Отличница для генерального

14. Дверь, которую нельзя открывать

Аня проснулась, когда буря стихла и в мансардное окно светила неожиданно яркая для белых ночей луна. Сильно хотелось пить. Александр спал рядом, одной рукой обнимая ее за талию, другую подложив под подушку. В серебристом свете резкие черты Шувалова не стали мягче, но выглядели иначе — печально и как-то беззащитно. Орлова осторожно выскользнула из постели, стараясь не разбудить любовника. Алекс заворочался, но глаз не открыл.

Умный дом не включил настенные бра, когда она ступила босыми ногами на пол, зато, как только подошла к лестнице, загорелись тонкие полосы подсветки ступеней. Вероятно, режимы освещения были настроены не только на движение, но и на время суток. Мало чьи глаза любят яркость сразу после пробуждения.

Найти кухню труда не составило — островок располагался почти напротив лестницы. Высокие стаканы стояли у раковины, куда выходил отдельный кран с питьевой водой. Но, утолив жажду, девушка не спешила вернуться в постель к Шувалову. Дом Алекса интриговал так же, как он сам, холодный внешне, исключительно функциональный, он словно просил добавить деталей и теплоты уютных мелочей. Взгляд художницы прошелся по каменным панелям, отмечая, что подсветка идеально подчеркнула бы арт-объекты и картины — минималистичные, авангардные или абстрактные. На широком деревянном столе не хватало цветов или хотя бы вазы с фруктами, а повсеместное стекло так и хотелось разбавить римскими полотняными шторами.

— Это не только свет, но и сотни отражений, — самой себе сказала девушка, разглядывая свой обнаженный силуэт в двери из тонированного стекла или пластика. Алекс настолько любит себя, что постоянно хочет смотреть? Вряд ли, скорее зеркальные поверхности не позволяют забыть, кто он на самом деле.

Тихо ступая на кончиках пальцев, Анна подошла к выходящему на море окну, на полу у которого все еще лежало разорванное синее платье и сорванное с нее белье.

— Нда, из одежды уцелели только чулки и лифчик. Мне предстоит весьма интересное возвращение в цивилизацию, — поддев остатки кружевных стрингов пальцами, Орлова вспомнила, как Шувалов взял ее в первый раз — грубо, почти насильно. И каким контрастом стала их близость в джакузи. Как может в одном человеке сочетаться дикий жестокий зверь и ласковый чуткий любовник? Хотя ничего удивительного — держа в руках обрывки одежды и вспоминая эгоистичную резкость дефлорирующего секса, Аня ощутила вязкое тянущее возбуждение, словно ей хотелось именно того необузданного Алекса — берущего, а не спрашивающего. Девичьи плечи передернулись, сбрасывая наваждение. Власть и сила, безусловно, привлекали. Еще тогда, в первую встречу на крыше все решил поцелуй — нахальный, знающий, как подчинять и поражать в самое сердце. Было бы ей легче, будь Шувалов более чутким? Морально — да, а вот физически… «Сделанного не вернешь!» — рассудила Анна, отшвыривая бесполезный лоскут, в который превратились трусики, и оглядываясь. Где-то здесь за панелью светящегося стекла была дверь в ванную комнату…

Орлова шла вдоль каменной стены, бездумно ведя пальцами по холодному покрытию и глядя на свое темное отражение. Она стала женщиной. Что изменилось? Ну кроме растяжения и стертой кожи между ног? Боковая панель, реагируя на ее движение, загорелась мягким приглушенным светом. За матовым стеклом угадывались силуэты мебели — определенно не раковины и душа. Еще одна комната? Девушка осторожно толкнула дверь, и та беззвучно отъехала в сторону, открывая проход в помещение, отделанное панелями из темного дерева. Задняя стена, по архитектурной традиции этого дома, была стеклянной и выходила в некое подобие парка. По крайней мере, тусклый свет, падающий из окон, выхватывал у ночи не хаотичную лесную поросль, а кустарник, гравийную площадку и пару садовых кресел. Сама комната явно была кабинетом Александра Шувалова и, по совместительству, баром, кинозалом и филиалом библиотеки. Еще один книжный стеллаж во всю стену, еще один кожаный диван напротив не камина, но плазменной тв-панели, большой письменный стол с аккуратно сложенными папками документов и ноутбуком и довольно странно смотрящаяся здесь шведская стенка с турником и скамьей для пресса. В отличие от гостиной, кабинет выглядел более обжитым — хозяин явно проводил здесь куда больше времени, чем в большом зале, встречая гостей. На низком придиванном столике стояла початая бутылка виски и один стакан. На перекладине турника висело полотенце. А рядом с ноутбуком лежала открытая папка, расцвеченная яркими стикерами заметок. Аня знала, что подглядывать нехорошо. Но загадки Шувалова манили, требуя непременно сунуть нос в его дела.

Сердце учащенно забилось, когда, крадясь на цыпочках, словно воришка, девушка подошла к столу и заглянула в документы. Шведский! И судя по карандашным пометкам на полях Шувалов его знает. Почему тогда в «Золотых соснах» переговоры шли на русском — ради единственной участницы, которой потребовался бы перевод? Или вообще вся эта встреча в загородном клубе — ловушка для дурехи, летящей на яркий свет страсти и вожделения?

Задумавшись, Анна сморщила нос и принялась выстукивать пальцами простенькую мелодию, барабаня по краю стола. Мизинец промазал, соскочив со столешницы и зацепившись за выдвинутый ящик. Орлова прищурилась, рассматривая — через щель выглядывал замусоленный треугольник плотного картона или фотобумаги. Вламываться в кабинет генерального директора уже было сомнительной затеей, а вот шарить без спроса по ящикам чужого стола и вовсе тянуло на особо тяжкое преступление. Но как же сильно хотелось узнать хоть что-то о мужчине, который уже семь месяцев не давал покоя ее душе!

Затаив дыхание и замерев, девушка прислушалась. Тишина. Только едва слышный ветер за окном, качающий деревья, да мерное гудение электроприборов. «Одним глазком!» — пообещала себе Аня и, открыв ящик, вытянула на свет старый снимок, замусоленный и помятый. Фотография походила на те, что традиционно делают в школе — учителя и весь класс покорно улыбаются в камеру. На этом фото также были дети разных возрастов — от малышей начальной школы до подростков. Не много — двенадцать или четырнадцать человек в строгой, но какой-то разномастной одежде, кто в джинсах и свитерах явно с чужого плеча, а кто чуть ли не костюмах-тройках. По центру кадра сидела женщина в инвалидном кресле. Лидия Шувалова — сообразила Анна, вглядываясь в лица детей. Девушка догадалась, что фотографию сделали во время предвыборного тура, когда бизнесвумен посещала детские дома со спонсорской помощью. Где-то на снимке должен быть и маленький Саша…

Алекса Орлова нашла почти сразу — худощавый серьезный мальчик в клетчатой рубашке не то чтобы чем-то выделялся среди других детей, просто четверо из пятерых стоящих с ним рядом были перечеркнуты черной ручкой. Три парня, двое постарше и один наверно также лет одиннадцати и, судя по светлому платью, девочка. Ее лицо было не просто замазано, а протерто почти насквозь, словно кто-то долго и методично мусолил пальцем или ластиком именно по этому фрагменту. Все, что удавалось разглядеть это рост — примерно такой же, как у держащего ее за руку Александра, и цвет волос — светло-русый, как пшеничное поле. Точь-в-точь как у Анны Орловой.

Девушка поднесла снимок под лампу, стараясь рассмотреть еще какие-то детали, но кадр был не особенно четкий, и все, что еще удалось заметить — это контур, как от непишущей ручки, вдавленный в глянец фотобумаги, очерчивающий силуэт еще одного мальчика лет десяти, прижавшегося вплотную к Шуваловой. У него было открытое круглое не особо запоминающееся лицо. Аня прищурилась, переключая внимание на Александра, словно пытаясь через снимок заглянуть в само прошлое…

— Разве я разрешал рыться в моих вещах⁈ — низкий голос был тих и ровен, но ярость в нем громыхала раскатами грома.

Алекс стоял в дверях — голый, взбешенный, со сжатыми в кулаки ладонями. Поймана с поличным! Некуда бежать, негде прятаться и нелепо делать вид, что случайно ошиблась дверью.

Таким Аня Шувалова еще не видела — не властный образ генерального директора, не самоуверенный наглец с крыши отеля, не похотливый эгоист, берущий свое. Злоба — чистая, неразбавленная, дополненная яростью, граничащей с состоянием аффекта. Александр пугал — не приближаясь, не размахивая руками, не крича и не угрожая. Мужчина просто смотрел так, что Анна чувствовала себя смертником на электрическом стуле, на который уже подали максимальный разряд.

Но упрямство ли, или другая черта характера, вынуждающая ее во всем и всегда идти до конца, заставила распрямиться и вместо извинений (пусть бесполезных и ничтожных) спросить:

— Кто эти люди? — она протянула руку с зажатым снимком Алексу. Тот опасно прищурился и метнулся к девушке с такой скоростью, что та не успела даже понять происходящее.

— Мертвецы, — сквозь зубы прошипел Шувалов, вырывая и отбрасывая на пол фотографию.

— Зачем ты лезешь в это дерьмо⁈ — выкрикнул он. Капельки слюны попали на обнаженную кожу Анны, ощущаясь жгучими, как кислота. Почерневшие от ненависти серые глаза горели близко, так, что она видела лопнувшие капилляры в помутневших от недосыпа белках. Орлова знала, что надо замолчать. Дождаться, когда стихнет буря, затаиться и не высовываться, пока проносится смерч бесконтрольных эмоций. Но вместо здравого смысла вперед вылезла безрассудная бессмертная душа, за гневом, видящая боль и неспособная выжидать и оставаться в стороне, когда другому плохо.

— Девушка на снимке — почему ты стер ей лицо? Она много для тебя значила?

— Замолчи! — Алекс выкрикнул так, что звякнул стоящий на столике пустой бокал. Ладонь мужчины схватила за шею, лишая дыхания. Аня обеими руками вцепилась в предплечье, пытаясь ослабить хватку, но пальцы, привыкшие к карандашам и кистям, не могли противостоять тому, кто не позволял своему телу ни малейшей слабости. Каменные мышцы проступили под кожей, натянулась стальная проволока сухожилий — Шувалов с легкостью одной рукой мог не только задушить ее, но и свернуть шею.

— Что ты в меня вцепилась, как клещ в собачью морду? Тянет к мужикам постарше? Любишь грубость? Что, папочка в детстве недолюбил? Мало уделял внимания? Был слишком жестким, и теперь ты подсознательно ищешь замену и пытаешься доказать, что достойна любви? Угадал?

Слезы увлажнили глаза Ани. Слова били в цель куда больнее, чем рука сжимала горло. Но Алекс не останавливался. Левая ладонь впилась девушке между ног, пальцы раздвинули половые губы, ворвались в вагину, стиснули клитор — не возбуждая и уж точно не лаская, а отмечая господство, показывая силу и власть. Он унижал и насиловал, зная, как причинить боль не только телу, но и душе.

— Какое будущее ты себе уже нафантазировала, а? Жили они долго и счастливо, как в сказочках? Хер там! Глупую принцесску выебут, пережуют и выкинут, а на ее место придет следующая идиотка без инстинкта самосохранения. Ты хоть понимаешь, что я могу с тобой сделать прямо сейчас⁈

Пальцы внизу толкнулись резко, одновременно расширяя лоно и сдавливая нежные складки входа. Аня заморгала, пытаясь восстановить зрения, от застилающих глаза слез.

— Что мешает выебать тебя во все щели так, что неделю не сможешь ходить и говорить? А потом просто откупиться или оставить здесь, как ручную зверушку или игрушку для потех? Ты этого хочешь? Быть прирученной? Или мечтаешь наоборот — приручить меня и как дрессировщик кормить зверя с руки? Так учти, хищники только кажутся покорными. Природу когтей и зубов не переписать одной маленькой девочке, решившей, что она лучше прочих. Я не ищу отношений. Мы потрахались. Отлично. Я не против выебать тебя еще, преподав пару уроков. Но ты будешь соблюдать мои правила, поняла⁈

Хватка на горле ослабла, позволяя кивнуть и прохрипеть тихое «Да». А затем, поняв, что Алекс больше не давит и дыхание восстанавливается, видно, сам дьявол дернул девушку за язык:

— Бабушка говорит: «крик, это признак бессилия».

И тут Александр взорвался — шагнул вперед, толкая ее спиной на стол, вновь сжимая горло, а внизу изгибая пальцы точно насаживал на крюк. Нависая над ней всей массой, он был страшен и силен. Все инстинкты Ани верещали о близком конце, о необходимости самообороны. Нехватка кислорода вызывала панику, требовала биться до последнего, кусаться, царапаться, пинаться, кричать, словом, делать хоть что-то ради свободы и выживания. Но… Это самое «но» заставило ее сесть за руль черной AUDI и отвезти «темного лорда» в замок из стекла и бетона. Это «но» скинуло руки Алекса в ванной, переключая управление на себя, и именно это чувство вело ее рукой, один за другим рисуя его портреты семь месяцев подряд. Она ждала его. Она его хотела. Она ему отдалась. И в этой женской жертвенной самоотверженности было куда больше силы, чем во всех командах разума вместе взятых.

Аня перестала бороться. Разжав ладони, она просто поймала невменяемый взбешенный взгляд и попыталась улыбнуться вопреки текущим слезам, вопреки боли, обиде и страху. Словно пытаясь невербально передать: «Я на твоей стороне. Я с тобой. Все будет хорошо». А после неожиданно для себя потянулась навстречу, обнимая, соединяя руки на широкой напряженной спине.

Ярость в глазах задрожала жарким маревом и поплыла, менялась, трансформируясь в непонимание, заменяясь каким-то животным страхом. Орлова почти не могла дышать. Мир постепенно темнел, сужаясь до взгляда Александра и все же тонкие руки обнимали спину, а ладони гладили напряженные мышцы, успокаивая и лаская.

Пальцы, сжимавшие горло, обмякли, отпуская, переместились выше. Сдавили щеки, вынуждая приоткрыть рот.

— Да чтоб тебя, Ань… чтоб тебя… — тихий, сдавленный не шепот, но свист через сжатые зубы.

И не успела девушка полноценно вдохнуть, как мужчина вновь лишил ее воздуха, накрыв губы отчаянным жестким поцелуем. Губы Алекса обрушились штормовым прибоем — резко, без предупреждения, с той же яростью, что минуту назад сжимала горло. Но теперь в этом не было насилия. Были боль и отчаяние, страх и беспомощность перед чем-то большим, недосягаемо непонятным и в то же время желанным.

Он целовал, словно пытался заглушить собственные мысли, отринуть самого себя, перечеркнуть то, что позволил себе совершить с ней только что. Ярость, до этого призванная разрушать, теперь требовала обладания. Зубы впивались в губы, язык вторгался в рот, а ладонь в паху больше не пытала, вымогая стоны и прощение.

Алекс подтолкнул Аню выше на стол, с грохотом смахивая на пол документы и папки.

Орлова ответила с той же силой. Вцепилась пальцами в его волосы, притягивая ближе, глубже, позволяя ему брать все, что он хотел. Тело еще дрожало от адреналина, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку. Но она не отстранялась. Потому что в этом поцелуе не было власти и подчинения. Только отчаяние и правда. То, что он не мог сказать словами. То, что она не понимала разумом, но чувствовала сердцем.

Их тела дрожали, дыхание срывалось, а сердца бились в унисон. Но вдруг Шувалов отпрянул. Резко отодвинулся, словно обжегшись. Отошел от стола, нервно поправляя на запястьях манжеты несуществующей рубашки.

— Пойдем на кухню.

Голос был хриплым, сдавленным, лишь пытающимся звучать уверено.

— … Что? — Аня моргнула не понимая.

Алекс не ответил. Быстро пересек кабинет, поднял с пола старый снимок и открыл не замеченную девушкой ранее панель в стене. За ней оказался небольшой шкаф, где аккуратными стопками лежали полотенца и спортивная одежда.

— Надень, — на стол рядом с Орловой легла простая белая футболка. Девушка наготу прикрывать не спешила, в то время как Александр уже натянут трикотажные штаны.

— Аня! — окрик вернул в действительность. — Одевайся и пойдем на кухню. Надо восстановить белково-углеводный баланс.

Она села и потянулась к футболке, но, вероятно, по мнению Шувалова слишком неторопливо, потому что мужчина уже оказался рядом и буквально вручил ей в руки одежду.

— Ненавижу терять контроль, — рявкнул, помогая продеть голову в ворот и расправляя ткань на плечах. Без ярости и злости, но с едва уловимым смущением.

— Я тебя чуть… — слово застопорилось, отказываясь произноситься вслух. Но Аня шепнула заканчивая.

— Изнасиловал.

Александр сжал губы и тряхнул головой.

— Поэтому ближайший час мы проведем в одежде и у холодильника. Это должно помочь организму решить, что он больше хочет — жрать или трахаться.

Аня коротко улыбнулась — штаны в паху Шувалова натянулись весьма ощутимым стояком. Вряд ли он выдержит час воздержания, но проверить стоит.

— Пора съесть ночной бутерброд, — Алекс уже шел к двери, когда за спиной раздался тихий, слегка истеричный смех.

— Бутерброды? Серьезно?

— Да, блин, бутерброды! — он рыкнул, как зверь, который только изображает раздражение. — Сосиска на заправке едой не считается. Ты голодная. Я голодный. Так что хватит трепать мне нервы и пошли.

Аня медленно сползла со стола, чувствуя, как дрожат колени.

— Извини, — она улыбнулась.

Шувалов обернулся от дверей, глаза снова вспыхнули.

— Ответного извинения не будет. Но могу учесть пожелания при выборе блюда.

— Авокадо

— Это вообще не еда, а преступление. Есть сыр, ветчина, мясо, острый соус и огурцы.

Аня понимала — этот мужчина разорвет ее на части, растопчет и выбросит, если она даст слабину. Но в этом и была вся суть. Он не хотел послушную куклу, он жаждал борьбы, сопротивления и близости. Пусть через боль и битву. К которой она, возможно, и не была готова. Но даже десять минут назад, задыхаясь от асфиксии, распятая и насилуемая его рукой на столе, она не сдалась. Не отвернулась от ярости демонов, что шептали Александру Шувалову в темноте.

— Огурец сойдет, — одернув футболку на бедрах, девушка подошла к мужчине.

Алекс закатил глаза.

— Идем уже, гурманша.

Схватил за руку и потащил за собой — на свет, в тепло кухни. В странную, хрупкую, болезненную близость, которую было уже бессмысленно отрицать.