Отличница для генерального

11. Шторм

Аня шла по коридору, и лампы, реагируя на движение, постепенно включались, освещая ей путь. «Не боишься темноты, ага, как же», — улыбнулась она про себя, осматривая дом Алекса. Огромные окна во всю стену и отчасти стеклянная крыша, широкие половые доски из какого-то явно ценного дерева, лаконичные пустые стены — где-то просто покрашенная штукатурка, где-то холод полированных гранитных плит. Как на кладбище, — невольно пришло сравнение. Алекс держался позади, позволяя само́й выбирать путь.

Впрочем, из холла не было другой дороги — только несколько метров широкой галереи, с одной стороны которой плескалось за стеклом штормовое море, а с другой — тускло поблескивала вкраплениями кварца плита из черного гнейса.

Гостиная, служившая, по всей видимости, одновременно столовой и кухней, была почти такой же — просматриваемой насквозь из-за стеклянных стен. Слева море, справа лес, а между ними огромный кожаный диван напротив газового камина, стол из грубо отесанного дерева, за которым может поместиться большая семья, и кухонный остров с варочной панелью, кофеваркой и электрочайником. Вот и вся мебель, не считая нескольких барных стульев и винного шкафа в углу.

— Строго и лаконично, — заметила Анна, добавив про себя: «Как и сам хозяин дома». Алекс молчал. Он стоял у каменной стены, безотрывно смотря на девушку. Под темным немигающим взглядом стало не по себе.

— А где здесь ванная комната?

После почти двух часов за рулем вопрос выглядел вполне естественно и лишь отдаленно отдавал попыткой отсрочить неминуемое.

— Одна здесь, — Алекс указал на панель из матового стекла, за которой тут же зажегся теплый свет. — Другая наверху около спальни. Я бы предпочел, чтобы ты воспользовалась верхней.

— Почему? — Аня прикусила губу. В голосе мужчины перекатывались раскаты далекого грома и шептал надвигающийся шторм.

— Она вмещает двоих, — Шувалов коротко усмехнулся.

— А… — протянула девушка и быстро шагнула к светящейся двери ближайшей уборной. — Мне пока просто… надо.

Багровея от смущения, юркнула внутрь и в панике заозиралась, пытаясь найти защелку.

— Не дергайся, не зайду, пока сама не позовешь, — раздалось насмешливое из гостиной.

— Не дождешься, — буркнула Аня себе под нос, чтобы на всякий случай не провоцировать еще не до конца протрезвевшего Александра. Отступать было некуда, но и бросаться на шею она не планировала. Пусть покажет, на что способен, раз взялся обучать «тонкостям плотской любви».

Три минут перед зеркалом хватило, чтобы освежиться и успокоить дыхание. Закрыть глаза, представить себя в безопасном месте, досчитать до десяти — перед экзаменами и защитой проектов всегда помогало, но сейчас работало так себе. Сердце пыталось выпрыгнуть из груди, а низ живота тянуло томным предвкушением неизведанного. «Надеюсь, будет не сильно больно», — подумала Орлова, хотя подсознание нашептывало пугающую правду — вряд ли он ее пощадит.

Алекс стоял к ней спиной на фоне грозовых облаков и волнующегося моря. Темный силуэт на фоне неистовства стихии, и одному Богу известно, какая буря бушевала в душе мужчины. Аня подошла, замерев рядом, почти касаясь холодного стекла.

— Красиво… — сказала, лишь бы разорвать молчание и остановить сумасшедшую скачку мыслей и чувств.

— Раздевайся. — Короткий приказ, не подкрепленный даже поворотом головы.

— Но… Я думала…

— Раздевайся. Думать надо было раньше, — теперь Шувалов смотрел — пронизывающе, властно, зная, что она никуда не денется. Хищник уже настиг добычу и смерть лишь вопрос времени.

— Даже не поцелуешь? — она с вызовом выгнула бровь и тут же ахнула. Сильные руки дернули платье на разрыв. Перламутровые пуговки, оторванные с мясом, жалобно зазвенели, падая на пол.

— Поцелую, если будешь себя хорошо вести, — с кривой усмешкой Алекс распахнул синий шелк, обнажая обтянутую кружевом белья грудь. — Мне продолжить, или дальше сама?

— Продолжай. Платье уже не спасти.

— Это просто тряпка. Но белье еще может уцелеть. Раздевайся.

Ей было жалко синий шелк, но опасность и страсть заводили, а краткие прикосновения не пытающихся быть нежными пальцев электрическими разрядами пробивали натянутые нервы до бесконтрольных мурашек, поднимающихся от пяток до затылка.

Аня лишь повела плечами, позволяя разорванному вырезу соскользнуть, оголяя руки. Платье повисло на талии, сдерживаемое узким ремешком.

— Я тебя понял, — Алекс шагнул вплотную, вжимая ее обнаженной спиной в холодное стекло. Склонился, окружая ароматом солода и сандала, и обхватил ладонями аккуратные холмы груди.

— Идеально, — довольно усмехнулся, точно она только что прошла какой-то тест, а потом без прелюдий и ласк прикусил сосок прямо через тонкое кружево.

— Ах, — застонала девушка, не понимая, чего больше в неожиданном ощущении — боли или удовольствия. Но разобраться ей не дали. Бретельки лифчика уже трещали, впиваясь в кожу, а грудь сминали, массируя, сжимая, знающие свое дело ладони, шершавыми подушечками пальцев выкручивая соски.

— А-а-алекс… — слишком внезапно, резко, остро, болезненно и ярко. И до подкашивающихся ног и сбитого дыхания — хорошо.

— Расстегни или придется разрезать, — Шувалов отступил так же неожиданно, как только что набросился. Дрожащими, непослушными пальцами девушка еле-еле справилась с пряжкой ремня. Платье с тихим шелестом осело к ногам, оставляя ее в чулках и белье.

— Дальше. — Похоже, ему нравилось смотреть. Александр замер в полуметре, скрестив на груди руки, так и не сняв пиджака и рубашки, и только потемневшие глаза, да раздувающиеся ноздри выдавали — ему не все равно.

Аня чувствовала себя экспонатом — на который глазеют, оценивая мастерство художника, придирчиво разглядывают мазки, отмечают огрехи и мысленно выносят вердикт: убогая бездарность, дайте следующую. Грудь горела от недавних жестких ласк, спина стыла от холода подбирающейся штормовой ночи, внизу пульсировало влажным жаром так, что стринги наверняка промокли насквозь.

Аня медленно провела руками по бедрам, завела пальцы под резинку чулок, чувствуя, как дрожь пробегает по коже. Каждое движение было будто под увеличительным стеклом — под тяжелым, анализирующим взглядом, который не оставлял права на стыд или сомнение.

— Замерзла, — констатировал Алекс, наблюдая, как бледная кожа покрывается мурашками, не столько холода, сколько предвкушения. Голос мужчины звучал глухо, словно доносился из-за толстой стеклянной стены, отделяющей их от набирающего силу шторма.

— Немного, — призналась, не в силах солгать.

Он шагнул вперед, и в тот же миг ладони обхватили ее, прижимая к себе, одним движением расстегивая бюстгальтер, грубая ткань пиджака врезалась в обнаженную кожу, а жар возбуждения опалил через ткань брюк.

— Так лучше? — спросил Алекс, и в его голосе впервые послышалось что-то, отдаленно похожее на заботу.

— Да, — прошептала Аня, но тут же закусила губу, потому что его пальцы уже скользили вниз, к кружеву трусиков, давая понять: это не забота. Это проверка готовности.

— Мокрая, — констатировал Шувалов, массируя через ткань клитор и половые губы, вынуждая Аню тихо поскуливать и требовать большего, поддаваясь его ладони.

— Страшно? — усмехнулся, целуя выемку между ключиц, а ей так хотелось настоящего поцелуя в губы, но эта игра шла по его правилам.

— Нет.

— Зря. — Он не дал опомниться. Одним резким движением дернул последнюю преграду. Резинки стрингов, разрываясь, больно резанули по бедрам, и Аня ахнула, чувствуя, как прохладный воздух врывается туда, где секунду назад было жарко и влажно.

— Алекс… — голос дрожал, но страха в нем было значительно меньше, чем предвкушения.

Мужчина не ответил. Вместо этого развернул ее к стеклу, прижав спиной к своему телу. В ягодицы уперся крепкий стояк, пока еще скрытый за ширинкой брюк.

— Смотри, — прошептал в ухо, опаляя дыханием, прикусывая тонкую кожу. — Ночь, когда ты станешь женщиной.

За окном бушевало море, волны бились о пирс, вздымаясь черными гребнями. Гроза приближалась, и струи дождя уже хлестали по стеклу, словно пытаясь пробиться внутрь.

— Ты хотела в мой мир, — продолжил Шувалов, руки скользнули вверх, обхватывая грудь, сжимая между пальцами соски, заставляя выгибаться, назад, закидывая голову к нему на плечо.

Отражение в стекле было размытым, и все же девушка видела — себя обнаженную, в одних чулках — белая кожа и черное кружево, а за спиной — его. Темного лорда, неумолимого, с глазами, в которых нет ничего, кроме голода и жажды.

— Я не буду с тобой нежен, — ладони Алекса вернулись на бедра, сжимая, наверно, до синяков. — Но ты еще можешь сказать «нет».

Аня упрямо тряхнула копной растрепанных волос. Отступать было поздно, да и не в характере. Тем более что все ее тело молило о большем, требовало пройти уготованные испытания и познать, что скрывали все еще застегнутые офисные брюки. Скорее инстинктивно, чем осознано она потерлась ягодицами о мужской пах, и Алекс буквально озверел: левая ладонь резко скользнула между ее ног, а зубы впились в шею, почти вампирским укусом. Боль и ярость вместо ласки, и готовность падать за любовником хоть в адово пекло.

Его пальцы раздвинули половые губы, мимоходом едва задев клитор, и вошли резко, без подготовки. Аня вскрикнула, пытаясь отстраниться, вжимаясь грудью и лбом в холодное стекло. Боль была острой, неожиданной. Совсем не теми ощущениями, о которых пишут в романах или рассказывают подружки. Но вслед за первым порывом — вырваться и прекратить пытку, пришло понимания — часть ее ждала именно этого: грубого вторжения, после которого уже не будет пути назад.

— Ты вся сжалась, — прошептал Алекс с едва уловимой насмешкой. — Расслабься. Иначе будет хуже.

Пальцы внутри принялись описывать круги, постепенно все более широкие, растягивая девственно узкий вход. Анна попыталась отпустить ощущения, поддаться, но тело не слушалось. Каждый мускул был напряжен, сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

— Я не могу…

— Можешь, — еще один насмешливый укус в мочку уха, и жесткий, безжалостный глубокий толчок внутрь, заставляющий вытянуться струной. А после еще интенсивнее — растягивание по все возрастающей амплитуде.

— Первый раз — это не для тебя. Не для удовольствия. Только физиология принятия. Забудь все, что читала, слышала или видела — кайфа не будет. По крайней мере сейчас, — Шувалов продолжал терзать шею короткими кусающими поцелуями, и Анне казалось, что так он сглаживает те ощущения, что разливаются внизу живота. Девушка зажмурилась, чувствуя, как жар смешивается с болью. Как кто-то другой, темный, незнакомый из ее подсознания требует еще — еще сильнее, еще глубже, еще жестче. Демоны Алекса, кажется, уже пробрались и в ее душу.

— Открой глаза. Смотри. — Очередной приказ, которому не хотелось перечить.

Она повиновалась. В зеркальной поверхности стекла их силуэты сливались в один — он в черных одеждах, она — белая обнажена. Тьма и свет. Инь и Янь. Добро и зло, слившиеся воедино.

— Видишь, какая ты? — хриплый, низкий голос, похоже, тоже теряющий контроль. — Вот теперь ты точно дрожишь не от страха.

Он был прав. Дрожь, волнами накрывающая ее кожу, была уже другой природы — утробной, интимной, порочной. Предвкушающей то, что последует следом за пальцами. И, словно прочитав мысли, Алекс оставил ее, лишь сильнее сдавил свободной рукой грудь.

Позади щелкнул ремень, и пряжка стукнула об пол, когда упали брюки.

— Последний шанс, Анна.

— А ты остановишься, если скажу «Нет»? — произнесла каким-то чужим голосом, томным, мурлычущим, соблазняющим. Никогда и ни с кем она не звучала так, но никто и никогда не делал с ней того, что Алекс.

Он усмехнулся, а член, какой-то слишком твердый и большой, уперся в ягодицы, дразня и не торопясь внутрь.

— Скажи и узнаешь, — очередная насмешка и вызов, который нельзя не принять.

Она покачала головой.

Боль ударила между ног острым лезвием. Алекс вошел одним движением, от которого Аню будто разорвало пополам. Девушка закричала, забилась, пытаясь вырваться, освободиться от жуткой пытки, но звук стих, пойманный в поцелуй. Теплые, влажные губы перехватили крик, подавили настойчивой лаской, заняли язык другим — настойчиво требуя ответа.

— Тише, — прошептал мужчина, отрываясь на секунду и замирая на миг, слишком короткий, чтобы привыкнуть или смириться с заполнившей все плотью.

— Это только начало. — Александр не дал опомниться, перехватил девичьи запястья и завел над головой, прижимая к стеклу. Его движения были грубыми, короткими, собственническими, будто он не просто владел и трахал, а наказывал за что-то.

— Больно? — вопрос прозвучал издевательством, но в тембре слышалось не звериное рычание, а утробное, потаенное, готовое сорваться на доверительное мурлыканье, — словно ему действительно важно услышать ответ.

— Да… — Аня не сказала, выдохнула всей грудью, одновременно признаваясь и пытаясь вытолкнуть член Алекса из себя, прервать акт, ставший похожим на насилие.

— Хорошо. Ты никогда этого не забудешь, — Шувалов замолчал не двигаясь. Только остро пульсировала внутри боль, а мышцы влагалища самопроизвольно сокращались вокруг твердого, эрегированного ствола. А губы Алекса между тем внезапно стали ласковыми, осторожными — сцеловывая слезы, ловя несдержанные болезненные стоны, следом за наказанием вымаливая прощение и выпрашивая награду. Аня не отвечала — сначала просто не могла, вся поглощенная страданием, а потом в попытке наказать за причиненную боль. Но когда, через минуту поцелуев и тишины, Алекс вновь двинул бедрами, погружаясь в нее глубоко и достаточно резко, оказалось, что той разрывающей на части грубой силы больше нет — есть неприятное жжение и давление на промежность, есть отзвуки судорог, заставляющих бедра неметь, но от боли осталась только ноющая тяга, требующая свернуться калачиком и тихо скулить.

Это скулящий стон Аня и подарила запотевшему от их дыхания стеклу. А в отражении Александр улыбнулся — мрачно и пугающе сладко.

— Обратной дороги нет.

Он выскользнул из нее так же резко, как и вошел. Аня пошатнулась, но мужчина подхватил, прижимая к себе.

— Хорошая девочка, — прошептал спутанным волосам, и, целуя влажный от испарины лоб, добавил. — Моя.

Орлова дрожала, внизу пульсировало горячей, разбитой болью. Но когда его губы коснулись прикрытых век, а поцелуи собрали остатки слез, Аня поняла — это не просто секс. Это посвящение в его мир, сотканный из боли, страданий и какой-то неправильной исковерканной жестокостью любви.

Александр поднял ее на руки, легко, точно невесомую. Пронес через гостиную к камину, в котором голубые языки пламени газового пламени стремились сорваться и улететь к молниям в штормовую ночь.

— Ложись, — мужчина опустил девушку на ковер между диваном и очагом.

Послушаться было легко. Ей казалось, что она потерялась в буйстве стихий этой ночи, утратила себя прежнюю, променяла знакомое на что-то, манившее драгоценным блеском, а оказавшееся на поверку обычным стеклом.

Алекс встал на колени рядом, раздвинул ее ноги, разглядывая, точно оценивая свои достижения. Хмыкнул, явно довольный и провел пальцем между набухших губ, в этот раз массируя клитор неторопливыми движениями сверху вниз и обратно. Аня ойкнула от неожиданно приятных ощущений, разбавившись пульсацию. Но Шувалов не дал насладиться — удовлетворенно облизнул пальцы, измазанные ее соком, и, наконец-то, скинул пиджак и расстегнул рубашку. Но снимать не стал. Только обнажил жесткие линии пресса, шрам на боку, и темную татуировку в виде анатомического сердца слева на груди, как раз там, где под ребрами билось настоящее. Большего разглядеть не удалось, потому что прозвучал следующий приказ:

— Подними бедра, — подмигнул мужчина, сунув под них подушку, снятую с дивана.

Она повиновалась, внутренне сжимаясь от ожидания новой боли. Но в этот раз член вошел медленно, но еще глубже.

— Дыши, — прошептал Алекс, когда она зажмурилась. — И смотри на меня.

Аня открыла глаза. Лицо Шувалова было напряжено, в скулах играли тени, а в глазах горел тот самый холодный огонь, который она никак не могла понять. Огонь, в котором танцевали черти и где теперь горела и она.

Алекс начал двигаться. Глубоко. Размерено. Не торопясь.

— Скажи, что чувствуешь?

— Тебя… всего… — прошептала девушка.

Уголок его рта дрогнул.

— Правильный ответ.

Он наклонился, прижал ладонь к ее животу, как будто проверяя, насколько глубоко вошел, а затем накрыл губы внезапным поцелуем, не прерывая ритма, подключая к нему толкающийся в рот язык и руки, накрывшие грудь.

— Ты идеально принимаешь меня.

Похвала обожгла сильнее, чем разрыв плевры. Алекс не торопился. Не позволял себе сорваться. Каждое движение было выверенным, внимательным к ее реакции — словно он действительно не просто трахал, а обучал новым функциям тела.

— Обними меня крепко, — потребовал, забрасывая тонкие белые руки к себе на плечи. Аня обхватила послушно, цепляясь за жесткие мышцы, как за спасение.

— Сильнее. И ногами тоже.

Она прижалась, скрещивая икры на жестких, точно каменных ягодицах мужчины. Тело Александра ощущалось скалой мышц и сухожилий, машиной, призванной без остановки вбиваться в ее истекающей влагой и, кажется, кровью тело. Без жалости, без поблажек. Без любви. И в этом был весь он, предупредивший заранее: «Просто не будет». Но она и представить не могла, что будет ТАК. И все же она хотела его, добровольно следуя по дороге из боли и слез, выполняя приказы и стараясь угодить. Потому что чувствовала: где-то под этой сталью и холодом, под черным рисунком тату, за белыми манжетами, застегнутыми на запястьях, как наручники, ждет тот, чьи поцелуи сводят ее с ума. Тот, кого она нарисовала тогда на крыше. И тот, кто снился ей семь месяцев.

Их тела слились настолько, что между ними не осталось воздуха, Александр ускорился. Вновь глубоко и неумолимо, но в этот раз иначе. Боль постепенно вытеснил голод, алчно требующий соблюдать бешеный ритм, заставляющий подмахивать бедрами и не целовать, а вгрызаться в белую ткань рубашки, оставляя на ней влагу слюны и слез. Это еще не было удовольствием, но уже перестало быть пыткой, перерастая в битву двух начал — мужского и женского, становясь чем-то важным и откровенным для двоих не только тел, но и душ.

— Ты не кончишь сейчас. Этот урок мы проведем после перемены. Сейчас просто потерпи.

Орлова кивнула, хотя предложение звучало как угроза. Но не успела девушка толком испугаться, как Шувалов выскользнул из нее, перевернул на живот и приподнял за бедра.

— На колени.

Аня опустилась на локти, чувствуя, как ее смазка течет по внутренней стороне бедер. Он вошел снова. Еще глубже. Еще жестче.

— Тебе нравится? — прошептал, наклоняясь к ее уху.

— Не знаю… — она не врала, уже давно потерявшись в происходящем, где ее не столько учили, сколько использовали, удовлетворяя похоть.

Александр рассмеялся — глухо, мрачно, как очень удачной, но последней шутке обреченного на смерть, а затем пальцы впились в бедра и потянули на себя, задавая бешеный темп, когда локти и колени терлись о ковер, а мышцы влагалища обнимали, принимая гладкий, взведенный до предела, эрегированный ствол. Несколько яростных фрикций и он вышел, орошая ягодицы вязким семенем. Выпущенная на свободу Аня рухнула на живот, не зная, как унять жар, растекшийся от вагины по всему телу. Теперь было не столько больно, сколько грязно и тяжело. Тело не слушалось, требуя оставить его в покое, но у ее мучителя на этот счет оказались совсем другие планы.

— А теперь, когда физический барьер разрушен, будем учить тебя новым удовольствиям.

Алекс сел рядом, игриво шлепнул по голой девичьей попе и подмигнул, словно замышлял веселую шалость. Поразительный контраст с дьяволом, который только что буквально распял ее на своем копье.

— Ты меня трахнул, — слово идеально описывало произошедшее и оседало в горле горьким компом.

— А ты ждала любви? — все с той же усмешкой Шувалов облизнулся, как сытый, получивший свое кот.

— Но… почему так… — продолжать фразу она не стала отвернувшись. Но мужчина не дал спрятаться за ширмой длинных волос. Властно взяв за подбородок, развернул к себе и вынудил смотреть в глаза.

— Потому что жизнь — это боль.

— Ты монстр, — пробормотала Анна.

— А ты сладкая девочка, добровольно принесшая себя в жертву чудовищу. Но сказка была бы неполной без волшебства. Ну как, готова испытать первый оргазм?