ОТВАЖНЫЕ ЗУБОСКАЛЯТ

Лофти Уайзмен

ОТВАЖНЫЕ ЗУБОСКАЛЯТ

Браун Дог Букс

2016 г.

WHO DARES GRINS

BY

LOFTY WISEMAN

Brown Dog Books

Copyright © 2016, John “Lofty” Wiseman

Перевод на русский язык, комментарии и примечания © 2025, Сергей Бокарёв

СОДЕРЖАНИЕ

Глава 1. Покидая дом 7

Глава 2. Подготовка новобранцев 18

Глава 3. Отбор 32

Глава 4. Жизнь в эскадроне «А» 43

Глава 5. Затяжные прыжки 58

Глава 6. Подготовка и еще раз подготовка 66

Глава 7. Дальний Восток 84

Глава 8. Средний Восток 100

Глава 9. Херефорд 108

Глава 10. Обратно в джунгли 121

Глава 11. Опять домой 138

Глава 12. Возвращение в пустыню 156

Глава 13. Учебное крыло 169

Глава 14. Небольшая заминка 183

Глава 15. Территориальная армия 187

Глава 16. Снова в строю 206

Глава 17. Группа оперативных исследований 223

Глава 18. Жизнь после смерти 237

В этой книге приводится несколько историй, благодаря которым я прослужил в Специальной Авиадесантной Службе 27 лет. Не всегда всё идет по плану; и всегда интереснее, когда это не так. В мире сейчас слишком много плохих новостей, и я надеюсь, что эта книга подарит вам немного веселья.

Юмор есть в любой ситуации; просто иногда нужно копнуть чуть поглубже, но он есть всегда. Может быть, это не сразу заметно, но только юмор может компенсировать горе; как светлое и темное начала, они взаимно дополняют друг друга. У нас должны быть плохие времена, чтобы мы могли распознать хорошие — ведь улыбнуться всегда легче, чем нахмуриться.

Лофти Уайзмен

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПОКИДАЯ ДОМ

Все началось с невинного вопроса: «А НЕ ПОЙТИ ЛИ В АРМИЮ?». Пока я шел из местного паба домой с двумя приятелями, сражаясь со стихией, алкоголем и силой притяжения, этот вопрос показался мне хорошей идеей, а ответу на него предстояло навсегда изменить мою жизнь. Поддерживая и подхватывая при необходимости друг друга, мы, пошатываясь, возвращались домой. Стояла холодная ночь середины апреля 1957 года, и никто из здравомыслящих людей не решался выйти на улицу, все живые существа сидели по домам. Хотя на улице был холод, я его не замечал — в голове крутились истории, рассказанные мне двумя моими товарищами.

Теперь настала очередь Алана упасть, увлекая за собой на тротуар и меня, и Сидни, где мы решили полежать и передохнуть, предаваясь воспоминаниям. От паба до нашей улицы было совсем ничего, обычно этот путь занимал минут пять, не больше, но в тот вечер он затянулся до бесконечности.

Когда ветер стихал, затихали и мы. Сопротивление, которое он оказывал, было нашим костылем, не позволявшим нам падать вперед.

Начинался тот вечер довольно тихо, с того, что мы с Сидни выпили по несколько пинт пива — он топил свое горе после того, как его выгнали из шикарной парикмахерской в Вест-Энде. Удивительно, но до этого случая ему удалось продержался там три недели, что стало для Сида рекордом. Ранее он перепробовал множество профессий, от повара и штукатура до сварщика, так ничего не найдя по душе. В салоне ему поручили вымыть женщине волосы и чуть осветлить волосы. Мытье шампунем прошло успешно, но вот тонирование обернулось катастрофой. Сид смешал пять частей краски с одной частью воды, а нужно было наоборот. Увидев в зеркале оранжево-красное привидение, женщина впала в истерику, и никакое мытье не смогло убрать это видéние извержения вулкана Кракатау. Фальшивый французский акцент менеджера исчез, легко перейдя в родной язык уроженца Ист-Энда, пока тот пытался успокоить женщину и в то же самое время уволить Сида. Попытки убедить клиентку, что со временем все пройдет, и указания Сиду забирать свои вещи и выматываться привели к тому, что управляющий изящно сполз на пол, хватаясь за грудь и задыхаясь от рвотных позывов. Сид же ответил, добавив к нанесенной травме еще и оскорбление: «Ладно, вымыв руки, надо не забыть и про гениталии», — после чего оставил женщину рыдать, причитая о сюрпризе, который она приготовила для своего мужа. Хотя, как по мне, явиться домой в таком виде — вполне себе сюрприз.

Вскоре о женщине с крашеным скальпом забыли, потому что к нам присоединился старший брат Сидни, Алан. Он был прирожденным рассказчиком и вскоре нас заворожил. С его елейного языка с легкостью слетали бесконечные истории. Это сейчас я понимаю, что никогда не стóит позволять правде испортить хорошую байку, а тогда я сидел, наивно поглощая каждое подобное лакомство. Алана только что демобилизовали после двух лет армейской службы, начавшейся с базовой военной подготовки в службе RASC для участия в операциях против китайских коммунистов в Малайе. Он утверждал, что аббревиатура RASC означает Королевское армейское специальное коммандо, а не Королевская служба обеспечения сухопутных войск, которая занималась транспортом и складами, и была более известна как «Атас, кто-то идет».¹

То, что он делал за эти два года, счел бы позором сам Оди Мерфи.² Неудивительно, что мы правили миром, а Великобритания действительно была ВЕЛИКОЙ. Сид знал эти истории лучше своего брата и дополнял их, когда память того подводила, а я, доверчивый семнадцатилетний подросток, держался за край барного стула и следил за каждым сказанным словом.

*****

С тех пор как меня исключили из школы двумя годами ранее, я успел поработать на многих работах. Мы с директором школы никогда не виделись; я не любил, когда мне указывали, что делать, и презирал авторитеты. После многих, многих работ я все еще искал удовлетворения, но пока не находил ничего подходящего. И пусть я еще и не знал об этом, но семена были уже посеяны в плодородную почву мастером-фермером, которому помогали тонны навоза.

В наших краях никогда не было скучно, драмы и события происходили постоянно. Отвлекающих факторов было так много, что для того, чтобы удержать ваше внимание, нужно было быть маэстро. Таверна «Даунхэм» была большим пабом, построенным для удовлетворения жажды жителей предместья Даунхэм в южной части Лондона. Общественный бар, согласно Книге рекордов Гиннесса, был самым большим в Европе. В те времена было немодно соблюдать гигиену, и, похоже, в этом заведении никто не убирался, просто поддерживая низкий уровень освещения. Выцветшие занавески, видавшие времена и получше, никогда не задергивались, чтобы они не развалились, и использовались в качестве полотенец для рук и носовых платков, а также для всего остального, что требовало вытирания. Пол напоминал каток, постоянно залитый водой, и местных жителей от случайных посетителей можно было отличить по тому, что между баром, столиками и туалетами они не ходили, а скользили. Официанты были похожи на Торвилл и Дина,³ им приходилось быть проворными, потому что если они забирали чей-то бокал с малейшим остатком напитка, то это могло быть опасно для жизни. Дым в пабе висел густыми клубами, заставляя всех щуриться, и рассеивался только тогда, когда открывалась входная дверь. Люди, сидевшие дальше всех в глубине помещения или по углам, щурились в дымке и напоминали японских летчиков-истребителей. В табличках, указывающих, где находятся туалеты, не было необходимости, так как их можно было учуять за много миль. Во время пользования этими местами никто лишний раз не копался, и обычно, возвращаясь в бар, все еще оправлял одежду. Все, что не было прикручено, пропадало, поэтому ни рулонов туалетной бумаги, ни полотенец или мыла никогда не было, а лампочки были большой редкостью: вот почему занавески так сильно раздвигались.

Представьте себе салун из фильма о Диком Западе, и вы получите некоторое представление об атмосфере в таверне. Клуб завсегдатаев представлял собой смесь выкрашенных перекисью блондинок с губной помадой на зубах, которые называли вас «дорогушей», и парней с неизменным чинариком, свисающим из угла рта, которые называли вас «папашей». Некоторые не умели читать и писать, но могли подсчитать стоимость трех пинт пива, двух порций рома и джина быстрее, чем современный калькулятор. Хотя в школе эти люди не учились, меня всегда поражало, как они могли вычислять сумму ставок на пятёрку лошадей или «Янки-патент»,⁴ а также брать мел для подсчета очков на табло при игре в дартс. Они с легкостью переносили все оскорбления и никогда не лезли за словом в карман.

Зачастую вспыхивали драки, — как правило, у барной стойки, — а дух фронтира усиливался певцом, отдававшим все, что у него было, на другом конце бара. Но меня не отвлекали даже пятнадцать на двоих, сбившиеся ноты или звуки ударов: я находился в другом мире. Даже если бы сам лорд Лукан⁵ прискакал на своем Шергаре, я бы ничего не заметил.

Когда Алан извлек фотографии погибших малайских террористов, толпа взревела, а концентрация усилилась. Даже события в Хиросиме не смогли бы нас отвлечь.

В таверне всегда было много бывших боксеров, которые собирались у пианино, вспоминали прошлые поединки и демонстрировали свое кулачное мастерство, живо пересказывая прошедшие бои, раунд за раундом, всем, кто хотел их слушать. Кажется, никто ни разу не проиграл ни единого боя, так что, наверное, проигравшие ходили в другие питейные заведения. Но один бой они все-таки проиграли, когда шальной правый хук угодил Алану в ухо в середине фразы, а наш приятель отреагировал как ошпаренный кот, нанося удары по всему, что попадалось под руку.

Посетители постоянно уворачивались, ныряли и наносили удары по невидимому противнику, и этот бывший боксер, утратив равновесие, зацепил Алана. В общем, начался ад, полное столпотворение. Я любил смотреть сцены драк в старых черно-белых вестернах, и следующие две минуты оказались не менее хороши. Пинки, укусы, тычки и плевки — все это было частью сцены, и это были только женщины. Представьте себе столы и тела, летящие во все стороны, и доброхотов, держащих не тех, кого надо, в результате чего невиновные получают удары. Когда наш столик опустел, Сид взял пиво, а я — фотографии. Алан расправился с двумя непрошенными гостями, то есть со всеми кроме того, кто его ударил, и мир был восстановлен в считанные минуты. Старого профессионала вынесли примерно так же, как мертвого террориста на одной из фотографий Алана, а он сам, подняв табурет и снова усевшись, небрежно провел расческой по волосам и продолжил рассказ с того места, на котором остановился. Что за человек: вот что делает армейская подготовка.

Когда вспыхивала драка, все становились по одну сторону и мстили за свой гнев тому, кто их обидел. Хорошей мишенью всегда был певец или бармен, который не долил в бокалы. Но после ссоры все становились дружелюбнее, угощали друг друга выпивкой, и веселая обстановка улучшалась. Алан теперь обрел статус героя, что стимулировало его к новым подвигам.

Вот картина маслом: иду я домой, полный историй, свидетель героя в действии, и придумываю отговорку для отца, который то ли заперся, то ли ожидает любимого сына. В моем мозгу запечатлелись видéния того, как меня прижимают к земле пулеметы, жгут огнеметы, едят змеи и комары. Даже встреча с отцом не казалась опасной по сравнению с этим. Это стало серьезной ошибкой, и вскоре меня вернули на землю, когда я попытался тихо открыть входную дверь. Мой отец, должно быть, тренировался вместе с Аланом или учился в той же школе, поскольку за минуту до этого я стоял на колене среди стреляных гильз, а уже в следующую оказался на коленях в астрах, которые росли в палисаднике. У моего отца был бурный нрав и руки, ему соответствующие — если бы только у меня была подготовка Алана, то я бы смог увернуться от удара, который меня повалил. Но больше всего отца выводил из себя Лонни Донеган, который в то время был звездой эстрады.⁶ Один только припев песни «Не тряси меня, папочка!» приводил его в бешенство. Я знал, что мне следовало прекратить петь еще до того, как я подходил к нашему дому. Что же касается старого доброго Лонни, то каждый мог петь так, как он. Что и говорить, для сержанта-вербовщика я был легкой добычей, но еще не понимал этого.

*****

В подростковом возрасте все бунтуют, а главным предметом спора в моей возрастной группе был призыв на армейскую службу. Все парни на нашей улице клялись, что никогда не пойдут в армию, и некоторые из них шли на невероятные меры, чтобы избежать призыва. Носили обувь на два размера меньше, чем им было нужно на самом деле, заставляя себя ходить словно гейши с засунутыми в задницу вареными яйцами. Выпивание огромного количества сиропа из инжира и поедание мела прямо перед визитом на медкомиссию приводило к хаосу в результатах анализов. Также симулировались нервные подергивания, потеря памяти и плохое зрение, но военные врачи все это уже проходили. Представьте теперь мое удивление, когда служба по призыву была отменена, и идти в армию мне не пришлось. Последний призыв состоялся для парней, родившихся до сентября 1940 года, а мой день рождения приходился на октябрь, так что теперь я задавался вопросом: «Что я упускаю?» Все уловки и актерский талант оказались напрасными, и я почувствовал себя ненужным, особенно учитывая то, что происходило дома.

Еще одним влиятельным фактором был мой приятель Пит Мэй, который жил за углом. Мы прозвали его Дейзи. Он был армейским чудилой и постоянно пытался попасть в парашютисты. Его брат был на войне десантником и попал в плен при Арнеме. Однажды вечером, когда он помогал мне возиться с моим мотоциклом, стоящим на бордюре, его брат пронесся мимо нас на своем аппарате. На нашей улице была только одна машина, она стояла припаркованной через два дома и никогда не двигалась, так как мы постоянно спускали у нее шины. Парень врезался в автомобиль на полной скорости, сделал двойной кувырок, взлетел в воздух на двадцать футов, затем пролетел ярдов тридцать, прежде чем встать на ноги, и, используя полученный импульс, понестись прямо в таверну, остановившись только у бара. Питер сказал мне, что этому обучают в Парашютном полку, и я был под впечатлением. Только позже я узнал, что он насвистел. Он также сказал, что там ты получаешь дополнительную порцию мяса, чтобы укрепить плечи для прыжков с парашютом. Армейская жизнь становилась все более привлекательной.

Наша банда обычно собиралась у входа в «билетную кассу» (так называлось похоронное бюро),⁷ и обычные подъёбки на тему «они никогда не возьмут меня в армию» всегда были основной темой. Теперь, когда от нас ничего не требовалось, мы начали спорить на тему «что мы теряем?». Чарли всегда говорил, что скорее попадет в тюрьму, чем в армию, мотивируя это тем, что в тюрьме не стригут волосы. У него были твердые убеждения относительно прав человека, и принуждение его носить униформу цвета хаки и стричься было одним из них. У нас у всех были напомаженные длинные волосы. Если у нас водились деньги, то это был брильянтин, а если не хватало, то использовался любой заменитель вроде масла или жира. Все это было здорово в холодную погоду, но при потеплении появлялся резкий запах. Летом моя голова напоминала запеченную индейку. Самой модной прической в то время была «Бостон», представлявшая собой прямую линию, выбритую поперек затылка, и с каждой стороны волосы зачесывались назад, напоминая утиный зад. Расчесывание волос было единственным упражнением, которое выполняли некоторые парни, и любое энергичное движение заставляло их вздыматься, словно больные пальцы, поэтому этого старались избегать. Помимо этого при ходьбе мы тащили ноги, а обувью служили замшевые туфли. Потом Чарли угодил в тюрьму из-за своих убеждений: он почему-то поверил, что ночной сторож спит. На самом деле он был человеком грустной судьбы: его волосы выпали еще до его двадцать пятого дня рождения, а когда он сбежал, чтобы вступить в ряды Иностранного легиона, там его отвергли. Нет зрелища печальнее на свете, чем лысый стиляга.

Оглядываясь назад, могу сказать, что было много факторов, побудивших меня записаться в армию — истории Алана, амбиции Пита, проблемы дома и мой мотоцикл. Это был старый BSA с боковым клапаном, без глушителя, защиты цепи и тормозов, на котором я ездил без шлема, перчаток и здравого смысла. У меня по всему телу была постоянная «асфальтная болезнь», падал я с завидной частотой. Мать отказывалась меня кормить, пока он у меня был, и мне повезло, что вмешалась полиция, запретившая эту смертельную игру на дорогах, иначе я мог бы стать жертвой голодной смерти. Полицию вызвал мой отец, потому что соседи жаловались, что каждый раз, когда я завожу мотоцикл, во всех телефонах на улице возникают помехи. Однажды он предупредил меня, что если утром я поеду на нем на работу, то он вызовет полицию. На следующее утро по дороге на работу передо мной выскочил полицейский, но к тому времени, когда я остановился и он меня догнал, мой дорожный сбор уже закончился.

На тяжелой работе я расцветал и брался за любое дело — от пекаря до кузнеца, от чернорабочего до прачки, всегда готовым посмеяться, зачастую за счет начальства. За два года я сменил тридцать две работы, так что нельзя сказать, что я не попробовал себя на гражданке. Однажды я ушел из дома на поиски работы и устроился на мукомольный завод. Там от пыли я начал чихать, поэтому перешел дорогу и устроился на винокурню, где от запаха у меня разболелась голова, поэтому я снова перешел дорогу и нашел работу на строительной площадке. Мне нравился свежий воздух, и все было хорошо то тех пор, пока меня не подвел бригадир. Мы поднимали штабель кирпичей, и он сказал:

— Не отпускай!

Я уловил только первую часть фразы и крикнул:

— Не делать что?

Он ответил:

— …Отпускай.

Ну я так я и сделал, после чего вернулся домой к четырем часам, по-прежнему оставаясь без работы.

Решающим фактором стал мой отец. Когда он спросил меня, что я собираюсь делать в своей жизни, единственный ответ, который пришел мне на ум, был:

— Пойду в армию.

Он ответил:

— Ты никогда не попадешь в армию, тебя туда не возьмут.

Может, он был умнее, чем я о нем думал, но эта обратная психология возымела желаемый эффект. Мне уже не терпелось постричься, и я уже собирался было нанести ежегодный визит к парикмахеру, когда он добавил:

— Эй, чертова Ширли Темпл, постригись возьми.⁸

Так что я не стал этого делать, поскольку всегда поступал наоборот.

Он был родом из Ист-Энда, поэтому его любимым занятием было спорить, и мы делали это постоянно. Если я говорил, что это белое, он клялся, что это черное. Моя мама была пацифисткой, никогда не повышала голос и не высказывала своего мнения. Она была миротворцем и вставала между нами, когда ситуация накалялась.

Мой отец всю жизнь проработал на реке, и его возвращение домой всегда было целым ритуалом. Он вкатывал свой велосипед в проход, и прислонял его к угольной яме. Оставлять на улице было ничего нельзя, так как этому запросто могли приделать ноги. Мне рассказывали, что однажды молочник вот так потерял свою лошадь. Моя работа заключалась в том, чтобы убедиться, что фонарь выключен, повесить за руль его велосипед, взять из его седельной сумки газету и положить ее на стол. Он вешал свою кепку за кухонной дверью на трехдюймовый гвоздь и садился в свой специальный стул во главе стола. Стул был особенным, потому что это был единственный уцелевший предмет из прокатной конторы, уничтоженной во время авианалета. Это было также то место, куда я приклеивал свою жевательную резинку. Моя мама, всегда присутствовавшая при этом, следила за тем, чтобы все было на расстоянии вытянутой руки для Его Величества. Его ужин, разогретый в двух тарелках над кипящей водой, подавался сразу же, как только он садился. Перечница и солонка находились в шести дюймах слева и в четырех дюймах от бутылки с молоком; сахарница стояла справа, ровно в четырех дюймах перед хлебом. Чай ставился прямо перед ним, образуя идеальный равнобедренный треугольник между всеми предметами первой необходимости. Чуть поодаль лежали капсулы с жиром палтуса и газета, перевернутая первой страницей вверх и сложенная у правого локтя. В обязанности моей сестры входило доставать его очки, которые хранились на вершине газового счетчика, и класть их на газету. Честно говоря, не знаю, как это произошло, но когда он потянулся за капсулами с палтусовым жиром, полностью поглощенный спортивной страницей и приковав все свое внимание к успехам «Миллуолла» в Кубке, он не заметил содержимого банки.

Ранее я работал в сарае над старым велосипедом и разбирал шестерни, и все шарики от подшипников сложил для сохранности в старую банку из-под палтусового жира. И знаете, что? Она оказалась на кухонном столе в трех дюймах от бумаги и в девяти дюймах справа от соли. Мой отец отвинтил крышку, достал два сферических шарика и с невозмутимой легкостью забросил их себе в рот. В его вставных зубах они зазвенели, как настольный бильярд. Что произошло дальше, я не заметил, потому что уже оказался за дверью, направляясь в укромное место. К моему удивлению, отец тоже. Обычно он преследовал меня до самой двери, а потом прекращал погоню, но на этот раз он упорно шел за мной по пятам и не останавливался. Я дошел до угла, ожидая, что останусь один, но, увы, он все еще преследовал меня: более того, он меня настигал. Мы почти пробежали вокруг квартала, прежде чем у него заклинили уже его «подшипники», но я продолжал бежать прямо к вербовочному пункту. Тот велосипед я так и не восстановил: мне всегда не хватало для этого двух шариков. Годы спустя, чтобы подзадорить папу, я спрашивал его: «Ну что, ты уже переработал мои шарики?»

Еще я забыл упомянуть об инциденте с сараем, произошедшем несколькими неделями ранее. Сарай был построен из старого укрытия Андерсона⁹ со стенами по бокам, сложенными из просмоленных шпал. Это были сосновые брусья размером 9х6 дюймов, пропитанные смолой, служившие опорой для трамвайных линий. Когда трамваи пустили на слом, рельсы сняли, а шпалы достались любому, кто захотел их собрать. Из них получались отличные дрова, они легко горели, давали сильный жар, но и коптили густым черным дымом. Мой папа использовал их в качестве строительных блоков для своего сарая. Под скамейкой лежали все зеленые помидоры, которые не успели созреть. Их заворачивали в газеты и хранили в деревянных ящиках. Позже я узнал, что, будучи подожженными, они тоже очень хорошо горят. Несчастный случай произошел ночью, когда я ремонтировал свой велосипед. В сарае не было света, поэтому, чтобы видеть, что я делаю, я поджег бумагу, в которую были завернуты помидоры. Когда она разгорелась слишком сильно, я потушил ее и поджег следующий кусок. Тут меня отвлекла одна упрямая гайка, и не успел я оглянуться, как весь склад помидоров был охвачен пламенем. После того, как огонь перекинулся на просмоленные шпалы, у меня не осталось ни единого шанса. Я побежал на кухню, наполнил единственную доступную емкость — бутылку из-под молока — и попытался побороть огонь. В результате помидоры оказались не единственными, где появилась красная шкурка. Огонь охватил и уничтожил в сарае всё — все инструменты лишились своих рукояток, включая газонокосилку и тиски, а на полу, где раньше стояла скамейка, лежала груда пережаренных помидоров, напоминающая гигантскую пиццу. В итоге я стал похож на нечто среднее между стейком средней прожарки и копченой рыбой, и пообещал себе навсегда бросить курить.

Мой отец, больше беспокоившийся о моем здоровье, чем о своем, не сказал ни единого слова. Он перелопатил место пожарища на предмет всего, что можно было спасти, и, должно быть, был опустошен результатами. Я пролежал несколько дней, но последствий не последовало, но я знал, что эта сдержанность и спокойствие не могут длиться вечно. Мой отец был прекрасным человеком, но терпения у него не хватало, а теперь не хватало и инструментов. Потом случился еще один маленький инцидент, который помог мне решиться уйти из дома.

Мне захотелось сделать рогатку, и я срезал большую ветку с бирючины, которая росла перед домом. Вырезав прочное разветвление, я вставил ненужные части обратно в живую изгородь. Для мешочка я использовал язычок от старых рабочих ботинок своего отца, так как он побаловал себя новой парой, а резинку купил по цене два шиллинга за ярд в нашем местном хозяйственном магазине под названием «Олл нидз». Получилась отличная вещь, но за нее пришлось заплатить. Мой отец, иногда употребив пинту-другую, пошатываясь, шел домой, держась за бирючины для поддержки. Работая в доках, у него был доступ к портвейну и беспошлинным спиртным напиткам с приходящих кораблей. Однажды ночью он уверенно продвигался вперед, опираясь на живую изгородь, пока не наткнулся на большую дыру, которую я проделал, и пролез в нее. Утром он почти не вспомнил об этой выходке и отправился в угольную яму за ботинками. Угольная яма — это ящик под лестницей, где, если у нас были деньги, хранился уголь. Яма никогда не бывала полна, поэтому место впереди использовалось для хранения обуви и пальто. Он достал свои новые ботинки и сел на лестницу, чтобы надеть их. Потом снял один ботинок и начал копаться внутри — вытащил шнурки, перевернул ботинок вверх подошвой, продолжая рыться внутри, и наконец понял, что язычок отсутствует. Я выбрал не те ботинки, и теперь все осложнилось. Из-за мотоцикла у соседей, уничтожения сарая и ботинок, а также из-за Лонни Донегана, я оказался на волосок от гибели. Мне нужен был план побега.

*****

Алан с радостью подсказал мне дорогу в вербовочный центр в Блэкхите, но я все еще сомневался, и в итоге отправился туда со своим другом Дейзи, который намеревался вступить в ряды парашютистов. Пока мой приятель проходил тесты и медкомиссию, меня оставили в надежных руках сержанта-вербовщика. Мне никогда не доводилось видеть такого великолепного образчика. Весь сияющий, шесть футов три дюйма¹⁰ крахмала и полировки. Подстриженные усы подчеркивали крупный нос, вписанный в большое, круглое, дружелюбное лицо, а его погоны со знаками различия подчеркивали ширину его плеч. О складки на его рубашке и брюках можно было точить карандаш. Он казался очень приятным человеком, с ним было легко разговаривать. Пока я ждал, он решил, что неплохо было бы мне пройти тест. Я согласился и сел за стол, к которому на цепочке был прикреплен карандаш. Должно быть, это был ценный армейский карандаш, который писал секретным кодом.

Тест оказался очень простым, состоял из элементарных задач, дробей и умножения. Я искал в нем скрытые уловки, задаваясь вопросом, являются ли армейские цифры такими же, как в школе. Когда сержант проверял мою работу, он выглядел очень воодушевленным и сказал, что с такими результатами я могу вступить в ряды гвардии. Это позже я выяснил, что для вступления в гвардию достаточно только, чтобы у тебя был пульс, а в тот момент, когда я сказал ему, что, если запишусь в гвардию, это будет либо Парашютный полк, либо ничего, его дружелюбная манера изменилась, и я отчетливо почувствовал враждебные нотки. Я все еще не принял никакого решения, но он пристроил меня на медкомиссию и сказал, чтобы я отправлялся домой и подумал об этом. Тем вечером я поговорил с Аланом, попросил его совета и упомянул сержанта, попутно поинтересовавшись, почему у него три нашивки, а у Алана нет ни одной. Объяснение моего приятеля было классическим. Он утверждал, что, поскольку он участвовал в секретных операциях, там все было по-другому. Если бы он попал в плен, враги не стали бы его так пытать, если бы знали, что он простой рядовой. Хитрая штука, эта армейская система званий: в ней есть нечто бóльшее, чем кажется на первый взгляд.

Через неделю я отправился на медкомиссию, все еще не определившись с выбором, и могу описать обстановку только как бедлам. Там оказалось полно новобранцев и парней в белых халатах. Большинство рекрутов были призывниками, пытавшимися отработать свой билет. Меня и еще трех человек ввели в комнату, полную голых мужчин, и велели раздеться. Парень за моей спиной произнес:

— Как, мы только познакомились, а ты еще не пригласил меня на ужин?

Когда вы находитесь голым среди незнакомых людей, вы очень стесняетесь и не знаете, что делать с руками. Вы стараетесь не поднимать глаз и не смотреть друг другу в лицо, а класть руки на бедра смертельно опасно, — особенно если они вам не принадлежат. Некоторые парни — эксгибиционисты и расхаживали вокруг, как петушки по двору, но нормальные парни стеснялись. Мы разбрелись по комнате, избегая телесного контакта, и стали ждать, когда нас позовут в соседнюю комнату. В ожидании нам дали бумажку, в которую нужно было внести свои личные данные. Опереться было не на что, количество ручек было ограничено, и это оказалось очень трудно. «Наверно, это часть теста на инициативность», — подумал я. Один из вопросов звучал так: «Являетесь ли вы гомосексуалистом?». Многие новобранцы ответили: «После сегодняшнего дня я в этом не уверен». О многих из перечисленных инфекционных заболеваний я никогда не слышал, но призывники снова признались, что все они у них есть.

В соседнем кабинете требовалось сдать анализ мочи. Чтобы подбодрить нежелающих, там оставили текущий кран. Многие парни наполняли из него свою бутылку для анализа и добавляли в нее всякую грязь, мусор или соринки, какие только могли найти. Особой популярностью пользовалась ржавчина с радиатора. Бумажные полотенца специально клали в раковину, а не в предусмотренное для них мусорное ведро, в результате чего оно переполнялось, заливая пол. Поскольку все полы в медицинском центре были выложены кафельной плиткой, когда она намокала, то становилась коварной. Так что теперь все эти придурки поскальзывались, скользили и хватались за любого человека в белом халате с преувеличенной энергией.

Нас погнали в другой кабинет, где начался классический медицинский осмотр. Врач, начав с головы, проверил уши, нос и горло, затем потыкал и пощупал грудную клетку и тазовую область, закончив тем, что взял в руки мою «снасть» и, в довершение всего, велел мне откашляться. Как можно кашлять в такой момент? Мне хотелось ударить этого извращенца. Это же адский способ прочистить горло. До сих пор я так и не понял, что они надеялись найти, сжимая во время кашля ваши «драгоценности».

Следующий кабинет оказался не менее забавным. Он располагался наверху, на втором этаже, и нам пришлось бежать трусцой, чтобы быстрее добраться до следующего унижения. Я не знал, за что держаться — за перила или за свое достоинство. Я все еще восстанавливал дыхание, когда бледнолицый доктор приказал мне перегнуться через стол и пристально посмотрел в мое очко. «Что он там ищет?» — задался я вопросом. По крайней мере, когда я принимал эту позу в школе, чтобы получить от директора «шесть баллов», на мне была одежда.

Самое страшное было припасено напоследок: нужно было сдать анализ кала. У вас был выбор: сдать его прямо на месте или прийти в течение недели. Время не ждало, поэтому большинство предпочло сдать анализ прямо здесь и сейчас. Каждому из нас выдали по маленькой стеклянной чаше и шпателю, но никто не объяснил, как это делается, поэтому туалетная зона, где все это происходило, напоминала сцену из шоколадной фабрики Вилли Вонка.¹¹

Возвращаясь домой на автобусе, я сидел и размышлял о своих недавних переживаниях. Одна часть меня была в истерике, другая была очень расстроена. Это было так смешно, но в то же время так грустно. Если бы это случилось сейчас, я бы подумал, что попал на передачу «Скрытая камера». Как я мог воспринимать армию всерьез?

Дома я был очень замкнут, и мама почувствовала, что что-то не так. Она накормила меня и угостила пирожным, пытаясь разрядить мою сдержанность, спрашивала меня, где я был, с кем и что делал, а я представлял себе это как армейские учения и подыгрывал ей в ее допросе с пристрастием, тренируясь сопротивляться допросам. Когда отец вернулся домой, он присоединился к нам, и они стали допрашивать меня с удвоенной силой. В конце концов, после очередного пирожного и чашки чая я раскололся, рассказав им о своем медицинском обследовании. Не думаю, что отец мне поверил, а мама только и смогла произнести: «Надеюсь, на тебе были чистые трусы?»

Я с нетерпением ждал почтальона, ожидая письма, подтверждающего результаты прохождения медицинской комиссии и дату следующего собеседования. В конце концов, оно пришло, и я записался на шесть лет в Парашютный полк. Мое жалованье теперь составляло пять фунтов и пятнадцать пенсов, или пять фунтов один шиллинг и шесть пенсов в старых деньгах. Я получил королевский шиллинг,¹² недельное жалованье и железнодорожный билет до Олдершота. Дома никто не поверил, что я отправляюсь на службу, и пришлось моему приятелю прийти и подстричь меня наголо, прежде чем они обратили на это внимание.

Был и еще один эпизод, который помог мне принять решение и оправдать свой уход из дома.

Однажды вечером мой отец вернулся домой с партией плитки, которую он наполовину стащил с причала. Это был твердый звукоизолирующий кафель. Он также добыл немного клея, который делался из разделанных туш и источал запах самой смерти. Все это использовалось для покрытия палуб нефтеналивных танкеров и было непроницаемо для всех известных человеку веществ.

Нас с двумя сестрами заточили в первой комнате и велели довольствоваться тем, что есть, пока отец, которому помогала мама, укладывал новый настил на пол. Прошло несколько часов, и мы втроем проголодались. Единственным развлечением в комнате было пятно на потолке, образовавшейся из-за лопнувшей трубой. По зеленовато-желтому пятну бежали ржаво-красные полосы, и мы представляли себе всевозможные фигурки, от ангелов до карт острова сокровищ. Запах, доносящийся из кухни, был ужасен. Клей перед использованием нужно было растопить, и он весело кипел на плите. Как только я подумал, что мы погибнем от удушья, из кухни до меня донёсся грохот — мой отец уложил всю плитку, но из-за того, что она была толщиной в четверть дюйма, он не смог открыть ни одну из двух дверей. Пришлось мне обойти дом сзади и просунуть отвертку в окно, чтобы он смог расчистить пространство вокруг двери и открыть ее. Мы сидели за кухонным столом, не смея дышать, пока мой отец раздраженно и со злостью рассказывал о проделанной работе. Мама занялась приготовлением чая, и, пока она шла от раковины к плите, казалось, что она становилась выше. Сначала я списал это на то, что клей вызывает галлюцинации, но когда она вернулась к раковине, то точно стала выше на шесть дюймов. Как оказалось, мама очутилась на той части пола, с которой была снята плитка, измазав подошвы своих тапочек клеем, и когда она шла, то приподнимала плитки внизу, которые прилипали друг к другу и делали ее выше, словно «Уилт – ходули».¹³ Нет, мне точно необходимо было идти: прощай, Даунхэм.

Остатки клея были выброшены в несколько мусорных баков на улице с такой ненавистью, что у баков оказались пробитыми бока. Это просто показывает, что:

GLUE TEARS BINS

Позднее этот лозунг сменился на другой: Who Dares Wins.¹⁴

ГЛАВА ВТОРАЯ

ПОДГОТОВКА НОВОБРАНЦЕВ

Я понятия не имел, как выглядит гарнизонный городок, но вскоре мне предстояло это узнать. Железнодорожная станция Олдершот находилась в нескольких минутах ходьбы от центра города, и по количеству мусора и выбитых стекол она ничем не отличалась от той, что была дома. Взяв в газетном ларьке ориентиры, я вышел на улицу, направляясь к казармам Мейда, — учебной части Парашютного полка. Меня удивило количество пабов, некоторые из которых имели необычные названия, например, «Крысиная яма» и «Пегас». Мысленно я отметил тату-салон, расположенный в зале игровых автоматов — став военным, я хотел выглядеть как настоящий парашютист и мечтал о большой татуировке.

Что действительно бросалось в глаза в отличии от любого другого города, так это большое количество военнослужащих в форме, постоянно находившихся в потоке пешеходов, которые заходили в магазины и заполняли тротуар. Хотя большинство было одето в хаки и оливковую униформу, головные уборы были самых разных форм и расцветок. Фуражки с козырьком, фуражки без козырьков, шапочки с перьями, береты с плюмажами, черные береты, бежевые береты и, что самое интересное для меня, красные береты. Они мелькали в толпе, не подозревая о том интересе и любопытстве, которые у меня вызывали.

Казармы Мейда, построенные в 1895 году, располагались на вершине крутого холма, ограниченного с одной стороны гимнастическим залом, к которому под прямым углом примыкали ряды казарменных зданий из красного кирпича, обрамлявшие огромный плац. Я оказался возле караульного помещения, с волосами, остриженными под ноль, но все еще с длинными бакенбардами, сжимая в двух сумках свои пожитки. Когда же я небрежно спросил у умного на вид солдата в форме, куда мне идти, он взорвался. Это была моя первая ошибка: ну откуда я мог знать, что это сержант военной полиции? Сержантов не отбирают в военную полицию за их доброту: это самые мерзкие животные на земле. Если бы они были собаками, то гонялись бы за овцами. Этому же персонажу, судя по всему, пересадили задницу, и она его отторгла. Его нос напоминал большой палец слепого сапожника, что заставляло его выкрикивать слова короткими очередями. Подойти еще ближе он не мог, и, замерев в нескольких сантиметрах от моего лица, он рявкал и отплевывался, а вены на его шее выделялись, как свернувшиеся угри, грозящие лопнуть. Алан не предупреждал меня о таких парнях. Слова сержанта были почти бессвязными, а лицо меняло цвет с фиолетового на красный и обратно. Он орал что-то вроде:

— Я сейчас покажу тебе, куда идти, ты, большой кусок говна!!! Отправляешься по этой дороге и бегом, бегом!!!

Когда я попытался выполнить его команду, то чуть не поскользнулся на ушной сере, которую он выдавил из моих ушей. Подумав, что слово «бегом» означает идти, согнувшись в две погибели, представляя для врага меньшую мишень, мне с трудом удалось справиться с этой задачей в брюках-дудочках и двумя сумками.¹⁵ Все-таки тренировка, а я еще даже не в униформе. Мои тщедушные попытки только раззадорили моего нового друга, заставив его орать еще громче. Он обзывал меня всеми возможными именами, — из всего этого списка дома меня называли только прохвостом. Убежать достаточно быстро мне не удалось, но мой билет был уже прокомпостирован. Старина Кримпи (потому что именно он крепко держал меня в руках) записал меня в список потенциальных нарушителей дисциплины. Должно быть, он был ясновидящим, не иначе.

Поэтому изобразив для старины Кримпи свою самую лучшую улыбку, я со всей возможной скоростью скрылся за углом. Самым большим моим недостатком было то, что, попав в беду, я не мог перестать ухмыляться. Это была автоматическая реакция: на самом же деле мне хотелось плакать. И чем больше на меня кричали, тем шире была ухмылка. Из-за этого я попадал в неприятности на протяжении всей учебы в школе и то же самое мне предстояло в моей новой карьере.

В учебной части любого полка царит строжайшая дисциплина и дерьмо высшего порядка, и чтобы не отстать от всех, парашютисты действительно в этом преуспели. Они должны были быть лучшими во всем, и, конечно, добивались они этого, доходя до садизма. За десять недель им предстояло превратить кучку детей вроде меня в элитную боевую силу: вот это задача!

Снаружи казармы выглядели скучными и унылыми, но как же они преображались внутри, где все звенело, сверкало и блестело. Деревянный пол был отполирован, как стекло, вдоль каждой стены стояли койки с идеально сложенными постельными принадлежностями. Между койками находились шкафчики со снаряжением, а с противоположной стороны — прикроватные тумбочки с аккуратно расставленными на них кружкой, ножом, вилкой и ложкой. В центре помещения стояла печь и угольный бункер, украшенный вениками, метелками и швабрами. Каждое из пятидесяти спальных мест было выставлено с точностью и аккуратностью, которыми мог бы гордиться любой землемер. Вверх по лестнице находились уборные, где было множество раковин, туалетов и душевых, каждая из которых сверкала. К такому виду приводил многочасовой упорный труд, чему способствовали ежедневные проверки. Когда этот верхний этаж выделили нам, он находился в запущенном состоянии — его разгромил только что выбывший взвод. Оставлять все в том виде, в каком оно было найдено, чтобы потом твои сменщики прилагали максимум усилий для приведения всего этого в нормальное состояние, было традицией Парашютного полка. Это, безусловно, нас сплачивало. Новобранцы моего набора сформировали 157-й взвод, состоявший из парней со всей страны, и чего я никогда не забуду, так это все эти различные акценты и гóворы. Здесь были представлены все — скаузеры, джоки, пэдди, таффи, йорки, джорди и прочие шведы.¹⁶ Все это было для меня в новинку.

Нам показали, как заправлять койку — особый способ складывания одеял и простыней в постельный блок, формирующий слоеное печенье. Он должен быть идеально квадратным и твердым. Верхнее одеяло на кровати должно было быть натянуто, как кожа на барабане, сверху на него укладывался блок и подушка без складок. Все эти заботы о постельном белье не способствовали улучшению сна, и первые несколько ночей превратились в чистилище. Всю ночь наш покой нарушали храп, пуканье и скулёж. Большинство ребят впервые оказались вдали от дома, и некоторым приходилось очень тяжело, но вскоре, когда мы приступили к тренировкам, все изменилось. В конце дня мы были настолько измотаны, что могли спать где угодно.

Мне очень понравилось пространство, которое мне предоставили: в окружении новых друзей я чувствовал себя уверенно. Дома моя кровать стояла рядом с родительской, и каждый вечер мама снимала корсет и перекидывала его через мою кровать, при этом болтающиеся бретельки регулярно попадали мне в лицо. Удивительно, как у меня еще не было бровей, как у Генри Купера.¹⁷

Нам показали, как выскабливать и полировать пол; чистить и чернить угольный бункер; наводить порядок в шкафчике; отскребать ручки метел и швабр, полировать ведра, совки и любые другие металлические поверхности в нашем новом доме. Чтоб, значит, все блестело.

Для всего, что нам выдали, нашлось свое место. Сначала это была одежда, и нам показали, как ее складывать и хранить. Через неделю у нас появилось все необходимое снаряжение, которое нужно было укладывать или хранить определенным образом. Нужно было так многому научиться, а часов в сутках не хватало, чтобы все это усвоить. Нам также показали, как ее чистить и полировать, но об этом в другой главе.

Все, что выдавалось, нужно было так или иначе переделывать. Нам выдали ботинки из шероховатой кожи, которую нужно было сделать гладкой. Для этого приходилось часами работать горячей ложкой, выглаживая пупырышки. На подошве должно было быть тринадцать гвоздей, расположенных в определенном порядке. Как можно было в них подкрасться к кому-то, ума не приложу — от них даже искры сыпались на тротуары. Береты приходилось укорачивать, потому что новый головной убор закрывал тебе плечи. Коричневые ботинки нужно было красить в черный цвет, а грубые, тусклые латунные части надраивать до блеска. Нормальной рабочей одеждой стал брезент, и тот, кто смоделировал эту одежду, был, наверное, экстравагантным фриком, который должен был предстать перед судом — потому что она не подходила никому, какой бы размер вы ни пробовали. Все пуговицы выдавались отдельно и крепились за металлические скобы, поэтому перед тем, как собрать еженедельную пачку белья для стирки, их приходилось расстегивать целую вечность, — а еще дольше заменять на чистом комплекте. У пары брюк, подходивших мне по длине, размер талии был огромным и дважды обхватывал мою худую фигуру. У вас никогда не было нужного количества пуговиц, потому что вы забывали все снять при складывании комплекта для стирки. Противоречил здравому смыслу и способ чистки наших винтовок «Ли-Энфилд» .303-го калибра. Когда их выдавали, нам сказали, что они — ваш лучший друг и все такое прочее, и их нужно всегда держать сухими. «Оберегайте их от дождя, и держите над головой, когда переходите через воду», — внушали нам. И все же первое, что мы должны были сделать после стрельбы на полигоне, — пролить стволы кипятком. Неспособность вспомнить серийный номер своей винтовки являлась уголовным преступлением.

Можете ли вы представить себе этот вид лучшего британца? Подогнанные шершавые ботинки, акры брезентовой ткани в одежде, а на голове берет размером с мусорное ведро. Не очень романтичный вид.

Только галстук и перчатки были впору: все остальное пришлось подрезать, перешивать или подгонять по фигуре. На первое время мы получили: две пары пижам, две нательные рубашки для физической подготовки (одна белая, другая красная), две пары спортивных шорт, два полотенца, два комплекта рабочей одежды из брезента (блуза и брюки), четыре пары носков, шерстяной свитер-джерси, три грубые рубашки, два галстука, пару шерстяных перчаток, утепленную шапку, дощечку для чистки пуговиц, набор обувных щеток и «домохозяйку». Когда речь зашла о «домохозяйке», все оживились, но потом оказались разочарованы, обнаружив, что это всего лишь швейный набор. Все эти вещи нужно было выстирать, выгладить и сложить, прежде чем положить в шкафчик. На всех вещах должен был быть проставлен или пропечатан ваш личный номер, для чего в казарме был набор красок со штампом. Позже нам выдали ременно-плечевую систему, каску и шинель.

Когда нам выдавали униформу, мы должны были построиться у склада интендантской службы в шортах и со своими подтяжками. Квартирмейстер начал на меня гавкать:

— Кто сказал тебе надеть подтяжки и почему они болтаются?

Я опешил, так как все еще держал их в руке за спиной. Следующей его репликой было:

— А, извини, это твои ноги.

Остроумно. Алан бы сказал, что это даже смешно.

Нам выдали два комплекта униформы: один получше, совершенно новый, а второй — подержанный, который являлся нашей рабочей одеждой. Новый комплект был уже подогнан, со всеми складками и всем остальным; рабочая же униформа облегала только те места, с которыми она соприкасалась, а вся свободная ткань утягивалась сзади и собиралась под поясом. Вы делали два шага, и форма распускалась.

С той минуты, как вы входили на территорию учебной части, вы никогда не прекращали бегать; все делалось быстрым шагом. Дни тянулись долго, были напряженными, и обычно проходили следующим образом.

Подъем с первыми лучами Солнца, умывание, бритье и заправка коек; затем построение на завтрак. После завтрака уборка казармы и уборных — мы делали это по очереди. Затем нужно было встать у своей койки для проверки личных вещей. Ваше место должно было быть безупречным: его тщательно проверяли. Все, что не соответствовало требованиям, отмечалось, и его необходимо было предъявить вечером, во время построения на вечернюю поверку. Запасные шнурки должны быть свернуты; все должно было быть сложенным единообразно. Рюкзаки и подсумки должны быть уложены ровно, столовые приборы начищены. Даже содержимое масленки демонстрировалось определенным образом. Далее следовал строевой смотр на улице. Здесь, выстроившись в три шеренги, нас осматривали с головы до ног; иногда даже приказывали снять обувь для осмотра ног. Ничто не оставалось незамеченным. Тебе принадлежали только волосы под беретом, остальное требовала армия. Нас вели в парикмахерскую, где вольноопределяющийся цирюльник делал свое гнусное дело. Ножницами, которые становились все быстрее и быстрее, он орудовал прямо на макушке, не обращая внимания на ощущения и фасон. Когда он с нами закончил, все были похожи на каторжников. Говорят, что в армии нужно быть амбициозным, и я стремился сесть в кресло пораньше, пока его ножницы не измучили мне шею. Это было еженедельное мероприятие, которого все с нетерпением ждали: по крайней мере, там можно было сидеть.

Как я ни старался, мне редко удавалось избежать дополнительных проверок, и бóльшую часть вечеров я отправлялся в караулку с теми вещами, которые считались несоответствующими требованиям. И угадайте, кто всегда меня проверял? Правильно, мой старый приятель, Кримпи. Он был рад меня видеть, всегда подходил прямо ко мне, становился нос к носу, брызгая слюной и ища малейший намек на ухмылку. Однажды ночью я так сосредоточился, что пустил ветры, вынудив строй взорваться. В последующие недели я часто видел Кримпи и очень обрадовался, когда его положили в больницу с геморроем. Ходили слухи, что, когда он родился, акушерка выбросила самую лучшую его часть. Надеюсь, они не повторят эту ошибку с его шишечками.

Часами мы занимались на плацу, который был для меня постоянным источником развлечений. Нам показывали движение, после чего мы отрабатывали его до совершенства. Пока мы занимались, выходил барабанщик с метрономом, который должен был следить за правильным темпом. Маршировали мы с ухарством, преувеличивая движения, щелкая каблуками, — все это поощрялось. Вначале все это напоминало фильм «Так держать!».¹⁸ Когда звучала команда «Нале-ВО!», — кто-то всегда поворачивал направо; по команде «Стой, РАЗ, ДВА!» — некоторые продолжали идти. Повсюду шныряли тела, царил хаос.

Однажды, пока инструктор показывал нам новый строевой прием, я замечтался — пока я наблюдал за человеком на лошади, скачущим по Куинс-авеню, парень, стоявший передо мной, с грохотом упал наземь. Меня это удивило, и я мгновенно вернулся на землю, когда инструктор направился к лежащей фигуре. Мне стало его очень жаль; нельзя падать без разрешения. Но еще больше я удивился, когда инструктор проигнорировал упавшую фигуру и направился прямо ко мне.

— На что, по-твоему, ты пялишься? — зашипел он, трясясь от злости.

— На ту лошадь, — дрожащим голосом ответил я.

— У той лошади на спине сидит офицер, поэтому она называется боевой конь! Как она называется?

— Боевой конь, сержант, — повторил я, разгоряченный его маленькой игрой. Парень на плацу был забыт и по-прежнему лежал, сжимая шею.

— Поднимайся на ноги, мудак безмозглый, — приказал инструктор, и тут я заметил стек. У каждого инструктора по строевой подготовке есть палка, которой он измеряет длину строевого шага. Наш инструктор использовал свою, чтобы привлечь мое внимание, — он бросил ее в меня. К несчастью для парня впереди, стек попал ему прямо в шею, и он мгновенно упал. Я всегда говорил, что шагистика для нас вредна. Это подтвердилось много лет спустя, когда мой приятель был на курсах в Бреконе. Они шли парадным расчетом по площади, когда одну из машин занесло, и она сбила его, сломав ногу во многих местах.

Много времени занимала огневая подготовка, и выезжать на полигоны было одно удовольствие. Мы должны были пройти обучение и получить квалификацию по владению винтовкой, пулеметом «Брен» и пистолетом-пулеметом «Стерлинг». Поблизости стоял фургон Армии спасения, продававший чай и сэндвичи, что только добавляло удовольствия.

Каждый день мы занимались в тренажерном зале, лазая по канату, отжимаясь, делая скручивания на пресс и прыжки звездой. Каждое занятие становилось все более и более интенсивным, готовя нас к тесту по физической подготовке, который каждый должен был сдать в конце периода обучения. Мы проводили много времени, маршируя по разбитым танковым директрисам в полном боевом порядке и с полной выкладкой. С каждым разом марши становились все длиннее, а темп увеличивался. Прогулки и пробежки были частыми; обычно они использовались в качестве побудки перед завтраком, и заключались в том, чтобы следовать за инструктором по физической подготовке по самой плохой и пересеченной местности, которую он мог найти, что помогало закалить нас, и получить необходимую для боя физическую форму. Все упражнения на открытом воздухе выполнялись в ботинках.

Самыми изнурительными оказались полосы препятствий. Надев жестяную каску, приходилось бегать, ползать, прыгать и раскачиваться, задействуя все мышцы тела, и после трех кругов вы были абсолютно разбиты. Нас выпускали с определенным интервалом и, поощряя обогнать впереди идущего, доводили занятие до шести кругов. Уникальной штукой для Парашютного полка является триназиум. Это как полоса препятствий, только в воздухе. Вам приходилось взбираться на строительные леса и ползти по узким доскам высоко над землей, и для того, чтобы понять, годитесь ли вы для прыжка с парашютом, нужно было пройти тест на уверенность. Забравшись на вышку из строительных лесов высотой в сорок футов, вы должны были, подняв руки на высоту плеч и балансируя на столбах, расположенных в метре друг от друга, преодолеть расстояние в двенадцать футов. На полпути нужно было перешагнуть через препятствия и выкрикнуть свой личный номер, звание и имя. Никаких страховочных сеток или ремней не было, а спускаться было очень высоко.

Приходилось отрабатывать полевые навыки, обучаться защите от оружия массового поражения: все дни были заполнены до отказа. Мы даже посетили гарнизонный кинотеатр, чтобы посмотреть фильм «Их слава»,¹⁹ — кино о подвигах парашютистов во Второй мировой войне. За тренировками, тренировками и еще раз тренировками время летело незаметно.

Каждый вечер, независимо от времени, мы чистили и драили ремни и гамаши, полировали все латунные части. Униформа выглаживалась, ботинки надраивались, все снаряжение вычищалось, винтовки разбирались, чистились, смазывались и собирались, штык полировался до блеска — в общем, рутина. Ночь на пятницу являлась приборкой, во время которой казарменный блок готовился к субботней проверке помещений. В эту ночь все спали очень мало.

Проработав без выходных семь дней в неделю, мы очень даже заценили первое свободное время, предоставленное нам на четвертой неделе. Это было время обеда в субботу, и нас отпустили до первого построения в понедельник утром: какое удовольствие!!! Единственная загвоздка заключалась в том, что как раз перед этим знаменательным событием нам сделали последние прививки, одна из которых представляла собой гремучую смесь, от которой у тебя сорок восемь часов держалась высокая температура. Наверное, это был коктейль из сибирской язвы или холеры, настолько сильной была реакция. Инъекции нам вводили потоковым методом. Всех выстроили голышом в одну шеренгу и провели в медпункт, где стоявшие в два ряда медики с нетерпением ожидали нас со шприцами наготове. Поставив нас посередине, они начали колоть в разные руки. Поворачиваться нельзя было ни в коем случае, иначе получишь двойной укол. Один уколотый дважды парень спросил у ошарашенного медика:

— Смогу ли я после этого плавать?

— Конечно, сможешь, — был ответ.

— Это чудо, это поможет мне сдать тест по плаванию: я ведь не умею плавать!

Из суперкрепких, подтянутых атлетов мы превратились в дрожащие развалины. В столовую никто не пошел, предпочтя проваляться в постели на все выходные.

Большинство старших инструкторов являлись ветеранами войны, суровыми, но справедливыми людьми. Капралы были моложе и полны энтузиазма, стараясь превзойти друг друга, и придумывали новые методы садизма. Нас строили в форме для физподготовки, а затем в одну минуту приказывали отправляться бегом и вернуться через пять минут в полном походном снаряжении. Если кто-то опаздывал, все возвращались обратно и потом строились в лучшей парадной форме.

У нас было два взвода примерно по пятьдесят человек в каждом, которые начали подготовку вместе. Все проходило в соревновательном духе, каждый старался быть лучше другого. Во время строевой и огневой подготовки разница была невелика, но было четыре упражнения, в которых выделялись явные победители. Это «мельница», бег с носилками, бег с препятствиями и бег с бревном. Каждое из этих упражнений было связано с большими физическими нагрузками, за него начислялись очки, которые помогали определить лучший взвод. Мы не останавливались ни перед чем, чтобы победить. С самого начала подготовки нас учили побеждать любой ценой, всегда быть первыми, никогда не занимать второе место. Очень похвально прийти вторым в марафоне, но презренно быть вторым в бою.

«Мельница» доставила мне огромное удовольствие. Она проходила в гимнастическом зале и всегда собирала большую толпу. Два человека, максимально подходящие друг к другу по весу и росту, должны были встать лицом к лицу и в течение одной минуты выбивать друг из друга все дерьмо. Это кажется недолгим, но на ринге может показаться вечностью. Никаких боксерских навыков не требовалось, нужно было просто вцепиться и нанести больше ударов, чем соперник, однако боксерский опыт — это большое преимущество, и подготовленный человек всегда победит новичка. Мой рост составлял шесть футов два дюйма, а вес — десять стоунов и шесть фунтов²⁰ резвящегося и дерущегося парашютно-десантного ада. Мой противник был на несколько фунтов тяжелее, но на дюйм ниже, и сидел напротив меня на одной из скамеек, окружавших ринг. Стараясь выглядеть крутыми и уверенными в себе, мы оценивали друг друга. Здесь вы либо бросаетесь в бой и наносите первые удары, либо немного отступаете назад и контратакуете, когда противник выдохнется. Я заметил, что у моего соперника ярко выраженный нос, и это помогло мне определиться с тактикой. Вы наблюдаете за другими поединками, подбадривая товарищей, и не успеваете оглянуться, как наступает ваша очередь. Прозвучал гонг, и этот парень бросился на меня, нанося бешеные удары. Я сместился вправо, выбросил хук левой и попал ему в хоботок. Он так и не оправился от этого, обеспечив мне легкую победу. Наш взвод победил в общем зачете, и это был отличный вечер.

Бег с препятствиями прошел так же. Он представлял собой общий старт на трехмильную дистанцию по пересеченной местности. Я пришел вторым после своего товарища Джо из Лисберна. Нам предстояло стать хорошими друзьями, и мы все делали вместе.

Переноска носилок, нагруженных мешками с песком, по танковым директрисам — занятие не для слабонервных. Требуется большая командная работа, чтобы соблюсти баланс между теми, кто несет, и теми, кто отдыхает. Все одеты в полное боевое снаряжение, несут оружие, и частая смена людей позволяет не сбавлять темп. Вы также должны меняться сторонами, чтобы дать отдых своим рукам, и, самое главное, оставаться впереди соперника. Вскоре физические нагрузки и грязь дают о себе знать, и люди отстают, а некоторые и вовсе бросают это дело. Это создает дополнительную нагрузку на оставшихся. Инструкторы по физподготовке постоянно кричат и подбадривают, предлагая мудрые слова вроде: «Давайте, шевелитесь, ленивые ублюдки, ледники в горах двигаются быстрее!» Это соревнование мы выиграли, заслужив похвалу наших инструкторов.

Так что, имея за плечами три победы, мы были полностью уверены в еще одной. Бег с бревном — самое сложное из всех физических упражнений на тренировках, и мы держались до последнего. Команды по двенадцать человек несли по пересеченной местности телеграфный столб на протяжении шести миль, которые перед финишем заканчивались подъемом на крутой холм. Каждый был прикреплен к столбу с помощью оттяжки — пеньковой веревки длиной десять футов и диаметром около одного дюйма с деревянной защелкой на одном конце. Секрет быстрого передвижения заключался в ритме и координации, а основным фактором скорости была частая смена позиций на бревне. Тяжелее всего приходится на обоих концах, так как именно там больше всего ощущается его вес. К середине дистанции нас осталось девять человек, но мы все еще держались далеко впереди. Казалось, финишная черта не наступит никогда, и я до сих пор пытаюсь восстановить дыхание.

По окончании 10-недельной начальной боевой подготовки два взвода были объединены в один. Из семидесяти с лишним новичков нас сократили до тридцати четырех. Следующим этапом обучения стало освоение парашютного дела. За это отвечали Королевские ВВС, и нас перевезли на авиабазу Абингтон. Здесь царила очень расслабленная атмосфера, и мы оказались словно в другом мире. В столовой лежали ножи и вилки, на столе стояло масло, а соус был в соответствующих емкостях. В буфете стоял даже музыкальный автомат. Я начал было думать, что мне следовало бы поступить на службу в Королевские военно-воздушные силы.

Жизнь здесь была хорошей. Нас разделили на группы и смешали с людьми из всех родов войск. В моей группе оказался морской пехотинец, такой же, как Алан. Он прыгал в Суэце, заколол штыком дюжину врагов, взорвал три моста и уничтожил два танка. В своей собственной смене в солдатском кафе он был легендой. Звали его Гарри, и он был призывником.

По сравнению с учебкой, подготовка здесь была легкой, но интересной. Обучение навыкам укладки парашютов, управлению куполом и отработка упражнений на самолете занимали весь день. Инструктаж был великолепным, проводился очень профессиональными инструкторами без издевательств и криков.

Нас разместили в нескольких милях от аэродрома, в местечке под названием Кулхэм, в казармах Ниссен. Видали они и лучшие времена и напомнили мне о доме. Приближалось Рождество, погода стояла морозной, и когда вы открывали дверь, внутрь врывался холод. В центре казармы стояла толстопузая печь, которую мы топили до краев и которой никогда не давали погаснуть. Каждую субботу утром проводилась проверка помещений, но по сравнению с казармами Мейда она была щадящей. Нельзя было слишком хорошо мыть окна, так как они были расшатаны и могли выпасть. Если проверка проходила удовлетворительно, мы могли уйти в увольнение на уикенд. В тот вечер пятницы мы уже почти навели порядок в бараке, предвкушая свободное время. Печь сильно дымила, и Гарри, который все знал, пытался ее наладить. Он стоял на бункере для угля и, склонившись над печкой, тянулся вверх, насколько мог, постукивая по дымоходу, который выходил через крышу; цепляясь за него рукой в перчатке, он орудовал кочергой, надеясь прочистить засор. Покинув сверкающее помещение, я вышел наружу, чтобы посмотреть, не мешает ли что-то дымоходу. Забравшись на крышу, я ухватился за дымовую трубу, хорошенько потряс ее и искренне удивился, что мне удалось ее поднять. И вот, поднимая и энергично тряся трубу, я выкладываюсь на полную; но представьте себе мое удивление, когда я перестал ее трясти и отпустил — вся труба исчезла под крышей. Не имея ничего, за что можно было бы ухватиться, я чуть не свалился, но теперь я умел делать десантные перекаты, и единственной моей заботой было «что случилось с дымоходом?». Когда я снова вошел в барак, то не мог поверить своим глазам: это определенно было не то безупречно чистое помещение, которое я покинул несколькими минутами ранее. Сквозь дым и копоть я слышал истерический смех и скорбные крики Гарри. Все смеялись до коликов, а наш товарищ исполнял какой-то ритуальный военный танец, держась за дымящийся живот и вопя во все горло. Очевидно, еще минуту назад Гарри неуверенно балансировал над печкой, стуча по трубе, когда она исчезла. Он упал на верхнюю плиту, которая от жара светилась вишнево-красным цветом, и заклеймил себя именем ее производителя через весь живот. Едва он успел прийти в себя, как снова появилась большая секция падающего дымохода и, ударив его по голове вместе с извержением сажи, заставила снова вернуться на плиту. Уборка беспорядка заняла несколько часов, но мы не переставали смеяться. Гарри оказался в центре внимания, на все время курса получив прозвище «Копченый». Кто-то из шотландцев добавил: «Готовишься к ночи Бернса,²¹ Гарри?». Я же проникся этой армейской забавой.

Прыгать с парашютом было страшно, но лично я больше боялся отказаться прыгать перед лицом своих товарищей, чем выпрыгнуть из люка. Выбор между уходом в отказ перед инструкторами и прыжком был прост: когда они говорили: «Пошёл!», — ты прыгал. Всех нас объединяло только одно — страх. Девиз парашютной школы гласил: «Знания развеивают страх», так что я, должно быть, был очень тупым, потому что мне было страшно. Первый прыжок никогда не забывается, но именно второй запоминается больше всего. В первый раз тебя предупреждают обо всех опасностях, но ты не веришь, что находишься на высоте 800 футов в воздухе, болтаясь под воздушным шаром, и многие вещи остаются незамеченными. Но во время второго прыжка вы ничего не упускаете из виду и осознаете все происходящее. Вы также уже знаете, чего можно ожидать. Этот прыжок совершается через отверстие в клетке, подвешенной под воздушным шаром, с высоты 800 футов.²² Еще шесть прыжков с самолета завершили наш курс парашютной подготовки, и через четыре недели мы получили свои крылышки.

Хотя тогда я этого не знал, мне предстояло совершить еще множество прыжков, и даже сделать это своим хобби и платить за привилегию. Мне также довелось олицетворять всю армию.

СЛОВА МУДРОСТИ

Страх — лучшее слабительное, известное человеку.

Ничто так не пугает, как страх.

ПРИМЕЧАНИЕ ПЕРЕВОДЧИКА

Динамщица: влажная неуверенная отлынивающая киска.²³

Солдатское кафе: никаких устремлений, весь интерес — чисто потрахаться.²⁴

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

Я встретил одну девушку в солдатском кафе; с ней была собака.

Насморк, выбитые зубы, порванное ухо: собака тоже была грубой.

ПИЩА ДЛЯ УМА

Стоя в блестящем виде и в красном берете на построении, я выглядел как лебедь Вестас.²⁵

Мы вернулись в старый добрый Олдершот для продолжения подготовки — место, где можно было покрасоваться перед новобранцами нового набора, демонстрируя свои десантные крылышки. Но вскоре нас вернули с небес на землю, когда начались тренировки, которые стали еще более интенсивными, чем раньше. Теперь нам предстояло соответствовать грозной репутации Парашютного полка. Мы должны были совершать марш-броски дальше, бегать быстрее и выглядеть смышленее всех остальных солдат на земле. В этом нам помогал чванливый толстый коротышка, на которого мы не смели даже глянуть и избегали любой ценой. Некоторые говорили, что его скелет сделан из титана, а в крови содержится криптонит,²⁶ — я же полагал, что он просто большой толстый невежественный долбоёб. Это был наш полковой сержант-майор. В его обязанности входило следить за тем, чтобы мы соответствовали требованиям торжественного парада. Репетиции торжественного выноса знамени были похожи на прогулку в парке; каждый день мы маршировали с примкнутыми штыками в быстром и медленном темпе, в дневное и ночное время. Время от времени на плацу появлялся сержант-майор и начинал свой урок. Он произносил команду и тут же на одном дыхании кричал:

— Отставить!

После этого он сообщал сержанту:

— Возьми имя у того человека.

— Понял, сэр, — отвечал сержант.

— Не этого, а того, что сзади!

— И его тоже, сэр, — неизменно отвечал сержант.

Провинившихся отправляли на гауптвахту, где они проводили несколько часов, подвергаясь наездам со стороны военной полиции. Это был его безотказный способ привлечь всеобщее внимание.

На генеральной репетиции сержант-майор проверял нас с микроскопической тщательностью. Я же все еще находился под влиянием культуры стиляг, и мои брюки оказались ушитыми. Когда их выдали, брюки распускались через пару шагов, после чего закручивались вокруг моих ног, как спинакеры на парусной яхте. Думаю, портниха отрезала от них несколько ярдов лишнего материала, но это не произвело впечатления на старого ворчуна, которому явно грозила смерть от инфаркта. Вены у него на висках вздулись, как извивающиеся угри на рыбном прилавке.

— Уберите его с глаз моих, — прорычал он, и беднягу Лофти отправили в камеру предварительного заключения. У сержант-майора явно не было чувства стиля, и я снова оказался рядом со своим старым приятелем Кримпи. Думаю, со времени нашей последней встречи он стал несколько мягче; все-таки его геморроидальные шишечки взяли свое.

Парад прошел без сучка и задоринки, и мои родители, которые присутствовали на нем, были под большим впечатлением. Мой отец был на седьмом небе от счастья, и теперь я стал его героем. Моя мама, увидев группу новобранцев, возвращавшихся с пробежки, покрытых грязью, пустила слезу. Ей захотелось забрать их всех домой и накормить.

Я забыл упомянуть, что мой приятель Дейзи, армейский чудила, поступил в армию через две недели после меня. Он продержался там всего три недели, прежде чем его выгнали. У него не было координации, и маршировал он, выбрасывая вперед левую руку одновременно с левой ногой, что больше напоминало сценку из шоу Бенни Хилла.

Перед отправкой на новое место службы нам предоставили две недели отпуска, поэтому, надев свою лучшую парадную форму с недавно пришитыми крылышками, я уверенно направился в Даунхэм. Мои ботинки были как зеркало, и здесь стоит упомянуть о том, сколько времени ушло на то, чтобы довести их до такого состояния. Каждый день, с тех пор как мне их выдали, не менее часа уходило на то, чтобы выровнять их, и отполировать, а затем нанести слой ваксы, втирая ее круговыми движениями, из-за чего мы называли этот гуталин баночкой с маленькими кружочками. Его втирали указательным пальцем, а затем влажной тряпкой снимали излишек и полировали снова: вот это и есть настоящее поддержание уставного порядка. Но как ты ни старайся, один ботинок всегда получался лучше другого, они никогда не были одинаковыми. С металлическими набойками на пятке и носке и тринадцатью гвоздями на каждом, они весили несколько фунтов. Они были моей гордостью и радостью, но также стали причиной острой неловкости.

По дороге домой я на цыпочках спускался по эскалатору на станцию метро, забитую пассажирами, и в следующую минуту оказался внизу, лежа на станции, обмотавшись вокруг рекламного плаката: безболезненный способ удаления лишних волос. Мои ботинки заскользили, и я опередил всех. Чтобы дополнительно насыпать соль на рану, подняться мне помогла старушка лет восьмидесяти. Не думаю, что Алан когда-либо сталкивался с подобной проблемой.

Дома все изменилось к лучшему: теперь я был героем. Мама обращалась со мной как с воином-победителем, а ужины становились все обильнее и обильнее. Мой отец даже отделил зерна от плевел, и я слышал, как рассказывал своему приятелю, что я больше не фаворит на скачках, а уже отправился на запад.²⁷

Еще один смелый поступок, который не удался из-за моих ботинок, — это когда я спрыгнул с автобуса, ехавшего на большой скорости. Автобусный маршрут проходил мимо нашего поворота, его автобусные остановки находились в 300 ярдах в обе стороны. У вас был выбор: выйти на первой, или рискнуть и спрыгнуть, не доезжая до следующей, если условия были подходящими. Ну или, как и все остальные, выходить, когда автобус остановится. В своем стремлении выделиться, мы всегда старались экономить на ходьбе, а теперь, когда я стал десантником, скоростные автобусы были мне не страшны. Так что теперь, в соответствии со своими навыками, нужно было пораньше спуститься вниз по ступенькам и оценить скорость, когда автобус проезжал мимо нашего поворота. Если она была подходящей, то, присев как можно ниже у заднего края платформы и держась за поручень, можно было выпрыгнуть, и если ноги передвигались достаточно быстро, то проблем не возникало. Обычно, если автобус приходил вовремя, скорость была приемлемой, и прыжки были привычным делом. Однако тем вечером автобус мало того, что опоздал, так еще и пошел дождь. Я спустился вниз по ступенькам, показывая, что буду выходить на остановке, но не мог не заметить, как пристально смотрит на меня кондукторша. Она посмотрела на меня, выглянула наружу, потом снова на меня, ее взгляд остановился сначала на моем красном берете, потом на крылышках. Она не произнесла ни слова, но выражение ее лица говорило само за себя. Я прыгнул!!!

Помню, как увидел искры, и, хотя мои ноги делали 20 миль в час, скорость тела приближалась к 30 милям в час.

Вернувшись в Олдершот, я получил назначение в штаб бригады. «Вот где начинается солдатская жизнь», — подумал я. Первой моей ошибкой было спросить у старослужащего, как обстоят дела, и он рассказал мне, как хорошо во взводе охраны. «Не надо заправлять койку, и никто не проверяет тебя на построении», — лицемерно рассказывал он. Моя вторая ошибка заключалась в том, что я ему поверил.

Строевой смотр оказался более сложным, чем открытие парламента, а проверка сержант-майора превосходила все, что я испытал за свою короткую армейскую карьеру. Меня проверяли на наличие грязи на берете, латуни, обмундировании и ботинках. Когда главный сержант-майор рычал, с деревьев облетали листья; он был просто огромным, самым крупным из всего, что я видел без колес. Судьба моя была предрешена; я должен был явиться к нему позже. Нас отправили охранять территорию, а он пошел осматривать расположение. Услышав через несколько минут мучительный крик, я понял, что он добрался до моей койки.

Всех новых парней представляли командиру части, который задавал различные вопросы. Моего товарища Джо спросили:

— Откуда ты, рядовой?

Джо ответил:

— Из учебки, сэр!

— Это я знаю, но где ты, черт возьми, родился?

— Честно говоря, не знаю, сэр, я тогда был совсем маленьким.

Командир части пытался держать себя в руках и создать образ хорошего парня для своих новых подопечных. Он задал нашему скаузеру старый любимый вопрос:

— Почему ты пошел в армию, Джонс?

Он ожидал умного ответа, и совершенно растерялся, когда ливерпулец ответил:

— Мой брат пошел в парашютисты шесть месяцев назад и возненавидел их, а мне нравится то, что не нравится моему брату.

Мне было по душе такое подшучивание, и моя ухмылка становилась все шире и шире, что не осталось незамеченным главным сержант-майором, с которым мне предстояло встретиться в следующий раз.

На меня тогда он потратил целый день.

— Ты смеешь появляться на моем построении в штанах, которые не надел бы ни один уважающий себя бродяга! Носить берет, похожий на днище детской коляски, и находить это забавным! Твой ремень выглядит так, будто его отрыгнули обратно, и даже на глубоководном ныряльщике я видел ботинки получше! Этот свитер не надел бы даже самый неряшливый стивидор из Малакки, а твои гамаши…

И так далее, и так далее. Тогда я понял, что совершил серьезную ошибку, и возненавидел армию. Но что мне делать было дальше, ведь вернуться домой я не мог. С самого начала нам вдалбливали одну вещь: используй свою смекалку парашютиста. И мне, конечно, пришлось воспользоваться этим.

Следующие шесть месяцев моей службы оказались заполненными доставкой угля, опорожнением мусорных баков и чисткой котелков. По крайней мере, когда мы вывозили мусорные контейнеры, то отправлялись на свалку, где было приличное кафе. По счастливой случайности я разговорился там с солдатом, который находился в отпуске между боевыми командировками в Малайю. Он служил в Специальной Авиадесантной Службе, специальном подразделении, которое возродили в Малайе для проведения дальнего патрулирования в джунглях против коммунистических террористов, о которых Алан рассказывал мне несколькими месяцами ранее в таверне «Даунхэм». Этот парень по имени Арчи мог быть родственником Алана, поскольку он был одним из самых больших романтиков, которых я когда-либо встречал. Его истории были еще лучше, чем у Алана, и я подсел: САС была как раз для меня.

Я отправился на встречу с командиром части по собственной воле, и это имело бóльшее значение, нежели то, что меня для разнообразия гоняли по плацу. Я сказал ему, что хочу стать добровольцем в САС, и увидел, как на его лице отразилась радость. Это было настолько заразительно, что даже главный сержант-майор заулыбался. Позже он отвел меня в сторонку и четко сказал, что больше не желает меня видеть. Я ответил, что это чувство взаимно, на что он даже предложил мне помочь упаковать вещи. Так что, ухмыляясь от уха до уха, как собака с двумя членами,²⁸ я снова отправился в Брекон. Все это просто доказывает, что:

WHO DARES GRINS²⁹

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ОТБОР

Моя радость по поводу отъезда из Олдершота не знала границ. Я чувствовал себя как Джули Эндрюс, поющая «Холмы ожили от звуков музыки», когда они бежали из нацистской Германии.³⁰ Ехать мне пришлось в полном походном снаряжении, что было не очень удобно. Здесь было все, чем я владел или за что расписывался в ведомости; все мое мирское имущество, уложенное в различные подсумки, карманы и ранцы. Мое форменное пальто весило целую тонну, и было свернуто вокруг моего большого рюкзака. С него еще свисали пончо, противогаз и камуфляжная сеть. В маленьком рюкзаке была уложена одежда, а в боковых карманах — котелок, внутри которого лежали щетка для ботинок, комбинированный столовый набор (нож, вилка, ложка) и дощечка для полировки пуговиц. В подсумках для боеприпасов я носил запасные носки, нижнее белье и газету «Дейли Миррор». Когда я шел, все это скрипело, звенело и лязгало, порождая какофонию звуков, протестующих против подобной конфигурации. В моем вещмешке хранилось нательное белье и все мое боевое снаряжение, дополненное стальным шлемом. Весил мешок около 80 фунтов.³¹ Напоминая перегруженного тинкера,³² я начал свой путь в Деринг-Лэйнс в Бреконе, где проходил отборочный курс САС. Было субботнее утро, мой любимый день недели. Чего ожидать, никто не знал, поскольку сам Полк был окутан тайной, но ничего не могло быть хуже Олдершота, поэтому, с открытым сердцем, нагруженный вещмешком, поднятым на мой большой рюкзак, я шагал к новым горизонтам в унисон со звуками, которые издавало мое снаряжение. Старая добрая ухмылка вернулась.

На пути мне пришлось сделать пересадку с поезда на поезд в Кардиффе, пересекая платформы в потоке людей. Это был день, когда Англия играла с Уэльсом; и при каждом шаге вперед меня отбрасывало на два назад. Я боролся, думая, что все это — часть отборочного курса. Я знал, что должен пересесть на поезд на маленькой станции Талибонт, но мне не сказали, что платформа настолько коротка, что поначалу поезд останавливается, чтобы дать возможность сойти пассажирам передних двух вагонов, а затем протягивает вперед и высаживает пассажиров двух задних вагонов. Будучи хорошим солдатом, я ожидал нашего прибытия и напялил на себя все свои атрибуты. Когда поезд остановился, я открыл дверь и вышел. Это больше напоминало возвращение в парашютную школу: кроме пустого пространства, под ногами ничего не оказалось. К моменту удара о рельсы я находился в горизонтальном положении, и первоначальный удар, хотя и тяжелый, был немного поглощен моими подсумками. Но восемьдесят фунтов вещевого мешка, увенчанного сталью, настигли меня с безошибочной точностью, причинив все возможные повреждения и заставив мою голову еще глубже погрузиться в железнодорожную насыпь. Я лежал, оценивая свои повреждения, и думал о том, как же мне повезло, что я прошел парашютную подготовку. Такое падение гражданского человека могло и убить; к тому же старушки, которая помогла бы мне подняться, — по крайней мере, на этот раз — поблизости не оказалось. У меня вспухла губа, а поцарапанный нос приобрел оттенок под цвет моего берета.

В Брекон я приехал в строго подержанном виде, и меня встретил крепко сложенный парень в берете песочного цвета.

— Похоже, у тебя было интересное путешествие, приятель; забирайся в машину.

Он взял мой вещмешок и с легкостью закинул его на заднее сиденье «Лендровера». Я впервые сидел спереди в армейском автомобиле и впервые в «Лендровере». Это может показаться не очень значительным, но для меня лично это было знаменательное событие. Оно произвело на меня сильное впечатление: это было больше похоже на жест приветствия дома, чем на простое знакомство. Вот старый солдат, одетый в парку, называет меня приятелем. Такие ребята были редки, как куриные зубы. Ему было около тридцати, у него были большие усы, закрывавшие почти всю нижнюю часть лица, и он был обут в ботинки на резиновой подошве, за которые я бы отдал жизнь. Также он носил обмотки, которые аккуратно придерживали его форменные брюки оливкового цвета над ботинками, смазанных жиром, а не отполированными. Именно так я всегда представлял себе солдат. Первое впечатление очень важно, и я был по-настоящему впечатлен. Этот человек заставил меня почувствовать себя нужным, и я уважаю его по сей день. Меня разместили в крестообразной казарме вместе с тридцатью другими парнями; всего же на отборочном курсе было 120 человек.

В воскресенье мы первым делом отправились на пробежку, а остаток дня провели, получая снаряжение. Это был просто праздник какой-то, лучше, чем Рождество. Мне выдали непромокаемое пончо, которое действительно закрывало все тело. В Парашютном полку у нас была только противохимическая защитная накидка, которая едва прикрывала верхнюю половину тела. Следующим был спальный мешок, прозванный «зеленой личинкой»: лучше и быть не может — о ночах, когда я дрожал под легким одеялом на Солсберийской равнине, не хочется и вспоминать. Когда же мне выдали ветрозащитную куртку, я был близок к оргазму. Она была сделана из хлопка, и даже если вы промокали насквозь, она согревала вас примерно так же, как гидрокостюм в море. Пока вы двигались, ваше тело сохраняло вырабатываемое тепло, а ветрозащита предотвращала потерю тепла из-за ветра. Она быстро сохла — в отличие от десантной куртки Денисона,³³ которую мы носили в Парашютном полку, и которая при намокании только тяжелела и требовались недели, чтобы ее высушить. Следующим шел джерси крупной вязки. Это был плотный шерстяной свитер, усиленный на плечах и локтях. Теперь я был готов ко всему и жаждал отправиться в путь. Каждый получил призматический компас, но лишь не многие из нас знали, как им пользоваться — обычно они были только у офицеров. Все это снаряжение было уложено в альпинистский рюкзак с рамой. Конечно, сегодня есть рюкзаки и получше, но тогда это был просто топчик, предел мечтаний.

Вечером был проведен инструктаж, на котором объяснили, что от нас требуется, и я снова был впечатлен тем, как нас здесь собрали и как к нам обращались. Не было никаких криков, издевательств или оскорблений. Это было похоже на рай за закрытыми воротами; совершенно иная атмосфера по сравнению с Олдершотом. Я попал в отличную компанию парней из всех родов войск. Завести друзей было легко, поскольку все мы были любознательны и нуждались друг в друге, чтобы преодолеть трудности предстоящих недель. Вскоре обнаружилось, что, хотя все были выходцами из самых разных слоев общества, нас объединяло две общие черты — нам всем надоели наши собственные подразделения, и мы с нетерпением ждали настоящей солдатской службы.

Бóльшую часть отборочного курса составляли представители Парашютной бригады и пехотинцы, но также были представители большинства Корпусов.³⁴ Средний возраст, вероятно, составлял двадцать шесть лет; я же был еще свежим восемнадцатилетним юношей, но уже оснащенным для убийства. В ту же ночь начался дождь, не прекращавшийся на протяжении последующих двух недель.

Отбор был физически очень требовательным, и поначалу индивидуальным. Чтобы свести количество кандидатов числом свыше ста к более приемлемому для продолжения подготовки, нас подвергли длительным марш-броскам с тяжестями через Брекон Биконз. С каждым днем дистанция становилась все длиннее, а вес тяжелее, и вас поощряли идти как можно быстрее. У Клиффа Ричарда в то время была хитовая композиция, которая очень неуместно называлась «Путешествие налегке».³⁵ Ну что за слова: я могу съесть азбучный суп³⁶ и проблеваться лучше, чем эти певцы ртом. Ему есть за многое что ответить. Моя миссис его обожает, и, что удивительно, он моего возраста. Все дети спрашивают меня, почему мы не выглядим одинаково, говоря: «Он выглядит так молодо, а ты — так старо». Все, что я могу им ответить: «Просто он не женат на вашей матери».

Не было ни построений, ни ранних подъемов, только перекличка. Вам говорили, на каком грузовике вы едете, и какие карты требуются. Если вы не попадали на транспорт, считалось, что вы выбыли. Уйти с курса можно было в любое время: это был процесс самоотбора. Если вы не останавливались и укладывались в отведенное для каждого упражнения время, у вас был шанс пройти отборочный курс. Никто не знал допустимого времени, и это заставляло двигаться как можно быстрее. Но даже если вы приходили первыми, это еще не означало, что вы прошли.

Старт всегда был ранним, чаще всего около четырех часов утра. Первым, кого мы видели, был Скоуз, наш повар. Что за зрелище представало утром для утомленных глаз! Все кухни топились коксом, и его первой задачей было разжечь их, поэтому он всегда был с ног до головы покрыт сажей. Его халат был черным, а лицо постоянно закамуфлировано. Все, что он готовил, плавало в жире — как раз то, что нам было нужно, чтобы не замерзнуть. Вы могли взять столько яиц всмятку, сколько пожелаете, и столько бекона, сколько поместится на вашей тарелке. Лишь немногие не приходили на завтрак, предпочитая оставаться в постели, чтобы хоть немного поспать. Я ложился спать полностью одетым, и мне оставалось только встать и надеть ботинки, которые я не завязывал до тех пор, пока не оказывался в столовой. У Джеки была электробритва, которой пользовались шесть человек, и мы могли бриться во время еды.

Каждый день нам выдавали сухарную сумку с ланчем, который никогда не менялся. Одна консерва с колбасным фаршем, один сыр, один бутерброд с обычным маслом и одно вареное яйцо. Если нам нужно было оставаться снаружи дольше двенадцати часов, к нему прилагалась плитка шоколада. Этот ланч готовился нами по очереди вечером, заблаговременно, и искусство приготовления было развито до совершенства. Один человек, как азартный игрок на Миссисипи, раскладывал на столе хлеб; другой натирал маргарин, растопленный на плите; еще один клал фарш или сыр, а другой начинял их яйцом. Хотя они были не очень аппетитными, их с удовольствием поглощали, и никогда не было никаких жалоб. Чтобы подшутить над кем-нибудь, мы иногда выбрасывали фарш и сыр и клали картонный муляж, на котором маркером было написано «это сэндвич со стейком».

Наши инструкторы были великолепны. Они были очень опытными и давали отличные советы, хотя в то время это не всегда ценилось, поддерживали вас и подбадривали, когда это было необходимо. Никто не носил знаков различия, и представьте мое удивление, когда я обнаружил, что парень, который забирал меня с вокзала, был сержантом. Для того, чтобы представить это в перспективе, расскажу историю: когда моего приятеля взяли в парашютисты, мы отпраздновали это событие несколькими кружками пива и ввязались в большую драку в центре города. Утром главный сержант-майор набросился на Джо и сорвал с него нашивку, заявив, что он опозорил весь полк. Джо протестовал и заявлял о своей невиновности, объясняя, что драку затеяли какие-то «дерьмовые шляпы»,³⁷ оклеветавшие парашютистов. Сержант-майор остался невозмутим. «Меня расстраивает не драка, а то, что ты пьешь с рядовыми, и это я считаю презренным».

На контрольных точках и в пунктах сбора стояли сержанты-инструкторы, подгонявшие вас на следующий этап. Сочувствия искать было бесполезно, так как вам говорили, что в словаре это слово стоит между словом «дерьмо» и словом «сифилис».³⁸

Я отчетливо помню первый день, когда нас выпустили в Биконз. Высадив каждого по отдельности, нам дали координаты контрольных точек, на которые нужно было выйти. Для этого было необходимо несколько раз пересечь Пен-и-Ван. Когда вы смотрели сквозь дождь, пейзажи были великолепны, но, к сожалению, я не мог соотнести их со своей картой или понять, где нахожусь. Когда можно было определить вершину, это упрощало дело, но когда спускался туман, я терялся. Я прошел в два раза больше, чем остальные, и не успел пройти несколько контрольных точек. В тот же вечер мне посоветовали достать со дна моего «бергена» компас и пользоваться им. Так я научился ориентироваться. С каждым днем я чувствовал себя все увереннее и начал ориентироваться на местности, используя расчет времени и расстояния вместе с магнитными азимутами. Чтение карт — это хорошо, когда у вас есть точная карта, но места в мире, где зачастую действовал Полк, на карту не наносились. Чтобы приучить вас к этому, нас познакомили со схематичными набросками. На схеме было очень мало топографической информации, поэтому приходилось полагаться исключительно на азимуты. Это помогло мне понять важность компаса. Единственный способ сохранить ориентацию в любую погоду ночью или днем — это компас. Помните старую китайскую пословицу:

МОЖНО ПОПАСТЬ НА СЕВЕР, ПОВЕРНУВ НА ВОСТОК

МОЖНО ПОПАСТЬ НА ЮГ, ПОВЕРНУВ НА ЗАПАД

НО ВЫ НЕ МОЖЕТЕ ПОПАСТЬ НА СЕВЕР, ЕСЛИ ПОВЕРНЕТЕ НА ЮГ

В Парашютном полку мою уверенность в себе разрушил мой взводный. Однажды ночью он вывел нас на разведку на Солсберийскую равнину. Карта и компас были только у него, и мы слепо отправились за ним. После двух часов блужданий мы поняли, что заблудились. На одном из привалов один из парней сходил по большому, а так как мы всю неделю питались сбалансированным сухим пайком, то нагадил он так, что оно оказалось огромным и наполовину перекрыло наш путь. Наша участь подтвердилась, когда мы прошли мимо этого во второй раз. В конце концов мы остановились и полюбовались восходом Солнца на прекрасном участке ровной травы. Хотите верьте, хотите нет, но оказались мы на поле для гольфа. Это должно быть был Тидворт, который находился по меньшей мере в двадцати милях в стороне от нашего маршрута. Рассказ лейтенанта звучал примерно так: «Конечно, мы были на поле, хотя и сбились с пути».³⁹

Мне повезло, что у меня хорошие ноги, и я начал отборочный курс, надев свои лучшие ботинки. Фунт на ногах эквивалентен десяти на спине, поэтому я давал фору всем, словно Аркл.⁴⁰ Лучшими ботинками они оставались недолго, но некоторое время были моей единственной обувью. Ботинки были неизнашиваемыми; их невозможно было убить. В конце концов, через несколько месяцев их заменили на пару с резиновой подошвой, и по-настоящему они проявили себя в конце отборочного курса, когда начальство решило побить рекорд Барбары Мур,⁴¹ которая и сама была далеко не весенним цыпленком и однажды преодолела сто миль за двадцать четыре часа. Марш проходил по дорогам, так что после гор это показалось легкой прогулкой, однако для ног это было тяжело. Мне повезло, а вот некоторые ребята так и не смогли оправиться: волдыри начали нагнивать и никак не заживали. Конечно, идти нам приходилось с винтовками и пятидесятифунтовым «бергеном».⁴² На отборе нам не разрешалось пользоваться дорогами или тропами, поэтому мы не привыкли к постоянным ударам о твердую поверхность. Позже я получил два перелома плюсневых костей, которые я и связываю с этим безумием, но мозолей не было.

Множество травм не давали покоя медикам и врачам. Подвернуть лодыжку или порвать связки было очень легко. Медпункт был открыт круглосуточно, чтобы ребятам могли оказать помощь. Рассказывать доктору слишком много они опасались, чтобы их не сняли с отборочного курса. Типичный диагноз выглядел примерно так:

— Где болит?

— Здесь и там.

— Когда болит?

— Время от времени.

— Позвольте мне надеть это.

— Когда я смогу снова ходить?

— Рано или поздно сможешь.

Переносимый вес создавал огромную нагрузку на тело, и потертости от ношения «бергена» были обычным явлением. Они возникали из-за постоянного натирания рюкзака о незащищенную плоть; лучший способ избежать их — обмотать каркас «бергена» пончо, чтобы держать его подальше от тела. Это также помогает правильно упаковать рюкзак. Тяжелые и громоздкие предметы следует переносить как можно выше, чтобы уменьшить давление на поясницу. Распределить нагрузку также помогает увеличение ширины плечевых ремней. Мне показалось полезным перенести часть веса рюкзака на поясную систему — опираясь на фляги с водой, я немного разгружал плечи. Современные рюкзаки оснащены поясным ремнем; и, наверное, я родился раньше своего времени. Независимо от того, как вы несете снаряжение, вы все равно должны доставить его из пункта «А в пункт «Б» как можно быстрее. Последнее упражнение на контрольной неделе — это «Выносливость». Это 55-километровый марш с 55 фунтами на спине. Он проходит по самым высоким вершинам холмов Биконз, и на него отводится 20 часов. Вес рюкзака строго контролировался. Каждый день вам сообщали вес, а в качестве балласта использовались кирпичи, на которых было клеймо «TW»,⁴³ чтобы их нельзя было выбросить. На некоторых контрольных точках проводились выборочные проверки. Там устанавливались весы, и лишь небеса могли помочь тому, кто оказывался слишком легким. В качестве компенсации им давали камень, подписанный инструктором, который нужно было предъявить в конце марша.

Была одна вещь, которую сейчас не делают, но которую делали мы, — это марш-бросок с грузом. Нас нагрузили вспомогательным оружием и боеприпасами и разбили на группы по шесть человек. Каждый человек нес на себе восемьдесят фунтов, свое личное оружие, а также делил с другими какую-то часть тридцатидвухфунтового пулемета «Браунинг» и восемнадцатифунтовой треноги к нему.

К концу дня мы были измотаны, но перед тем как укладываться спать, нужно было просушить снаряжение и одежду для использования утром. Дождь шел каждый день на протяжении всей недели испытаний, и всегда была гонка за то, чтобы добраться до сушильной комнаты первым и занять лучшее место. Поэтому, прибыв на крайнюю точку сбора пораньше, можно было сесть на первый грузовик, возвращающийся в лагерь, и получить шанс высушить к утру снаряжение. Не всегда все срабатывало по плану, и часто утром мы были мокрыми еще до начала. Последний грузовик отставал от первого на несколько часов, приходилось ждать отставших, что очень мешало тем, кто находился на борту, должным образом подготовиться к следующему дню. Еда была холодной, горячая вода закончилась, а в сушильной комнате не оставалось свободного места. Мы постоянно испытывали голод, и размер наших порций требовал определенной веры в себя — поднимать тарелки с едой на стол было целой тренировкой.

Оружие нужно было чистить, и обычно это делали прямо в грузовиках, возвращавшихся в лагерь. Это были старые винтовки FN, но они должны были быть безупречными, и нарушителей ждали суровые наказания. Одним из таких наказаний была работа на коммутаторе. Подробнее об этом позже.

Некоторые ребята вспоминают, что худшей частью отбора была поездка в четырехтонниках. На этих грузовиках никогда не было целого тента; он всегда был либо порван, либо не зашнурован, либо попросту отсутствовал. В кузове было холодно, поэтому мы забирались в спальные мешки. Водители словно тренировались для Брэндс-Хэтча⁴⁴ и гоняли на грузовиках по трассе. Мы плотно набивались, раскладывались на сиденьях и на полу, но нас все равно швыряло. Сил жаловаться не оставалось; по крайней мере, мы быстро возвращались в лагерь. Много лет спустя один янки сказал: «Неудивительно, что у вас так много хороших гонщиков: вы постоянно тренируетесь».

С каждым днем отборочного курса группа становилась все меньше и меньше. Вначале большинство покидало курс добровольно, или же уходили те, кто по медицинским показаниям не мог его продолжать. По мере прохождения курса люди выбывали, если не выполняли нормативы или не соблюдали требования. Их возвращали обратно в часть (делали «ВВЧ»). Я ни за что не собирался возвращаться; мне здесь нравилось. Из ста двадцати человек, начавших отбор, к концу контрольной недели нас осталось шестнадцать.

Контрольная неделя, которая на самом деле продолжалась десять дней, была направлена в основном на проверку уровня физической подготовки. Она была призвана проверить выносливость на пределе возможностей и отобрать тех, кто никогда не сдавался, независимо от ситуации. Это была индивидуальная работа: следовать за кем-то вам не разрешалось. Вначале всех поощряли продолжать, но по мере уменьшения числа участников нам предлагали выбыть. Это были игры разума, которые нужно было преодолеть. Вы добирались до крайней, как вам казалось, контрольной точки, а потом вам говорили, что через три километра есть еще одна. Выбирайте: либо сесть на транспорт прямо на месте, либо отправиться на окончательную контрольную точку. Естественно, если вы хотели пройти отбор, вы шли дальше, и вас отзывали обратно, когда вы проходили сотню ярдов или около того.

Не было двух одинаковых дней, но все они начинались примерно одинаково. Будильник Джика проникал в подсознание, возвращая вас к реальности из глубокого сна, где всегда светило Солнце. Постепенно храп и запахи пробуждали чувства, помогая сориентироваться, где вы находитесь в 03:30 типично морозного уэльского утра. Вы могли бы пролежать в постели еще месяц и по-прежнему чувствовать усталость, но нужно было шевелиться. Как только вы это делали, боли и ломота во всем теле возвращались с новой силой. Обычно вы не замечали запаха, принимая его как норму, но он был уникальным для нагретой коксом хижины, полной потной, покрытой коркой одежды, сохнущей у печи. Джик всегда вставал первым и снова разжигал огонь. Ночью печь заправляли напоследок, и потом оставалось только приоткрыть задвижку и быстро ткнуть пальцем. Звучит как анекдот про епископа и актрису.⁴⁵ Пару раз огонь гас, так что поутру все снаряжение было мокрым, а на окнах намерзал конденсат, понижая температуру до субарктических масштабов. Надеюсь, накануне у вас нашлось время набить ботинки газетами, чтобы они просохли. Хотя кожаные ботинки никогда не должны находиться вблизи источников тепла, мы обычно пренебрегали этим, и у многих обувь трескалась и выкручивалась. Перед тем как надеть ботинки, нужно было обязательно удалить все остатки газет, так как однажды я уже был на полпути к Пен-и-Вану, когда был вынужден остановиться из-за сильного дискомфорта. Сняв ботинок, я обнаружил, что в мыске все еще торчит полстраницы. Думаю, пальцы моих ног разгадывали кроссворд.

Полностью одевшись, мы отправлялись в сушильную комнату, чтобы собрать все вещи, такие как ременно-плечевая система, «берген» или спальный мешок, которые оставляли на ночь сушиться. Пока наши ряды не поредели, у печки оставалось место только для обуви и некоторой одежды. Потом все отправлялись в столовую и нагружались как можно бóльшим количеством жира. Между глотками яиц, бекона, жареного хлеба и фасоли выпивались пинты чая, не забывая потом прихватить с собой сухарные сумки с пайком, прежде чем отправиться в оружейку, которая находилась рядом с караульным помещением, где у нас обычно было построение. Там мы по очереди расписывались, получали оружие, а также забирали сухарки для тех, кто не успел позавтракать. Это очень помогало, когда не хватало времени, а так было почти всегда. Когда называли ваше имя, вы садились в грузовик, и когда он заполнялся, отправлялись к месту высадки. Это всегда происходило в нескольких милях от проторенной дороги, на узкой тропинке, о которой знали только инструкторы. Когда грузовик останавливался, один человек спрыгивал, и ему указывали место на карте, для чего использовалась травинка, а не палец. Потом давали координаты первой контрольной точки, и как только вы убеждали инструкторов, что знаете, куда направляться, они ехали к следующей точке высадки. Иногда было выгодно выходить на марш пораньше, а иногда — как можно позже.

Всегда стóит изучить карту и наметить маршрут, прежде чем отправляться в путь. Выбрав оптимальный маршрут, можно сэкономить несколько часов. Во время ориентирования нужно было опустить голову и идти дальше. На моем отборочном курсе постоянно шел дождь, и вы промокали насквозь за считанные минуты, но пока вы находились в движении, вам было комфортно. Остановки были сведены к минимуму, но было разумно остановиться и поправить рюкзак, если он был неудобен или если один из носков сползал вниз. Секрет предотвращения этого заключался в том, чтобы на голую ногу надевать нейлоновые носки, а шерстяную пару, выдаваемую в армии, натягивать поверх. Это предотвращало их соскальзывание, которое приводило к возникновению давящих скаток, повреждающих ступни. Казалось, что вы всегда идете в гору и против ветра. Обычно, когда нас высаживали, было еще темно, но с улучшением освещенности можно было различить местные предметы, что помогало уточнить свое местоположение. На горизонте виднелись другие фигуры, спешащие к своим контрольным точкам, но следить за ними было бесполезно, так как они шли разными маршрутами. С большим облегчением вы добирались до первой контрольной точки, где вас проверял инструктор, чтобы убедиться, что вы можете продолжать свой путь, и указывал следующую контрольную точку. Здесь тратилось как можно меньше времени — вы уходили с этого места прежде, чем проложить следующий маршрут. На некоторых контрольных точках, расположенных на длинных участках маршрута, давали чай и еду. Во время «Выносливости» я смутно помню, как получил порцию рома. Это был ром G10, вероятно, самый крепкий спиртной напиток на земле — под его воздействием можно было ампутировать себе ногу и не понять этого, пока не попытаешься встать.

Сидеть было смертельно опасно, ведь тело быстро остывало. Мышцы сводило судорогой, связки и сухожилия напрягались. Легче было бежать вниз по склону контролируемыми зигзагами, широко расставив ноги. На равнине мы бежали трусцой и атаковали подъемы со всей возможной энергией. Вы обещали себе отдохнуть, когда достигали определенной скалы, но продолжали идти, пока не добирались до вершины, где снова обещали себе отдых, но редко делали это.

В непогоду или ночью компас был постоянно наготове. Когда идешь по азимуту, мозг думает, что идет по кругу. Требуется время, чтобы обрести уверенность в показаниях компаса, но он никогда не врет. Без него пытаться выдерживать прямое направление практически невозможно. То, что вам кажется прямой линией, на самом деле — большая дуга.

Дождь доставлял неудобства, но ветер был настоящим убийцей. Он был неумолим, атакуя все части тела, лишая его тепла. Он играл с «бергеном», часто заставляя вас терять равновесие. Когда вы уставали, то чаще падали, а борьба с ветром быстро расходовала энергию. При остановке вы всегда искали укрытие, обычно какой-то камень или углубление в земле — что угодно, лишь бы укрыться от ветра.

Приходилось принимать решения о том, какой маршрут выбрать. Можно было либо идти по горизонталям, что было утомительно, либо подниматься прямо на гребень. Многое зависело от вашего состояния, рельефа местности и погодных условий. Хорошие ориентировщики выбирали лучший маршрут, и я был расстроен, что оказался не первым. Я знал, что я быстрее многих, но мне не хватало навыков чтения карт. Вскоре я научился, и это было замечательное чувство — оказаться в числе первых на крайней контрольной точке. У вас было время, чтобы заварить чай и почистить оружие, пока не набиралось достаточно людей, чтобы заполнить грузовик и вернуться в лагерь.

Следующим этапом отборочного курса было продолжение основной боевой подготовки, где проверялись психологическая совместимость и устойчивость, а также умственные способности. Работа в тылу врага в составе небольших групп требует больших усилий, поэтому все должны уживаться друг с другом.

После испытательной недели продолжение отборочного курса оказалось простым делом. По-прежнему проводились упражнения на ориентирование ночью, которые были очень сложными, но они перемежались с изучением оружия, стрельбами на полигоне и тактикой малых подразделений. Нас познакомили с иностранным оружием, и это произвело на меня неизгладимое впечатление. Мы также прошли курс по минно-подрывному делу, который нарушал все установленные правила. Это было потрясающе и только разожгло мой аппетит. Спустя годы мне предстояло вести полковой курс по минно-подрывному делу, который был одним из лучших в сухопутных войсках, но мой интерес к взрывчатым веществам пробудился в том самом водотоке, протекавшем через Кар Гуди, где устанавливались и подрывались заряды. В конце дня все оставшиеся взрывчатые вещества и средства взрывания помещались в яму и подрывались. Возникшая ударная волна постепенно изменила направление водотока и обрушила потолок в коттедже в миле от нас.

Мы собрались в сплоченную группу, и ребята, с которыми я прошел отбор, стали моими лучшими друзьями на всю жизнь; такое никогда не забывается. В более поздние годы, когда мы женились, то стали друг у друга шаферами. Только пятеро из нас прошли отбор, и все были парашютистами. Еще трое отправились служить в эскадрон связи, а Датч, прошедший отбор, был одним из немногих, кто не являлся парашютистом. Парашютистами были Джик, Роб, Джеки и Стэн. Ральф, Джорди и Джим были связистами.

Во многих отношениях отбор оказался для меня легче, чем основная боевая подготовка. Все тяготы и физический дискомфорт, пережитые вместе с отличной компанией парней, сплотили нас, сделав неразлучными. Не могу представить себе другого процесса, который бы приблизился к созданию таких уз на всю жизнь.

Отдельного упоминания заслуживает сержант-майор, который руководил отбором. Пэдди был одним из самых классных парней в жизни, утверждавший свой авторитет с юмором и добившийся редкого качества — уважения. Он из кожи вон лез, чтобы помочь любому, кто в этом нуждался, и скорее поощрял, чем осуждал. Единственным наказанием была отправка на телефонный коммутатор в нерабочее время, и это привело к возникновению проблемы. Один из парней жил в Шотландии, в глухой деревушке под названием Грейлах, о которой никто никогда не слышал. Он регулярно звонил своей жене, причем звонил сам. Когда в конце месяца пришел счет за телефонные разговоры, командованию захотелось узнать, кто это наговорил на такую большую сумму, звоня в местечко под названием Грейлах. Разумеется, главным подозреваемым был Джок, но когда его обвинили в этом, в свою защиту он заявил:

— Если я поймаю того, кто звонит моей жене, то убью его.

На вечеринке по случаю окончания отборочного курса он был главной звездой. Он знал больше песен о регби, чем кто-либо из присутствующих, и неплохо танцевал. В конце вечера один из парней разделся, и, чтобы скрыть свое смущение, Пэдди надел ему на голову мусорное ведро. Это лишний раз доказывает, что:

WHO BARES BINS⁴⁶

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ЖИЗНЬ В ЭСКАДРОНЕ «А»

После прохождения отборочного курса нам предоставили двухнедельный отпуск, после чего мы вернулись в Малверн, где базировался Полк. Во время отпуска я купил мотоцикл с коляской, на котором и поехал в лагерь. Старый «Ройал Энфилд» обошелся мне в 18 фунтов старыми деньгами. Поездка проходила без происшествий, пока я не добрался до Оксфорда, где в результате небольшого взрыва динамо пробило коляску — у верхней части магнето, к которому динамо было прикручено, произошла небольшая утечка бензина. Должно быть, она превратилась в большую лужу, прежде чем ее воспламенила шальная искра от магнето, которое пролетело мимо моей ноги в считанных дюймах, однако его скорости хватило, чтобы пробить коляску. Я все еще мог управлять мотоциклом, но это означало, что у меня не было света. Через две недели меня отправили на Ближний Восток, и я оставил все это хозяйство в магазине в Малверне. Насколько мне известно, оно хранится там и по сей день.

Лагерь Мирбрук представлял собой старый госпиталь американской армии, расположенный примерно в пяти милях от Малверна. После того как я явился в лагерь и получил жилье, первым знакомым лицом, которое я увидел, был Джик, который заранее вернулся из отпуска. Мы прогулялись до города, чтобы пропустить по пинте пива. Малверн построен на склоне холма, и вы идете либо вверх, либо вниз, но никогда не ходите по ровному месту. По крайней мере, возвращаться в лагерь пришлось, спускаясь вниз по склону.

Нас поприветствовал полковник, чье прозвище было «шкаф». Во время последней войны он четырнадцать дней прятался в шкафу, чтобы избежать плена. Нам сказали, чтобы мы не ждали никаких званий, повышений или медалей — сама по себе принадлежность к лучшему полку Британской армии должна быть достаточной наградой; и недвусмысленно заявили, что мы находимся на испытательном сроке и, пока не проявим себя, являемся скорее обузой, чем ценностью. Наконец-то нам вручили наши береты песочного цвета, и мы надели их с гордостью. Все пятеро из нас были направлены во 2-й отряд эскадрона «А», и в течение следующих двух недель мы много раз отмечали это достижение. Наше прибытие в эскадрон не вызвало ни малейшего удивления, бóльшая часть личного состава нас проигнорировала. По всей видимости, это было нормальной практикой, что побуждало нас присматриваться и прислушиваться ко всему происходящему вокруг. Полк только что вернулся из Малайи, где его вновь возродили в 1950 году после расформирования в конце прошлой войны. Часть тамошних увлекательных историй стала фольклором, и по мере того, как мы чувствовали, что становимся частью отряда, нам их пересказывали. Сразу должен подчеркнуть, что это неподтвержденные истории. Мое ознакомление со службой в спецназе началось.

Во время одной из операций патруль вступил в бой и убил террориста, которого считали главарем. Им нужно было принести доказательства для опознания, но фотоаппарата не было, поэтому спецназовцы отрезали голову, которую, предварительно завернув в ткань, понес командир патруля. По возвращению на базу все пошло наперекосяк. У командира случился приступ малярии, и в лихорадочном ступоре его доставили в госпиталь. Он все время что-то тараторил про свой «берген», и водитель, думая, что делает доброе дело, доставил его в семейное жилище. Будучи послушной женой, привыкшей к грязному после операции снаряжению, женщина открыла рюкзак, чтобы выстирать его, — особенно грязный сверток сверху. Когда она его развернула, ее ждал неприятный сюрприз, и уж точно она не ожидала увидеть в нем китайскую «еду на вынос». Большинство же солдат брали своим женам духи.

Еще труднее было проглотить другую историю о боестолкновении, когда головной разведчик подстрелил террориста, и патруль погнался за тремя другими. Они находились в Улу уже несколько месяцев, и их снаряжение разваливалось на части. Второй солдат патруля, который славился как лучший проныра в полку, якобы обогнал головного разведчика, пустившись в погоню в ботинках убитого.

Вот на этих историях я и воспитывался, и с нетерпением ждал того дня, когда смогу рассказывать свои собственные.

Знаков различия никто не носил, и для посторонних военнослужащий мог быть кем угодно — от рядового до полковника. Временами это было очень выгодно и приводило к интересным ситуациям. Однажды я был на учебном курсе вместе с Дасти, который с хорошо подстриженными усами выглядел очень солидно. Мы взяли такси от станции до казарм, где в армейской школе здоровья в старом добром Олдершоте нам предстояло узнать все о малярии. По какой-то причине водитель высадил нас у офицерской столовой, и мы были удивлены, когда нас встретил капитан, который и в самом деле подхватил чемодан Дасти и понес его по ступенькам в столовую. Вдвоем они углубились в разговор, а я, следуя позади, не мог не услышать, как изменился голос капитана. Он стал громким и очень взволнованным, до меня отчетливо донесся крик: «Это же РЯДОВЫЕ!» — и я был вынужден уклониться, чтобы избежать чемодана Дасти, который полетел вниз по ступенькам вслед за своим владельцем.