, что он опять будет ругать меня, вспоминать столетней давности примеры и ссылаться на неизвестные мне приказы и инструкции. О деле Сафиулина Гусев не напоминает.

Но разве я когда-нибудь забуду это дело и Николая Алексеевича за моим письменным столом?..