Отличница для генерального

10. Разбитые волны и разбитые сердца

Балтийский ветер рвал волосы и хлестал по щекам, смешивая солёные брызги с горькими слезами. Аня шла вдоль берега, проклиная себя — за несдержанные слова, за чувства, что мешали дышать и думать.

— Идиотка! Зачем, зачем я это ему сказала? Зачем вообще приехала в этот чертов клуб⁈ Я же искала работу, ну так и работала бы, а не сходила с ума! Что теперь? Уволиться? Извиниться? Вернуться? — она вспомнила взгляд Александра — темный, тяжелый, ненавидящий. Но где-то за стеной, отгородившей его от мира чувств, Аня чувствовала боль. Мама всегда говорила, что младшая дочь — тонкий эмпат, ловящий эмоции других. Это часто выручало, позволяя поймать волну собеседника и ощутить настрой. Но там, в номере, ей хотелось ударить в самое сердце, задеть его самолюбие, заставить ощущать то же, что и она. Конечно, он травмированный ребенок — гибель родителей, детдом, смерть второй матери. Одному Богу известно, что еще Алекс пережил. Она не имела права высказывать все вот так в лоб. Даже если права. Даже если он тоже боится.

Но разве травмы прошлого оправдывают беспринципную наглость настоящего? Прощают то, как он поступил? Цинизм, с которым собирался воспользоваться ее телом?

Песок хрустел под подошвой. Туфли на каблуках вязли в сыпучих дюнах, мелкие камушки натирали, норовя разорвать капрон чулок. Позади остались постройки «Золотых сосен», где шведы наверняка уже заметили ее исчезновение.

А он? Что он делает сейчас? Вернулся в бар как ни в чем не бывало? Или крушит номер, злясь, что не получил желаемого?

Аня пнула камень, наблюдая, как он с плеском исчезает в зеленоватой воде.

— Дура! — выкрикнула во все горло, вспугивая загомонивших чаек. Ветер унес ее боль и раскаяние в сторону открытого моря, попутно высушивая лицо от слез.

«Я никогда не стану твоим», — что вообще значат эти слова? Александр несвободен? Есть другая женщина или жена? Эту версию Анна отмела мгновенно: Шувалов не носил кольца и вообще вел себя не как мужчина, сдерживаемый какими-либо обязательствами. Значит, он просто давал ей понять, что никогда не сможет ответить взаимностью на ее чувства? Только секс — ничего личного, да?

Ну почему все так сложно⁈ И почему так больно ей, хотя страдать хотелось заставить его?

Часы на телефоне показывали половину шестого. Приближался вечер, и очень хотелось есть. Никаких других заведений, кроме клуба «Золотые сосны» поблизости не наблюдалось, но возвращаться туда Анне казалось равнозначно приходу на место преступления. Наверно, здесь должна быть не очень далеко автобусная остановка или станция. Вдоль всего побережья проходит железная дорога, но… Девушка совершенно не представляла, в какую сторону идти. Можно вызвать такси, но для этого придется хотя бы добраться до парковки отеля…

Еще около часа Орлова плутала среди поросших соснами и низким прибрежным шиповником дюн. Гордость не позволяла пойти назад, но голод и голос разума с каждой минутой становились все сильнее. Пришлось возвращаться, надеясь не встретиться с Шуваловым или шведами, но, почти дойдя до клуба, девушка услышала голос с парковки.

— … долбанный немецкий хлам! — ругался знакомый хриплый бас, сопровождая слова ударами ног по колесам черного Audi.

Александр стоял, раскачиваясь, опираясь одной рукой о крышу машины. Темные волосы взъерошены, галстук перекинут на плечо, а в глазах та же дикая ярость, которую она видела в номере, только помноженная на безумие алкоголя. Шувалов был пьян и явно не в себе. Анна могла бы воспользоваться тем, что мужчина ее не заметил, но вместо этого подошла вплотную, наблюдая, как генеральный директор не может попасть ключами в замок.

«Он же разобьется в таком состоянии!» — пронеслась мысль, а за ней следующая «Это моя вина!». Как бы сильно она ни злилась на себя и не обижалась на Алекса, допустить смерть человека Орлова не могла. Тем более понимая, что в случае аварии не простит себе всю жизнь.

— Отдай мне ключи! — решительно протянула руку, пытаясь забрать брелок у качающегося мужчины.

Александр медленно повернул голову, глаза фокусировались с трудом.

— Какого хера… ты, — пьяный голос прозвучал не столько зло, сколько изумленно. — вернулась?

— Чтобы проводить тебя обратно в номер, — Ане удалось выхватить ключи и спрятать в сумочку.

Шувалов странно, сумасшедше рассмеялся, пошатнулся и внезапно обрушился на нее всем весом, прижав к капоту.

— Передумала и готова раздвинуть ножки «темному лорду»? — прошептал он, впиваясь губами в шею, — учти, ласковые прелюдии ты пропустила. Перейдем к главному.

Алекс попытался одновременно задрать платье и расстегнуть ширинку, но не удержал равновесия и пошатнулся, садясь на капот.

Аня вздрогнула, не возбуждено, а с отвращением:

— Терпеть не могу алкашей.

— Да-да, мы уже выяснили, — хихикнул Алекс, пытаясь вновь прижать девушку, но та отгородилась, открыв водительскую дверь.

— Эй, ты что задумала⁈ — мужчина хотел было вытащить ее из салона, но Орлова уже сделала ему знак залезать на пассажирское.

Несколько раз споткнувшись и не переставая держаться за капот, Александр через минуту сел рядом с Анной.

— Ну, зря ты отказалась от кровати. Зато первый раз в тачке точно не забудется! — он вновь попытался засунуть руку под юбку, но Аня со всей силы шлепнула по ладони:

— Говори адрес. Я тебя в таком состоянии не оставлю.

— Катись к дьяволу со своей заботой! — Шувалов шумно дышал и сверлил ее злобным взглядом.

— Обязательно, но сначала отвезу одного черта в его котел. Адрес?

Алекс хмыкнул от сравнения и ткнул пальцев в табло навигатора, на удивление попав с первого раза. Высветился маршрут — на другой стороне Петербурга за Ломоносовым. Побережье, застроенное дорогими коттеджами. Анна знала, потому что где-то там жили родители жениха старшей сестры.

— Наследство Шуваловой? — наугад предположила она, чтобы просто перевести внимание со своих колен и произошедшего между ними в номере.

— Нет, я продал ее дом, как только вступил в права, — без ерничества и пьяных шуток ответил Александр, отворачиваясь, выпрямляясь в кресле и закрывая глаза.

В тишине они ехали полчаса, пока пустой желудок Анны не решил громко возвестить о своей потребности.

— Ого, ты оголодала, — усмехнулся Алекс, пошло подмигивая, а девушка, уже привыкшая к его молчанию, вздрогнула и покраснела. — Тормозни на заправке, будет через десять километров. Мне бы тоже не помешало закусить и отлить.

«И протрезветь», — хотела дополнить Аня, но Алекс и без ее указки взял два кофе, хот-доги и круассаны с шоколадом.

— Зачем вернулась? — залпом осушив свой стакан, уставился почти обычным взглядом — властным, не терпящим лжи.

— Не знала, куда еще пойти. Хотела вызвать такси, — врать Орлова и не собиралась, поедая сосиску с кетчупом и тестом с таким аппетитом, что и не снились посетителям мишленовских ресторанов.

— Ты очень сочно ешь, — Алекс усмехнулся, протягивая свою порцию, — хочешь добавки?

Аня замотала головой, чувствуя, что опять смущается и не знает, что сказать.

— Значит, по-твоему, я трус? — в этот раз он смотрел не на нее, а куда-то вдаль за шоссе, где летнее солнце неторопливо опускалось за темнеющий лес.

— Алекс, я не это хотела сказать…

— Не унижайся. Никогда ни перед кем не оправдывайся за свои мысли и чувства, — он резко развернулся и, видно, не рассчитав ловкости, ухватился за девичье плечо.

— Ты сказала и сделала то, что сочла правильным. А вот соглашаться или нет уже мое дело, — Александр стоял близко, смотрел в глаза, дышал ароматом виски и кофе, но в этот раз не пытался лапать или подчинять. Просто смотрел и ждал реакции.

— Я… Я думаю, что прошлое влияет на каждого, — выдавила Анна, чувствуя, как последний кусок не лезет в горло и вообще трудно глотать.

— Продолжай, — чуть крепче хватка на плече, чуть пристальнее и трезвее взгляд серых глаз.

— Что ты пережил много боли, а твоя мама… вторая мама, не смогла залечить все раны.

Рот Алекса скривился, а рука, отпустив девушку, взъерошила короткие волосы и вытерла со лба несуществующий пот.

— Лида, моя, как ты выразилась, вторая мама, не могла никого вылечить. Она сама была сломана и выпотрошена подчистую. Наверно именно это ее во мне и привлекло — два душевных и физических инвалида, неспособных на любовь, но цепляющихся когтями за жизнь. — Он хотел что-то еще добавить, но только сплюнул в водосток тротуара и пошел к машине:

— Поехали, завершим начатое.

Что именно завершим — маршрут до дома или уроки соблазнения Анна благоразумно решила не уточнять.

Мотор Audi рычал под капотом, пока Аня выруливала на пустынное прибрежное шоссе. Александр сидел, откинув голову на подголовник кресла и закрыв глаза.

— Я не хотела тебя задеть… — начала девушка тихо, но была прервана.

— Хотела. И у тебя получилось. Прекрати расшаркивания и смотри на дорогу, здесь крутые повороты.

Крупные капли дождя упали на лобовое стекло. Александр вдруг заговорил, не меняя позы:

— Ты знаешь, почему я купил этот дом?

Аня покачала головой.

— В мамином особняке было невозможно жить. Она берегла его как память — о брате, о молодости, о предательстве, опущенных возможностях и прошедшей любви. Это был склеп, мемориал, в котором каждый шаг нарушал неприкосновенность прошлого. Однажды я разбил вазу — случайно. Она была дурацкая и уже со сколом. Но привезли ее в детстве из ГДР. Последнее, что осталось от родителей. Знаешь, что она сделала в ответ?

— Ударила? — девушка предположила самое банальное и больное.

— Нет, — Алекс хмыкнул. — Я умею игнорировать боль. Научился в детдоме. Мама Лида объявила мне бойкот — месяц молчания и выключенного света. Дело было зимой. Декабрь я провел почти в полной темноте. Только когда ел или делал уроки, разрешено было пользоваться электричеством. На ее молчание мне было плевать, но тьма…

Мужчина поправил манжеты рубашки, натягивая на запястья — привычным, но каким-то нервным жестом, сейчас показавшимся Анне странным и подозрительным.

— Ты боишься темноты? — осторожно спросила она.

— Уже нет. Перестал именно тогда, в декабре, но по-прежнему не люблю. После аварии месяц провел в повязке — врачи боялись за зрение. А когда свет вернулся — привычный мир рухнул. С тех пор темнота для меня означала смерть.

Тяжелые откровения заполнили салон, сократив расстояние между водителем и пассажиром. Физически они сидели на соседних сидениях, но стали будто чуточку ближе.

— Понимаю… — Аня не могла подобрать слов, чтобы смягчить застаревшее, въевшееся в саму натуру мужчины горе. Она ждала ответной колкости, какой-то фразы вроде: «Что может дочка богача знать о страданиях сироты», но Александр улыбнулся с грустью, от которой защемило сердце:

— Поэтому ты права. Я не могу дать тебе той близости, что ты ищешь. Считай это первым уроком.

— Я тебе не верю, — глаза щипало от подступивших слез. Раскаяния, сочувствия и какого-то безысходного отчаяния.

— Зря. Я испорчен, и ты не сможешь это починить, — Алекс включил музыку, и салон заполнила неистовая мощь вагнеровского «Полета валькирии».

— Почему ты вернулась? — спросил он, когда, судя по навигатору, ехать оставалось меньше двадцати минут.

Аня смотрела на дорогу:

— Потому что ты бы сел за руль и разбился. А я бы не смогла это забыть.

— Испугалась мук совести?

— Нет. Не хотела, чтобы между нами все закончилось ссорой.

Он резко отвернулся к окну, но она успела заметить, как дрогнула челюсть.

Когда GPS объявил о прибытии, перед ними возникло нечто среднее между яхтенным эллингом и современным лофтом: стекло, бетон, огромные окна от пола до потолка и терраса, переходящая в пирс, под которым бились волны.

Александр вышел, не дожидаясь, пока она припаркуется. Когда Аня подошла к двери, он стоял там, мокрый от дождя, с ключом в руке.

— Хочешь знать, почему я исчез?

Орлова судорожно кивнула. Ладонь Алекса коснулась ее лица, очертила линию скул, губы, подбородок, легла на шею — не главенствуя, но словно приручая домашнего питомца.

— Я увидел хорошую девочку. Неиспорченную. Невинную не только телом, но и взглядом на мир. Для которой пришло время любить и которой мне нечего дать. Кроме грязи, тьмы и боли. А сейчас у тебя есть последний шанс уйти. Но если ты зайдешь… — Шувалов замолчал, убирая руку и отступая, точно давая пространство для выбора.

Аня переступила порог первой.

— Добро пожаловать в мой мир! — он усмехнулся коротко и жестко. Глухо стукнув, за ними захлопнулась входная дверь.