От стен великой столицы до великой стены

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Зиму сменить весна спешила. О приближении своем она, как могла, давала знать. Подавшись телом всем вперед, Нурхаци жадно вбирал воздух, всем существом ощущая едва уловимое, робкое дыхание пробуждающейся к жизни земли, еще слабые, но уже терпковатые запахи окрестного леса. О наступлении весны говорило и набиравшееся прозрачной синевы небо, вымерзшее за зиму и ставшее блекло-белесым. «Лето начнется, пойдут дожди, и Ляо-ула разольется широко и вольно. В топь превратит окрестные земли. А потому нужно спешить пройти через нее до половодья».

— Да и не только потому нам надо торопиться. Ждать нечего, когда никани большой поход предпримут против нас. Лучше самим по ним ударить, пока никаньские начальники судят да рядят, с чего начать, да спорят, кто из них способней.

Узконосые верткие лодки отчалили от берега и устремились вниз по течению Ляо. Дружно взмахивали весла, и вэйху не плыли — летели по воде. В передней лодке — Лю Цзихоу. Он знает в окрестностях Гуаннина укромную заводь. От нее до ближайшей сторожевой вышки — сплошные заросли. Надежно можно в них укрыться и кинуться внезапно на прибрежные укрепления. В последней лодке — Ли Юнфан. Это он предложил на военном совете сплавиться во главе передового отряда к Гуаннину, не дожидаясь, когда переправится через Ляо основное войско.

Крепок орех лесов маньчжурских. По твердости он кремню подстать. Немало нужно сил, чтобы добраться до ядра. Этот орех пришел на ум Нурхаци, когда он ехал в Гуаннин. Сам город в окружении поселков-укреплений и как бы в скорлупе. Чтобы пробиться к стенам Гуаннина, сначала надо укреплений слой сломать.

На этих укреплениях никаньцы здорово дрались, а наши все же взяли верх. Вот вроде укрепление было здесь, об этом вал напоминает земляной, а вышки нет, от зданий остовы одни. И груды тел. Все вперемешку — свои и те. Придержав коня, Дайшаня кликнул Нурхаци. Он чуть поодаль ехал. «Тут, видно никани упирались из последних сил?» — повел рукой Нурхаци перед собой. «Это селение зовется Пинянцяопу, — отозвался старший бэйлэ. — По-нашему, «Мост через спокойное море». Оно вроде моста на самом дела. Пройдешь эту крепость — и ты уже, считай, у Гуаннина самого. Сюда из Гуаннина зсе войско, что там было, видно, и пришло. Потому как больше сражений больших и не было. Войско сюда привел цзунбин Лю Цюй. Он сам погиб. Еще с ним кое-кто из военачальников. И войско все их разбежалось».

— А уже потом, — тронул поводья Нурхаци, — ко мне явился этот Шитяньчжу.

То было рано поутру. Ворочаться с боку на бок было уже невмоготу. Огня не зажигая (в одежде с вечера ложился спать), Нурхаци встал с медвежьей шкуры и вышел из шатра. Прислушался. «Вроде какой-то шум. И правда, слух не обманул. Сюда идут, ведут кого-то».

Тот, кого вели, приблизившись, пал на колени: «Государь, никаньского начальства в Гуаннине нет никого. Город твой, считай».

Вот весть она, которую так сильно ждал, что сон не шел. Но принял ее спокойно, вроде даже равнодушно. Словно перетерпел. Бывало так, от мысли о куске слюной рот полнится и в голове кружится, когда же наконец дадут, то вроде и зачем? Перетерпел — и есть уж неохота…

«Он говорит, никаньского начальства нет… Чудно, ведь сам одет как тысяцкий никаньский. Но что-то у него в обличье выдает, что не никанец он. Да и язык ему наш, видно, не чужой».

— А ну-ка ближе подойди. Ты сам-то кто?

— Зовется раб ничтожный Шитяньчжу. Был в Гуаннине цяньцзуном.

— А мне сдается, что не никань ты вовсе. Никаньского-то у тебя лишь имя да одежда.

Шитяньчжу, опустив глаза, переминался с ноги на ногу.

— Ты не таись, так лучше будет. Говори, как оно есть.

— Считан. маньчжур я тоже, — выдавил из себя Шитяньчжу. — Мой род звался хуалгя. Жил в местности Суань. Так получилось, — понурился совсем, — что Минам стал служить.

— Ну ладно, — то в прошлом было. Теперь ты мне слуга^{127}. Вестью хорошею прощение заслужил. И жалую тебе еще в награду копя со сбруей.

Шитяньчжу, сгибаясь в низких поклонах, благодарил за милость.

А явившемуся на зов вестовщику было приказано оповестить военачальников, чтоб войску объявили: тот, кто отличился в сражениях на подступах к Гуаннину, в награду получит пленных никаней.

Завиднелись стены Гуаннина. «Хоть город мой, считай, а как-то непривычно его назвать своим. На стенах городских пока ещё не видно наших стягов. Ну ладно, — утешился, — за этим дело-то не станет».

Иным явился в Гуаннин Лю Цзихоу. Прежде он был тут вроде бродяжки. Правда, какие-то деньжонки, видно, были. Сам за себя платил в харчевнях и место для ночлега постоянное имел. Занятия же определенного вовсе не было. Не торговал, хотя и говорил, что раньше был купцом, и, ремеслом не занимался. И в войске не служил. В ямэпе видели его не раз, по там он не сидел. Зачем-то, видно, приходил. А больше все среди толпы толкался, любил к компании подсесть в харчевне и слушать, о чем болтают. Играл по мелочи в притонах.

Теперь же он при деле: исправно правит службу хану маньчжурскому, Нурхаци. Тот не успел еще приехать в Гуаннин, а Лю с оравою своей обшарил весь ямэнь наместника и прочие присутствия, разведал, кто из начальства что укрыл и где^{128}. Пронюхал Лю, что из военных кое-кто скрыться далеко не успел. С ватагою своею в горах окрестных изловил юцзи Лю Вэньяпя и убедил того прийти с покорностью к Нурхаци^{129}. «Нам люди ратные, как ты, весьма нужны», — печать он протянул Лю Вэньяню. — Старайся, и заботой не оставлю».

С видом явно озабоченным, насупив брови, Лю Цзихоу шарил у себя за пазухой. Нурхаци выжидающе смотрел на него. Наконец Лю вытащил смятый листок бумаги, развернул его, разгладил между ладонями и протянул Нурхаци. «Так это указ никаньского царя, он заключил, едва поднес к глазам бумагу. — Ну, что он там изволил повелеть?»

— Разбойник Нурхаци уже недалеко от Гуаннина. Кто схватит атамана самого Нурхаци, пожалуем такому в его потомству титул «гун», а кто изловит сына злодеева — тот станет «хоу», за поимку прочих старшин и главарей — звание «бо«…Кто из разбойников самих представит атамана иль из предводителей кого, от Нас получит должность^{130}.

— Я уже который день живу спокойно в Гуаннине! — выпятил Нурхаци губу. — Напрасно, видно, писари никаньского царя старались, многократно переписывая бумагу эту.

При этих словах Лю злорадно осклабился и потрогал себя за основание косицы. «Вот что еще скажу я, — задумчиво произнес Нурхаци. — Видать, в казне у Сына Неба-то не больно густо, раз сулит в награду за меня или кого из наших одно лишь только звание. И опять же не пристало Сыну Неба бранные слова про нас писать. К войне он вынудил нас сам. Не ради грабежа сражаемся с его мы войском. Ну ладно, нам не впервой терпеть обиды от никаньского царя, и эту стерпим». Нурхаци сердито засопел, глядя куда-то поверх головы Лю Цзихоу. Тот, избегая встретиться взглядом с Нурхаци, сгорбился и спрятал глазки за полуопущенными веками.

— Ну, а что скажешь ты об этом? — Нурхаци помахал зажатым в кулаке листком.

— Вам надо быть настороже, — встрепенувшись, отозвался Лю.

— Среди никаньцев храбрых не нашлось, — хмыкнув, с кривой ухмылкой протянул Нурхаци. — А из моих людей ужель посмеет кто замыслить извести меня?

— Предосторожность не мешает никогда, — негромко, но убежденно прозвучал голос Лю Цзихоу.

_ И на девятый день пребывания в Гуаннине Нурхаци Уоедился в правоте бывшего цинхэского торговца.

Утром, потрапезовав, Нурхаци послал вестовщика сказать, чтоб оседлали копя. Намеревался сам проверить, какое применение нашли пленным никаньцам, которых к знаменам прикрепили. Надо, чтоб больше было от них проку, чего ж кормить их задарма… Снаружи какой-то вроде шум поднялся. Нурхаци насторожился. Верно. Кричат. Чего б такое там стряслось? И к выходу было пошел уже. И тут влетел медзига с видом таким, словно с мудури повстречался. Лицо перекосилось, как только держатся белки в глазницах! Рот разевает, словно рыба на песке.

— А молодчина этот Убай, сын Урикана, — вновь повторил Нурхаци, едва удалился здоровенный детина, боком протиснувшись через узкий для него дверной проём.

— А я, — снова загудел в ушах Нурхаци голос Убая, — по делу шел к Дахаю. Гляжу, у входа в государевы покои похоже, свалка. Я — туда. Мужик какой-то двух стражников ножом свалил и кинулся было внутрь, да я успел схватить его за плечи. И не ушел он от меня^{131}.

— А кто таков, кем послан был, — вздохнул Нурхаци, — так и не удалось узнать. Как ни пытали, он только рот слюнявый щерил, казал обрубок языка. Руками показывали: «Напиши, вот лист тебе», а он башкой только мотает… Верно, крутил ею и тогда, когда петлю увидел. Да ладно о нем.

— А помнится, Убая я еще хвалил как-то за то, что на охоте он в одиночку одолел медведя. Того медведя приказал я тут же, не везя домой, зажарить. «И этот Лю Цзихоу, — мысль перекинулась на другое, — прав оказался. Надо осмотрительнее быть. В своем жилище есть опасность быть убитым. Прискорбно это, и весьма.