ОТВАЖНЫЕ ЗУБОСКАЛЯТ

В другой раз, много лет спустя, мой патруль, удостоенный чести присутствия полковника, ждал контрольного взвешивания перед выходом в джунгли. Капрал Королевских ВВС по одному вызывал нас вперед, чтобы заявить нас для полета.

— Звание? — спрашивал он.

— Рядовой, — следовал ответ.

— Следующий!

— Рядовой.

И так далее. Капрал становился все более нахальным, имея в своем распоряжении всю власть как старший по званию. Когда он дошел до крайнего человека, которым оказался полковник, он произнес:

— Полагаю, вы тоже рядовой?

И в полном замешательстве, с грохотом вернулся на землю, когда на его вопрос последовал ответ:

— Нет, я полковник и получаю за эту привилегию деньги.

Было заметно, что ни один солдат не был одет одинаково. Хотя нам всем выдали одинаковые комплекты снаряжения, в одно и то же время их не носили. Удивительно, сколько комбинаций стало возможным благодаря смешиванию и сочетанию комплекта для джунглей и пустыни с вещами, которые были выпрошены, одолжены или стырены.

Даже строевой смотр проходил забавно. Сержант-майор эскадрона называл фамилии или использовал прозвища старослужащих, если те не отвечали. Строевая подготовка не была нашей самой сильной стороной, поэтому мы становились в свободном порядке и нас призывали к вниманию. Происходило это примерно так.

— Обойдемся без званий, прошу внимания. Смит.

— Сэр.

— Браун.

— Сэр.

— Уильямс.

Гробовая тишина.

— Уильямс!

Никакого ответа.

— Кто-нибудь видел Дебюсси?

Однажды сержант-майор эскадрона сильно треснул одного из парней по ребрам за то, что тот ответил за своего отсутствующего товарища: «Я уважаю тебя за то, что ты заступился за товарища, но мне не нравится, что ты считаешь меня идиотом».

Я понял, что нахожусь в компании людей, которые ни в коей мере не позволяли такой расслабленной атмосфере снизить их профессиональные стандарты. Чтобы они уважали тебя, нужно было относиться к ним с уважением. Оглядываясь назад, я теперь понимаю, что основная боевая подготовка была лучшей из возможных для отбора и включения в состав Полка. Она была не очень приятной — колдовство редко бывает приятным, — но она основательно подготовила меня ко всему, с чем я мог столкнуться в Вооруженных силах. Она научила меня дисциплине, верности и уважению. Без этих качеств я легко мог бы сойти с рельсов. Причина, по которой я так хорошо обучался в Полку, заключалась именно в этой подготовке. Она подготовила меня к самодисциплине, которая является самой трудной из всех видов дисциплин. Только овладев ею, можно давать советы и обучать других. Это была проверенная и испытанная система, которую никто никогда не обошел и не превзошел. Поговорка «Тренируйся тяжело, а сражайся легко» очень верна, но все начинается с базовой военной подготовки. Систему никто не смог победить, и эта дисциплина укоренилась, как надпись на прибрежном камне. Появившись однажды, она остается с вами на всю жизнь.

*****

Едва я успел привыкнуть к новому окружению и своим товарищам, как мы вылетели в Оман, находящийся в Персидском заливе. Это было богатое нефтью государство, переживавшее государственный переворот, произошедший годом ранее. Повстанцы, вдохновляемые коммунистами, попытались захватить власть у султана, и Полк был мастерски развернут для подавления восстания. Ночью парни поднялись на Джебель-Ахдар и полностью уничтожили оплот мятежников на неприступной, по их мнению, позиции. Все произошло очень тихо, и мало кто об этом узнал. Нас направили для поддержания мира и сбора топографической информации, хотя там по-прежнему происходили мелкие стычки между верными повстанцам людьми и местными силами безопасности.

Все, кто знаком с Вооруженными силами, знают о «крабах». Эти такие маленькие блохи или вши, которые цепляются за любую волосатую часть тела, но особенно они любят гениталии. Эскадрон «А» принял «краба» в качестве своего талисмана и назвал его Тит Грипус.⁴⁷ Куда бы мы ни отправились, мы везде оставляли за собой это изображение. Аэропорт был соответствующим образом украшен маленькими красными блохами, нарисованными в самых неподходящих местах. Не избежали этого ни сиденье унитаза, ни дверца шкафа; один «краб» появился даже на диспетчерской вышке.

В Омане было очень жарко и пыльно, что мало способствовало комфортному проживанию в палаточном лагере. Единственной используемой палаткой была столовая, поскольку мы предпочитали спать на улице на походных койках. Рабочей одеждой были шорты и ботинки. Мы расположились в лагере недалеко от деревни Ибрис, где находился ближайший источник воды, и каждый день оттуда приезжала цистерна, обеспечивая лагерь водой. Проведя здесь совсем немного времени, акклиматизируясь, проверяя оружие и обслуживая грузовики, мы в последующем совершили несколько случайных патрулей, чтобы проверить рации и перетряхнуть все снаряжение, необходимое на ближайшие четыре месяца. В нескольких милях отсюда находилась очень заметная скала, и один из парней не удержался и забрался на нее, чтобы нарисовать Тита Грипуса, который был виден за много миль.

Нас развернули на месте вместе с однотонными грузовиками «Остин». В каждом отряде было по четыре таких грузовика с запасами, которых хватало на месяц. Выезжали мы во всех направлениях, чтобы уточнить местность и получить разведданные обо всей территории Омана. Все равно, что мыть слона — огромная задача.

Каждый грузовик следовал за лидером, пока мы не достигали определенного района, где разделялись и проводили поиск. В моем грузовике сидели только я, Эдди и наш переводчик Али, которого прозвали «Губками». За руль садились по очереди: Эдди только что сдал экзамен по вождению, а у меня даже не было прав. Местность была очень суровой для автомобилей, и у неопытных водителей случалось много поломок, однако к исходу четырех месяцев мы знали каждый сантиметр машины и могли водить ее с завязанными глазами по любой местности. Запасные части, которые мы возили с собой, вскоре закончились: частыми местами поломок были полуоси и рессоры. Пополнение запасов осуществлялось по воздуху, грузы просто свободно сбрасывали без парашютов.

Жили мы на пайках, рассчитанных на десять человек, которые почти все состояли из меню типа «А», что ограничивало наш выбор блюд. Али был строгим мусульманином, и не мог есть некоторые продукты. Основным блюдом была баранина по-шотландски, и после первой недели нам все это надоело. Мы готовили ее с карри, запекали, жарили; убирали ячмень, добавляли картофельный порошок, не добавляли морковь. Но что бы мы ни делали, вкус оставался прежним, поэтому карри был единственным выходом. Это было мое первое знакомство с этой приправой. Между нами всегда шло соревнование, кто приготовит самое острое блюдо, и наличие Али в нашем грузовике вывело нас в лидеры. К приправе пришлось долго привыкать, — это сейчас я могу принимать его внутривенно, а первые две недели моя задница была похожа на японский закат. Неудивительно, что местные жители предпочитают подмываться.

Разведчики проходили много миль, неделями не встречая других людей. Однажды мы наткнулись на геологоразведочный лагерь в местечке под названием Хабарут. Это была просто буровая установка, окруженная полудюжиной вагончиков. Я вернулся туда несколько лет спустя и был поражен, обнаружив, что там процветает небольшой поселок. Это было первое место добычи нефти в стране, и мы случайно заехали в этот лагерь, когда они только что получили пополнение за победу в конкурсе на наибольшее количество пробуренных скважин. Хотя геологи нефть еще не нашли, они были уверены, что она там есть. Наградой за это стало пиво. Мы подумали, что стали свидетелями миража, когда впервые увидели на горизонте мерцающий от жары лагерь. Нам вручили холодное пиво и усадили на стулья, чтобы отведать куриный салат, а затем и свежие фрукты. Вечером показали кино: Брюс Вудкок сражался с Джо Бакси.⁴⁸ В палатке, где находилась столовая, был постелен ковер, который был бы уместен в каком-нибудь старинном доме: эти парни знали толк в роскоши. Но что меня действительно впечатлило, так это холодильники, работавшие на керосине. Для меня это было чудом современной технологии — как источник тепла может превратить что-то в холод?

Команда геологоразведки очень радушно приняла нас, ведь они не видели новых лиц уже несколько месяцев. Мы только что прибыли из дикой местности, а с нами обращались как с героями. Их механики помогли обслужить наши машины и приделали на кабину крепление для пулемета «Браунинг» .30-го калибра, на кузове другого грузовика приварили сиденье для пущего удобства пассажиров. Можете себе представить, в каком состоянии мы были на следующее утро? Брумми⁴⁹ кого-то обвинил в том, что тот заблевал его ночью, а парень в ответ сказал:

— Это еще что! Он тебе еще и в штаны насрал!

Еще одна вещь, которая произвела на меня впечатление, — ребята, занимающиеся астронавигацией. Каждый вечер они устанавливали теодолит и строили по звездам карты, чтобы дать нам топографическую привязку. Математика была сложной; иногда мы оказывались в Индийском океане в 200 милях от берега. Вокруг Земли летал первый спутник, и тот самый парень, который спрашивал у бурильщиков, чего они там бурят, — он полагал, что бензин, дизельное топливо, керосин и нефть залегают в земле отдельными слоями на разной глубине, — был уверен, что сможет разглядеть его через теодолит, поэтому часами вглядывался в небо. Потом ему говорили, что он просто пропустил его, и тот будет виден только через час. Я же радовался, что их шутки достаются ему, а не мне, ведь одной из его должностей до прихода в отряд была должность сержанта военной полиции!

Пустыня — очень суровое место; чтобы выжить, в ней все должно быть выносливым. Хорошим примером тому служит акация. Чтобы защититься от нежелательных гостей, она вооружается очень острыми колючками, и ночью мы часами выковыривали их друг из друга. Носили мы только шорты, даже когда ходили пешком, так что порезы и царапины были неизбежны. Все завидовали грузовику с недавно приваренным сиденьем, пока однажды, преодолевая сложный крутой спуск, водитель не потерял управление, и не съехал с дороги через заросли акации. Два развалившихся в кузове загорающих оказались изрезаны, и в ту ночь мы провели много часов, выковыривая колючки. Если какая-то ее часть оставалась внутри тела, она начинала нагнивать.

Другой запоминающийся эпизод произошел однажды рано утром, когда Дэйв, водитель второго грузовика, решил проверить свою машину. Это называется «ежедневный осмотр», когда проверяется уровень технических жидкостей, давление в шинах и колесные гайки, а также фиксируются любые признаки утечек или износа. Его экипаж все еще пытался урвать пару мгновений сна, и игнорировал его громкое исполнение песни «О, какое прекрасное утро»,⁵⁰ которую он с большим энтузиазмом распевал каждое утро без исключения. Грузовик стоял на склоне, и Дэйв, закончив проверку, взгромоздился на переднем бампере с поднятым капотом. Когда он нажал на соленоид, чтобы запустить двигатель, то испугался до смерти, — как оказалось, машина стояла на передаче. Поскольку грузовик был развернут кабиной в сторону склона, он взлетел, набирая скорость и увлекая за собой маскировочные сети и пончо. Экипаж принял экстренные меры по эвакуации, и начал отскакивать, опрокинув в спешке котелки с кипятком. Пение Дэйва удивительным образом прекратилось, когда он распластался на капоте, направляясь к зарослям страшной акации, и вошел в деревья на скорости 20 миль в час, одетый только в свою кожу и шорты, а вышел на скорости 30 миль в час, лишившись и того, и другого. Наконец у подножия холма он остановился.

Мы останавливали попадавшиеся на пути верблюжьи караваны и обыскивали их на предмет мин и взрывчатки. Это было похоже на то, как если бы мы перевели часы на несколько веков назад; с тех пор мало что изменилось. Бедуины перевозили соль и специи через огромные пространства пустыни, не используя никаких навигационных приборов, кроме тех, что давала им природа. Они бороздили земные просторы, используя Солнце, звезды и тысячелетний опыт, а мы же со всеми нашими технологиями все еще определяли свое положение посреди Индийского океана.

Выяснилось, что самый точный способ ориентирования — это использование времени и расстояний. Следя за спидометром, чтобы определить среднюю скорость, и постоянно проверяя направление по компасу, мы добились довольно высокой точности. Если у вас нет точной карты, по которой можно сориентироваться, трудно точно определить, где вы находитесь. Наши карты были очень расплывчатыми, сделанными по аэрофотоснимкам; ничего не было исследовано, и мы сами заполняли все недостающие фрагменты: названия деревень, состояние почвы, тропы и необозначенные колодцы.

Мы бродили по Руб-эль-Хали и пересекли большой солончак, который был больше похож на замерзшее море. Грузовикам было очень тяжело преодолевать волны соли высотой в три фута, продвижение было медленным и некомфортным. Здесь ничего не сохранилось, это была безлюдная пустошь. Другое название этой пустыни — Пустой квартал — говорит само за себя. Просто безликое пространство, одинаковое во всех направлениях, что затрудняет ориентирование. Не видя ничего на протяжении многих дней, мы были приятно удивлены, увидев на горизонте скалистую вершину, и решили добраться туда, сделать привал и выпить чайка. До нее было около пятидесяти миль, и дорога заняла почти весь день: расстояния в пустыне очень обманчивы. Один грузовик начал объезжать с одной стороны, второй — с другой, и на противоположной стороне они столкнулись лоб в лоб. По итогам столкновения было составлено донесение о дорожно-транспортном происшествии — единственном, когда-либо зафиксированном в Пустом квартале.

Куда бы вы ни отправились в пустыне, как только вы останавливаетесь, тут же появляются мухи. То, за счет чего они выживали до того, как появились вы, — одна из загадок матушки-природы.

В районе Нисва мы проводили оцепление и прочесывание деревень. Именно здесь в прошлом году начался переворот. Мы также поднялись на Джебель-Ахдар, на все его 11000 футов.⁵¹ Деревни на Джебеле были удивительны. Там орошали свои земли, подводя воду по фалагам, построенным персами сотни лет назад, и которые работают до сих пор. Эти водные каналы были построены из камня и глины и проходили по Джебелю, доставляя воду туда, где она была необходима. В них обитали такие дикие животные, как лягушки, рыбы и птицы, которых было очень приятно видеть после бесплодных районов, из которых мы только что приехали.

В деревнях наш медик лечил местных жителей, и я стал его помощником. Ему приходилось справляться с тяжелыми случаями, и я многому у него научился. Каждый военнослужащий отряда обладал каким-то своим основным умением или навыком, и я был впечатлен их опытом. Мне было чему поучиться.

В этой командировке я усвоил один очень важный урок. В конце пути, пройденного через тысячи миль, мы вернулись в Ибрис с четырехмесячной порослью и въевшейся грязью. Нас встретил сержант-майор эскадрона и сказал, что палатка с пивом открыта, а грузовик может отвезти всех желающих в оазис для купания. Я посмотрел на Эдди и последовал за ним в пивную палатку. Мы сидели там, пили ледяное пиво, и не успели допить свою первую кружку, как услышали взрыв — грузовик с купающимися наехал на мину. Говорят, что чистота сродни благочестию, и, к счастью, никто серьезно не пострадал; но тогда они оказались к благочестию ближе, чем хотелось бы. Эдди заявил, что если вам когда-нибудь придется выбирать между ванной и пивом, выбирайте всегда пиво. Настоящий философ; какой замечательный совет! Водитель «купательного» грузовика участвовал в перегоне машин обратно в Маскат, и хотя держался он в середине колонны, он все равно умудрился наехать на очередную мину. Ему удалось выжить, не получив ни единой царапины, и это только подтверждает теорию о том, что вы отправитесь на тот свет только тогда, когда вам будет суждено.

*****

Эта боевая командировка дала мне прекрасное представление о том, что такое Полк. Мне предстояло еще многому научиться, и в ближайшие месяцы я записался добровольцем на все курсы.

Мы вернулись в Малверн и ушли отсюда в отпуск, после которого должны были вернуться уже на Брэдбери-Лэйнс, в Херефорд, которому предстояло стать нашим новым домом.

После отлично проведенного отпуска, где я при каждой возможности щеголял часами из магазина беспошлинной торговли и южным загаром, я отправился в Херефорд. Собираясь вернуться с шиком, я купил мотоцикл «Нортон Доминатор» и все шло хорошо, пока я не добрался до Херефорда. Не зная, где находится лагерь Полка, я остановился, чтобы спросить дорогу у парня. Тот нес большой чемодан и, к счастью для меня, оказался солдатом, возвращавшимся в лагерь. Он предложил показать мне дорогу и забрался на заднее сиденье, положив чемодан на колени и сказав, чтобы я «глядел в оба». К этому времени я уже устал и с нетерпением ждал, когда мне удастся принять ванну. Мы были уже на полпути к перекрестку, когда он произнес:

— Налево!

Я наклонил мотоцикл и повернул. Мы быстро приближались к другому перекрестку, когда он добавил:

— Направо!

Мне следовало бы продолжить движение и сделать разворот по кругу, но я попытался повернуть сразу. Помню, как ударился о бордюр и взлетел в воздух. В середине полета я оглянулся через плечо — мой пассажир по-прежнему был собран, летел чуть выше меня и все еще сжимал в руках свой чемодан, напоминая Мэри Поппинс. После того, как я приземлился и пришел в себя, его уже не было, и больше я его не видел. Где находится лагерь Полка, я так и не узнал, и провел следующий час, восстанавливая мотоцикл и свой багаж.

Херефорд был отличным местом для дислокации. Небольшой городок, разделенный рекой Уай, мог похвастаться тем, что пабов там было больше, чем домов, — по крайней мере, первое впечатление было именно таковым. Зависимый от сельского хозяйства и туризма, он располагает крупнейшей в мире пивоварней по производству сидра. В отличие от Олдершота, тут мы оказались единственными военнослужащими. В пяти милях от города находился лагерь Королевских ВВС, но оттуда редко кто появлялся. Когда местные жители узнали о нашем приезде, они забеспокоились — мы меняли артиллерийское подразделение, а эти мальчики были достаточно беспокойными. Теперь же им пришлось бы мириться с примитивными спецназовцами. Но все сложилось как нельзя лучше. В 1960 году произошло самое сильное за многие годы наводнение, и мы помогали спасать застрявших животных, рабочих и фермеров, доставляли продовольствие в отдаленные населенные пункты, переправляли людей через реку Уай, которая стала на девятнадцать футов выше обычного. Это укрепило наши отношения с жителями Херефорда, и многие парни женились на местных девушках. В честь местной породы скота мы называли их «беломордыми». В один из таких памятных вечеров мы понесли чай в монастырь. Поднявшись на второй этаж и вдохнув свежий воздух, я передал фляжку монахине.

— В ней есть сахар? — спросила она.

— Да, милая, в ней есть все, — ответил я без утайки.

— Мы не употребляем сахар.

Забыв, где нахожусь, я забожился в этом. Когда мы уходили, она крикнула:

— Да пребудет с вами Господь!

Мой товарищ ответил:

— Надеюсь, что так, потому что я не умею плавать.

Мы получили почетное гражданство, и Херефорд стал нашим родовым домом.

Сидр — рискованный напиток как для чрезмерного увлечения. Он настолько сладок, что вы не осознаете его действие, пока не попытаетесь встать. Вы пьянеете ниже пояса, и, хотя всё еще сохраняете способность соображать, у ваших ног появляется свой собственный разум. Джик, Роб и я стали неразлучными друзьями и нас называли «три мушкетера». Мы везде ходили вместе и не переставали смеяться. В одном из пабов, который мы облюбовали, подавали крепкий сухой сидр, который усиливал жажду, а не утолял ее, заставляя пить еще больше. Нам нравился дартс, и наш вечер там всегда начинался с нескольких партий.

Однажды, после нескольких пинт «рафа», мы играли в дартс, и большому Робу для выигрыша нужно было выбить «дабл топ».⁵² Наш товарищ был настолько расслабленным, что выглядел как сцена из фильма с замедленной съемкой, настолько экономя энергию, что только вдыхал. Подойдя к линии броска, он тщательно прицелился, но затем развернулся и бросился к двери. Видеть, как Роб двигается так быстро, было редким удовольствием. Вскоре он вернулся, полностью собранный, но с забавной походкой, и добыл свое удвоение двадцати, после чего спокойно подошел к бармену и спросил:

— У вас есть ключ от туалета?

Сидр определенно расслабляет кишечник, и Роб навалил в ткань с размахом.

Именно благодаря игре в дартс мы познакомились с персонажем по имени Джек Томас. Джек был бывшим мателотом из Уэльса, и обладал прекрасным тенором. Джек и его жена Молли стали для меня вторыми родителями, и могу честно сказать, что никогда не встречал такой семьи, как они. Подробнее о Томасах я расскажу позже.

*****

Дома мы просидели недолго, прежде чем отправиться в Норвегию на военные сборы по ведению боевых действий в зимних условиях. В Бардуфоссе, который находится в четырехстах милях за Полярным кругом, было, как вы можете себе представить, холодно. И все же мы находились здесь при температуре –30 градусов в том же обмундировании, что и в пустыне, но с некоторыми дополнениями, такими как теплые кальсоны, сетчатая майка и парка. Наши ботинки были соответствующим образом модифицированы: в каблук были вкручены три деревянных шурупа, чтобы можно было использовать крепления для лыж. В довершение такого элегантного одеяния у каждого из нас была пара очков сварщика с желтыми линзами, шерстяные перчатки и шапка-подшлемник. Норвежцы никогда не видели ничего подобного. Мы больше походили на штрафной батальон, чем на лучших представителей Британской армии, и были для местных хорошим источником забав, так как развлечений в этих широтах у них было очень немного.

После первого же дня они отдали нам свое снаряжение, иначе, я думаю, весь эскадрон бы погиб. Катание на лыжах было тяжелой работой, и каждый день мы тренировались на детских склонах. Наши инструкторы никогда не видели, чтобы кто-то выдерживал столько наказаний и возвращался за новыми. Мы падали вперед, вбок, назад и с обрывов, натыкались на деревья, заборы, здания и других лыжников. Через неделю наступило значительное улучшение, но мы по-прежнему падали вперед, назад и т. д., только теперь уже на бóльшей скорости. Я бы поставил крупную сумму денег на то, что кто-нибудь не стал бы смеяться над вереницей новичков вроде нас, пытающихся развернуться на идиотских досках. Местные жители находили это забавным и, чтобы на нас поглазеть, собирались целыми толпами. Спуск по склону на полном ходу с мгновенной остановкой в следующую минуту — вот что случилось со мной, когда я зацепился одной лыжей за проволоку, удерживающую забор. Остановилась только правая нога, но все остальные части тела продолжили движение на протяжении нескольких ярдов. Удивительно, как я до сих пор не хожу кругами. В тот момент я больше напоминал скоростной самолет, садящийся на авианосец.

Согласно общепринятого в САС правила, в конце второй недели мы начали буксировать по пересеченной местности нарты. Это небольшие сани, в которых один человек находится между неподвижными полозьями, а другой стоит впереди, прикрепленный ремнями. Вскоре мы уже таскали «бергены» с оружием и становились все более авантюрными. С нами был американский «зеленый берет», который уже умел кататься на лыжах и смеялся над нашими неудачами, которых было немало. Месть была сладкой, когда он, стоя на полозьях, упал на крутом склоне. Нарты своей тяжестью вдавили его голову в снег, а оружие, которое висело на шее и носилось поперек тела, прижало его руки так, что он не мог пошевелиться. Как пловец в канале, он поворачивал голову, чтобы отдышаться, и взывал о помощи, пока мы в истерике валялись рядом. Если бы мы ему не помогли, он лежал бы там и по сей день.

Люди всегда спрашивают: «Как вы ходили в Арктике в туалет?». Со всеми этими слоями экипировки и громоздкими перчатками это непросто, но происходит это точно так же, как и везде, только быстрее. Наш командир обладал потрясающим характером и подарил нам один из самых ярких эпизодов за всю поездку. Он решил облегчиться, стоя на лыжах на крутом склоне. Встав лицом к склону, он покопался в своих палках и сбросил штаны. Это уже был своего рода подвиг, ведь нужно было снять перчатки, скинуть лыжный комбинезон, расстегнуть пояс, расстегнуть молнию, скинуть подштаники, убедиться, что ничего не болтается, и зацепиться. Он выполнил все эти действия, но зацепиться забыл, и начал скользить назад в полуприседе, набирая скорость, подставив голый зад на милость ветра, который наигрывал мелодии вокруг его нижних областей. Сначала он остановился в тридцати футах ниже своих палок, а его штаны оказались заполнены порошкообразным снегом. Он снял одну лыжу, чтобы попытаться их вытряхнуть, и она заскользила дальше вниз по склону. Его свободная нога просто утонула в снегу, поэтому он не мог ни встать обратно на палки, ни спуститься вниз по склону, чтобы вернуть лыжу. Наш смех ситуацию совсем не улучшил, а вспышки всех фотоаппаратов он не оценил. Его розово-красные щеки сияли, как маяки Белиша,⁵³ освещающие тусклый день, и раз уж мы заговорили о выкрутасах, то вот вам еще один эпизод.

Весь отряд буксировали за гусеничной машиной с помощью лыжных палок, намотанных на длинный линь. Замерзшие русла рек зимой превращались в шоссе, и нас тащили по ним на протяжении километров. Когда один человек падал, падали все. Естественно, мы поинтересовались толщиной льда и успокоились, когда нам сказали, что он имеет метровую толщину, однако, когда появились трещины, расползающиеся под нами, как паутина, мы в этом усомнились. Шестнадцать человек сбежали с водоема в два счета.

Окончание наших сборов в Норвегии заключалось в том, что мы четверо суток ночевали в снежных норах. Зимой здесь было темно двадцать четыре часа в сутки, к чему пришлось долго привыкать. Вечером температура падала до сорока градусов мороза, и вставать, чтобы запустить кровообращение, было очень приятно. Ну уж нет, давайте мне лучше пустыню в любое время года.

В этой поездке у нас было десять пострадавших, в основном парни поломали себе ноги. Все они были загипсованы, и из аэропорта их везли на собственном транспорте. Это была древняя карета, на которой еще Боудикка ездила к иценам.⁵⁴ Сирил, водитель, решил, что если он выключит передачу, то спуск с горы будет быстрее. В общем, это было верно, но он не знал, что тормоза не рассчитаны на такую скорость. Автобус он разбил на полпути вниз по Бёрдлип-Хилл, выскочив с дороги на повороте и въехав в живую изгородь. Ребята, как могли, эвакуировались из автобуса, и проезжавший мимо грузовик остановился, чтобы помочь. Его водитель был поражен, глядя, как загипсованные пациенты, прихрамывая, ползут в безопасное место, — он думал, что это они стали жертвами этой аварии, и все удивлялся, как им так быстро оказали помощь.

*****

Свой первый экзамен по вождению я провалил, но не по своей вине. Мы неделю практиковались, нас инструктировал один из парней, сидевший рядом с вами с рабочей папкой в руках, которая представляла собой большой плоский холщовый чехол, в котором хранились документы на автомобиль. Он имел фанерную основу и был довольно тяжелым. Уолли использовал его, чтобы бить нас по голове каждый раз, когда мы совершали ошибку, поэтому зачастую приходилось не только бороться за управление машиной, но и защищаться от нападок инструктора. Суровость такого нападения соответствовала совершенному проступку. Думаю, служба охраны труда и техники безопасности не одобрила бы такую методику обучения.

В каждом «Лендровере» было по два ученика, которые садились за руль по очереди. Один раз, в конце дня мы возвращались в лагерь, и настала моя очередь сидеть сзади. В то время я был курильщиком, у меня закончились сигареты, и я молился о том, чтобы сделать затяжку. Мы как раз проезжали мост через реку Уай, когда нам пришлось сильно затормозить, и сзади в нас врезался велосипедист, сосредоточившийся на затягивании сигаретой, а не на движении. Когда он открыл рот, чтобы выкрикнуть ругательство, его дешевая сигарета пролетела по идеальной дуге и приземлилась у моих ног на заднем сиденье «Лендровера». Моя молитва была услышана.

На экзамене мне повезло меньше. Экзаменовавший нас офицер автотранспортной службы был приверженцем закона, и с того самого момента, как я сел в кабину, он начал критиковать. «Отрегулируйте это, сдвиньте то, снимите это, наденьте то», — бубнил он. Уолли ничего нам из этого не показывал, так что со своей уверенностью в себе я попытался обогнать грузовик на Динмор-Хилл. Переключиться на вторую передачу без скрежета было практически невозможно, поэтому, чтобы побыстрее воткнуть передачу, я ускорился, чтобы обогнать ту махину, которая приближалась к крутому повороту. Крики экзаменатора я слышу до сих пор. Когда через несколько минут он наконец пришел в себя, то приказал мне вернуться в лагерь, и когда мы туда прибыли, произнес:

— Ты провалился, и знаешь почему?

Я не смог удержаться и ответил:

— Нет.

Крики начались снова, так что вместо того, чтобы вырваться вперед, я снова стал пасти задних.

На занятиях в Каслмартине мы проходили лодочную подготовку. Личный состав лодочных отрядов грёб на каноэ, а мы — на резиновых лодках с подвесными моторами. Море было ужасным, и даже в укромной бухте, где происходил спуск на воду, было неспокойно. Волны пробегали по моему рукаву и вырвались у шеи. Все, что связано с водой, всегда гарантирует, что вы промокнете и сильно замерзнете. Мы попытались высадиться на берег, но из-за состояния моря нам пришлось отказаться от этой затеи. К сожалению, каноисты были вынуждены уйти дальше, а одна лодка опрокинулась. В ту ночь утонули два человека: один из них был Ральф, который проходил отбор вместе со мной. Похороны были очень трогательными и полными уважения, но не обошлось и без юмора. Я стоял в почетном карауле на крыльце церкви, а напротив меня стоял Нокер, который тихонько ржал. Каждый раз, когда я ловил его взгляд, он содрогался от едва сдерживаемого смеха. Наш новый командир был не самым умным человеком в городе и явился на церемонию со своей женой, которая выглядела как потрёпанная кошкой мышь. Я прошептал уголком рта:

— Ты только глянь, на что это похоже.

Командир был глуховат, но все же услышал это замечание и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Нокер так смеялся, что его штык, который не был правильно закреплен, отвалился и застрял в дубовом полу, задрожав у его ног.

*****

Если мы не были за границей, то постоянно находились на каких-то учебных курсах и занятиях. Они проводились либо в лагере, либо в других подразделениях Вооруженных сил. И всякий раз, когда мы сталкивались с этой «зеленой машиной», возникали проблемы, поэтому по возможности мы старались этих внешних занятий избегать.

Выживание — очень важная часть подготовки солдата спецназа. Каждый, кто может оказаться на вражеской территории, должен быть обучен тому, как избегать пленения и жить за счет земли. Мы, безусловно, прошли и через это.

Каждый полк имеет определенный лимит боеприпасов, топлива и пайков. Когда они заканчиваются, а бюджет ограничен, очень популярными становятся курсы выживания, поскольку их проведение обходится весьма недорого. Вас где-то высаживали и ждали, что вы будете жить за счет земли, пока вас не заберут через неделю. Хотя эти занятия были очень популярны среди тех, кто распоряжался кошельками, среди парней они популярностью не пользовались. Курс выживания — это как оборудование хорошего схрона: приятно, когда оно заканчивается.

Наш начальник оружейного склада держал на заднем дворе лагеря голубей, часами просиживая там на своем чердаке, выпуская и впуская их. Чтобы побудить их возвращаться к насестам, он встряхивал контейнер с кукурузой. Если они возвращались, он их помечал и регистрировал, и это был долгий процесс. Иногда было неприятно ждать, пока Сейлор обеспечит безопасность своих голубочков, прежде чем выдать нам оружие. Не менее сложной была и попытка его сдать, поскольку мы всегда торопились; время было дорого. Однажды в Йоркшире нам предстояло пройти курс по выживанию и уклонению от попадания в плен и представьте себе наш восторг, когда он попросил нас выпустить там несколько голубей. Как следует из своего названия, этот курс подразумевают беготню по всей сельской местности без всякого снаряжения. На нем вы всегда были замершими, уставшими и голодными, а тут Сейлор вручает нам обед прямо из рюкзака. Птиц разделили еще до того, как мы добрались до линии старта, и больше их в небе Херефорда никогда не видели.

Следующие две недели Сейлор, как Эдмундо Рос,⁵⁵ тряс свой контейнер с кукурузой, но все безрезультатно. Он допрашивал всех нас, где мы выпустили его драгоценных птиц, а мы только ворковали в ответ.

Все эти тренировки очень пригодились, на них мы выяснили, что если вы достаточно голодны, то съедите все. Эта история — результат применения этой теории на практике.

*****

Когда мы находились на учебном курсе, у нас было всего двадцать минут на перерыв в солдатском кафе — как раз достаточно, чтобы перекусить пирогом и выпить чашку чая, поэтому все всегда торопились. Парни набивались в столовую и стучали по жалюзи, предупреждая персонал о своем присутствии. Жалюзи всегда поднимались в десять часов, и ни секундой раньше. Мы выдвигали шпингалеты и поднимали жалюзи до упора, скопившаяся многолетняя грязь каскадом падала вниз, покрывая чашки и еду, аккуратно выложенные на прилавке. Персонал привык к нашим выходкам и обслуживал нас с удовольствием. Проблемы начались, когда одну из буфетчиц, находившуюся в отпуске, подменила Спиди.

Женщиной она была крупной, лишенной всякой расторопности. Быть некрасивой имеет право любая дама, но эта злоупотребляла такой привилегией. Первое, что она делала, когда мы открывали жалюзи — гладила рыжего Тома, который всегда лежал, свернувшись калачиком, на прилавке. Так что теперь у нас в чае были не только пыль и песок, но и кошачья шерсть. Кот определенно линял, так как его шерсть была повсюду. В тот день, когда мы с нетерпением открыли прилавок, Спиди сидела в кресле, а рядом с ней находилась медсестра.

— Давай, Спиди, — раздался крик, и медсестра, никогда раньше не видевшая ничего подобного, произнесла:

— Если ей не сделать этот укол, она может умереть.

Раздались одобрительные возгласы, и кто-то произнес:

— Судя по тому, как она двигается, я думал, она уже умерла.

Однажды вечером после вечеринки некоторые парни проголодались; поздно вернувшись, они пропустили шведский стол. Не дождавшись своего Гиннеса, они огляделись в поисках чего-нибудь съестного и увидели, что на прилавке томится домашний любимец Спиди. Этого кота ненавидели все, и прошло совсем немного времени, прежде чем он был задушен, и разделан с выделкой шкуры. Пустая шкура с головой так и осталась лежать на прилавке на своем обычном месте. Утром, когда подняли жалюзи, Спиди еще минуту машинально гладила кота, прежде чем поняла, что это чучело. Все парни при этом стояли в очереди, облизывая руки, умывая лица и издавая кошачьи звуки. Спиди грохнулась в обморок, — почти как я, когда меня обвинили в этом преступлении и представили перед полковником.

Не имея обширного гардероба, мы одалживали друг у друга одежду, что часто приводило к случайным ошибкам. Однажды вечером, надев джемпер Джеки, я сбежал из китайского ресторана, и когда через несколько дней Джеки туда заглянул, он был чрезвычайно оскорблен, когда ему принесли большой счет. Когда мы были в контрах, возникали проблемы иного рода. Однажды вечером, когда на мне были ботинки Роба и рубашка Джика, мы поссорились из-за какого-то пустяка, и они потребовали свои вещи обратно, поэтому я закончил как шайенский воин, вернувшись в расположение, завернувшись в газету и кусок холста, который нашел в парке.

У Джеки было больше всего снаряжения, но он был самым крупным и не мог носить многие из наших вещей, не похудев. Так что это еще раз доказывает:

WHO SHARES SLIMS⁵⁶

ГЛАВА ПЯТАЯ

ЗАТЯЖНЫЕ ПРЫЖКИ

Парашютную подготовку в Полку проходили все, совершив для получения заветных «крылышек» не менее восьми прыжков. За это мы получали надбавку в размере двадцати восьми шиллингов в неделю, или четыре шиллинга (40 пенсов) в день. Все парни открыто признавались, что ужасно боятся прыжков; это считалось необходимым злом. Чтобы претендовать на надбавку за прыжки, мы должны были прыгать не менее четырех раз в год. Вроде. не так уж и много, но это отнимало много времени. Перед каждым прыжком мы обязаны были пройти «комплекс»:⁵⁷ контрольное упражнение, проводимое силами Королевских ВВС. С нами постоянно находился инструктор, который работал с нами при укладке парашютов, показывал, как управлять куполом, проводил занятия на самолете и отрабатывал действия в нештатных ситуациях. Это были достаточно легкие занятия, в которых было много веселья.

Парашютирование сильно зависит от погоды, и из-за этого многие прыжки отменялись. Сильный ветер является ограничивающим фактором, все, что превышает десять узлов, считается слишком опасным. Все мы знаем, насколько капризна и переменчива погода в этой стране, и случаев, когда мы строились на посадку, а наш вылет отменяли, было немало. Всё всегда начиналось рано утром, поскольку нам приходилось добираться до аэродромов, расположенных за много миль. Редко удавалось провести прыжок так, как планировалось; всегда возникали сложности. Еще одним ограничивающим фактором были самолеты. Они были печально известны тем, что ломались. Если погода была подходящей, парашюты имелись в наличии, то выходил из строя самолет. Во время минно-подрывных работ всем всегда хотелось иметь точную задержку срабатывания, но лучшую задержку по времени из когда-либо изобретенных нам предоставляли Королевские ВВС.

В Херефорд для парашютных прыжков прилетали небольшие самолеты, такие как «Твин Пайонир»,⁵⁸ приземляясь на подходящих посадочных площадках. Это было удобнее, поскольку позволяло выполнять программу в сырую погоду на случай отмены прыжков из-за штатных «бортов», и курсы не прерывались, так как могли продолжаться до прибытия самолета. Вертолеты в то время находились в зачаточном состоянии, но спустя годы начали использовать и их.

Воздушный шар на стадионе любили все. Специальный отряд Королевских ВВС приезжал со всем необходимым для его надувания и оставался там на несколько дней. Он располагался всего в двух милях от лагеря и вызывал большой интерес. Чтобы на него поглазеть, семейные пары и местное население собирались в полном составе, особенно во время школьных каникул; мы же храбро выступали перед толпой, изображая мачо и делая вид, что наслаждаемся карнавальной атмосферой.

Большинство тактических учений начиналось с парашютных прыжков, которые всегда происходили ночью, со снаряжением. Когда стоишь в люке и ждешь выхода в неизвестность, а на тебе висит восемьдесят фунтов парашюта, а на плечах восьмидесятифунтовый «берген», оружие и ременно-плечевая система, то начинаешь поневоле думать: «А стóит ли все это сорока пенсов в день?». Но мы, конечно, делали это не ради денег.

Двум отрядам предстояло стать отрядами «свободного падения», и за их подготовку отвечали Королевские ВВС. Свободное падение, а именно затяжные прыжки, были в этой стране новейшим подходом, какой-либо опыт в этом деле имела лишь горстка людей. Это было похоже на слепого, поводыря слепых, и, оглядываясь назад, я до сих пор вспоминаю некоторые вещи, которые мы делали, — но которые не делал даже Алан.

Я оказался одним из двенадцати участников третьего курса, проходившего в Абингдоне, где я вместе с солдатами Парашютного полка проходил курс парашютно-десантной подготовки на вытяжных парашютах. Нервничал я точно так же, но мне повезло оказаться в компании первоклассных парней. В Королевских ВВС к нам относились хорошо. Им действительно приходилось это делать: как еще они могли заставить нас выпрыгивать из быстро движущихся самолетов на большой высоте без страховки?

Независимо от звания, спали все в одной казарме. Это само по себе было забавно, поскольку Чарли имел обыкновение разговаривать во сне, причем задавать вопросы одним голосом, а отвечать себе другим. Он мог поддерживать разговор сам с собой всю ночь.

Мы носили цельный камуфлированный комбинезон, который был очень удобен, так как под него можно было надеть что угодно; на ногах были прыжковые ботинки горячей вулканизации, но мы модифицировали их, добавив на подошву толстую губчатую резину, что сделало нас на два дюйма выше. По поводу этой неуставной обуви Джима даже дернул полковой сержант-майор, который выслушал сказку о том, что они уменьшают удар при прыжке с высоты двадцать тысяч футов и без них можно поломать ноги. Не думаю, что сержант-майор поверил этому объяснению, так что нам пришлось действовать осторожно. (Много лет спустя я тренировал Силы обороны Ямайки, и там считали, что буквы DMS означают фразу «Это и в самом деле моя обувь»).⁵⁹

Обучение было веселым и необычным. Наши инструкторы, обладающие огромным опытом в парашютном деле, в технике затяжных прыжков сами оказались новичками, поскольку только что прошли самый первый курс обучения. Они точно знали, что мы чувствуем, и относились к нам соответствующим образом.

Одним из самых сложных аспектов затяжных прыжков было достижение стабильного выхода из самолета. Чтобы добиться этого, пришлось потратить несколько часов на «яйцедав». Парашютные ремни крепились к крыше ангара, а инструктор держал вертикально кусок дерева, чтобы имитировать люк самолета. Для того чтобы пройти воздушную струю от двигателя, требовалось приложить силу, поэтому необходимо было проявлять энтузиазм. Курсант, надев парашютные лямки, делал крабообразный шаг плечом вперед, и выпускал себя, когда касался дерева. После этого, приняв лягушачью позу, он раскачивался в подвесной системе, выгнув спину и смотря вверх. «Яйцедавом» эту систему назвали не случайно. Если ремни на ногах в подвесной системе ослабевали, ваша «коробка с ланчем» раздавливалась. Дополнительный дискомфорт доставляла выгнутая дугой спина. Выгибать ее нужно как можно больше, чтобы не перевернуться и не потерять устойчивость.

В самом начале обучения к нам приезжали дамы из местного Женского института,⁶⁰ проявившие большой интерес к нашим занятиям. Решив показать хорошее шоу, Дасти вызвался исполнять роль «яйцедава». Мы никогда не видели, чтобы он проявлял столько энергии и агрессии. Он с бешеной скоростью бросался в пространство, взмывая выше, чем кто-либо мог себе представить, и улыбаясь при этом. Но когда он достиг высшей точки, и начал переходить к обратному взмаху, внимание всех в ангаре и за его пределами привлек агонизирующий крик измученного тела. Женщины отреагировали по-разному. Большинство не смогло подавить смех и, как и все остальные на курсе, разразилось хохотом. Другие сочувствовали и пытались скрыть улыбки, а двум самым пожилым пришлось сесть, прежде чем они упали в обморок. Беда была в том, что потребовалось еще несколько колебательных движений, прежде чем мы смогли его спасти. Видя, как Дасти болтается в агонии, одна старушка, должно быть, возбудилась, и попросила у него номер телефона: не иначе, какая-то местная развратница. Наш приятель весьма пострадал — ядра почернели, распухли и стали в два раза больше. Врачу Дасти сказал, чтобы тот боль снял, но оставил отек.

В затяжных прыжках используется другой парашют, управляемый. Требуется большой опыт, чтобы определить направление ветра и правильно направить парашют, обеспечивая тем самым безопасное приземление. Поначалу пугает сам выход, но после нескольких прыжков вы понимаете, что страшен не выход, а приземление. Бег по ветру, если вам не хватает площадки, или удержание на потоке, чтобы уменьшить скорость снижения при приземлении, должны быть отработаны, но только опыт даст вам этот навык. Теория — это все хорошо, но применение ее на практике — вот что главное.

Используемый тренажер для отработки выхода наружу был модифицирован, чтобы напугать нас еще больше. К башне высотой пятьдесят футов был прикреплен трос, который тянулся к другому столбу, расположенному примерно в пятидесяти ярдах от башни. Вместо того, чтобы выпрыгивать из двери, как обычно, с вытяжным фалом, мы выныривали лицом вниз, колебаясь на резиновом канате-банджи, и занимали положение свободного падения. При этом было практически невозможно не сложиться пополам, и неудивительно, что теперь все страдают от проблем со спиной.

Чтобы проверить нашу уверенность, нас подняли на воздушном шаре на высоту две тысячи футов,⁶¹ с обычными стандартными парашютами, и перед тем как нам предложили вынырнуть из корзины, вытянули вытяжной фал на всю длину. Это стало настоящим открытием, давшим нам представление о том, что нас ждет впереди.

Для прыжков использовались два типа самолетов — транспортники «Хастингс» и «Беверли». Первый представлял собой четырехмоторный самолет с хвостовым колесом. Люки располагались побортно в шахматном порядке, люк с правого борта находился впереди левого. Они были изогнуты в соответствии с контурами фюзеляжа, поэтому высота и ширина были ограничены. Из двигателей вылетала сажа и капли масла, а по ночам можно было наблюдать искры и пламя.⁶²

Самолет «Беверли» был настоящим монстром, на котором был установлен мировой рекорд по сбросу тяжелых грузов — десять тонн.⁶³ В его хвостовой балке помещалось двадцать человек, а внизу, в основном грузовом отсеке, на четырех рядах сидений можно было перевозить еще пятьдесят людей. Инструкторы провели демонстрацию. Все расположились в хвостовой балке, в которой был небольшой смотровой люк. Все двенадцать человек улеглись вокруг него и наблюдали, как инструкторы вываливаются вниз. Некоторые из них при падении целовались на прощанье. Самолет находился на высоте десяти тысяч футов,⁶⁴ и они быстро слились с землей. Никто не произнес ни слова, но знаю, что лично я был сильно впечатлен. Скоро настала и наша очередь.

Когда начались сами прыжки, курсанты основного курса находились внизу в грузовом отсеке, а мы поднимались в хвостовую балку. Самолет забирался на высоту в тысячу футов, и новобранцы начинали прыгать группами по пять человек. Когда выходила последняя группа, самолет поднимался дальше, на высоту, требуемую для затяжных прыжков, а мы спускались на нижнюю палубу, чтобы прыгать из люков.

Наш первый прыжок был очень нервным: спускаться с балки было довольно неприятно, так как держаться там практически не за что, а самолет раскачивался. Нести в надетом виде оба парашюта было неудобно, ремни на ногах мешали двигаться. Поверх запасных парашютов у нас было два высотомера и секундомер, закрепленные на алюминиевой панели. Перед взлетом летчик проводил проверку высоты, чтобы мы могли откалибровать высотомеры, и все старательно постукивали по стеклу, чтобы убедиться, что стрелки все еще работают. Запаска была размером со шкафчик для коктейлей, и при раскрытии основного парашюта она могла ударить вас в челюсть. Когда поступал приказ проверить снаряжение, все вставали и проверяли все с головы до ног. У человека рядом с вами вы проверяли контровочные чеки парашюта, которые при натяжении шнура позволяют парашюту раскрыться, поэтому было важно убедиться, что они не погнуты и двигаются свободно.

Загорается красный сигнал, группа переходит в режим готовности. Мы занимаем позицию лицом вперед, очки опускаются вниз. Загорается зеленый свет — «ПОШЕЛ!». По три человека за раз, с хорошим интервалом, совершаем выход. Чтобы занять правильное положение для выхода, нужно было проделать несколько причудливых движений ногами, которые не опозорили бы и «Давай потанцуем».⁶⁵ Одно плечо вперед, внутренняя рука касается люка, нажатие на секундомер и — выпад. Ничто на тренировках не сравнится с влиянием воздушного потока от двигателей. Важно выходить с усилием, наискосок к двери, позволяя потоку выпрямить вас. Группа инструкторов находилась в балке, наблюдая через люк и контролируя наши действия. Поза, которую нас учили принимать при выходе из самолета, была не самой простой. Руки сложены на уровне плеч, одна рука лежит на шнуре, а другая сжимает лямки. Позже такое положение было изменено и руки стали разводиться полностью в стороны, что способствовало устойчивости.

Наш первый прыжок производился с трехсекундной задержкой, которую отсчитывали и проверяли по секундомеру. Тысяча один, тысяча две, тысячи три, —рывок! От одного только этого слова все внутри начинает бурлить. Взгляд вверх, проверка купола, определение сноса. Направление к точке приземления, разворот против ветра, ноги и колени вместе. Ничего иного мы не знали и старательно следовали инструкциям. О первом прыжке вы мало что помните, и на подведении итогов много споров возникает о том, что вы думаете, что сделали, а не о том, что сделали на самом деле. Инструкторы спрашивали нас о том, что, по нашему мнению, мы сделали, и слушали с нескрываемыми улыбками. Затем они рассказывали, что происходило на самом деле, и в большинстве случаев это было полной противоположностью тому, что вы описывали. Некоторые парни вспоминали идеальный выход, в то время как на самом деле они совершали кувырок, не осознавая этого.

Если курсанты основного курса прыгали раньше нас, то на земле нас встречали как героев. Они помогали нам свернуть парашюты и донести их до транспорта. На четвертом прыжке, когда мы находился в воздухе, поднялся ветер, заставивший основную группу отменить прыжок, но со своими превосходными куполами, мы все равно смогли прыгнуть. Набрав высоту, необходимую для прыжка, мы спустились с хвостовой балки на основную палубу, которая была полна обожающих нас десантников, что позволило нам почувствовать себя поп-звездами. Когда открывались люки, напряжение и предвкушение можно было резать ножом.

Стараясь вести себя как можно более развязно, мы ждали зеленого сигнала. Я был во второй группе, то есть мог наблюдать за первым прыжком. Мы называем это «дискотечными ногами». Такой феномен возникает, когда теряется контроль над нижними конечностями, и они начинают действовать по собственной воле. Такое часто случается в альпинизме, но сейчас это происходило в хвостовой части транспортника «Беверли». Я запомнил, как перед тем, как вывалиться из двери, свой боевой танец исполнил Эм. Он потерял всякую координацию и исчез, как марионетка, у которой оборвали все ниточки.

Однако значительную часть доверия к себе мы утратили, когда Джорди почувствовал на высоте эффект от празднования своего дня рождения. Мы сидели там в полном снаряжении, когда он ощутил на себе действие «Гиннесса» и виндалу,⁶⁶ которые он в изобилии употребил накануне вечером. Свою настоятельную потребность он выразил, резко схватившись за живот и скрестив ноги — ему отчаянно хотелось испражниться. Я сказал ему, что это невозможно, так как мы находимся на финальном этапе прыжка.

Он привел свои доводы, и мы пришли к компромиссу. Янки только что побывали на Луне, и их астронавты ходили в подгузниках, а по возвращению на Землю их подмыли. Поэтому мы сказали Джорди, чтобы он, так сказать, наполнил свои ботинки и притворился астронавтом, а когда вернется на Землю, то сможет помыться, и никто ничего не узнает. Будучи хорошим солдатом, он выполнил это предложение, и у него даже было довольное выражение лица, когда он выходил из самолета, но на земле это выражение сменилось на скорбное. Должно быть, он вращался по время свободного падения, поскольку из его манжет, воротника и ботинок вытекало дерьмо. Один из новобранцев подошел к нему, чтобы помочь, но с отвращением отпрянул, крикнув своим товарищам:

— Этот придурок обделался!

Да, наш авторитет был значительно подорван. (Много лет спустя Джорди погиб на полуострове Мусандам в результате несчастного случая во время прыжка с парашютом).

Запах внутри самолета меняется по мере набора высоты. На земле сильно пахнет гидравлической жидкостью и бензином, но при посадке в самолет этот запах сменяется запахами потных тел. Когда самолет набирает высоту, семьдесят комплектов кишечника начинают реагировать на разреженный воздух и повышенное давление. Не обязательно возникать турбулентности, чтобы первого человека начало выворачивать наизнанку. Это очень заразно и быстро распространяется по всему самолету. Сладковатый, тошнотворный запах поражает органы чувств и запускает цепную реакцию. В мгновение ока половина самолета срыгивает свой завтрак. На этот случай в самолете были предусмотрены коричневые бумажные пакеты, но они должны были быть в три раза больше. Хотя жертва и держала их как можно ближе, в большинстве случаев она промахивалась; наполненные пакеты часто проливались или на них наступали. В этой пьянящей атмосфере было огромным облегчением, когда открывались люки, а желание побыстрее выбраться из этой летающей канализации становилось большим стимулом для прыжка.

Джим снова нарвался на полкового сержант-майора.

— Почему ты все еще носишь эти ботинки? — спросил он. Джим, как обычно, задвинул ему историю о комфорте и безопасности. Не впечатлившись, полковой сержант-майор сказал: — Посмотрим, будут ли они по-прежнему удобны после пробежки по аэродрому, — и отправил Джима на пару кругов по периметру летного поля.

У одного из парней, которого звали Эдди, на лице было очень много прыщей; настолько, что когда он прыгал, можно было услышать свист. Он стал звездой на батуте, который мы использовали на тренировках для отработки ловкости. Прыжки отменили, поэтому мы вернулись в ангар, и нам сказали раздеться для занятий на батуте. Под комбинезонами на нас была надета самая разная одежда, что не понравилось высокопоставленным гостям, которых сопровождали их жены. Помимо прыщавого лица, у Эдди были короткие, толстые, волосатые ноги, да к тому же на нем были шорты. Для того чтобы забраться на батут, нужно было сделать кувырок вперед, что Эдди и сделал, но его голова попала между пружинами, где и застряла, и свое выступление он закончил шлепком ног в воздухе. Его выражения посетителям не понравились, но вид этих ног, крутящихся в воздухе, рассмешил всех остальных.

Как только мы освоили чистый прыжок, пришло время прыгать со снаряжением. Это усложняло выход из самолета, но при условии правильного подбора снаряжения стабильности достичь было проще. Следующим шагом после этого стали ночные прыжки. Никто не ждал их с нетерпением, а когда мы узнали, что самолет, с которого предстояло прыгать — это «Хастингс», то начал жаловаться даже старый сфинктер. Люк по правому борту находился настолько близко к крылу, что вам казалось, что до него можно дотянуться с хорошим рывком. На самом деле вы даже не приблизитесь к нему, но чтобы доказать это, нужно быть очень убедительным.

Площадка приземления возле Уэстон-он-те-Грин была огромной, но нам все равно иногда удавалось промахнуться мимо нее. Неподалеку находилась свиноферма, привлекавшая парашютистов, как мотыльков на пламя. Свиньи — не самые чистоплотные животные, и опыт приземления там никогда не забывался.

После двадцати прыжков мы могли уже прыгать ночью с полным снаряжением, но приземляться было немного рискованно. Нас учили просто стабильно падать, но чтобы попасть в цель, мы зависели от точки выпуска, и нужно было научиться скольжению — принятию такого положения тела, которое позволяет скользить по небу, сокращая расстояние. Выпрямление тела в этом случае противоречило навыкам, полученным на наших тренировках, где стабилизация обеспечивалась полным прогибом, поэтому чтобы получить новый опыт, мы отправились во Францию и Америку. Местные специалисты были экспертами в этом вопросе — наряду с русскими, но к ним мы поехать не могли.

Каждый француз, которого вы встретите, будет настаивать на том, что он любит парашютный спорт, и очень страстно рассказывает об этом, даже утверждая, что это лучше, чем секс. Эта тема часто обсуждалась в мельчайших подробностях в ожидании самолетов и во время прогулок по площадкам приземления. Нашим французским инструктором был «Мощный Пьер», который постоянно рассказывал откровенные истории о своем опыте в спальне. Однажды он рассказал историю о том, как, занимаясь любовью со своей женой, и сняв зубами ее маленькие розовые трусики, он заставил ее воспарить на шесть дюймов над простыней. Не желая ему уступать, Фред ответил:

— Это еще что! Как-то раз я трахнул свою жену, и когда вытер свой член о занавеску, она сразу же взлетела выше крыши!⁶⁷

Америка оказалась очень хорошим местом для обучения затяжным прыжкам. У них была подходящая погода и неограниченные ресурсы парашютов и самолетов. Их политика заключалась в том, чтобы начинать прыгать с высоты десять тысяч футов. Это дает возможность парашютисту нестабильно выходить, но при этом у него есть время разобраться со стабилизацией до того, как дергать кольцо. Худший сценарий — кувыркание при попытке раскрыть основной парашют. У нас же все было наоборот: мы прыгали с малых высот, на которых у вас было предостаточно времени, чтобы попасть в беду, но не было времени, чтобы оттуда вылезти. В Америке все большое, включая люки и площадки приземления. Прыгать из самолета с большими люками или, что еще лучше, с задней рампой гораздо проще, чем пытаться выбраться из «Хастингса», сложившись пополам и боясь задеть крыло. Площадки высадки были размером с Уэльс, но, по старой доброй традиции САС, мы все равно промахивались мимо них. Говорят, что мы — две страны, разделенные только языком, и нам не раз приходилось убеждаться в этом. Выходя на площадку высадки, мы всегда давали обратный пеленг на курс и выходили против ветра, в то время как «септики»⁶⁸ давали истинный пеленг, располагая нашу точку выброски по ветру, а не против него.

Во время одного ночного прыжка был порывистый ветер, что усложняло условия, особенно при приземлении. Два парня с трудом погасили свои купола, и их протащило через забор из колючей проволоки. Чтобы успокоить и залечить свои ссадины, они использовали по флакону «Деттола»,⁶⁹ — как говорится:

TWO TEAR SKINS⁷⁰

ГЛАВА

ШЕСТАЯ

ПОДГОТОВКА И ЕЩЕ РАЗ ПОДГОТОВКА

Каждый эскадрон включает в себя четыре отряда, каждый из которых имеет свою специализацию — есть лодочный, горный, мобильный отряды, а также отряд «свободного падения». По крайней мере, теперь у меня была специализация в составе отряда, но чтобы быть полезным в патруле из четырех человек, мне нужна была и индивидуальная воинская специальность. Выбор был следующий: медик, сапер, связист или лингвист-переводчик. Заниматься подготовкой по связи рекомендовалось всем, поскольку это и был наш хлеб с маслом. Сбор разведданных не принесет никакой пользы, если ты не сможешь их передать. Быть связистом — значит таскать с собой радиостанцию в комплекте, который весит целых пятнадцать фунтов,⁷¹ да и батареи к ней тоже не ахти какие легкие. Еще один большой недостаток — это когда патруль останавливается, то отдыхают все, кроме связиста, который занимается тем, что устанавливает радиостанцию, чтобы выйти в эфир. Пока все заваривают чай, связист шифрует исходящие сообщения и расшифровывает входящие. Предполагается, что эту нагрузку должны делить между собой все патрульные, но на практике такое случается редко.

Впервые оказавшись в джунглях, когда связист установил антенну и отстучал ключом морзянку, в результате чего прилетел самолет и сбросил нам припасы, я был очень впечатлен. Подумав о том, насколько это умно, я даже не мечтать не смел, что однажды буду это делать.

Так что я отправился в центр связи и выслушивал точки и тире на протяжении следующих восьми недель. Некоторые люди не в состоянии освоить этот язык; они несовместимы, как цифры и человек, страдающий дислексией.⁷² Вы учите код Морзе по группам из пяти букв, выбранных наугад. Сидя в наушниках, вы принимаете их, пока они не станут для вас знакомыми, и записываете, чтобы можно было проверить. Когда эти пять букв выучены, даются следующие пять. На это требуется время, но удивительно, насколько быстро выучивается азбука Морзе, включая цифры, которые легко уловить.

Мозги легко перегрузить, а любой посторонний шум здорово отвлекает, заставляя сбиться с пути, поэтому необходима высокая степень концентрации, что очень утомительно, поэтому нужно часто делать перерывы. Перерывы мы делали на автобусной станции. Это была настоящая гонка, кто приедет туда первым на разных машинах. В это время через реку Уай был всего один мост, движение через который регулировалось светофором. У каждого был свой короткий маршрут, и какой из них окажется самым быстрым, зависело от интенсивности движения. Чтобы избежать заторов, использовались переулки, площадки перед гаражами и строительный магазин. Автобусная станция была оживленным местом, полным путешественников, водителей и кондукторов. Мэри, женщина, которая держала там кафе, выходила и кричала:

— Две булочки с беконом!

А мы кричали ей в ответ:

— Давайте сюда! — даже если их и не заказывали.

Научившись принимать код Морзе, нам нужно было научиться его передавать. Совершенство достигается практикой, и мы часами отстукивали сообщения на ключе. Порядок работы на передачу должен был быть выучен вместе с Q и Z кодами,⁷³ но все это было классной работой и тяжелым испытанием.

Освоив радиостанции, мы теперь могли рассредотачиваться по лагерю и организовывать радиосеть. Мы с Маком устроили свою базу на задворках автобусной станции; по сравнению с занятиями в классе это была большая перемена.

Теория антенн оказалась черной магией, и не думаю, что кто-то до конца ее понял. Все эти диполи, антенны с несимметричным питанием, антенны на три четверти длины волны — все это подробно преподавалось, все было очень технически сложным; совсем не тот предмет, который можно было преподавать во второй половине дня после плотного обеда.

Все сообщения должны были быть зашифрованы. Это была сложная процедура, включавшая использование кодовых книг и одноразового шифровального блокнота. Буквы заменялись цифрами, которые группировались в наборы по пять единиц. Наша обычная радиостанция патруля работала на батареях, что ограничивало ее радиус действия. Для связи на больших расстояниях у нас была более мощная радиостанция, которая запитывалась от ручной динамо-машины. Эта динамо-машина весила около двадцати фунтов,⁷⁴ и никто не хотел таскать ее на себе; однако кто-то же должен был ее нести, поэтому очевидным решением было отдать ее новичку. Кто-то также должен был крутить ее, пока связист передает сообщение, и если последний был новичком, то это занимало целую вечность. В джунглях эту машину вставляли в раму, чтобы можно было крутить педали, и длительная радиопередача, — например, отправка запроса на пополнение припасов, — была эквивалентна тому, что крутивший педали преодолевал «Тур де Франс».⁷⁵

На радиостанции имелся разъем, к которому можно было подключить источник внешнего питания. На предыдущем курсе связистов курсанты разъезжались с этой радиостанцией по всей стране. Им сказали, что ее можно запитать прямо от телефонной будки. Некоторые пробовали это делать, отрезая телефонный кабель и пытаясь подключить его к корпусу радиостанции, но так делать было нельзя — в комплекте шел разъем, который в телефонной будке вставлялся вместо электрической лампочки.

Код Морзе был нашим основным средством общения, но бывали случаи, когда мы использовали голосовую связь. Порядок передачи голосом изучали все, а некоторые вырабатывали свой собственный стиль. Однажды в Шотландском полку испытывали новую радиостанцию в Эдинбурге, и от этого там все охренели.⁷⁶ Это также нарушило местное телевещание, и «Синий Питер»⁷⁷ для некоторых семей уже никогда не будет прежним.

Мы изобрели свой собственный фонетический алфавит, который всегда вызывал улыбку, даже во время нахождения под обстрелом. Султанские ВВС оказывали нам наземную поддержку, и наш авианаводчик называл их «чертовыми султанскими ястребами».⁷⁸ В другой раз «Хантер», оказывавший непосредственную авиационную поддержку в Адене, вызвал авианаводчика:

— Визуальное опознавание.

На что ему ответили:

— Не заморачивайтесь этим, меня вы видите?

Нас учили быть краткими и точными, чтобы сводить время нахождения в эфире к минимуму. Для начала быстрого движения у нас использовалось кодовое слово «Зеленая плесень». Радиооператором был Джорди, и он отправил это в эфир, а у получателя случились помехи, поэтому он произнес: «Всем айда за “Зеленой плесенью”». По какой-то причине мне это запомнилось, и с того дня Джорди так и прозвали — «Зеленая плесень».

Офицеры были склонны к словесному поносу, поэтому их держали от радиостанций подальше. Чтобы проиллюстрировать, почему мы держали Рупертов⁷⁹ вне радиостанций, мне вспомнился случай, когда я был связистом отряда на Борнео. Наш лагерь располагался на вершине холма, обороняемого Гордонскими хайлендерами. Стоял сезон дождей, муссоны вызывали сильные атмосферные возмущения, что затрудняло прохождение сигналов. По одну сторону от меня располагалось отделение кинологов, а с другой — оркестр волынщиков. Когда оркестр заиграл, собаки начали выть, а я остался в центре всего этого, борясь со слабым сигналом. Нашему начальнику захотелось передать сообщение, включающее в себя предложение «задержать двух странствующих китайских лесорубов». Я сказал ему, что связист на том конце этого не поймет, но он был непреклонен и все равно приказал это передать. В конце дня я все еще находился в эфире; думаю, из всей фразы там поняли только слово «двух».

Во время той же командировки я отправлял донесение об обстановке, когда раздался громкий хлопок, и меня отбросило через хижину. Я было подумал, что в нас попала граната, но позже выяснилось, что в антенну ударила молния. Еще более драматичным было то, что кто-то забрал мой колышек для заземления. Сделанный из меди, он, вероятно, стал украшением или элементом декора в общем доме.⁸⁰

Одним из плюсов работы связистом было то, что он первым узнавал о происходящем; кроме того, когда в эфире была тишина, он мог спросить у абонента результаты футбольных матчей.

Нас поощряли брать радиостанции на выходные и проводить как можно больше времени в эфире. На крайнем занятии все разбились на пары и отправились по домам; Гиндж, наш инструктор, поехал со мной в Даунхэм. Из спальни, расположенной на верхнем этаже дома, мы организовали работу сети внешних станций, находившихся в Шотландии, Йоркшире и Уэльсе. Длилось это неделю и позволило подтвердить все, чему мы научились. Я чувствовал себя шпионом военного времени, работающим в нелегальной радиосети, и все ждал, когда в дверь спальни ворвутся немцы с обыском. Но приходила только моя мать, принося чай и еду. Она была немкой наполовину, у нее была только одна волосатая подмышка.

*****

Стэн посещал курсы по минно-подрывному делу и попытался сфотографировать сам процесс подрыва. Какой бы быстрой не была его реакция, она оказалась недостаточно быстрой, чтобы кусок кирпича от дома не разбил ему коленную чашечку.

Была еще одна поездка в Норвегию, которая пришлась на середину лета. Так что вместо двадцати четырех часов темноты у нас теперь было двадцать четыре часа света.

У норвежцев существует пристрастие к буксировке вещей за транспортными средствами, но на этот раз мы были на велосипедах. Грузовик тащил нас через деревни, в горы и вокруг озер. Представьте себе шестнадцать человек, привязанных к машине и держащихся за нее изо всех сил. Повороты опасны не только для глубоководных дайверов, они очень опасны и для солдат на велосипедах; на повороте замыкающие широко размахивают руками, рискуя обогнать грузовик. В задней части машины сидел боец, следивший за нашей безопасностью. Как только буксируемый падал, он должен был сказать водителю, чтобы тот остановился, однако солдат частенько отвлекался и иногда упавшего даже не замечал. Это приводило к тому, что нас протаскивало по асфальту. Главным его отвлекающим фактором был смех после последнего падения. Если падает первый человек, то его примеру следуют все, после чего наступает очень долгие попытки разобраться с кучей велосипедов с педалями, просунутыми через спицы, и веревкой, намотанной на шестерни. Так что новизна вскоре исчезает.

Мы попробовали новый сухой паёк под названием «Комплан», который оказался далеко не аппетитным. По сути, это было сухое молоко с добавками. Полтора фунта в день обеспечивали человеку около четырех тысяч калорий. После первых нескольких дней большинство парней не могло съесть больше нескольких унций. Нас взвешивали в начале испытания и в конце, чтобы определить потерю веса. Испытание длилось четырнадцать дней и включало в себя длительные марши по гористой местности. Паёк можно было есть в сухом виде или смешивать с водой, но в любом случае вкус был одинаковым — восстановленное (или обогащенное) детское молоко.

Каждый день мы проходили более двадцати пяти километров. С нами был американский капитан, прибывший по обмену, которого звали Эллиот. Он отправился в путь с «бергеном», набитым всякой всячиной, но вскоре понял, что ему придется многое выбросить, чтобы не отстать от нас. Он выбросил надувную кровать, топор, одиночную палатку, печку и запасную одежду, но оставил свои сигары «Король Эдвард». Ранее ему никогда не доводилось бывать с такими людьми, как мы, и он отчаянно пытался влиться в коллектив. Он даже отрастил усы, что было запрещено в Штатах, ругался, как мы, и в конце концов надел всю нашу одежду и ботинки, сказав, что они гораздо лучше, чем его собственные.

Нас постоянно атаковали комары и мухи. Эллиот считал, что москиты настолько велики, что могут стоять ногах и спариваться с индейкой. В одежду проникали слепни, нанося болезненные укусы. Мы были рады вернуться в лагерь на взвешивание. Большинство парней сбросили по стоуну,⁸¹ но я не потерял ничего. Эллиоту впервые дали попробовать ром G10, после чего, когда он наклонился, чтобы завязать шнурок на ботинке, то несколько раз кувыркнулся вперед.

Нас вызвали на футбольный матч, который проходил на местном стадионе. На это собрался посмотреть весь город, и мы поняли, что нам предстоит, только когда на поле появилась команда соперников. Все они были одеты одинаково, что является еще одним признаком хорошо подготовленной команды. Для сравнения, мы были одеты в обрезанные штаны, ботинки для джунглей, майки и любые носки, которые могли попасть нам в руки (или на ноги). Нас разгромили. Это напоминало игру с «Арсеналом». Я играл центральным полузащитником и не припомню, чтобы даже касался мяча.

Дома, в Херефорде, Полк привлекал множество гостей. Сюда приезжали политики, высокопоставленные офицеры (некоторые из иностранных государств), и даже члены королевской семьи. Много времени уходило на организацию для этих высокопоставленных лиц показных занятий. Они не пользовались популярностью среди личного состава, и каждый эскадрон или отряд, отвечавший за показ, старался максимально экономить на людях. В один из таких случаев нас было настолько мало, что каждый из нас выполнял несколько ролей. Я и Драг отправились на вооруженном «Лендровере», одетые в пустынную экипировку. Пока очень важная персона разговаривала со мной, Драг ускользнул и забрался в каноэ, одетый для катания на лодке. На другом стенде он улёгся в гамаке в экипировке для джунглей и закончил патрулирование в составе четырех человек в качестве медика. Здесь им позадавали вопросы, и первый из них, заданный Драгу, был:

— Ты выглядишь знакомым. Где я тебя раньше видел?

Пончо, используемое для таких показов, было выкрашено черной краской, что придавало ему камуфляжный эффект. При оборудовании укрытий его складывали, и все бы ничего, но когда его расправляли, появлялась написанная на нем надпись «FUCK OFF». Обычно никто ее не замечал, но когда вы узнавали, что на нем написано, все становилось очевидным.

*****

Еще один курс, который я посещал, был по войсковой медицине. Он длился четырнадцать недель, обучение на нем охватывало все аспекты травм, лихорадок и болезней, с которыми мы могли столкнуться в различных странах мира. И снова было много аудиторной работы, но было много и практики. Первые две недели, посвященные физиологии и анатомии, были тяжелыми, но после этого процесс стал интересным и очень полезным. Последние четыре недели мы провели в больнице, работая в отделении неотложной помощи.

Проблема в том, что когда начинаешь изучать признаки и симптомы различных заболеваний, их легко применить к себе, и ты начинаешь думать: «У меня это есть».

Лекции по огнестрельным ранениям нам читали лучшие армейские хирурги в лондонском госпитале Миллбэнк. Занятия предусматривали ранний утренний подъем, и все были измотаны. Какими бы интересными ни были лекции, на них трудно было не заснуть, и было очень неловко, когда голос лектора начинал перебивать храп. Демонстрируемые слайды были очень жуткими и на самом деле привлекали внимание большинства людей. После просмотра нас всех слегка подташнивало, и потом всем очень хотелось чего-нибудь выпить. Кажется, мы были первыми и последними, кто посещал эти лекции.

Не чувствуя особого голода, но умирая от жажды, мы шли по коридору в солдатское кафе. Вдоль стен по обеим сторонам рядами стояли большие банки с образцами, плавающими в формальдегиде. Это были уродливые младенцы с большими головами, лишними пальцами и опухолями. Они плавно покачивались в жидкости, когда вы проходили мимо: зрелище не из приятных, но вы не могли от них оторваться. В столовой мы заказывали чай, который в итоге подавала сгорбленная и хромающая женщина с заскорузлыми руками. Мой приятель однажды сказал, что она сбежала из одной из этих банок.

Часть курса была посвящена тропическим болезням, поэтому мы посетили Музей Веллкома в Лондоне. Это научно-исследовательское учреждение, в котором представлена обширная экспозиция всех тропических болезней, известных человеку. Выставка была невероятной, все хранилось в сосудах. Один из образцов, который действительно поразил наше воображение, назывался «Замшелая нога». Это была конечность моряка XVIII века, полностью покрытая опухолями, наростами и лишайником. Мы часто подходили к ней, но она непременно вызывала извержение желудка. Если во время приема пищи кто-то упоминал «Замшелую ногу», тарелки отодвигались в сторону, так как видéние этой ноги вызывало внезапную потерю аппетита. Это было грибковое заболевание, развитию которого способствовали соленая вода и недостаток витаминов. Один экземпляр нам понравился — случай слоновой болезни. У парня были такие огромные распухшие яйца, что он вынужден был передвигаться с ними на тачке. Представляю, какой ажиотаж он вызвал бы на кассе в магазине «Теско».

Были также лекции по акушерству, которые мы прослушали с трудом, думая, что эти навыки нам никогда не понадобятся. Как же я ошибался: на Борнео несколько лет спустя эти знания оказались бесценными.

До того, как были организованы эти интенсивные курсы, медицинская подготовка была очень поверхностной. Людей пробовали прикреплять к армейским госпиталям, но служба там заключалась скорее в выносе «уток» и уходе за больными, чем в работе с травмами. Одним из таких мест был Хоутон, расположенный недалеко от Оксфорда. Пэдди пробыл там неделю, стремясь приступить к работе с ранеными, но все, что ему разрешили делать, — это подмывать и переодевать пациентов. Он постоянно жаловался и расстраивал сестру-хозяйку, которая представляла собой грозный образец неопределенного пола. Они постоянно ссорились, и в конце недели, когда Пэдди уже возвращался в Херефорд, он высказал ей все, что о ней думает. Его последними словами, когда он выбегал за дверь, были:

— Не хочу больше никогда вас видеть!

Доехав до трассы A40, он столкнулся с другой машиной. Его отвезли обратно в Хоутон на машине скорой помощи, и первым человеком, которого он увидел, придя в себя, была та самая сестра-хозяйка.

— Здравствуйте, мистер Скотт.

Пэдди пробыл там еще неделю, и если он думал, что видел худшую сторону сестры-хозяйки, то ошибался.

Когда мы получили разрешение работать в гражданских больницах, это стало большим шагом вперед.

Конечно, в отделении неотложной помощи любой больницы вы видите реальную жизнь, и именно там мы провели последние четыре недели курса. Мне повезло, и я попал в больницу Боскомб рядом с Пулом, где было особенно много народу. Начало оказалось не очень удачным: нам не удалось договориться с сестрой-хозяйкой о том, что нам надеть и чего она хочет, чтобы мы надели. Нам хотелось носить белые халаты, но она настояла, чтобы мы надели белые куртки и брюки. В этом был смысл, ведь их нужно было регулярно менять, но в результате вместо того чтобы выглядеть как врачи-стажеры, мы выглядели как кучка заключенных, бежавших из местной психушки. Нас было четверо, все заросшие и сильно татуированные, и нам не хотелось выходить из раздевалки. Я был избран пресс-секретарем, чтобы сообщить сестре-хозяйке, что мы не собираемся такое носить, на что она ответила:

— Тогда вам лучше вернуться в Херефорд.

Она расправилась с нами, и мы, очень стесняясь, выскользнули из раздевалки и попытались смешаться с пациентами.

Как только наше смущение было преодолено, мы приступили к хорошей работе. Мы сопровождали доктора, когда он лечил раненых, и постоянно учились. Пострадавшие были самые разные: жертвы ДТП, несчастных случаев на производстве, самоубийств и пьяных драк. В субботу вечером в пабах всегда было многолюдно, и травматология была забита пьяными, привыкшими терроризировать персонал и добиваться своего. Все изменилось, когда на дежурство заступили мы. Один пьяный хулиган очень обиделся, когда Пэдди предложил ему выйти на улицу. Огонь мы погасили огнем,⁸² предложив удвоить его раны, если он не подчинится. Большинство шло нам навстречу, но в конфликте мы всегда смеялись последними, когда накладывали швы и промывали раны. Никогда не расстраивайте медиков: они умеют причинять боль.

На второй неделе нас пригласили на вскрытие. Пэдди сказал, что в этот «клуб» его ни за что не затащишь, поэтому от этого предложения мы отказались; зато стали свидетелями нашей первой операции, во время которой нам пришлось облачиться в белую одежду, веллингтоны⁸³ и маски. Нам сказали, что если мы почувствуем себя неловко, то сможем уйти в любой момент. Глядя друг на друга, мы хихикали, и при каждой возможности разыгрывали небольшие сценки. В то время у Мика Джаггера вышел музыкальный хит под названием «Дикая штучка». Мы пародировали его прыжки и скачки, напевая песню и хлопая при этом в ладоши. Медсестры, когда готовили пациента к операции по удалению кисты, находили это забавным, но каждый раз, когда нас просили что-то сделать, мы это делали. Когда пришел хирург, он привел себя в порядок в своей неподражаемой манере, натянув резиновые перчатки среди облака талька. Первое, что он сделал, осматривая пациента, — треснулся головой о лампу. Потерев голову, он вернулся к раковине и снова продезинфицировал руки. Это вызвало у нас смех, но когда это же самое повторилось после того, как медсестра переставила лампу, мы были на грани неконтролируемого ржача. Наши маски постепенно исчезали, поскольку превращались в кляпы. Когда же анестезиолог дал наркоз, пациент, будучи заядлым курильщиком, начал трястись и кашлять, едва не упав со стола, и это стало последней каплей, или, в моем случае, последней тягой, поскольку я втянул в рот последнюю часть маски. Когда же Страйки сделал «дикую штучку», все было кончено: мне пришлось выбежать, за мной последовали и остальные. Думаю, нас спровоцировало именно ношение веллингтонов. Они больше подходят для сельскохозяйственных работ вроде разбрасывания навоза, а не для стерильных условий операционной.

Одна из самых смешных историй о нашем пребывании в больнице была связана с семейной парой средних лет, купившей дом. Унитаз был сильно испачкан, и жена замочила его на ночь добротной дозой «Лайзола».⁸⁴ Утром старик уселся на толчок, и начал читать спортивную страницу в газете, попыхивая «Вудбайном».⁸⁵ Закончив, он опустил окурок между бедрами, которые вместе с крупной задницей образовали вокруг сиденья хорошее уплотнение. Окурок воспламенил горючий газ, который взорвался с такой силой, что дядьку частично вынесло через дверь туалета. Его жена в припадке истерического смеха вызвала скорую помощь. Когда врачи приехали, то не могли удержаться от хохота при виде человека с головой, торчащей в пробитой двери, и дымящимся задом, выкрикивающего оскорбления в адрес своей супруги, которая находилась на поздней стадии истерики. Один медик осторожно вырезал его голову из двери, избегая осколков дерева, а другой намазывал кремом его дымящийся зад. Из-за ожогов они не могли уложить его на носилки, поэтому ему пришлось неуверенно балансировать на коленях с задницей, устремленной в небо. Дядя все еще угрожал сделать со своей миссис все, что угодно, а люди из скорой помощи все еще смеялись, когда наклоняли носилки, чтобы пройти через дверной проем, в результате чего пациент упал, сломав ногу.

Теперь мы могли ответить на вопросы типа: если ребенок проглотит ключ от входной двери, что вы будете делать? Ответ: зайти с черного хода. Чем лечится травматическое нарушение грудной клетки? Ответ: снять плиту и лечить ожог.⁸⁶ Больно ли, когда вы так ходите? Да. Ну, не ходите так. Почему вы щуритесь? У меня близорукость. Что там в небе? Солнце. Ну и как далеко вы хотите видеть?

Теперь, как и любому врачу, нам нужно было только терпение (и пациенты). Это был первый из многих медицинских курсов, и полученные навыки вселяли в меня огромную гордость и удовлетворение при их использовании.

*****

Полк был лучшей в мире частью по ведению контрпартизанской войны, но некоторые наши базовые навыки были несколько примитивны. Все должно было измениться, когда мы посетили Штаты, став гостями армейского спецназа в Форт-Брэгге, штат Каролина. Их учебная база и методики подготовки не имели себе равных. Их медицинский курс включал в себя стрельбу по собаке и ее выхаживание. Мы получили не только большой объем знаний, но и присмотрели себе отличную медицинскую аптечку.

Наши способы проведения подрывных работ основывались на стандартной шашке, которая представляла собой полтора фунта пластичной взрывчатки с запальной трубкой. Янки дали нам специальные формулы для расчета усовершенствованных подрывных зарядов, которые были более эффективными и позволяли экономить взрывчатку. Многие из этих знаний были адаптированы нами, что помогло сформировать основу нашего собственного очень успешного штата подрывников. В отношении связи мы, вероятно, смогли преподать им урок: наша радиосвязь была очень хорошей. Самая скучная лекция, которую я когда-либо вытерпел, была о том, как они передают кодом Морзе отпечатки пальцев. Попробуйте разобраться в этом сами; лично я не смог. У американцев были еще лингафонный класс и курсы по изучению иностранных языков, что для нас было совершенно новым — у нас было достаточно проблем, когда мы разговаривали по-английски. Эта новая программа была введена, когда мы вернулись домой, и всех поощряли учить другой язык.

Они проводили бесконечные показы, и мы многому у них научились. Это помогло сформировать Полк таким, каким он является сегодня.

Начали мы в Штатах неудачно. На приветственной вечеринке все серьезно набрались, что привело к исполнению полкового танца «Айе заки зумба зумба зумба айе заки зумба зумба зумба зей». Во время исполнения этого танца вы должны снять с себя всю одежду выше пояса. С тех, кто этого не делает, ее срывают. Янки, никогда не видевшие ничего подобного, стояли и хлопали, а мы начали срывать с них одежду. Это привело к крупной потасовке, которая совпала с появлением генерала Уэстморленда, который прибыл поприветствовать нас официально. Увидев происходящее, он дипломатично сказал:

— Вижу, ребята знакомятся друг с другом, — и ушел.

На нашей прощальной вечеринке все произошло с точностью наоборот. Янки пили весь день, а мы приехали только ближе к вечеру. Как только мы вошли в бар, они начали срывать с нас одежду без всякого предупреждения. Мы только что купили свои футболки, «плоды ткацкого станка»,⁸⁷ и видеть, как их срывают, было слишком невыносимо. В итоге произошла еще одна массовая драка, в разгар которой снова появился Уэстморленд в сопровождении своей жены. На этот раз генерал произнес:

— Да, вот именно в этот момент я и пришел.

За те четыре месяца, что мы там находились, было много драк, но тренировки того стóили. Все парни многому научились, в том числе и тому, как уворачиваться от ударов. Там был настоящий индеец, который в пьяном виде доставлял неудобства, и который регулярно напивался. Он пожаловался нашему сержант-майору, который выдал нам «цыганское предупреждение»,⁸⁸ чтобы мы оставили индейца в покое, и добавил, что мы должны быть более терпимыми друг к другу и подставлять другую щеку. Угадайте, кто накачал его алкоголем на эскадронном барбекю?

Мы хорошо познакомились с горами Смоки Маунтинз и болотом Окефеноки во Флориде. Иногда мы работали вместе с нашими хозяевами против американского десанта, а иногда выступали против них в качестве условного противника.

На здании штаба в Брэгге висела огромная вывеска с надписью «STRATCO», что расшифровывалось как «Квалифицированные, выносливые, готовые к работе круглые сутки». Некоторые резервисты, призванные на время беспорядков в Миссури, подписали под ней фразу: «Черт, русские идут».⁸⁹

Нас познакомили с волейболом, и вскоре мы уже соревновались с янки. Мы вызвали их на игру в сержантский клуб, где собралось много народу, и получили огромное удовольствие, обыграв хозяев в их же игру.

Я прошел курс затяжных прыжков с раскрытием парашюта на низкой высоте (HALO), который оказался превосходным. За один прыжок я узнал больше, чем за десять предыдущих. Нас выбрасывали с высоты пятнадцати тысяч футов и поощряли пробовать различные элементы. Скольжение, повороты, обратные петли и выход из вращений — всему этому нас учили очень опытные инструкторы. Мы прыгали с различных летательных аппаратов, включая вертолеты и гидросамолет. У него был маленький люк, и выбраться из него можно было только с помощью неустойчивых положений. Корпус самолета был похож на лодку, а люк был высотой в метр. Чтобы выйти, нужно было принять позу Квазимодо. Согнитесь пополам, наклонитесь вперед, пригните голову, затем сделайте шаг наружу, сохраняя компактное положение.

После знаменитой драки в конце курса мы отправились в такелажную комнату, чтобы попрощаться с ребятами из парашютной команды. У каждого из них была либо припухшая губа, либо синяк под глазом, а то и все вместе. Они говорили, что это была лучшая ночь в их жизни, и спрашивали, когда будет следующая. Все сочли, что это обычная часть нашей повседневной жизни, многие стали спрашивать, как можно записаться к нам в армию, но когда мы упоминали о разнице в оплате, парни передумывали.

Обратно из Штатов мы прилетели на «Комете», который был первым пассажирским реактивным лайнером. Это был красивый самолет, который произвел на янки большое впечатление. У него был только один недостаток: он был небезопасен. В то время этого не знали, но они начали падать с неба из-за усталости металла. Позже их сняли с вооружения и переделали в противолодочные самолеты «Нимрод».

*****

Возвращение в Херефорд было похоже на возвращение домой: все приняли это место, и мы чувствовали себя здесь желанными гостями. Джик, Роб и я начали захаживать в «Золотое руно», — паб, расположенный напротив ратуши. Туда приходили члены городского совета, водители и кондукторы автобусной компании «Мидленд Ред», сотрудники газеты «Херефорд Таймс», таксисты и все остальные, у кого в кармане были деньги на пинту пива. Атмосфера была очень дружелюбной, что сильно отличалось от Олдершота, где в одном из пабов висело объявление: «Собакам и солдатам вход воспрещен». Нас привлекло то, что у них была команда по дартсу. Мы стали играть за них каждый понедельник вечером, когда могли это делать, и вскоре познакомились со всеми местными жителями. Именно здесь я познакомился с Джеком Томасом. Джек родился в Уэльсе, служил на флоте, а затем поселился в Херефорде, где женился на Молли, местной девушке. На самом деле они познакомились в Ковентри, когда вместе работали на автомобильном заводе. Джек и Молли стали для меня вторыми родителями, и бóльшую часть своего отпуска и свободного времени я проводил в их доме. Могу честно сказать, что никогда не встречал такой семьи, как они; они были просто великолепны. Мы с Джеком ехали к нему домой, а Молли кормила нас в их полуразделенном доме, где всегда царила атмосфера праздника.

Молли никогда не унывала. Каждую субботу вечером Джек забирал с собой половину паба, и каждому доставалась миска супа. Она никогда не знала, сколько человек будет приглашено на воскресный обед, но сколько бы не было людей, все были сыты. Молли следовало бы работать в разведке, поскольку она раньше нас знала, что мы делаем или куда отправляемся. Круглый год, независимо от погоды, у нее на кухне горел огонь. Когда бы я ни позвонил, Молли готовила тосты с помощью проволочной вилки перед огнем — очень своеобразный вкус, который я никогда не забуду.

Однажды Джек читал газету и зачитал статью об арендаторе, который пропал в Лондоне. Спустя несколько лет после его исчезновения полиция провела обыск в доме, в котором произошло ограбление. На кухне они заметили ряд банок с завинчивающимися крышками, в которых находилось мясо, и отправили их на экспертизу. Мясо оказалось человеческой плотью и принадлежало пропавшему квартиросъемщику. Молли спросила:

— Прикольно, он что, был мертв?

Ответ Джека не поддается описанию.

В пятницу вечером я отвез Джека в Саут-Шилдс, где он выдавал замуж свою дочь от первого брака. Свадьба оказалась очень похмельным событием, которое началось с того, что мы приехали в три часа ночи в дом его бывшей. Его бывшая, дочь и друзья пили джин и были хуже некуда. На празднике я был водителем, и мне нужно было поспать, но вместо этого мне вручили бутылку «Ньюкасл Браун», и пили мы до воскресенья. В ту ночь Джек уснул в кресле у камина, который ночью потух. Единственная неприятность заключалась в том, что Джек провалился ногой в пепел, и его нейлоновый носок приплавился к ноге, став похожим на что-то из «Куотермасса».⁹⁰ Это напомнило «Замшелую ногу» из Музея Веллкома. Посмотрев на это, он решил, что лучше выпить еще, пока не началась боль. Обратно в Херефорд мы ехали долго, поэтому часто останавливались, чтобы подзарядить Джека. Единственное, что ему пришлось съесть за все выходные, — это горох, который он держал в карманах еще в стручках. Недалеко от Бирмингема мы зашли в паб, и Джек, прихрамывая, подошел к бару и заказал пиво. Потом достал стручок из кармана, очистил его, бросил горошину в бармена, издал самый громкий пук, который я когда-либо слышал, и затянул «Аве Мария» на вершине своего мощного тенора. Бармен отказался его обслуживать, и Джек со всей невинностью спросил:

— А почему?

Когда же он показал ему ногу, бармен смилостивился и обслужил нас. Что за человек! В юности он прослушивался у Кена Макинтоша,⁹¹ который сказал: «Хейден, у тебя прекрасный голос, но ты слишком уродлив». Его настоящее имя было Хейден Бринли Томас.

Время от времени в пабе появлялся продавец энциклопедий и раскладывал свои книги, пытаясь их продать. Однажды я смотрел, проверяя, что мне не по карману, и он спросил меня, знаю ли я парня по имени Вашингтон. Я подумал, что все это часть его уловок, и ответил:

— Конечно, знаю, — думая, что он имеет в виду Джорджа Вашингтона.

— А вы знаете, где он сейчас? — спросил он.

Я сказал:

— Он мертв.

— О, это какое-то наказание, он все еще должен мне за комплект книг, — простонал он.

Тогда до меня дошло, что он искал парня из службы связи, а не президента США.

Любимым трюком во время еды было выливать кипяток на пластиковые сиденья, пока люди еще едят. Каждый нес свой нож, вилку и ложку вместе с пинтовой кружкой в столовую. Для того чтобы помыть столовый набор и кружки после приема пищи, был оборудован умывальник, состоящий из трех раковин. Первая раковина — для мытья, вторая — для ополаскивания, третья — с кипящей водой для стерилизации. Мы умывались, наполняли кружку кипятком и начинали идти вдоль рядов занятых мест, выливая воду на спинку сиденья. Можно было пройти очередь из шести человек, прежде чем первый из них реагировал, вскакивая с мокрыми штанами. Выглядит очень по-детски, но так было на каждой встрече. Это было очень неудобно, если вы были жертвой, и очень неловко, особенно если у вас не оставалось времени переодеться.

Говорят, что маленькие вещи радуют мелкие умы, но маленькая горячая вода обжигает большие задницы.

Еда была превосходной, выбор большой, и вы могли есть столько, сколько хотели. Все хорошо готовилось и подавалось, повара гордились своей работой. Полк был печально известен тем, что поваров подвешивали — если они не справлялись с работой, их подвешивали над плитой на веревке, привязанной под мышками.

*****

Не думаю, что это простое совпадение, что зимой мы всегда преодолевали реки вброд. С этим и летом все было достаточно плохо, но никто не говорил, что это будет легко. Нам всегда приходилось доводить дело до крайности, и ледяные потоки становились суровым испытанием. Обычный порядок действий заключался в том, чтобы раздеться и сложить все в пластиковые пакеты внутри «бергена», который становился вашим плавучим средством. Четыре «бергена», скрепленные вместе, могли выдержать раненого или не умеющего плавать человека. Глубоко дыша в предвкушении холода, мы на цыпочках спускались по берегу и заходили в воду, притворяясь, что она не холодная. Когда вода доходила до паховой области, сразу же происходило несколько физиологических изменений: кожа синела, а два маленьких шарика перебирались в более теплые края.

В результате несчастных случаев на воде мы потеряли столько же людей, сколько и в результате вражеских действий, поэтому к такой подготовке все относились очень серьезно. На воде всегда должна быть спасательная лодка, укомплектованная хорошими пловцами, которые находились ниже по течению столько, сколько нужно. Хотя это и хорошо, когда линь проходит по воде, но в то же время это может быть и опасно. Если человек окажется под ним, спасательная лодка не сможет добраться до него из-за веревки, поэтому, если вы используете веревку, держите спасательную лодку чуть выше по течению.

Перебросить веревку через реку — это всегда проблема. Здесь добровольцем становится либо самый сильный пловец, либо назначается новичок. Веревка, намокнув, становится очень тяжелой, и я видел, как едва не срывались даже самые сильные пловцы. Конечно, хорошо бы обвязать ее вокруг талии, но если она зацепится, пловец не сможет продолжать двигаться и его нельзя будет вытащить обратно. Мы всегда искали лучшие методы, и в эскадроне «D» предложили новую идею, которую они с удовольствием продемонстрировали. Холодным, хрустящим зимним утром мы выстроились на берегу реки. Двое парней стали на расстоянии около двадцати метров друг от друга, лицом к реке, и натянули между собой толстую резиновую веревку-банджи. Еще один человек посередине держал якорь-«кошку», накинутую на банджи, и отходил назад, приказав двум другим держаться. Идея была вполне здравой, и напоминала запуск стрелы из лука, вот только «кошка» весила около двух фунтов. Когда все трое задрожали от созданного ими напряжения, Чоки отпустил «кошку», но вместо того чтобы лететь прямо и верно через реку, унося с собой линь, она неприятно накренилась влево и треснула одного из держателей банджи по голове, сбив того с берега в реку. На то, чтобы разобраться с запутавшимися веревками, ушло больше времени, чем на то, чтобы доставить пострадавшего в больницу.

Чоки, чтобы загладить свою вину, продемонстрировал лодку, сделанную из пары штанов, набитых травой, трех надутых презервативов и бутылки с водой. Он сидел на ней, перебирая руками для движения, и чем дальше отходил от берега, тем ниже опускался в воду.

— Я не тону, я не тону, — повторял он, но результат был только один. Это было очень здорово.

В другой раз Чоки, наш генератор идей, придумал новый способ перелезть через ограждение. Он вел опасную жизнь, и хоть был не так уж стар, но выглядел примерно лет на шестьдесят. Из двух больших гвоздей он сделал пару крюков, которые были продеты в просверленные отверстия в отрезках ручки от метлы. В мыски его ботинок были вбиты еще два гвоздя, которые тоже были согнуты и образовывали крюки. Идея заключалась в том, чтобы перелезть через ограждение, цепляясь этими гвоздями за ячейки, и, переставляя за один раз одну конечность, преодолеть препятствие. Ограждение для этого показного занятия возводили его товарищи, которые хорошо постарались. Они выбрали два прожекторных столба на парковке высотой около тридцати футов⁹² и закрепили между ними проволочное ограждение; выглядело оно грозно. Чоки начал с того, что зацепился одним ботинком и потянулся вверх, чтобы зацепить ручные крюки. Затем задействовал следующую ногу и так далее, двигаясь по забору, как человек-паук. Он уже добрался до вершины, не переставая комментировать происходящее, когда вся панель оторвалась от столбов, и ушла назад, пока он продолжал карабкаться. Оказавшись на спине на парковке, он продолжал выполнять все движения, — зрелище, которое не может не радовать. Кто-то крикнул ему:

— Поторопись, Чоки, ты незаконно припарковался!

Каждый раз, когда на вооружение поступал новый самолет, мы должны были пройти курс переподготовки по парашютным прыжкам. Это означало поездку на авиабазу Королевских ВВС Абингтон для изучения всего, что касается нового самолета. В данном случае это был «Твин Пайонир», небольшой двухмоторный самолет, который мы активно использовали на Дальнем Востоке. Был задействован весь эскадрон плюс штаб, и это была одна сплошная ржака. Пробыли мы там неделю, и идея заключалась в том, чтобы совершить как можно больше прыжков с парашютом. В большом ангаре нас разделили на отряды и провели отдельные этапы подготовки под личным руководством инструктора по прыжкам. Он велел нам снять ремни и береты и следовать за ним. Это оказалась разминка, — инструктор помчался, пританцовывая на прыжковом тренажере и выпрыгнул из него, но никто за ним не последовал. Вернувшись обратно довольно удрученным, он пригрозил нам насилием, если мы не последуем за ним. В конце концов, он сказал:

— Перестаньте дурачиться, парни, на нас смотрит мой босс.

Пришлось играть в его игру «Следуй за лидером», поднимаясь и спускаясь по пандусам под балками и над ящиками. У большой шишки возникли проблемы с тем, чтобы взбежать по рампе и спрыгнуть с ее конца. Инструктор сказал:

— Ну ты же мужчина!

И в ответ получил:

— Нет, я полковник, и ты, черт возьми, должен это помнить.

Для наземной подготовки использовался огромный макет самолета «Беверли», который назывался «Моби Дик». В хвостовой балке был люк, через который мы выпрыгивали, приземляясь на мат из кокосовой стружки. Для тренировок надевается макет парашюта, а вытяжной фал просто накидывается сверху на подвесную систему, после чего вы проходите весь порядок действий по подгонке и проверке снаряжения, пристегиванию фала и выходу через люк. При любой возможности мы разыгрывали Рупертов, и здесь как раз появилась одна из таких возможностей, которую никак нельзя было упустить. Джик стоял позади адъютанта, который был командиром группы, взял его вытяжной фал, и не просто набросил, а привязал его к рюкзаку. Когда тот прыгнул, то начал болтаться на этой веревке, повиснув совсем рядом с матом. Когда ребята начинали двигаться, остановиться на полпути было очень трудно, поэтому все были очень удивлены, видя его болтающимся внизу и перепрыгивая через него.

Верхняя часть тренажера была открыта и находилась на высоте около тридцати футов от земли. Мы несли контейнеры весом в пятьдесят фунтов, которые с помощью ножных ремней были прикреплены к подвесной системе парашюта. Когда занятия закончились, чтобы не таскать контейнер вниз, Сейлор решил перекинуть его через верх, но забыл, что он все еще привязан к нему. Представьте себе его лицо, когда фал натянулся, рывком притянув Сейлора к самому краю. Ему просто повезло, что контейнер приземлился раньше него. Но на этом все не закончилось. Он отстегнул лямку, которая была натянута под весом контейнера, и та перелетела через верх, ударив инструктора по плечу, который заорал, требуя объяснить, что это за сумасшедший выкинул свое снаряжение через верх.

Думаю, инструкторы были рады видеть наши спины, но в то же время им нравилось наше общество в извращенной форме. Они никогда не видели, чтобы самолеты так быстро пустели после того, как загорался зеленый свет. Лавина тел вываливалась из люков во всех позах и положениях.

*****

В те дни мало у кого из парней были машины, поэтому в центр города мы обычно шли пешком, срезая путь через парк. После хорошей ночной тусовки идти домой было мучительно, а тратить деньги на такси противоречило всем нашим принципам. Любимым нашим приемчиком было найти машину товарища, забраться на заднее сиденье и улечься спать, зная, что в конце концов ты окажешься в лагере. Однажды ночью я проснулся на заднем сиденье машины и не смог узнать пару, сидевшую впереди, и когда я объявил о своем присутствии, они были удивлены так же, как и я. Однако по итогу все разрешилось, и они подбросили меня до лагеря.

Лучшим местом для поднятия настроения был китайский ресторан, и именно здесь мы обычно заканчивали. «Винг Хонг» был одним из самых старых китайских ресторанов в стране и единственным в своем роде в Херефорде. Мы изрядно поиздевались над персоналом; удивительно, как они вообще нас обслуживали. Ровер, новый сотрудник нашего отряда, терроризировал официантов, и когда он появлялся, они убегали и запирались на кухне. В ресторане был верхний этаж, который обслуживал немой официант из кухни первого этажа. Как обычно, однажды ночью Ровер явился в своей обычной оскорбительной манере. Официанты нашли убежище на кухне, думая, что они в безопасности; но Ровер забрался на немого официанта, который перенес его на кухню. Он волшебным образом прошел через распашные дверцы, превратив трудолюбивую кухонную сцену в подобие лисы в курятнике. Они, безусловно, заслуживали то небольшое вознаграждение, которое они получали.

В один из памятных вечеров я гулял с Джиком, и мы заглянули в «Винг Хонг», чтобы пропустить по стаканчику. Выпив так, словно это выходило из моды,⁹³ мы были немного хуже, чем обычно. Джик мог ходить, но не мог разговаривать; я мог говорить, но не мог передвигаться на ногах. Мы заказали два смешанных гриля, не очень восточных, но достаточно жирных, чтобы добраться до тех мест, куда не доставало пиво. Мой приятель исчез в направлении туалета, а я успел подремать несколько минут, прежде чем нам подали еду. Джика все еще не было видно, так что я залез в тарелку и уничтожил свой ужин. Подумав, что он ушел, я пошел платить и был возмущен, когда мне предъявили счет за две порции гриля. Я начал настаивать, что я сам по себе и никогда не видел того парня, который оставил свою еду. После долгих и шумных пререканий появился полицейский по имени Боб Тейлор. Это было наше первое знакомство, но ему предстояло стать моим очень близким другом. Мы потом вместе сотню лет играли в ветеранское регби во второй линии. Он был копом старой закалки, который скорее скрутит кому-нибудь ухо, чем задержит.

Он выслушал обе истории и позвал Джика, который, как оказалось, крепко спал в туалете. После очередного спора я заплатил за оба обеда и сказал Бобу, что хочу подать жалобу, а еду завернул в газету как возможную улику. Он отвез нас в полицейский участок, чтобы мы могли написать заявления. По дороге мы вытащили его свисток, расстегнули погоны и вообще устроили настоящую нервотрепку. Ему пришлось держать нас, и мы сильно на него опирались. У Джика был самый громкий смех, который вы когда-либо слышали, и который не прекращался, даже когда мы оказались внутри участка. Боб старательно выписал наши имена полностью. Меня звали Джонатан Вольфганг Ланселот Уайзмен, а Джика — Теренс Клаусс Гюнтер Джикелс. После тридцати минут написания в жалобе юридических формулировок, по которой мы дважды заплатили за один и тот же обед, и которую он хотел видеть подписанной с нашей стороны, мы заявили:

— Снимаем свои обвинения!

Боб пришел в ярость. Он исполнил небольшой танец, бегая на месте, и недвусмысленно сказал нам, что если он еще раз увидит нас в этот вечер, то будет очень больно. Джик все еще смеялся, когда мы собрали улики, все еще завернутые в газету, и, пошатываясь, отправились в лагерь.

Мы свернули с тропинки, ведущей через парк, и там на качелях Джику стало не по себе. Он скрылся в кустах, а я развел небольшой костер, чтобы разогреть улики. Костер уже вовсю пылал, когда Джик вернулся, пошатываясь, как испанский официант. Какое бы растение или траву он ни использовал, чтобы подтереться, мой приятель был весь уделан средством от сорняков. Он начал танцевать вокруг костра, дико извиваясь и издавая странные визги, и как раз, когда сосиски начали шипеть, сквозь дым пробился голос:

— О нет, только не эти два придурка снова!

Это был наш новый друг Боб, которого вызвали, чтобы узнать, что это за костер горит на лужайке. Мы разделили с ним ужин и с того вечера стали друзьями.

*****

Время от времени старшие по званию военнослужащие должны были отправляться на строевые занятия. Их ненавидели больше, чем курсы по «сопротивлению допросам». Они проводились гвардейцами и длились три недели, в течение которых разучивались все строевые приемы. Счастливый участник ходил туда-сюда на плацу по восемь часов в день, и должен был носить ботинки с шипами. Специально для такого случая в Полку была одна пара, хранившаяся на складе. Если у вас был десятый размер, вы улыбались; если размер был меньше, приходилось надевать дополнительные носки; если больше, то вырабатывалась походка как у Джона Уэйна.⁹⁴ Пэдди совершил ошибку, заявив им, что гвардейцы — это роскошь, которую армия не может себе позволить. Он потерпел неудачу. Еще одним неудачником оказался сержант-майор эскадрона, у которого было две левые ноги. Как он ни старался, он неправильно понимал команды и отдавал их не с той ноги. Отделению было велено игнорировать все неправильные команды, и они ушли с плаца вдаль, а Большой Эл побежал за ними.

В то время командиром отряда у нас был офицер, который был, мягко говоря, весьма неуклюж. Он мог упасть на что угодно, включая собственную тень. В джунглях это было шоу одного человека, он был постоянным источником развлечений. Раз в год мы проходили инспекционную проверку, которую проводил командир Полка. Перед этим всегда проводился предварительный смотр, чтобы убедиться, что у каждого есть все необходимое снаряжение, которое раскладывалось на наших койках. Моя койка стояла ближе всего к двери, и капитан Б. принес все свое снаряжение с собой, разложив его на моей койке, чтобы показать свое снаряжение. Он кричал: «Хомут штыка!» — и каждый должен был держать его в руке. Тот, у кого чего-то не хватало, одалживал у другого отряда или держал что-то похожее, так что это была абсолютно пустая трата времени. По мере того, как мы демонстрировали вещи, их запихивали обратно в шкафчик, и когда все закончили, у капитана Б. осталось совсем немного снаряжения. Пока он говорил, ребята помогали друг другу, придумывая себе недостатки за его счет. По итогу он обвинил всех нас в том, что мы вороватые ублюдки, и выскочил за дверь. К несчастью для него, дверь закрывалась с помощью резинового эспандера, и в попытке открыть ее достаточно широко, чтобы пройти, его несколько раз ударило, прежде чем он это понял.

В отпуск я отправился с парнем из шотландского Кэмпбелтауна. Я знал его только как Джока, поэтому, когда выкрикнул его имя на вокзале Глазго, обернулись тысячи голов.

Его семья была зажиточной, и я узнал, что его настоящее имя — Десмонд. Он был самым неправдоподобным Десмондом, которого можно было только встретить. Его восхождение к славе произошло, когда он нырнул с моста Уай, но вместо всплеска раздался стук — Десмонд ударился об опору. Трое парней побежали в лодочный клуб и прыгнули в лодку, пришвартованную у ступенек. Некоторое время они гребли, пока не поняли, что все еще привязаны к берегу. Все это не имело значения, поскольку Десмонд никуда не собирался уезжать, и уж точно не в ближайшие несколько месяцев. Я много раз навещал его в больнице, и он никогда не терял чувства юмора, рассказывая мне, что на соседней койке лежит забавный парень с искусственными ногами. Я спросил его, что в этом смешного. Он ответил:

— А ступни у него настоящие.

Я был парашютистом-скайдайвером, а Десмонд стал Уай-дайвером.

Вместе с ним мы работали в паре на занятиях по подрывному делу. По какой-то причине я нес с собой всю еду, а Десмонд — всю взрывчатку. После первого дня нас разделили, и в течение последующих четырех дней Десмонд ничего не ел, потеряв в весе около стоуна. Это просто показывает, что:

WHO PAIRS THINS⁹⁵

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ДАЛЬНИЙ ВОСТОК

Теперь, когда я освоил несколько навыков, пришло время их применить на практике. Активная боевая служба — единственный способ подтвердить, что обучение приносит результат. Наша поездка в Оман была активной боевой службой, и, если не считать короткого перерыва с 1961 по 1963 год, Полк находился на ней до самого моего выхода в отставку в 1986 году.

В шестидесятые и семидесятые годы мы проводили много времени на Дальнем и Ближнем Востоке, и, оглядываясь назад, могу сказать, что это было самое захватывающее время в моей жизни. Когда я узнал, что мы впервые отправимся в джунгли, я был на седьмом небе от счастья. Я был в курсе всех подвигов Полка в джунглях, знал все операции, которые там проводились, и даже мог сказать пару слов по-малайски. При одном только упоминании о некоторых из этих операций приходилось принимать палудрин,⁹⁶ чтобы уберечься от малярии. Собственно, Полк и был возрожден для участия в «Чрезвычайном положении» в Малайе в 1951 году, и все наши типовые порядки действий и боевые процедуры были разработаны и приняты в ходе этой кампании.