ОТВАЖНЫЕ ЗУБОСКАЛЯТ

Наш лагерь охранялся, посетителей в него не пускали, но мы посещали местные кампонги, покупали там свежие яйца, цыплят и овощи. Местным девочкам в раннем возрасте прокалывали уши и вставляли в них латунные кольца. По мере того как они росли, кольца добавлялись, и они растягивали мочки ушей так, что к подростковому возрасту они могли достигать девяти дюймов в длину. Подобная практика постепенно сходила на нет, и некоторые девушки хотели их отрезать. Ухо сильно кровоточило, и нужно было быть осторожным, чтобы избежать слишком большой потери крови. Я придумал, как это делать, и стал косметическим хирургом. Инъекция в ухо местного анестетика с высоким содержанием адреналина приглушала боль и помогала остановить кровотечение. Мочка разрезалась и зашивалась только с одной стороны, после чего сначала зашивали ухо, а затем саму мочку. Пациенту говорили, чтобы он успокоился и приходил через пять дней, чтобы удалить вторую свисающую «каплю» таким же образом.

Это был долгий процесс, и мы всегда были востребованы. Для проведения операций мы использовали школьный дом, и Фрэнк часто приходил со мной и смотрел, как я провожу операции. Он был нашим администратором и занимался готовкой. Однажды я находился со скаутами, и Фрэнк отправился собирать еду. К нему подошла молодая девушка, которая хотела прооперировать уши. Фрэнки согласился, провел ее в школьный дом, усадил и достал ножницы. Без всякой обработки и объяснений он попытался разрезать ей мочку уха. Та завизжала в агонии, кровь хлынула во все стороны, и девушка убежала прежде, чем он успел ее перевязать. Не знаю, о чем он думал и что вдохновило его на этот поступок. В ухо попала инфекция, и ее пришлось отправить в Кучинг на лечение. В свою деревню она так и не вернулась, оставшись в городе, где пошла на панель и стала dhobi ¹²⁷ у гуркхов.

Пистолеты-пулеметы «Стэн» должны были быть заменены на винтовки «Армалайт», хорошее, современное оружие. Это была настоящая заслуга скаутов, что со «Стэнами» не произошло ни единого несчастного случая. В мои обязанности входило съездить в город и забрать новые винтовки. Я работал без перерыва три месяца, и это была моя первая передышка: ну, берегись, Кучинг!

Я пришел к боссу, одетый в оливковую униформу, с «молнией» пограничного скаута на левом плече и трехмесячной растительностью на лице. Мы вместе поужинали в отеле «Аврора» и разошлись около десяти часов. Его последними словами, обращенными ко мне, были:

— Веди себя хорошо, и не попади в неприятности… Увидимся утром.

Я отправился на рынок выпить пива и сидел за столиком, занимаясь своими делами, когда появились два военных полицейских и сказали, что я нарушаю комендантский час. Все военнослужащие должны были возвращаться в казармы до полуночи. Разговаривая на смеси малайского английского и пьяной тарабарщины, я ответил им, что я пограничный скаут и меня это не касается. Они предупредили меня, что если я все еще буду находится здесь, когда они вернутся через десять минут, то они меня арестуют. Вместо того чтобы поступить разумно, я остался на рынке, пытаясь доказать свою правоту: в конце концов, это был мой первый отпуск за целую вечность. Вернулись они вовремя, реализуя свою угрозу ареста. В ответ я сообщил им, что, если они высадят меня у моего отеля, я забуду этот неприятный инцидент. Полицейские не были уверены в моей личности, поскольку редко кто, носящий бороду с «молниями» пограничного скаута, говорил по-малайски. Я сказал им, что моя мать была принцессой ибанов, а отец — католическим священником-миссионером: вот почему я такой высокий и имею европейский вид. Они купились на это и предложили меня подвезти, но я никак не мог вспомнить название своего отеля. К тому времени вокруг нас собралось довольно много публики, и китайские торговцы начали вставлять свои два пенни. Военных полицейских начали толкать, и наконец их терпение иссякло, и они отвезли меня в армейский лагерь и оставили на гауптвахте.

Находясь в «Лендровере», я начал прятать сигареты и спички по всему телу, готовясь к неизбежному; потом, по прибытию, пересказал свою историю начальнику караула и потребовал встречи с дежурным офицером. В конце концов он появился, все еще зашнуровывая свои тропические ботинки. Я наехал на него, говоря, что он позорит Британскую армию, спит на посту и вообще неправильно одет. Офицер не очень-то обрадовался этому: сначала нарушили его покой, а теперь на него кричит буйный сумасшедший. Он обзвонил несколько отелей, но ничего не добился, поэтому сказал, что вынужден задержать меня здесь на ночь. Я не согласился с таким решением и заявил, что ухожу. Рядом с Рупертом было еще трое, они встали и заблокировали дверной проем, но я проскочил сквозь них, сбив их с ног, и на своих двоих добрался до проволочного забора. Лагерь был огорожен семифутовым забором с колючей проволокой наверху. Запрыгнув на обложенную мешками с песком огневую точку, я перемахнул через забор и продолжил свой путь. Остановившись спустя какое-то время, я не заметил никаких признаков преследования, поэтому зажег сигарету и закурил. Пробираясь сквозь деревья, я добрался до дороги и решил поймать попутку. Через минуту появился «Лендровер», остановившийся по моему сигналу, и я с благодарностью подошел к дверце:

— Дай Бог тебе здоровья, приятель, — произнес я, а потом понял, что это тот самый «Ровер» с двумя военными полицейскими, которые меня арестовали. В одних случаях выигрываешь, в других проигрываешь, так что меня отправили в кузов, только на этот раз в наручниках. Предварительно меня обыскали, отобрав сигареты и спички, однако на заднем сиденье машины я вытащил сигарету из носка, а спичку из-за уха и прикурил. Полицейские не могли в это поверить, и я успел сделать несколько затяжек, прежде чем сигарету конфисковали. Потом я извлек еще одну из-под ремешка часов и прикурил, вызвав такую же реакцию.

Я проделал такое еще несколько раз, и все это напоминало скетч Томми Купера.¹²⁸ Мои конвоиры пытались сохранять невозмутимый вид, но выходило у них это с трудом, и в конце концов мне дали возможность прикурить. В волосах, бороде и носках у меня везде были заныканы спички «Лебедь Вестас». Если бы я с энтузиазмом расчесывал волосы, то сгорел бы, как буддийский монах.

Меня отвели в тюрьму для морских пехотинцев, расположенную на аэродроме. Здесь я снова попытался вырваться, но прошел всего несколько ярдов, прежде чем меня схватили. За все мои хлопоты на меня надели ножные кандалы и устроили еще один обыск, хотя после этого мне все же удалось выкурить еще пару сигарет, что охранникам не слишком понравилось. Нет ничего более раздражающего, чем умник, который после обыска достает сигарету и прикуривает ее. Точнее, есть — это умник, который делает это снова после очередного обыска.

Меня поместили в камеру, где находилось еще около десяти человек. Все, чего мне сейчас хотелось, — это поспать, но перед тем, как задремать, я заметил в соседней камере множество коробок, сложенных в высокий штабель. Заснул я, гадая, что в этих коробках.

С первыми лучами Солнца камера была очищена от всех, кроме меня. Они все еще не знали, кто я такой, и рисковать не собирались. Я придумывал различные отговорки и решил разыграть приступ застарелой малярии, изобразив, что у меня высокая температура, из-за которой я потерял память. Если бы спички, которые все еще находились у меня в волосах и бороде, загорелись, то высокую температуру мне не пришлось бы даже симулировать. Пока же я лежал и создавал свое алиби, в соседнюю камеру вошел человек и начал взбираться по ящикам. Это был мой босс. Я произнес:

— Доброе утро!

Ответил он прежде, чем мой голос дошел до него, и следующие десять минут его разговора не поддаются описанию.

Меня отпустили, и я стал помогать грузить коробки, стараясь не отсвечивать. Так и не раскрыв свою личность, я вернулся в безопасные джунгли.

В течение нескольких дней обстановка была очень напряженной, но я по-прежнему был полностью занят обучению работе с новым оружием. Босс меня допросил, и я рассказал ему, что меня подставили. Выслушав мою историю, он сказал, что через несколько недель приедет полковник, который сам с этим разберется. Боссу пришлось вернуться в город на инструктаж, так что я мог расслабиться, но будущее выглядело не радужным.

Тренировки прошли хорошо, и скаутам понравился «Армалайт»: оружие оказалось точным и простым в обращении. Прицельные приспособления легко регулировались, что облегчало обнуление винтовки. Обычно для этого нужно было сделать пять выстрелов с пятидесяти ярдов, проверить мишень и при необходимости внести поправки. Однажды я с ужасом увидел, как они пристреливаются — у мишени стоял человек, и указывал на каждое попадание. Туземцы не видели в этом ничего плохого. Что же касается меня, то с некоторыми из тех выстрелов, которые я видел в армии, я бы не рискнул находиться даже в пределах графства.

Когда вернулся босс, его отношение ко мне изменилось. Он рассказал мне о группе солдат, которые подошли к нему на рынке и угостили его выпивкой, пересказав мои подвиги и пригласив всех нас к себе в столовую в любое время, когда мы захотим. Они говорили, что это была лучшая ночь в их жизни. Все преувеличивалось: забор уже оказался высотой в двадцать футов, стража — двенадцать человек, а я сбегал десять раз, не меньше. Теперь я стал знаменитостью. Бедного маленького Лофти заперли в камере; они не понимали, какой психологический стресс это вызвало и какой душевный ущерб я перенес.

Когда нас посетил полковник, я боялся самого худшего. У него была тяжелая малярия, и я порхал над ним, давая ему таблетки и обильное количество чая. В конце дня он велел мне сопровождать его на базу, куда за ним прилетит вертолет. Он ничего не сказал о том, чтобы я взял с собой свое снаряжение, поэтому я скрестил пальцы. Полковник начал рассказывать мне о том, какую хорошую работу мы выполняем и насколько она чувствительна; что скауты готовы к своей первой операции, и они лично попросили, чтобы я был с ними. О моих подвигах Гудини он не обмолвился ни словом, пока не приземлился вертолет, но потом на прощание сказал:

— Передавайте привет вашей ибанской матери.

У меня прямо камень с души свалился! Мне тут же захотелось отправиться в город и отпраздновать.

*****

Когда мы были на операциях, мы придерживались «жесткого распорядка дня». Это означало, что нельзя готовить пищу, нельзя сушить вещи, необходимо быть полностью одетым, включая ботинки, не пользоваться мылом, зубной пастой или чем-либо пахучим. Это означало, что нужно было подниматься и переходить в режим боеготовности до рассвета. Все снаряжение уже было заранее сложено, и мы выдвигались, когда становилось достаточно светло; шли в течение часа, затем останавливались, проверяли, нет ли преследования, и проводили первый сеанс связи за день. Мы никогда не использовали нахоженные тропы, и останавливались на десять минут каждый час, чтобы посидеть и послушать. В полдень мы делали часовой привал и проводили второй сеанс связи. В четыре часа мы проверяли свой след и садились на свое снаряжение, снова прислушиваясь. Организовывался последний сеанс связи, после чего мы отходили и устраивались на ночевку. При этом все укладывались прямо на землю под пончо, которое не снимали до наступления темноты. Это была тяжелая работа, но мы привыкли к ней. На отборе меня очень впечатлил Джик, который всегда вставал первым. Я очень уважал его за это и подражал ему; я должен был вставать первым и ложиться последним. Чтобы добиться уважения, его нужно заслужить, и лучший совет, который я могу дать каждому, — это хорошо чувствовать время и всегда быть готовым хотя бы на пять минут раньше указанного времени. У нас было много высококлассных ребят, но они подводили себя тем, что опаздывали или не могли вовремя встать утром.

Хотя все мы были выходцами из разных слоев общества, такой стиль жизни был совершенно чужд всему, с чем мы сталкивались раньше, но все парни приняли такой распорядок как образ жизни. Это было нечто особенное: то, что в аббревиатуре САС описывается словом «Специальная». Ни одно другое подразделение в войсках так не поступало. Ибанам такой порядок действий показался сложным: они не понимали, как можно не курить, не готовить еду и не рубить шалаши. Они прожили здесь всю свою жизнь, а привычки неискоренимы. Их органы чувств были более развиты, чем наши, и было трудно заставить их понять, что для того, чтобы не оставлять никаких следов или признаков своего присутствия, нужно следовать определенным правилам. Во многом они воспринимали наши способы действий как игру, и, если им не угрожала опасность, не было необходимости быть такими осторожными. По итогу мы сочли, что лучше оставить им эту проблему, а они пусть решают ее по-своему. Им давали советы, а они поступали по-своему, но с этими людьми мы всегда чувствовали себя в безопасности, и они никогда нас не подводили.

Позже, когда мы отправились с ними на операцию, нас ждало несколько сюрпризов.

Однажды мы направлялись к месту засады, когда головной скаут остановился и подал знак присесть. Когда он достал свой паранг, я подумал, что он идет на бесшумное убийство. Так оно и было, только это был не человек, а свинья, которая спала, свернувшись калачиком — он не смог устоять перед соблазном добыть свежего мяса. Это доказало, насколько бесшумным было наше приближение, и скауты восприняли это как добрый знак. Они ни за что не собирались упускать эту свинью, и было выгоднее позволить им ее приготовить, так что в ту ночь в глубине вражеской территории мы устроили свиное жаркое.

В другой раз мы оказались менее чем в тысяче ярдов от индонезийского лагеря и остановились в амбаре, где местные жители хранили свой рис. Скауты были связаны с племенами по ту сторону границы, заходили в деревню и общались; и если они чувствовали себя как дома, то и мы чувствовали себя так же. Под амбаром обнаружилось гнездо кобры — змея оказалась большой и сидела на десяти яйцах. В тот вечер мы снова устроили пир. Это было похоже на волшебство: местные могли добыть пищу откуда угодно. Мы тут слонялись без дела, не готовили, жили на мясных кубиках, а эти парни ужинали с размахом: стейки из кобры, поданные с яйцами на подушке из пропаренного риса.

Как только мы начали действовать, быстро распространились слухи о наших достижениях. Мы использовали вертолеты для вывода и эвакуации войск, и вскоре об этом начали болтать. После одной операции мы вернулись к границе, и в ожидании вертолетов ребята отправились на охоту. Они подстрелили шесть свиней и зарезали их как раз перед прибытием первого «борта». Посадочная площадка напоминала скотобойню, и летчику пришлось зависнуть дольше обычного; он чуть не вывалился из кабины, когда увидел окровавленное мясо.

Во время тренировки разведчики проходили медицинскую подготовку и учились лечить ожоги. Я достал запасной комплект униформы, порезал его и поджег. Как раз в тот момент, когда инструктор спросил скаутов, что они будут делать, если кто-то загорится, я вбежал в комнату с криками и дымом, однако они просто стояли и смеялись. К этому времени я уже по-настоящему обгорел: хлопковая ткань тлеет целую вечность. После долгих криков инструктора, они наконец подхватили меня на руки, понесли к реке и бросили в воду. Вот такая вот медицина в джунглях. Я вылез из реки как раз в тот момент, когда появился вертолет, и отправился на посадочную площадку, все еще стекая водой и дымясь. Один из членов экипажа, стоявший в дверях, чуть не выпал, когда меня увидел. Не знаю, какие истории он рассказывал тем вечером в столовой, но вот так и возникают слухи.

Вполне нормально, что люди не любят змей, особенно в дикой природе, но о них ходит дурная слава, и их репутация сильно приукрашена. За все время своей службы в джунглях — от Малайи, Борнео, Белиза и Амазонки до Африки — я сталкивался лишь с тремя случаями укуса змеи. Обычно змея во время охоты очень бдительна и уходит с вашего пути задолго до того, как вы к ней приблизитесь; но когда она только что пообедала, то становится вялой, как мы после воскресного ужина, и вместо того, чтобы удалиться в безопасное место, засыпает. Именно в этот момент вы чаще всего и наталкиваетесь на нее. Ядовитые змеи используют свой яд, чтобы убить добычу, поэтому, если змея только что поохотилась, количество оставшегося яда весьма ограничено. Это очень обнадеживает, когда вы рассказываете людям об опасности этих рептилий. В армейском руководстве по укусам змей говорится, что первое, что нужно сделать, если солдата укусили, — поймать змею для ее идентификации. На самом деле, первое, что вы делаете, — это ловите жертву, чтобы ее успокоить. При укусе люди стремятся залезть на деревья, прыгнуть в реку и убежать, и задача состоит в том, чтобы максимально замедлить всасывание яда, для чего необходимо уложить пациента и держать место укуса как можно ниже и в прохладе. Использование плацебо полезно, и худшее, что может случиться, — это если кто-то скажет жертве, что змея смертельно опасна. Местные жители оценивают токсичность своих змей, сравнивая действие их яда с тем, сколько времени требуется на выкуривание сигарет. Если они знаками показывают вам одну папиросу, то у вас большие проблемы.

У нас был случай, когда парня укусила за ногу змея неизвестного происхождения. Рептилию ударили по голове, а пациента накачали коктейлем из лекарств, хотя если пациент хорохорится, то лучше сделать все наоборот — ударить его по голове и усыпить змею. Сыворотку мы с собой никогда не носили, потому что если неправильно определить вид змеи, то введение неправильной сыворотки могло привести к смерти, поскольку она действовала как яд при укусе. Из лекарств давали антибиотик, антигистаминный препарат и кортизон.¹²⁹ Давались они в качестве плацебо, но это имело и положительный эффект.

Прилетел разведывательный вертолет, чтобы эвакуировать пострадавшего, которого уложили на носилки. Змею положили ему на грудь под куртку для последующей идентификации в больнице. Летчик летел тактически грамотно, следуя на низкой высоте вдоль русел ручьев. Сидевший сзади медик, будучи хорошим парнем, решил проверить состояние пациента и расстегнул куртку, чтобы проверить его сердце. Змеи очень чувствительны к вибрациям — они таким образом охотятся, — а поскольку вертолет является просто массой вибрирующих заклепок и алюминия, летящих в определенном порядке, а эта рептилия была всего лишь контужена, то во время тряски она ожила. К тому же змея и так была не в духе — ее ведь ударили по голове, — и ненавидела полеты. Летчик же тоже ненавидел змей, и, когда это трепыхающееся туловище обвилось вокруг его ног, он сдернул их с педалей и разбил вертолет, свалившись в русло реки, усеянное валунами.

В отличие от летчика и медика, которые получили ссадины и многочисленные переломы, пациент остался в порядке, его перевозили на носилках, и ему пришлось присматривать за двумя пострадавшими, пока не прилетел другой вертолет. Мораль этой истории такова: никогда не знаешь, когда тебе улыбнется удача, и если ты собрался брать змею, убедись, что она мертва.

Ваше тело постоянно подвергается атакам, и пиявки быстро становятся частью повседневной жизни. Верхнюю часть своих рукавов мы пропитали репеллентом от комаров, и это отпугивало большинство из них, но парочка всегда умудрялась проникать внутрь. Шершни были очень неприятны, но они не давали нам забыть о том, что нужно постоянно смотреть в оба и осматривать джунгли. В одну из ночей нас на ночевке посетили ночные шершни. Они точно такие же, как и дневные, только с более болезненным жалом, о чем нам еще предстояло узнать. Читали мы при свечах, и это отпугивало насекомых; они влетали в пламя и падали на землю. Если же вы пользовались фонарем, то все, что имело крылья, притягивалось на свет и садилось вам на грудь. В первую же ночь Фреда ужалили, и он тут же задул свечу, заявив, что это была самая страшная боль, которую он когда-либо испытывал. Мы с Джиком посмеялись над ним, назвав слабаком. На следующую ночь он отказался читать и лежал в темноте. На книгу Джика сел шершень, которого он сбил; к несчастью, тот улетел к Фреду и ужалил его. Наш товарищ подскочил, раскричавшись:

— Подожди, пока тебя ужалят, и увидишь, каково это!

Мы ответили ему:

— Ты, гомик, ложись спать. Дай людям почитать.

На следующую ночь меня ужалили в запястье. Единственное, как я могу описать эту боль, — это сказать, что она была похожа на раскаленную булавку, которую вогнали под кожу. Боль продолжалась несколько дней, и у меня до сих пор остался шрам, напоминающий об этом. Нет нужды говорить, что мы снялись с места и перенесли свой лагерь.

В другой раз, когда я перешагивал через бревно, меня укусил скорпион. Удар жала пришелся в икру и был довольно болезненным. На протяжении двадцати четырех часов я чувствовал себя паршиво, у меня была легкая лихорадка, но я полностью поправился. По сравнению с ночным шершнем это был сущий пустяк, но последствия оказались более серьезными.

Фрэнки, тому парню, который отрезал девушке ухо, захотелось заполучить набор вставных зубов. Дело в том, что у китайца в Кучинге такая работа стоила очень дешево, и ее не нужно было ждать, — в отличие от Блайти,¹³⁰ где ваши десны успели бы разложиться прежде, чем вы получили бы новые зубы. Он увидел, как я выдергиваю зубы местным жителям, и спросил, не удалю ли я их и у него. Из-за рациона, зубы местных жителей вынимались легче, чем у европейцев — большинство из них страдало от больных десен, из-за чего зубы расшатывались, а местная пища, состоящая из риса и рыбы, не способствовала их укреплению. У Фрэнки оставалось тринадцать зубов, и я начал их удалять, вырывая по два в день. Выдергивание — это неправильное действие при удалении зубов; на самом деле, это движение из стороны в сторону, постепенно расшатывающее зуб. Все шло хорошо, пока я не добрался до последних двух.

Несмотря на то, что я дал ему дополнительный лидокаин,¹³¹ он все равно каждый раз, когда я начинал работу, жаловался на боль. Я сказал ему, что ему нужно быть храбрым и чуть потерпеть небольшой дискомфорт. Наконец, один зуб я вытащил и остался еще один. Он был отличным собеседником, этот Фрэнки, и даже когда я держал щипцы у него во рту, он все равно шепелявил. В конце концов я обхватил его рукой за шею, а его голову крепко зажал у себя подмышкой, и начал тянуть. Приподняв его с кресла, мы закружились по комнате в вальсе — он старался не отставать от меня, чтобы облегчить боль, а я отодвигался от него, пытаясь создать дополнительный рычаг. Кто-то должен был сдаться первым, и после того как я несколько раз протащил его по комнате, раздался громкий треск. Я посмотрел на щипцы — там был его зуб, на корнях которого было полтора дюйма белой хрящевой ткани из челюстной кости. Я попытался было скрыть это от него, игнорируя его комментарии, которые теперь стали нечленораздельными, а потом до меня дошло, что я вывихнул ему челюсть.

Мне было немного жаль его, но я посчитал это справедливостью после того, что он сделал с ухом девушки. Пришлось ему отправляться в Кучинг на лечение, где местный дантист не проявил к нему никакого сострадания; более того, он был с ним несколько суров. Неделей раньше он выпивал на рынке со своим помощником и расстроил одного из парней из эскадрона, игравшего на гитаре. Его несколько раз предупреждали, чтобы он вел себя тихо, пока наш товарищ играет, но он все равно продолжал перебивать, поэтому за эти неприятности отхватил фингал под глазом, а его помощник — разбитую губу. Вскоре все узнали, что от этого дантиста нужно держаться подальше, поскольку он устроил Полку джихад; поэтому большой ошибкой Фрэнки было сказать этому шарлатану, что он из Полка. Парни предпочли бы слетать в Лабуан, а это два часа пути, чем столкнуться с этим парнем в Кучинге. Житейская мудрость: никогда не расстраивайте дантиста, держитесь ближе к повару и тому, кто платит, и всегда вините своего товарища, если что-то идет не так.

Мы провели много хороших ночей на рынке, часто наблюдая за восходом Солнца. К нам присоединялись киви и осси,¹³² и мы пели песни всю ночь. На рынке было множество лавок, где продавали пиво и еду. Мы торговались о цене на пиво и пили в той лавке, где оно было дешевле. Оно могло стоить всего два цента, то есть меньше фартинга, но такова уж солдатская натура: нужно было торговаться. Вы также могли купить королевские креветки, которые были огромными, напоминавшими скорее раков. Три или четыре штуки — это все, что вы могли осилить.

Поговорка «Смеется тот, кто смеется последним», безусловно, верна в отношении того, что случилось со мной в руках настоящего дантиста. Когда я находился с келабитами, к нам прибыл дантист, чтобы лечить скаутов и их семьи. Я с интересом наблюдал за ним, а также оценивал, насколько он хорош. У меня выскочил зуб мудрости, а мне предстояла четырнадцатидневный боевой выход, поэтому так же, как Фрэнки наблюдал за моими действиями, я теперь наблюдал за этим стоматологом. Наконец я набрался смелости и доверился ему, сразу же поняв, что совершил большую ошибку. Зуб раскрошился, и он не смог вытащить его полностью. На следующий день меня отправили на операцию с мешком, полным обезболивающих, и назначили встречу с дантистом через шестнадцать дней. Можете себе представить, что я чувствовал на протяжении последующих двух недель? Я не мог ни есть, ни спать и был не самой лучшей компанией. Выход прошел без осложнений, и я упустил свой шанс получить Крест Виктории, хотя по моим ощущениям, умереть было бы предпочтительнее, чем жить, и если бы случилась хоть какая-то встреча с противником, я бы продолжал идти, пока не добрался бы до Джакарты.

Когда я прибыл в Бруней на прием к стоматологу, повар приготовил мне желе: это было единственное, что я мог есть. Оно было приготовлено на противне размером 8x12x3 дюйма, и до конца лечения осталась половина. Дантисту пришлось вырезать корень и одновременно удалять другой зуб. Какое же это было облегчение, когда все закончилось: справедливость наконец-то восторжествовала.

Оглядываясь назад, можно сказать, что самыми опасными были периоды, когда мы находились на отдыхе. Перерыв между боевыми выходами составлял около недели, и мы пытались потратить все деньги, накопленные в джунглях; никто не хотел возвращаться, зная, что он в кредитах. Мы забирались на крышу отеля, в котором останавливались — трехэтажный дом с ограниченным количеством поручней. Иногда мы забирались даже не в ту комнату, и однажды ночью я потревожил моряка вместе с его дамой. Он был не очень доволен и попытался сбить меня метлой с парапета, расположенного на три этажа выше. Еще одной полковой хитростью было выпрыгивать из такси во время движения, однако определить скорость такси, когда рассудок нарушен десятью пинтами пива «Якорь», очень затруднительно.

Киви были великолепны, но выносить австралийцев было трудно. Почти всегда наша встреча заканчивалась дракой. Мы обучали и тех, и других, и новозеландцы слушались, в то время как австралийцы были склонны заниматься своими делами. Также забавны всегда были флотские, когда сходили на берег. По своим взглядам на жизнь они были очень похожи на нас, и во время своей увольнительной на берег старались оттягиваться как можно больше.

У нас был замечательный парень, у которого водились деньги, и которого мы прозвали «Летучая мышь», потому что никто никогда не видел его днем, он появлялся только ночью. Мы могли в любой момент выпить на рынке и одолжить у него двадцать баксов. Он платил и всегда помнил, кто что и когда брал. А еще у него под кроватью лежал любой беспошлинный товар, которым вы могли угоститься. Учитывая, что все эти пьяные сделки происходили днем и ночью, это была уникальная система: расхождений было очень мало.

*****

Хорошо было вернуться в джунгли; там я чувствовал себя в безопасности. Люди — самый опасный вид животных на земле и наименее предсказуемый. В зарослях я никогда не испытывал страха и полностью доверял местным жителям. Пожалуй, самым опасным и нервным занятием было разминирование подрывных зарядов. Там были участки пути, усыпанные взрывными устройствами, которые взрывались, если их потревожить. Устанавливать их было достаточно сложно, поэтому составлялась карта с указанием местоположения и типа каждого такого устройства. Подобные взрывные засады использовались, чтобы лишить противника маршрутов передвижения, и конечно он делал то же самое на своей стороне границы.

Снимать заряд, устроенный вами, было достаточно плохо, но разминировать чужой — это уже крайность. Инициирующее устройство должно было располагаться в центре всех подрывных зарядов, чтобы засада сработала с двух сторон; таким образом, независимо от направления подхода, вы всегда оказывались среди смертоносных устройств. Их могли инициировать животные или переменчивая погода, так что эта задача никому не нравилась. Лучше всего было найти замкнутую цепь и прикрепить к ней накладной заряд, чтобы взорвать всю засаду, но это было легче сказать, чем сделать.

Чтение чужой карты со схемами вводило в заблуждение. То, что для одних людей шесть дюймов, для других — двенадцать; это вам подтвердит любая женщина. К тому времени, когда разведывательное донесение было сложено несколько раз и выдержало все тяготы ношения в кармане по джунглям, вряд ли оно находилось в первозданном состоянии. Доверие к ней читателя не укрепляло и то, что его использовали, чтобы прихлопнуть случайную муху и прикрыть банку с едой, но если подумать, то не могу припомнить случая, чтобы офицер когда-либо так делал.

Еще один раз меня напугали, когда я практиковался в корриде. Я прочитал книгу о единственном английском тореадоре, который добился успеха в Испании; его звали Эль Инглес, и подумал, что «Эль Лофти» — это звучит неплохо, и к тому же мне захотелось понять, насколько трудно быть тореадором? Мы стояли в деревне, где на паданге¹³³ паслись селаданги — гауры, водяные буйволы, крупные животные с большими рогами. Для своего дебюта я выбрал небольшого теленка и стал искушать его своим пончо, крича «Оле!» и энергично стуча каблуками. Между мной и стадом находилось заграждение из проволочной спирали, две снизу и одна сверху. Тут краем глаза я заметил движение — мать теленка прошла сквозь забор, как будто его и не было, и оказалась передо мной, фыркая и притопывая, увязая в спутанной проволоке. Мое «Оле!» быстро превратилось в «О боже!», и я понесся прочь так быстро, как только могли нести меня мои совсем не матадорские ноги. Все, что могло двигаться так быстро, было опасно. Следующая книга, которую я тогда решил прочитать, была по разведению цветов.

Теперь я уже был капралом и получил под свое начало свой первый патруль. Из-за нехватки людей патруль состоял только из трех человек. Нас использовали для затыкания бреши, когда возникала угроза вторжения из-за мести. Я уже говорил о том, как важно, чтобы все уживались вместе, а когда нас было всего трое, это было особенно важно. Мы ждали вертолет, и я коротал время за изучением малайской лексики, а Стэн и Боб мутузили друг друга. Я не мог в это поверить: они катались в пыли, нанося удары друг другу! Разняв их, я подумал: «Отличное начало долгого патрулирования» — и захотел узнать, с чего все началось. Оказалось, все дело было в комплекте для чистки винтовок. Я сидел посреди них, разнимая их в стороны, и не хотел принимать чью-либо сторону или подливать масла в огонь. Это было долгое путешествие, и мне не хотелось провести предстоящие недели с этой парочкой.

Мы обосновались в деревне под названием Салилиран, расположенной недалеко от границы. Через границу, примерно в восемнадцати километрах, находился город Лабис, на который с разрушительными последствиями напали гуркхи, и существовала вероятность, что индонезийцы предпримут ответную атаку. Местного старосту звали Никинан, именно он возглавлял гуркхов во время этого рейда. Он был хорошим человеком, и мы с ним отлично ладили. Здесь было три долины, через которые можно было перейти границу, и нам нужно было как можно скорее проверить их на предмет любых признаков вражеской деятельности. Поэтому я решил выслать две группы скаутов: одну — в долину слева, другую — в долину справа, а сам со своим патрулем и с Никинаном должен был проверить основной маршрут в центре. У скаутов не было пончо, и я одолжил им два наших. Пришлось нам спать на земле под одним пончо. В первую ночь, когда начался дождь, снаружи был Боб, который пожаловался, что мокнет. Я поменялся с ним местами. Несколько минут спустя он пожаловался, что лежит на корне, и я заставил его поменяться со Стэном. К этому времени мое терпение уже было на исходе, и, когда он пожаловался, что его кусают муравьи, я взбеленился. Бобу очень повезло, что он не заразился смертельной болезнью джунглей. Стэн был полностью за, Никинана это нисколько не беспокоило, я же пытался сохранить спокойствие. Мы нашли множество следов, но не смогли определить, кто их проложил, поэтому на всякий случай разместили взвод гуркхов и стали защищать Салилиран.

Мы оборудовали в этом районе тайник и подготовили небольшую дыру в кронах деревьях для приема запасов. Это был мой двадцать пятый день рождения, и гуркхи приготовили по этому случаю специальное карри, которое мы ели в тот вечер. Я был на месте, ожидая вертолет, и слышал его, но он находился далеко на востоке, поэтому все, что я мог сделать, — это отправиться в деревню, дождаться вертолета и направить его оттуда. Сказав ребятам, что вернусь как можно скорее, я оставил их копать. В таких тайниках мы размещали еду, батареи, аптечки и боеприпасы, чтобы в случае захвата района мы могли действовать без пополнения запасов. Их местонахождение от местных жителей скрывалось, иначе они использовали бы их в качестве магазина «Теско».

Вертолет приземлился в деревне, и я заменил члена экипажа, который хотел осмотреть местные красоты. Вылетев к месту нашего тайника, я направлял летчика, который завис над небольшой дырой в деревьях. Стэн и Боб находились внизу, готовые принять запасы. Грузов было два, каждый весом в триста фунтов, скрепленных лентой, которая проходила через набор роликов, позволявших опускать их на высоту около пятидесяти футов от земли. Первая выгрузка прошла штатно, но вместо того, чтобы отрезать использованную ленту, я попытался намотать ее обратно на ролики. Получился большой узел, и ролики заклинило, поэтому я прикрепил свободный конец ленты к грузу, обмотал ее вокруг плеч и начал потихоньку спускать груз вниз, используя старый альпинистский способ. Однако по мере того, как груз выходил из вертолета, он набирал скорость, так что мне было очень трудно контролировать его спуск; он двигался все быстрее и быстрее, вызывая сильное трение о мои плечи и голые руки. Я держался изо всех сил, но дымящаяся плоть взяла верх, и мне пришлось его отпустить, втиснувшись в дверной проем и уперевшись ногой по обе стороны от порога. На мне был ременно-плечевая система, и, когда лента вытягивалась вместе с падающим грузом, она зацепилась за мою флягу и потащила меня к двери. Я наполовину высунулся из двери, глядя на Стэна, смотревшего на меня снизу. Мне показалось, что я встречусь с ним раньше, чем ожидалось, но груз приземлился как раз в тот момент, когда я достиг точки невозврата.

Меня высадили в деревне, и я избежал рукопожатия с членом экипажа, который вернулся к своему экипажу. Мои руки пульсировали, плечи горело. Потом я сидел с капитаном-гуркхом и пил пиво, когда он заметил мои руки. Я рассказал ему о случившемся, и он вызвал своего медика. Сидя с вытянутыми руками, ладонями вверх, я пытался понять то, что капитан говорил медику, и не заметил жидкости, которую он плеснул мне на руки. Я взлетел вверх, подпрыгнув выше только что улетевшего вертолета — в мои израненные ладони он влил йод, и боль была неописуемой. Я бегал на месте несколько минут, пока она не утихла настолько, что позволила мне остановиться, и тут он заметил ожоги на моем плече. Я все еще разминал руки, ища облегчения, когда медик подкрался ко мне сзади и промокнул ожог от трения тем же средством. Какой счастливый день рождения! В ту ночь было выпито изрядное количество рома G10; только так я мог хоть немного поспать.

Руки заживали долго, но, по крайней мере, я был доволен тем, что в них не попала инфекция. Никому бы не рекомендовал подобное лечение; оно может убить человека.

По мере того, как я получше узнавал Никинана, он все больше доверял мне. В своем домике он держал крыланов и по особым случаям подавал их на ужин. Однажды он пригласил меня пойти с ним в его амбар — небольшой сарай, стоявший посреди рисового поля. Он был очень воодушевлен, и мне стало интересно, какое угощение он для меня приготовил. Когда мы подошли ближе, в ноздри ударил запах гниения. Открыв дверь, староста пригласил меня следовать за ним. В хижине все свободное пространство заполонил рой синих падальных мух, и я попятился назад, решив обождать снаружи. Входя внутрь, Никинан был одет в набедренную повязку и футболку, и через несколько минут, когда дверь открылась, я испытал шок всей своей жизни. Из мрака появился солдат ТНКУ в камуфляжной одежде с винтовкой «Гаранд» в одной руке и безжизненной головой в другой. Только через несколько мгновений я понял, что это Никинан, одетый в индонезийскую форму, снятую с солдата, которого он убил несколькими неделями ранее. Голова была его гордостью и радостью, и он несколько раз помахал ею у меня перед носом.

Что это была за операция: дымящиеся ладони, безжизненные головы и поедание летучих мышей. Вот это житуха!

*****

У австралийцев был неудачный опыт общения со слоном. Они патрулировали территорию, когда им навстречу попалась эта туша, преградившая им путь, и совершили роковую ошибку, открыв по животному огонь. Пули с высокой начальной скоростью проникают прямо сквозь плоть, и если они не попадают в жизненно важный орган или кость, то не обладают большой останавливающей силы. Выстрелы только раззадорили джамбо, который набросился на патруль из четырех человек. К несчастью, пострадал именно связист, который умер от полученных ранений. Его затоптали, а рация, которую он нес, разбилась, что еще больше осложнило ситуацию.

При столкновении с диким животным всегда лучше отступить и стрелять только в крайнем случае. Мы используем систему «двоек» и, по возможности, полагаемся на своего товарища. Так, если на меня нападает собака, я говорю своему напарнику бежать от нее, а сам стою на месте: угадайте, кого именно укусят?

У меня был уникальный опыт, когда я прилетел в Барио. Я летел в одноместном «Пайонире», маленьком самолете, где располагался сразу за летчиком. В один прекрасный момент мы летели медленно и ровно, готовясь к посадке, как вдруг самолет нырнул вправо и, проскочив деревья, полетели вниз вдоль русла реки — летчик заметил бомбардировщик «Митчелл» и два «Мустанга», пролетавшие низко над взлетно-посадочной полосой, и принял меры по уклонению. Мой кишечник тоже принял меры предосторожности, а страх, безусловно, лучшее слабительное, известное человеку. Эти самолеты обычно проносились над полосой в качестве демонстрации силы и тут же уходили обратно к границе.

Еще один случай, который я никогда не забуду, — встреча с пунанами. Это был последний кочевой народ Борнео. Они по-прежнему жили только тем, что давали им джунгли, и держались очень обособленно. Поскольку они жили в самой гуще тропического леса, их кожа была светлого цвета, скорее белая, чем коричневая, и они были очень застенчивы. Единственная причина, по которой это племя давало о себе знать, — это то, что мы были с какими-то скаутами, с которыми они были знакомы. Иногда, если у них было чем торговать, они приходили в кампонг, где строили временные убежища и уходили, когда заканчивалась дичь или рыба. Если они не хотят, чтобы их нашли, вы их никогда не увидите. Границ пунаны не признавали и бродили везде, где могли найти пищу, всегда держась подальше от цивилизации.

Наш штаб располагался на Лабуане, острове, расположенном недалеко от Брунея. Я был на отдыхе и подвыпил с парой австралийцев. На следующее утро им захотелось заняться дайвингом, и они одолжили штурмовой катер. Это была двухмоторная алюминиевая лодка, которую мы использовали для отдыха. Они хотели, чтобы я показал им, как управлять лодкой, что я и пообещал сделать. Продолжая сидеть в баре, я все еще находился на том же месте, где они меня оставили несколько часов назад, и даже оглянуться не успел, как они уже вернулись, готовые к старту. Австралийцы пошатывались под тяжестью своих аквалангов, а я — под тяжестью бочки «Гиннесса», но с ней они мне помочь не могли, так как я уже ее выпил.

Мы спустили лодку на воду в шесть часов прекрасного тропического утра. Пара 40-сильных моторов работала отлично, и я показал им, как управлять лодкой и как ее дифферентовать, направляясь к месту погружения. Вокруг было разбросано множество островов, все с пальмами, растущими на песчаных пляжах. Спустя двадцать минут, в течение которых я показывал им такелаж, они остались довольны управлением и предложили высадить меня обратно на причале, но я, как дурак, отказался, перевалился через корму, помахав им на прощание.

После этого я долго лежал в воде, глядя на странное облако высоко в прекрасном голубом небе. Голова все еще пульсировала, но шум моторов уже давно стих. Вода была великолепна, а мягкое покачивание волн очень расслабляло. Когда я огляделся, то не смог ничего узнать; я был полностью дезориентирован. След от лодки разглядеть было нельзя, все острова выглядели одинаково, и я не понимал, к какому из них нужно направиться. Никто не знал, что я очутился здесь, кроме тех двух австралийцев, которые не вернутся в лагерь до вечера.

Забавно, как работает разум. В одно мгновение я находился в полной гармонии с окружающим миром, а в следующее оказался на грани паники. Вы начинаете представлять, что к вашим ногам прикасаются какие-то предметы, рыбы кусают вас за ноги, а акулы преследуют вас. Что не поддавалось воображению, так это сила Солнца, которое становилось все жарче по мере того, как оно поднималось выше. Блики от воды становились болезненными, а соленая вода щипала глаза. Я уже был обезвожен выпивкой, а времени для размышлений у меня было предостаточно.

Я лежу на спине, накинув рубашку на голову, и сожалею об ошибке, которую совершил. Мне нужно продолжать, иначе я не смогу закончить эту книгу. Как бы поступил Алан в такой ситуации? Это как раз тот случай, из которого невозможно выпутаться. Вы быстро осознаете свои ограничения и страхи, а самый большой страх, с которым вы, скорее всего, столкнетесь в жизни, — это страх перед собственными слабостями. Вы можете произвести впечатление на других людей, рассказывая всякую ерунду, но когда вы остаетесь наедине с собой, вам не на кого полагаться, кроме как на самого себя, и приходится выкладываться по полной.

После восьми часов болтания вверх-вниз я наконец выполз на берег; давайте вернемся в джунгли, там безопаснее.

На базе меня никто не хватился, только Фред звонил по телефону и пытался меня разыскать. Это просто показывает, что:

WHO CARES RINGS¹³⁴

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ОПЯТЬ ДОМОЙ

Я вернулся из джунглей героем-завоевателем, скачущим на своем белом жеребце по Хай-стрит и сбивающим с ног свою будущую жену. Впрочем, все было не совсем так. Я вернулся весь в язвах, и Розалинда, жена моего приятеля, договорилась, чтобы меня встретила ее сестра Мэрилин. Мы встретились у входа в большой магазин, у вращающихся дверей, и стали вместе там ходить. Это была любовь с первого взгляда, и через несколько месяцев мы поженились.

Я очень верю в совпадения. Мой приятель Роб отправился на курсы легководолазной подготовки в Портсмут и встретил там Джун, которая стала в будущем его женой. Джун была лучшей подругой Розалинды, и жили они напротив друг друга в районе Саутси, в Портсмуте. Розалинда пошла в армию (не в САС, хотя могла бы) и встретила там парня по имени Хью, который позже прошел отбор и попал во 2-й отряд. Они поженились и пригласили Мэбби, мою будущую жену, пожить у них: так мы и познакомились. Джун и Розалинда были отъявленными свахами, и вернувшийся воин Лофти, аки агнец на заклание, был пойман и наконец-то остепенился. Спустя пятьдесят с лишним лет, воспитав семерых детей, мы все еще продолжаем жить вместе.

Свадьба была великолепной и обошлась в восемнадцать фунтов, один шиллинг и шесть пенсов на старые деньги. Мама дала мне двадцать фунтов, которые мы потратили на прием, и я занял еще десять фунтов у приятеля, чтобы купить кольцо. Расписались мы в старой угольной конторе по соседству с «Золотым руном» и праздновали там до закрытия, после чего мы удалились в супружеские покои, где Розалинда и Хью устроили вечеринку. Каждый взял с собой немного выпивки, и все сложилось как нельзя лучше. Сегодня, когда я читаю о свадьбах, которые стоят тысячи, у меня начинает все чесаться. Нам повезло, что мы сразу переехали в семейное общежитие и ни в чем не нуждались.

*****

В перерывах между поездками на Ближний и Дальний Восток мы постоянно были загружены практическими занятиями и учениями по всей стране и за рубежом. Для осуществления затяжных прыжков мы выезжали в Лоссимут. Хотя он и находится далеко на севере, на местный климат сильно влияет Гольфстрим, создавая свои собственные погодные условия, которые хорошо подходят для прыжков. Жили мы вместе с флотскими и пользовались их ромовым рационом. Старшие чины, как правило, ром припрятывали и раз в неделю устраивали вечеринку. Во время одной из них мой товарищ съел вереск, который моряк холил и лелеял несколько месяцев. Растение было все жесткое и колючее, но парень, словно верблюд, просто сожрал его.

Самым ярким событием той поездки стал показной прыжок в день открытых дверей. Четверо из нас прыгали на аэродром, где стоял самый высокий в мире ветроуказатель, и чтобы приземлиться на глазах у собравшейся толпы, нам нужно было его обогнуть. Я приземлился первым и огляделся в поисках остальной троицы, но смог заметить только двух человек. Услышав в толпе смех, я последовал туда, куда указывали люди — на макушке ветроуказателя оказался Джимми. Законцовка его купола как раз зацепилась за конец шеста, а Джимми все еще тянулся вниз на своей подвесной системе, удивляясь, почему он еще не коснулся земли. Снимать его пришлось с помощью вертолета.

Если бы вы попытались это проделать нарочно, у вас бы никогда это не получилось; пришлось выдать это за трюк, на разработку которого ушли годы.

Для высотных тренировок нам пришлось залезать в барокамеру. Этим ведали Королевские ВВС, и там разрешили присоединиться к нам молодому офицеру женской вспомогательной службы Военно-воздушных сил. Это была невысокая, застенчивая девушка по имени Энни, которая отвечала за технику безопасности. В камере вас с кислородным баллоном поднимают на определенную высоту, и для того, чтобы увидеть, как недостаток кислорода влияет на организм, вы по очереди снимаете маску, после чего вас просят выполнить различные задания: потрогать пальцы ног, посчитать простые суммы или написать свое имя в блокноте. Все справляются с заданиями одинаково, но Энни оказалась настоящей звездой. По мере того, как вы забираетесь на высоту, давление падает, и газы, находящиеся в вашем теле, расширяются, в результате чего вы начинаете пускать ветры, подобно взрывающимся волынкам. Энни сняла маску и из застенчивой, сдержанной девушки превратилась в буйного увальня. Она закружилась по камере, соблазнительно танцуя и издавая самые громкие пуки, какие только можно себе представить. С криком: «Выпусти ее, Энни» — она попыталась снять штаны, показав свои интимные места. Прелесть всего этого состояла в том, что весь процесс снимается на видео, которое воспроизводится на подведении итогов упражнения. Девушка поверить не могла, когда увидела, что вела себя как пьяный подросток на поп-концерте.

Мы отправились прыгать с парашютом в Калдроз, — на другую авиабазу военно-морских сил, расположенную в Девоне. У флотских летчиков было меньше ограничений, чем у Королевских ВВС, и они поднимали нас на бóльшую высоту. В качестве одолжения коменданту мы согласились проверить уровень охраны базы и посмотреть, удастся ли проникнуть на их оружейный склад. Он работал круглые сутки, и в здании фактически двадцать четыре часа дежурил матрос. Нам также было известно, что обычный взлом не пройдет, так как все было усилено, укреплено и снабжено сигнализацией. Комендант и его начальник склада, отвечавший за безопасность, были весьма самодовольны и уверены, что мы потерпим неудачу.

Мы внимательно осмотрели здание в поисках уязвимых мест, но таковых не обнаружилось. Крыша, которая часто является лучшим местом для проникновения внутрь, оказалась перекрыта. На всех окнах были установлены металлические решетки и засовы, а дверь могла бы украсить Форт-Нокс.¹³⁵ Канализационные трубы и вентиляционные каналы обнаружить не удалось, а само здание было крепко-накрепко закрытым. Задача была не из простых, но этим двум самодовольным засранцам никак нельзя было нас одолеть.

Решение нашлось в виде Троянского коня. Мы сообщили им, что из Херефорда в наш адрес прибудет ящик, в котором находится оружие и который должен храниться на оружейном складе. На самом же деле мы одолжили ящик у местных автомобилистов и закрепили крышку так, чтобы ее можно было открыть изнутри. Тафф, который был в отряде самым маленьким, был назначен добровольцем для того, чтобы забраться внутрь, где он и улегся на спальный мешок, прихватил с собой свои вещи.

Ящик был доставлен на склад и поставлен между стеллажами с оружием. Ночью Тафф открыл крышку, взял со стеллажей винтовку, пистолет-пулемет и гранатомет и положил их в свое новое место обитания. Утром мы забрали свой ящик и отправились на завтрак, после которого меня вместе с нашим боссом вызвали к коменданту и его приятелю, пребывавшим в веселом расположении духа. Комендант в начальственной манере сложил пальцы перед собой, как это делает управляющий банком, когда вы просите кредит, и произнес:

— Не слышал, чтобы прошлой ночью была большая активность. Как у вас дела?

Начальник склада покачивался на носочках, заложив руки за спину, и улыбался от уха до уха. Я извлек оружие и сказал:

— Не так уж и плохо; мы всегда можем сделать что-то еще.

Надо было видеть их взгляд, оба они взорвались, пытаясь сделать слишком много вещей одновременно и терпя неудачу в каждом из них — вскочили на ноги, один схватил телефон, другой попытался выбежать за дверь и запутался в коврике; потом вернулся и надел головной убор, а второй выбежал за дверь, прихватив с собой коврик и уронив при этом телефон. Кто-то крикнул делопроизводителя, который прибежал и поднял болтавшийся телефон, споткнувшись о перевернутый коврик. Мы остались довольны суматохой и поправили коврик, когда уходили. Очень жаль, что в Калдроз нас больше не приглашали.

Потом нашим присутствием был осчастливлен Манчестер, где мы в качестве объекта для отработки навыков минно-подрывного дела заприметили старую шахту. Здесь главным был Долли; это он был тем самым безумцем, который стрелял в осиное гнездо на Борнео. Его первый пробный заряд был довольно скромным как для него, от взрыва разлетелось лишь несколько кирпичей, — но он не предупредил правление шахты, в которой в момент взрыва под землей работали люди. Вскоре нас окружили разгневанные жены и полицейские, требовавшие сообщить, кто дал нам разрешение подрывать тут заряды — они думали, что это был подземный взрыв, и были не очень довольны. Одна из жен заявила, что никогда не слышала такого грохота, а один из парней в ответ сказал, что мы просто сорвали замок с ворот, прежде чем заложить несколько нормальных зарядов.

По соседству с шахтой находился сталелитейный завод, и мне сказали пойти и предупредить их о следующем взрыве. На территории работало много людей, которым я сообщил, что когда они услышат три свистка, то нужно укрыться. Когда заряды были заложены, я отошел, дал свисток и увидел, как все рабочие укрылись. Взрыв был не очень сильным, и за забор не упало ни единого обломка. То же самое я сделал, когда была готова следующая серия подрывных зарядов, но рабочие только посмеялись и продолжили работать. Стоял прекрасный день, светило Солнце, поэтому я склонил голову и стал ждать взрыва. Сначала почувствовалась ударная волна, а затем небо заполнил ливень гранитных обломков, закрывший Солнце. Еще долго были слышны звуки ударов камней о металл, пока пыль не рассеялась настолько, что я смог взглянуть на завод. Вся территория была засыпана обломками, и рабочие один за другим вылезали из-под груд камней и пыли, протирая глаза. Как никто не погиб — уму непостижимо. Оказывается, Долли сделал следующим образом: загрузил взрывчаткой галерею под дымовой трубой, и та сработала подобно гигантскому минометному стволу, осыпав каменную кладку на территорию сталеваров. Предупреждать их в третий раз мне не пришлось: они все разошлись по домам, отказавшись работать, пока мы там находимся.

При первом взрыве обломок гранита пробил крышу машины секретаря и оказался на водительском сиденье. Следующий взрыв отправил гранитный кусок через крышу ее офиса, где он пронесся через ее стол и остановился в корзине для бумаг. Как вам такая аккуратность? Это доказывает, что подрывные работы не обязательно должны быть неаккуратными. Я старался соответствовать этому правилу, когда руководил подрывниками.

В шестидесятые годы о технике безопасности и охране труда слыхом не слыхивали, и, оглядываясь назад, должен признать, что это было опасно. Но я бы предпочел, чтобы все было именно так, чем терпеть все эти укрытия и прочую чушь, которую приходится нести промышленникам, чтобы делать в наши дни свою работу. Во многих случаях это просто оправдание для выкачивания денег из фирм, которые не могут себе этого позволить или извлечь из этого выгоду. Не нужно начинать с политкорректности, так как я считаю, что с ней и с охраной труда мы действительно попали впросак. На этом позвольте закончить свое политическое выступление от имени сообщества «старомодного ведения дел».

Для проведения занятий по минно-подрывному делу также использовался полигон в поместье Истнор Касл Эстейт недалеко от города Ледбери, и когда мы там работали, нам приходилось выставлять предупреждающие знаки для общественности (более подробно я расскажу об этом позже). На полигон, который находился в доброй миле от дороги, нам приходилось таскать железнодорожные рельсы, так что мы занимались спортом, если не сказать больше. Ярд рельс весил восемьдесят фунтов, и несколько таких ярдов мы носили вверх по склону. Также там мы стреляли ракетами калибра 3,5 дюйма, которые являлись противотанковым снарядом и пробивали около девяти дюймов брони, причем целесообразно было стрелять из трубы, в которой они поставлялись, а не таскать с собой шестифутовое оружие типа базуки. Практика заключалась в том, что из основания ракеты вынималась электрика, использовавшаяся для производства обычного выстрела, а на ее место вставлялась пачка спичек, обернутых вокруг предохранителя. Я стоял рядом с парнем по имени Дэйв, который носил полиэтиленовый дождевик, которому все жутко завидовали. Он как раз ждал своей очереди навести ракету и выпустить ее, предварительно убедившись, что предохранитель вставлен как можно глубже, когда спички воспламенились, и ракета вылетела из его рук в потоке пламени, обдав всех горящим выхлопом и испепеляя все на своем пути. Удивительно, но никто не пострадал. Ракета приземлилась на поле, где за несколько часов до этого собирали картофель, а дождевик Дэйва оказался продырявлен, как чайный пакетик «Тетли». После этого требования были изменены в пользу использования только безопасных спичек, а не «Лебедь Вестас».

Долли проходил еще один курс минно-подрывного дела на танковом полигоне в Сеннибридже. Там существовало ограничение массы подрывных зарядов в три фунта, но наш товарищ никогда подобными мелочами не заморачивался. Первое, что он сделал, когда мы разгрузили грузовики, — запустил ракету калибра 3,5 дюйма вертикально. Она взвилась в воздух, оставляя дымный след, а когда поднялась выше и исчезла, Долли стоял, попыхивая трубкой, и приговаривал:

— Всегда хотел так сделать.

Мы все сгрудились в кучу и смотрели в небо, озабоченные тем, что «если что поднимается, то непременно должно упасть». Но ракета либо все еще поднималась, либо приземлилась за хребтом в нескольких милях от нас. Больше мы ее не видели.

Его pièce de résistance¹³⁶ стал пятисотгаллоновый подвесной топливный бак для самолета, наполненный авиационным бензином. Сделали его для того, чтобы испытать наше самодельное зажигательное устройство. Это была обычная пластиковая мыльница, заполненная термитом,¹³⁷ с двумя унциями пластида сверху, чего было достаточно, чтобы пробить металлический контейнер и воспламенить все, что находится у него внутри. Теория гласит, что пластичная взрывчатка пробивает отверстие в корпусе, позволяя находящейся внутри жидкости вытекать и смешиваться с воздухом, а термит, который очень сильно горит, поджигает эту летучую смесь. Авиационный бензин представлял собой отдельный вид бензина с высоким октановым числом, специально очищенный для использования в двигателях самолетов. Один галлон соответствовал фунту взрывчатки, используемой в качестве фугасного заряда. Пятьсот галлонов хватило бы на несколько месяцев работы всех наших автомобилей, но Долли хотелось провести полноценное испытание. Чтобы привести устройство в действие, в него вставлялась зажигательная трубка, представляющая собой обжатый капсюль-детонатор с огнепроводным шнуром достаточной длины, который поджигался человеком, закладывающим взрывное устройство. Был уже конец рабочего дня, и огнепроводного шнура оставалось всего девять дюймов, что хватало на 30-45 секунд горения. Одно из золотых правил подрывного дела гласит: «Никогда не убегай от горящего заряда». Лошарой, которому нужно было пойти и инициировать подрывной заряд, выбрали Уолли. Он был не самым быстрым в группе — на самом деле он оказался самым медлительным, чтобы спрятаться, когда Долли искал добровольца. Мы расположились в пятистах ярдах на вершине холма, когда Уолли спустился к резервуару, бормоча что-то о лунатиках и пироманах. Подпалив шнур со второй попытки, он помчался вверх по склону, теряя спички, поскольку вес имел критическое значение.

Долли крикнул ему:

— Никогда не беги от… — и тут на нас обрушилась стена жара, за которой последовала очень горячая взрывная волна. Вот сейчас все наблюдали за продвижением Уолли по склону, подбадривая его, а в следующее мгновение он исчез в огненном шаре. За взрывом последовал шум, и воздух наполнился раскаленными осколками, пылью и летящими обломками. Потом на свет появился обожженный, дымящийся, испепеленный и потрясенный Уолли. С него частично сдуло одежду и кожу, а сам он был приготовлен до средней степени прожарки.

*****

Волшебным континентом была Африка. Мы работали в Северной Африке, в таких местах, как Триполи и Ливия, которые представляли собой пустыни, но Кения была чем-то особенным. Из всех стран, которые я посетил, Восточная Африка показалась мне самой лучшей. Дикая природа, климат и ландшафт были потрясающими; единственным недостатком были местные жители. Учить африканцев было непросто, и я люблю иллюстрировать это одной историей. Однажды, в одной тюрьме сидели африканец, шотландец и англичанин. Каждому из них дали по два стальных шара диаметром по шесть дюймов. Через час тюремщик проверил своих заключенных, заглянув в дверной глазок. Шотландец выполнял со своими шарами упражнения, поднимая их над головой. Потом надзиратель перешел к камере англичанина, который играл со своими шарами в кегли. Когда же он проверил африканца, то обнаружил, что тот один из шаров потерял, а второй разбил. Вот что значит их тренировать: это никогда не бывает скучным, и всегда вызывает досаду.

У нас была прекрасная работа по подготовке телохранителей Джомо Кениаты.¹³⁸ Такое задание появилось впервые и потребовало от нас множества новых навыков. Мы взяли новобранцев из полиции и начали обучать их навыкам личной охраны. Это были очень крепкие ребята, но им не хватало военных навыков и здравого смысла; нам приходилось все им рассказывать и показывать по много раз, прежде чем они понимали, о чем идет речь. Я разговаривал на суахили, хоть и с акцентом кокни, что еще больше сбивало их с толку, но с таким же успехом я мог разговаривать по-японски, и им было бы все равно.

Все это напоминает мне историю, которая произошла, когда я ушел из армии и стал участвовать в программе по сохранению окружающей среды. Речь шла о спасении носорогов в Африке, строительстве колодцев в Азии, разведении панд в Китае и тому подобных вещах. У берегов Кении спасли тонущее японское рыболовецкое судно. Оно было перевернуто вверх дном, а вся команда цеплялась за корпус, в котором зияла огромная дыра прямо на месте капитанского мостика. Капитан оказался единственным пропавшим без вести, а вся команда находилась в состоянии шока. На вопрос о том, что случилось, единственное, что можно было услышать, это только крики: «Гомбе, гомбе», — при этом члены экипажа издавали мычащие звуки и показывали в небо, жестами показывая, как что-то падает. В конце концов был найден переводчик, который не мог поверить в услышанную историю. Оказалось, что капитан находился на мостике и пил чай, когда с неба упала корова и пронеслась прямо через рулевую рубку, пробив днище и прихватив с собой шкипера. Все решили, что команда траулера сошла с ума или переводчик разговаривает не на том языке. Сделать эту историю правдоподобной не помогло и то, что шкипер в тот момент просил каплю молока.

А случилось вот что: в рамках кампании по завоеванию «сердец и умов» русский самолет перевозил скот, а животные не были достаточно усыплены. Одно из них начало брыкаться, поэтому летчики опустили трап и сбросили его. К несчастью для японцев, которые находились внизу, русские попали точно в яблочко.

Я всегда говорю людям, что нужно держать глаза открытыми и посматривать по сторонам, особенно вверх. Другая трагическая история, связанная с воздушным десантом, произошла в Сомали, к северу от Кении. Местные жители умирали от голода, и к ним доставляли запас продовольствия. В один из моментов человек на земле молился о еде, а потом на него упал поддон с рисом весом в одну тонну и убил его — ну и где же тут справедливость? Мораль этой истории такова: когда молишься, не проси слишком многого или будь осторожен с тем, о чем возносишь молитвы.

Все курсанты на курсе должны были быть лояльны Кениате, поэтому в основном они были родом из племени кикуйю. У них были такие имена, как Веллингтон, Уинстон и Нельсон. Командовал ими парень по имени Ливингстон, не перестававший нас удивлять. На тренировке по подрывным работам мы показали им, как сделать из будильника простецкий замыкатель с задержкой срабатывания. Проще некуда — нужно просто заизолировать контакты на задней стенке, которые замыкались при повороте рычага будильника. Ливингстон вернулся через пять минут с полностью разобранными часами, у которых он снял стрелки. В руках у него была горсть шестеренок и пружинок, и с оксфордским акцентом он произнес:

— Простите, старина; у меня возникли проблемы со старыми веселыми часами.

Однажды вечером парень опоздал на инструктаж, и мы все сидели и ждали его, гадая, какое оправдание он придумает на этот раз. Через тридцать минут он появился, пересекая залитую лунным светом лужайку в кожаных тапочках, в халате из парчового шелка, с болтающимся в уголке рта мундштуком.

— Прошу прощения за небольшую задержку, ребята; не успел воспользоваться феном.

Это было напоминало сцену из пьесы Ноэла Кауарда,¹³⁹ но парень был кровным родственником президента, поэтому от него никак нельзя было избавиться.

Остальные ребята работали хорошо, но это было тяжело. Память у них была короткая, и, если не повторять все регулярно, это было все равно что каждый раз учить новый предмет. Город Наньюки был отличным местом для тренировок: здесь было много места с живописными пейзажами. С одной стороны на горизонте возвышалась гора Кения, на другой — Килиманджаро. Меня определили в команду с Дэйвом, самым худшим водителем в мире, тем самым, который возил меня на курсе выживания, и который обучал проведению засад на автомобилях. Однажды ему захотелось отбуксировать машину на полигон для подрывных работ для уничтожения.

Автомобиль был сильно побит, но стал бы хорошей мишенью для автомобильных бомб. Я по глупости согласился, чтобы меня буксировали в этой развалюхе. Дэйв на своем «Лендровере» подцепил меня буксировочным. тросом, оставив большую слабину между машинами, а я остался сидеть в машине, окруженный зазубренным металлом. Когда пуля попадает в машину, она оставляет маленькую дырочку снаружи, но большое, зазубренное отверстие внутри. В эту машину попадали сотни раз; это было все равно что сидеть в терке для сыра. Я сказал Дэйву, чтобы он не торопился и выбирал слабину не спеша, но он не сделал ни того, ни другого — просто бросил сцепление, и слабина была выбрана с такой силой, что мое сиденье сорвалось с направляющих, и я оказался сзади, скорчившись на полу с металлическими зазубринами, усыпанном битым стеклом. Вперед мне удалось снова выбрался как раз в тот момент, когда Дэйв спускался в логгер (пересохший водоток), и на полпути вниз по склону я его обогнал, не имея тормозов и оставшись почти без кожи. Когда же наконец я выбрался из машины, то был похож на фунт сырого фарша.

Мне удалось спасти из машины сигнальные рожки и забрать их с собой домой. Босс переполошился, когда узнал об этом, и попытался получить разрешение на их вывоз из страны в Департаменте охоты и рыболовства, — он думал, что это рога животных, а не автомобилей.

Нам понадобился сейф, чтобы хранить в нем все секретные документы. Один прислали из Найроби, но без ключа. Когда мы сообщили им об этом, ответ был такой: «Не волнуйтесь, у нас есть запасной ключ». Мы спросили, где он, и получили ответ: «В сейфе». Типичная африканская эффективность: закончив использовать сейф в качестве мишени для подрывных работ, мы продолжили хранить документы под кроватью.

Тони, возглавлявший группу, много лет проработал полицейским. С ним был слуга, который стирал и гладил его одежду. Он всегда выглядел безупречно и переодевался по несколько раз в день. Мы же менялись раз в неделю, и то, если нам везло. Его мальчика-слугу звали Гои, и наш товарищ нашел его во время рейда в бордель в Найроби, где пацан гладил лифчик, и на тот момент ему было около шести лет. Он был с Тони уже несколько лет и всегда ожидал его с нетерпением. Однажды ночью Гои лег на свою кровать в семидесяти ярдах от нашей палатки, в которой мы жили вчетвером. Тони поставил у своей кровати лампу и позвал слугу, который лежал в постели уже несколько часов. Когда Гои прибежал, Тони велел ему просто выключить свет. Мы не могли в это поверить и начали обзывать его самыми ленивым и эгоистичным человеком, на что Тони сказал просто:

— Вот так мы делаем это в Африке.

Неудивительно, что в этом мире есть проблемы.

Как раз в то время, когда я залечивал свои раны после инцидента с машиной, за Сэнди погнался буйвол. Это был старый самец, забредший на полигон. Сэнди был один и устанавливал мишени, когда на него набросилось животное. Чтобы спастись, он спрыгнул в логгер, приземлился прямо посреди колючего кустарника, и в лагерь прибыл в худшем виде, чем если бы животное его поймало. Когда-то он смеялся надо мной, теперь настала и моя очередь. Через два флакона йода он оказался в моей власти.

— Чего не должен делать Лофти, когда ранен, а? — приговаривал я, делая ему также инъекцию антибиотика. Лекарство нужно было смешивать, чтобы оно было жидким, это делало инъекцию менее болезненной. Я же наоборот, сделал укол довольно густым, и наслаждался каждым мгновением.

Большинство людей заблуждаются, что огонь отпугивает диких животных. Однажды ночью четверо из нас сидели у костра и травили друг другу байки, когда в лагерь пришел носорог и сделал на костре ча-ча-ча. Замерз он или нет, мы выяснять не стали. Конечно, такое является редкостью, но всегда есть исключение из правил.

В Кении я встретил несколько интересных персонажей и имел честь выпить с Кипчоге Кейно. Он был золотым олимпийским призером игр в Токио, и мы встретились с ним в полицейском колледже Киганджо, где он работал инспектором полиции. Я думал, что это будет тихий вечер с несколькими напитками и ранним отходом ко сну; как же я ошибался. Мы начали с рынка, где поедали двухдюймовые квадратные шматы сала. Я люблю сало, но другие участники вечеринки были немного обескуражены. Вскоре мы привлекли толпу, ведь он был национальным героем. Мы запивали жир галлонами пива и ходили по различным пабам и клубам, где его охотно принимали. Если это он так тренировался, то у меня точно был шанс попасть на следующие Олимпийские игры.

Тони тоже был олимпийцем: он стрелял из винтовки и скорострельного пистолета на одних и тех же играх. Каждый день, когда мы были за городом, мы выходили во двор и стреляли на близкие дистанции. Он был лучшим стрелком, которого я когда-либо видел, и я многому у него научился. Мы ездили целыми днями и наблюдали за разными животными. Он знал все о дикой природе, и с ним было приятно общаться. Однажды мы остановились у реки, и мне не терпелось окунуться в нее. Вода была освежающей, и, лежа на спине, я спросил Тони, как называется это место. Он ответил:

— Пасть крокодила.

Я выскочил из воды на берег и оделся за считанные секунды. Тони же не переставал смеяться, предположив, что это место получило свое название из-за формы бассейна, а не из-за присутствия рептилий. Но лучше перестраховаться, чем потом жалеть.

Позже я познакомился с чемпионом мира по стрельбе, выигравшим для Великобритании несколько золотых медалей, однако он был исключительно стрелком по мишеням, тогда как Тони владел всеми навыками полевой охоты и выслеживания.

Никогда не знаешь, кто за тобой наблюдает. Мы организовали учения, в ходе которых ребята организовали слежку за некоторыми высокопоставленными лицами, не подозревавшими о нашем присутствии. Занятия проводились в Найроби, чтобы научить курсантов слежке в городских условиях. Одним из наших объектов был управляющий банком, и мы обнаружили, что у него есть любовница. Так что всегда оглядывайтесь через плечо, никогда не знаешь, кто за вами наблюдает.

Мы также готовили группу под названием Подразделение общего обеспечения.¹⁴⁰ Это были полицейские, и подразделение было создано для того, чтобы компенсировать мощь армии. Значительная часть тренировок проходила в Северной пограничной провинции, представлявшей собой бесплодные просторы на границе с Сомали. Мы думали, что у курсантов будет инстинкт правильного водопотребления, но предположение — мать всех факапов. Мы отправили курсантов на занятия по ориентированию, в ходе которых они должны были добираться до нескольких контрольных точек, где мы проверяли их состояние, прежде чем отправить дальше. Было изнуряющее жарко, ни ветра, ни укрытия. Они несли с собой все необходимое снаряжение, но у нас была канистра с водой, чтобы мы могли пополнять запасы воды, если курсанты выдохнутся. На первой контрольной точке, до которой идти было всего два часа, у каждого из тридцати курсантов закончилась вода. Мы подчеркивали важность нормирования потребления воды, но это осталось без внимания. На второй контрольной точке, пока я обрабатывал волдыри, один из курсантов набрал канистру воды и попытался выпить ее всю. То, что он влил в себя насильно, то потом вырвал обратно, и это серьезно истощило наш запас воды. Поскольку грузовики должны были прибыть только через три дня, у нас возникла критическая ситуация.

Мы связались с базой, предупредив их о ситуации, и изменили план учений. У нас не хватало двух человек, и нам нужно было их дождаться. Мы отправили всех курсантов с двумя сержантами-инструкторами в деревню, расположенную примерно в сорока милях от нас, отдав им последние запасы воды, а двое из нас стали ждать пропавших людей. Голод — это одно, но жажда в десять раз хуже. На двоих у нас оставалось меньше пинты воды, которой должно было хватить как минимум на два дня. Ситуация складывалась не лучшим образом, к тому же мы опасались за пропавших людей, поэтому решили оставаться на месте, коротая время, пока нас не эвакуируют. В подсознание постоянно лезли картинки айсбергов и водопадов, а сильная жажда соли нас никогда не покидала.

Африка полна сюрпризов. На второй день появились двое отставших, неся полную козью шкуру воды, которую они купили у кочевника. Сирил и Стэнли стали моими лучшими друзьями. Они выглядели так, будто вышли на воскресную прогулку, не подозревая о всей произошедшей драме.

Двум нашим парням, которые отправились с основной группой, пришлось нелегко. Они приняли неверное решение пить свою мочу. У них была маленькая бутылочка апельсинового сока, которым они и разбавляли свои отходы жизнедеятельности. В итоге им потребовалось больше времени, чтобы прийти в себя, чем нам. Мы же дождались транспорта и были в ничуть не худшем состоянии, когда оставались.

Уроки, которые мы извлекли из этого, таковы: всегда берегите источник воды, охраняйте его и никогда не пейте мочу. В армии можно обоссаться, но мочу пить нельзя.

Есть еще одна особенность Африки — она не очень хорошо подходит для прыжков с парашютом. Воздушные потоки вызывают в самолете бурю, а разреженный воздух ускоряет спуск под куполом, и вы сильнее ударяетесь о землю, которая весьма неумолима. Поэтому, чтобы обезопасить себя, берите с собой побольше воды, не позволяйте Дэйву вас возить и забудьте о парашютных прыжках.

*****

Мы отправились на Ямайку, где все было впервые и вновь, и отлично провели время. Нам удалось пересечь остров с юга на север, и местные жители не могли поверить в этот подвиг. Центральный хребет очень изрезан, но мы справились.

Нам также приписывают первый на острове показ затяжных прыжков. Не знаю, насколько это правда, но нам так сказали. О четырех наших показных прыжках сообщили все газеты, радиостанции и телеканалы, поэтому местные власти не хотели отменять их по любым причинам. Мы были рады узнать, что у Сил обороны Ямайки есть самолет «Твин Оттер»,¹⁴¹ который является одним из лучших самолетов для прыжков с парашютом. Он быстро набирал высоту, медленно летел и имел сдвижную дверь. Единственная загвоздка заключалась в том, что у летчика была лихорадка денге,¹⁴² и его подняли с больничной койки, чтобы он смог прилететь и полетать с нами. Я отправился на взлетно-посадочную полосу, чтобы все устроить, и полюбовался самолетом. Нас было всего четверо, поэтому в «Оттере» было достаточно места, чтобы играть в футбол. Когда меня представили летчику, я чуть не упал — он был ямайцем, но кожа у него была бледно-желтого цвета и покрыта испариной. Он постоянно выжимал полотенце, которое носил на шее, а белки его глаз больше напоминали яичные желтки. Стоял полдень, и наш первый прыжок был назначен на три часа дня. Я не думал, что летчик продержится так долго; жаль, что он был единственным пилотом, квалифицированным для управления самолетом. Я же был единственным, кто заговорил с ним, остальные держались в стороне. Оставалось лишь надеяться, что все, чем он болел, не заразно.

План состоял в том, чтобы пролететь над площадкой приземления, где находилась школа, сбросить серпантин, а затем набрать высоту для показного прыжка. После того как мы прыгнем, самолет приземлится и заберет нас для еще одного показа позже в Монтего-Бей. Мы должны были провести демонстрацию укладки парашютов в школе, раздать автографы и дать короткое интервью местной радиостанции. Глядя на летчика, я бы поставил все деньги на то, что этого не произойдет.

Когда мы взлетали, то вчетвером сцепили руки и ноги в задней части самолета, так как на случай аварии это было самое безопасное место. Взлет с нормальной взлетной полосы помог самолету взмыть в небо, и в мгновение ока мы оказались на высоте двух тысяч футов. Летчик глотал апельсиновый сок быстрее, чем самолет сжигал топливо, и я был рад, что на нас надеты парашюты.

Мик был среди нас новичком, поэтому мы выкинули его первым, используя как индикатор дрейфа. Он часто приземлялся в интересных местах, ни разу не оказавшись на намеченном месте, то есть на площадке приземления. В этот раз он приземлился у плавательного бассейна большого дома на склоне холма, где хозяева дома обошлись с ним по-королевски.

Мы же втроем приземлились на глазах у толпы, и нас тут же захлестнула масса школьников. Оказались мы на футбольном поле, которое было окружено кустарником, а в высокой траве паслись коровы. В конце концов, нам выделили место перед полуразрушенной трибуной, где мы попросили детей помочь нам сложить и натянуть купола, пока укладывали их для следующего шоу. Я вместе с Джимми дал короткое интервью местному радио, зная, что они не понимают нашего акцента. Джимми что-то рассказывал об «ослиной ноге» на ветру, а не о зигзагах, что смутило даже меня.¹⁴³ Я слышал, как самолет делает низкие проходы, но был поглощен тем, что делал в тот момент. К нам неохотно присоединился Мик, явно желая остаться со своими вновь обретенными друзьями из особняка на холме.

Оглядевшись, я увидел на дальнем конце футбольного поля самолет, припаркованный среди длинной травы и кустов. Ворота были убраны, и учителя отводили детей на край поля. Я подумал, что там должна быть взлетно-посадочная полоса, но не смог припомнить, чтобы видел ее во время спуска.

Поболтав с летчиком, который все еще выжимал полотенце, я спросил его, откуда он появился. Он посмотрел на меня остекленевшими глазами и указал на точку для пенальти — очевидно, он приземлился на этом пятачке и отъехал в кусты, чтобы обеспечить больше места для взлета. Я знал, что у этого самолета хорошая способность к короткому взлету и посадке, но не думал, что настолько, особенно если у пилота температура 103 градуса.¹⁴⁴ Мы неохотно забрались обратно в самолет и приготовились к взлету. Снова усевшись поудобнее, со сцепленными конечностями, мы взлетели, взмыв в воздух, оставляя за собой облако пыли, бегущих коров и радостных школьников. Когда самолет набирал высоту, я оглянулся и заметил, что они даже не убрали второй комплект ворот.

Прыжок в Монтего-Бей прошел хорошо для нас, но не так хорошо для Мика. Мы снова использовали его в качестве указателя, и он приземлился в свинарнике за много миль от любого приличного места. Мне не хотелось, чтобы он приземлился в море, так как купол не успел бы высохнуть для показных прыжков на следующий день, поэтому я выпустил его слишком рано. Остальные приземлились на пляже среди большой толпы, и нас угостили барбекю. К тому времени, как привезли Мика, последняя сосиска уже исчезла.

Наш командир решил, что будет неплохо, если мы совершим пятидесятимильный марш-бросок на скорость, чтобы подготовиться к учениям, которые должны были проходить через несколько недель в Германии. Мой отряд располагался в местечке под названием Кокпит Кантри, которое являло собой чудо природы. Представьте себе перевернутую вверх дном коробку из-под яиц, которая, вместо того чтобы быть сделанной из картона, была сложена из известняка, а высота каждой вершины составляла сто футов. Здесь было полно комаров, а возвышенности действовали как нагреватели, задерживая солнечный свет и превращая низины в подобие печи. Здесь было трудно ориентироваться, так как все было кругом одинаковое. Только эти пирамидальные холмы, уходящие в небо, и ни ветерка, а когда Солнце стояло высоко, не было и никакого укрытия.

Нам дали команду добраться к месту, которое на карте называлось «Ты не видеть, я не слышать» — к маленькой деревушке на краю этого чуда природы. Командир снова выкрутился за наш счет — полковник приезжал из Великобритании и вызвался присмотреть за нами.

Полковнику было около сорока лет, он сошел с самолета из Великобритании и добрался до пункта сбора на машине. Было очень жарко, и когда он спросил нас, что мы собираемся делать в ближайшие пару дней, то заметно постарел, когда ему рассказали о марш-броске на скорость.

Мы отправились в путь в хорошем темпе и прошли около десяти миль, когда заметили фургон с мороженым. Командир настоял на том, чтобы нас угостить, и все двенадцать человек уселись в канаве, лакомясь мороженым, словно большие дети. Если бы командир к нам не присоединился, то я бы отправился на главную дорогу и поймал бы автобус. Было видно, что полковник страдает и с трудом держится на ногах, поэтому я дипломатично намекнул, что он нас задерживает и это нечестно, что командир не акклиматизировался. Он клюнул на наживку и начал спрашивать о такси. С нами был Тэффи, который давно проел на службе все зубы, и когда командир сказал ему, что собирается заказать такси и прихватить его с собой, тот поначалу заартачился. Я яростно подмигивал Таффу, намекая чтобы он ехал, и в конце концов он согласился. Как только полковник уехал на такси, наша группа взяла курс на главную дорогу, по которой двигалось еще три отряда, растянувшиеся по маршруту. Там мы запрыгнули в автобус и расселись в нем, чтобы отправиться в путешествие, которое оказалось насыщенным событиями.

В передней части автобуса был выставлен наблюдатель, который говорил нам пригнуться, когда мы проезжали мимо других военнослужащих. На одной из остановок в автобус вошел местный житель и сел рядом с Миком. Кондуктор пошел собирать деньги за проезд, а новый пассажир сказал, что не собирается платить, и показал нож. Кондуктор убрал свой компостер с билетами, и извлек свой нож. Я подумал: «Ну вот, теперь я стану свидетелем убийства, да еще и пойманным на жульничестве». Их ножи представляли собой заточенные ножовочные полотна, вставленные в деревянные рукояти. У меня же в рюкзаке был настоящий нож, четырнадцатидюймовый паранг, который я и вытащил. Тут в центре этого спора оказался Мик, я приказал пассажиру покинуть автобус, угрожающе размахивая своим парангом. В самый разгар этой перепалки наблюдатель крикнул:

— Пригнись! — и мы объявили короткую амнистию, пока не проехали мимо идущей по дороге пары бойцов третьего отряда. Мое воображение разыгралось: «Как я объясню, что участвовал в поножовщине в автобусе, когда должен был рысачить на марше?» Столкнувшись с кондуктором и мной, безбилетник счел благоразумным выйти из автобуса, но не раньше, чем мы получили еще один сигнал тревоги и были вынуждены снова пригнуться. Кондуктор сказал нам, что это нормально и такое тут происходит каждый день. Полагаю, это помогает коротать поездки.

Мы вышли из автобуса на окраине Монтего-Бей и направились к пляжу. Нам надо было убить пару часов, прежде чем отважиться показаться на последней контрольной точке, так что мы решили искупаться и выпить пива. Там нам повстречался человека из Лидса, находившийся в отпуске, и он сходил к себе в отель за пивом, так что все сложилось как нельзя лучше.

Полковник добрался до последней контрольной точки буквально за пять минут до прибытия первого отряда. Он спросил их, каким образом они смогли так быстро преодолеть расстояние, и Спад ответил, что они срезали путь. Как оказалось, они сели в автобус раньше нас, а что касается всего эскадрона, то лишь немногие бойцы прошли всю дистанцию на своих двоих, — если вообще прошли.

Незадолго до возвращения домой мы провели ночь в местном клубе. Он был плохо освещен, в углу была навалена куча тряпок, а все столики стояли в центре приподнятых на восемнадцать дюймов подиумов. Вы могли разговаривать с кем-то в одну минуту, а в следующую он исчезал, падая с подиума, когда откидывался назад. По мере того как напитки текли, люди забывали о ступеньках и исчезали во мраке, испаряясь как по волшебству. В десять часов куча лохмотьев ожила, взялась за микрофон и начала петь. Это оказался один из лучших блюзовых голосов, которые я когда-либо слышал. Через час певец вернулся в свой угол и снова упал.

Я находился в баре, когда один янки, игравший всю ночь, стал досаждать мне и извлек пистолет. Я надавал ему пощечин и обезоружил его, после чего его приятель отвел хулигана домой, и я подумал, что лучше мне быть начеку, а то человек может вернуться, чтобы отомстить. Каково же было мое удивление, когда появилась его жена и поблагодарила меня за то, что я сделал, сказав, что он все это заслужил. Приятно, когда тебя за что-то хвалят.

*****

Еще одним прекрасным островом для тренировок был Кипр. Здесь эскадрон мог проводить занятия по затяжным прыжкам, по горной, легководолазной подготовке и по вождению транспортных средств, при этом все места для занятий находились в непосредственной близости друг от друга, что значительно упрощало управление. Кипр имел стратегическое значение, и нас всегда просили проверить уровень обеспечения его основной авиабазы Акротири. Мы проникали туда днем, выдавая себя за транзитных пассажиров, и затаивались до темноты, после чего пробирались по округе, закладывая учебные подрывные заряды и совершая налеты на критически важные точки, такие как диспетчерская вышка и склады ГСМ.

После выполнения затяжных прыжков, в конце занятий, все позировали для общего фотоснимка. Все происходило на небольшом аэродроме, где мог приземлиться транспортный C-130, но из-за ограниченных ресурсов вынужден был держать двигатели включенными. Однажды, чтобы поучаствовать в фотосессии, летчик оставил двигатели работать на холостом ходу. Вся группа расселась лицом к ангару, за которым находился самолет, и постаралась выглядеть интеллигентно, пока Джо пытался сфокусировать камеру. Но камера не фокусировалась, и только через несколько минут Джо понял, почему: самолет набирал скорость, причем набирал он ее неуклонно, заставляя всех разбегаться. Летчик и его экипаж запрыгнули на борт, отчаянно пытаясь остановить движущийся самолет. Позже выяснилось, что у транспортника отказала гидравлика, из-за чего не сработали тормоза, а вращающиеся пропеллеры придали самолету достаточное ускорение, чтобы он понесся вниз по склону. К сожалению, носовая часть врезалась в ангар, поэтому из-за летного происшествия состоялось судебное разбирательство. Сам самолет пострадал не сильно, но летчик был признан виновным в самовольном оставлении рабочего места и оштрафован на символическую сумму, что-то вроде дневной зарплаты.

Через год в газетах появилась история, в которой сообщалось, что этот же летчик совершил тандемный прыжок с одним из наших парней. В статье намекалось, что он оставил самолет на попечение второго пилота и выпрыгнул вместе с основной группой, — вот что значит самовольное оставление самолета. Это и в самом деле был тот же летчик, но в тот момент он просто находился в отпуске.

*****

У себя дома каждый эскадрон по очереди находился на дежурстве. Это означало, что мы должны были заполнять книгу увольнений из части, указывая, где будем находиться, а если кому-то нужно было куда-то уехать, то он должен был оставить контактный адрес или номер телефона. Однако телефоны тогда были далеко не у всех, и если нужно было нас найти, то отправлялась телеграмма или высылался посыльный. Определялось кодовое слово, которое передавалось всем отсутствующим в части, и при его получении мы должны были как можно скорее вернуться в лагерь. При этом существовало ограничение в том, как далеко мы могли удаляться, и обычно все оставались недалеко от лагеря.

Платили в армии не очень хорошо, поэтому большинство из нас подрабатывали. Мы работали на стройке, у пекарей, на птицефабрике и везде, где была работа. В одно из таких увольнений, когда мы были дежурным эскадроном, кодовым словом для быстрого сбора личного состава было «бесплатное пиво». Большинство женатых парней перебивались случайными заработками, работая в «Балмерсе», где делали сидр, в пекарне «Мамина гордость» и на прицефабрике «Солнечная долина», которая была крупнейшим комбинатом по переработке курятины в Европе.

Надо сказать, что в шестидесятые годы очень популярны были футбольные тотализаторы, в которых можно было выиграть до 75 000 фунтов стерлингов, поэтому у нас в отряде был организован синдикат, и мы надеялись выиграть целое состояние. Это был целый ритуал — проверять вечернюю газету в субботу, чтобы узнать, сколько выпало ставок. Однажды моя жена сказала:

— Зря ты тратишь время, проверяя эти ставки.

Я решительно возразил, приговаривая:

— Если ничего не предпринимать, то ничего и не получишь. А если не спекулировать, то и не накопишь.

А она возьми и скажи:

— Да не обращай внимания на всю эту ерунду, я забыла их отправить по почте.

Представьте себе мой ужас, когда Мэбби, моя жена, сказала мне об этом. Я разбушевался, разглагольствуя о том, что если я что-нибудь забуду, то это может стать разницей между жизнью и смертью, и могут погибнуть люди. В этот момент раздался звонок в дверь, и, открыв ее, я увидел на пороге Боба, моего сержант-майора, который произнес:

— Бесплатное пиво.

Я ответил:

— Отлично, Боб, я бы не отказался выпить.

Он повторил:

— Бесплатное пиво.

Немного озадаченный, я спросил:

— Что, у вас дома?

Он работал в «Балмерсе», и мне подумалось, что у него припасено для меня несколько бутылей сидра, а я как раз был на птицефабрике и принес ему цыплят. Дверь его микроавтобуса была открыта, и я предложил помочь ему разгрузиться. Он повторил кодовое слово в третий раз, пока Мэбби не вмешалась и не сказала:

— Это сигнал вашего быстрого сбора, балбес, — и осыпала меня словами, которые означали, что я забывчив. Вот вам и кошачья реакция, и ее точное применение.

В пятницу вечером Полк заступал на ночную смену в пекарне «Мамина гордость». Адъютант был начальником смены, и мы по очереди обслуживали печи, чистили противни и пекли пироги. Если нас вызывали на службу в пятницу вечером, то в субботу наступал голод.

Птицефабрика представляла собой отличную работу для акклиматизации в Арктике. Восьмичасовой смены в холодильной камере при укладке цыплят было достаточно, чтобы потерять желание жить. Еще одной тяжелой работой была погрузка рыбной муки на фабрике по производству кормов для кур, но нищим выбирать не приходится, и мы работали, где могли.

Самая лучшая работа была на стройке: много свежего воздуха и веселого настроения. Мы с Джимми работали на грека-киприота по имени Хегатрон, штукатуря его фабрику, где он производил электронные компоненты. Хотя ни у кого из нас не было никакой квалификации, поработали мы хорошо, сэкономив ему кучу денег. На все наши постоянные просьбы о повышении зарплаты он всегда находил какие-то отговорки. Однажды утром мы пришли к нему, я сказал «доброе утро», на что он ответил, но Джимми проигнорировал. Мой напарник заявил киприоту, что если тот не сделает его счастливым, то он отправляется домой. Хегатрон ответил:

— Мистер Джимми, у меня куча проблем.

Джимми возразил:

— Ну и что? У половины мира есть геморрой.¹⁴⁵

В ответ Хегатрон сказал:

— Мистер Джимми, турки вторглись на Кипр, а мои мать и отец исчезли. Возможно, их пытают или убили. Это ничуть не обеспокоило Джимми, который сказал:

— Я не собираюсь попадать впросак дважды. Если ты не осчастливишь меня, я уйду домой.

Именно благодаря случайной работе я познакомился с Тони, который стал моим хорошим приятелем. Он работал по контракту в Мадли, где строили станцию спутниковой связи. Работая на него, я зарабатывал больше денег, чем получал в армии. Там была пара плотников, бывших военнослужащих, я приносил армейский котелок, заваривал чай на плите Томми, и мы вместе хорошо проводил время. Они должны были сделать антивандальное подсобное помещение, в котором должны были храниться некоторые калибровочные приборы для тестирования новой спутниковой антенны. Для этого его нужно было установить в Черных горах неподалеку, поэтому оно должно было быть крепким и прочным. Существовал единственный способ доставить его на гору — это перебросить на вертолете. С просьбой сделать это ведомство связи обратилось к Полку, и там согласились. Я пошутил с плотниками, сказав, что я и есть тот летчик, который будет перевозить груз, и еще добавил, что во время перевозки им придется находится в сарае.

Как они старались, строя сарай. На это ушла целая неделя, использовались самые лучшие материалы. Они не были уверены, что я летчик, но я попросил Тони поддержать меня, и тем самым заставил их задуматься. Вернувшись на работу, я рассказал Питу, летчику, о своей афере и попросил его сообщить мне, когда он должен отправиться в Мадли для уточнения деталей, чтобы я мог отправиться с ним. Конечно, через несколько дней мы вылетели на место, причем я сидел на левом сиденье, на мне был шлем, и я выглядел точно так же, как летчик. Когда мы приземлились, я увидел плотников и помахал им рукой. Они не могли в это поверить и сказали, что не доверили бы мне даже управление четырехтонником, не говоря уже о вертолете. Пока Питер выяснял технические подробности о весе и размерах, я перешучивался с ребятами, объясняя, как они должны сидеть в сарае во время взлета и посадки. Они ответили, что ни за что не полетят, пусть их даже уволят. Питер договорился о дате переброски, и мы вернулись в лагерь.

Меня не было в стране, когда Пит перевозил сарай. Он летел в сторону Черных гор, когда груз начал раскачиваться, и это было настолько плохо, что Питеру ничего не оставалось, как сбросить его. Он упал с неба и снес другой сарай и теплицу под ним, и до сих пор плотники клянутся, что это я его сбросил специально.

По выходным мы также подрабатывали вышибалами в местном танцевальном клубе. Обычно, единственные неприятности начинались с вышибал. Местные жители были замечательными, и если вам удавалось познакомиться с ними, то они с радостью вам помогали. Несмотря на то, что всегда найдется местный псих, которому нравится, если его вышвырнет вышибала, обычно ночь проходила спокойно. За это нам платили по пятерке.

Также мы по очереди занимались перекрестной подготовкой: половина отряда отправлялась на скалолазание и катание на лыжах, а другая половина уходила на занятия с лодками. Думаю, некоторые парни поочередно переодевались, но это уже другая история. В итоге мы оказались на модном немецком горнолыжном курорте, одетые по высшему разряду. У нас были брюки от униформы, обрезанные у колена и стянутые резинкой, которые мы носили с длинными водолазными носками, поверх них надевалась парка с капюшоном, отороченным мехом, что делало нас похожими на медведей из пантомимы. На голове у нас были утепленные шапки с желтыми очками сварщика для защиты глаз. Немцы очень тщательно следят за тем, как они выглядят, поэтому когда мы появились, выглядя как Легион проклятых, они, должно быть, подумали, что что из всех психушек в стране были выпущены постояльцы и отправлены к ним. Наше катание оказалось ненамного лучше, мы часто наезжали на людей и сбивали их. Иногда единственным способом остановиться было схватить кого-нибудь, так что за нами на лыжных трассах оставался след разрушений.

Скауз был невысоким парнем с координацией, как у мешка с картошкой. Он ждал, когда подъедет подъемник и поднимет его на лыжную трассу, и стоял, выпятив зад, в надежде, что его зацепит Т-образная перекладина. Его приятель Билли находился по другую сторону, он первым дотянулся до Т-образной перекладины и повернул ее как раз в тот момент, когда Скауз откинулся назад. Перекладина подцепила того за куртку, толкнув вниз головой и заставив бежать, чтобы сохранить равновесие. Когда земля ушла из-под ног, Скауз остался висеть вниз головой, подвешенный за перекладину, подцепившей его куртку от пояса до шеи. Он решил не шевелиться, чтобы что-то не упало, и в таком виде добрался до верхней станции. Как только под ним снова оказалась земля, наш товарищ начал бороться. Взмахнув руками и ногами, он воткнул лыжу в гигантскую шестерню, приводившую в движение подъемник, и все застопорилось. Подъемник был полон немцев, оказавшихся в подвешенном состоянии на тросе по всему склону горы, а Скауз брыкался и дергался, пытаясь освободить свою лыжу. От туристов можно было услышать только одно: «Сумасшедшие англичане». От Скауза же можно было услышать только непечатные слова.

На склонах свои занятия проводила группа финских студентов, и каждое утро они начинали с серии энергичных упражнений на растяжку. К своим занятиям они относились серьёзно, делая горнолыжный спорт легким делом, и однажды утром как раз занимались своими делами, когда Блю с воплем бэнши¹⁴⁶ полетел вниз по склону, не контролируя себя. Пронесшись сквозь разминавшуюся группу, он улетел головой в сугроб, лишний раз доказывая, что:

BLUE SCARES FINNS¹⁴⁷

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ПУСТЫНЮ

Как раз в период, когда армия закрывала свои базы в Шардже, в районе ожидались волнения, способные помешать этому процессу. Эскадрон отозвали из отпуска и провели инструктаж о предстоящих опасностях. Неприятности ожидались со стороны полуострова Мусандам, который представляет собой участок суши в верховьях Ормузского пролива. Нам довели информацию о воинственном племени шуху, которое собиралось восстать и пойти на Шарджу. Оперативный офицер, проводивший инструктаж, был в Полку новичком и сильно нагнал на этом совещании драмы. Одна из его реплик гласила:

— Посмотрите на человека, сидящего рядом с вами, он может не вернуться с этого задания.

Как раз то, что нужно для моральной поддержки в начале операции; неудивительно, что никто не захотел туда отправляться.

Шуху — это древнее племя, которое до сих пор пользуется каменными топорами и живет в домах, сложенных из камней. Дверь в таких домиках была маленькой и располагалась низко, заставляя любого входящего сильно пригибаться, так что голова оказывалась в уязвимом положении и могла быть отрублена, если посетитель не понравится жильцам. Добраться до полуострова было трудно, поскольку его окружали горы, а с самим племенем мало кто хотел связываться. Столицей региона был городок Эль-Хасаб, важный торговый порт; располагаясь очень изолированно, он практически не подвергся западному влиянию. Сидя на инструктаже, все представляли себе этих диких людей с топорами, которые пытаются нас обезглавить. Вот с такими мыслями мы снова отправились в пустыню.

Как только мы приземлились в Шардже, нас сразу же увезли в пустыню. Никакого лагеря здесь не было, и парни разбились по отрядам, используя колючие кусты, чтобы развесить на них свое снаряжение.

Меня вызвали к боссу и представили чиновнику колониальной администрации, отвечавшему за Мусандам. Работа заключалась в том, чтобы, прихватив с собой связиста, отправиться с ним в Эль-Хасаб и передавать как можно больше разведывательных сведений и информации о местной географии, причем мне предстояло присматривать за этим парнем и обеспечивать надежную радиосвязь с базой. Вместе с Джорди, моим связистом, и чиновником по имени Саймон, мы, прихватив «Лендровер», погрузились на «Скайвэн»¹⁴⁸ и полетели на север. С воздуха посадочная полоса была едва различима; ее не использовали уже много лет. После инструктажа, а теперь и всего увиденного, эмоции были на пределе.

Приземлившись, мы выгрузили машину и все свое снаряжение примерно в двадцати милях от Эль-Хасаба, где нам предстояло обустроить базу. За каждым поворотом мерещились потенциальные места засад, но до порта мы добрались без происшествий. Чиновник снял для нас дом рядом с мечетью, представлявший собой простую постройку из двух комнат с небольшим двориком, окруженным невысоким дувалом. Он был построен сравнительно недавно, и во дворе еще лежали кучи песка и мешки с цементом. Было время Рамадана, когда все постятся и молятся не менее четырех раз в день, и как только мы приехали, мулла призвал верующих к молитве. Для этого использовались громкоговорители, и шум стоял оглушительный. Когда он начинал орать, завывали все собаки в округе, и время от времени из массы динамиков доносился громкий, высокочастотный визг.

Я быстро оценил дом и почувствовал себя очень уязвимым. Стены были сложены из саманного кирпича, который не остановил бы даже муху; крыша была плоской и просматривалась со всех остальных домов в округе. Здесь не было ни воды, ни электричества, ни туалета — прямо как в Даунхэме.

Мне хотелось бы иметь какую-нибудь систему раннего оповещения на случай возможного нападения. О собаках не могло быть и речи: они лаяли только на паломников. У себя дома, на одной из тренировочных площадок, у нас были гуси и они были отличными дозорными, поэтому я спросил Саймона, сможет ли он взять пару гусей, когда отправится на базар за припасами. Он вернулся с тремя утками, заявил, что они вкуснее и в них больше мяса. Я пытался усилить охрану, а не открыть ресторан для гурманов! Саймон же вел себя очень непринужденно и чувствовал себя в этой странной обстановке как дома. Он прекрасно говорил по-арабски и одевался как местный житель, что меня немного беспокоило, поскольку существует заболевание, известное как «комплекс Лоуренса».¹⁴⁹ Это когда люди влюбляются в пустыню и превращаются в бедуинов.

У каждого из нас была своя комната. Джорди спал у радиостанции наверху, Саймон — по соседству с ним; а я располагался внизу, упираясь ногами во входную дверь, так что любой входящий должен был пройти мимо меня. В первую ночь я спал плохо — когда меня начал одолевать сон, за мной стали гоняться бешеные люди с топорами, а разбудил меня тот безумный мулла, рыдавший в свой микрофон. Я даже пожалел, что не вернулся обратно в отряд.

Мы познакомились с вали Эль-Хасабы; это должность, соответствующая мэру. Округой он управлял железной рукой, и все местные жители оказывали ему величайшее уважение. Я стал свидетелем того, как к нему для трёпки приволокли рыбака. Он приехал из другой деревни, поссорился с местным жителем и затеял с ним драку, используя в качестве оружия гальку с пляжа. Сейчас же он распростерся ниц перед вали и непрерывно целовал его ноги, словно умоляя о даровании жизни. Все это напоминало сцену из Средневековья. Его оштрафовали, и очень довольный собой рыбак начал отползать назад, прочь от вали, читая на ходу славословия.

Потом мы отправились вглубь страны, посещая изолированные поселения. Рисковать я не собирался, поскольку в голове у меня еще не улегся полученный инструктаж, поэтому, когда Саймон приближался к хижинам, старался держаться на расстоянии, но был удивлен, увидев, как его приветствует все семьи. Арабские женщины редко приветствуют незнакомцев, но тут все оказались рядом, и это были самые теплые и гостеприимные арабы, которых я когда-либо встречал. Нас угощали чаем с финиками и пресным хлебом; они действительно видели в нас желанных гостей. Вот и все, что нужно знать о той чуши, которую нам рассказывали в Херефорде.

Мы составили карты местности, нанесли на них все деревни, переписали жителей и отметили топографические особенности, после чего нашей следующей задачей было обследовать прибрежные деревни. Для этого в наше распоряжение был предоставлена арабская дау¹⁵⁰ под названием «Мантисса». Это был флагман султанского флота, крепкая, традиционная каботажная лодка с двумя пулеметами .30-го калибра, установленными на мостике, которые были сняты со старого поршневого истребителя «Провост», — их как раз меняли на реактивные самолеты.

Утром мы отправлялись к причалу, где нас забирала резиновая надувная лодка, чтобы отвезти на дау. Поднявшись на борт, мы выходили в море и завтракали вместе с командой на открытой палубе. Судовой кок напоминал Одджоба,¹⁵¹ — он имел одинаковый размер что в ширину, что в высоту, обладал полированной головой и весь день был занят либо приготовлением, либо заготовкой еды. Команда была загоревшей до черноты и выглядела настоящей кучкой головорезов. Я же ощущал себя Синдбадом-мореходом, или сыном Попая.¹⁵²

Морскую блокаду вдоль побережья осуществляли пять минных тральщиков, державшихся прямо за горизонтом, так что с берега их никто не видел. Мы по очереди посещали эти корабли, и мателоты не могли поверить своим глазам, когда к ним подходила наша лодка. На борту мы принимали душ, ели и приделывали ноги всему, чему могли. Вскоре флотилия прозвала нас «бичом Семи морей».¹⁵³

Мы останавливали множество дау и рыбацких лодок, чтобы убедиться, что они не занимаются контрабандой оружия. Одна из остановленных нами лодок направлялась в Индию. Все члены команды были крупного телосложения, что было необычно, и, пока парни обыскивали лодку, можно было заметить определенное напряжение. Только когда лодка уже отошла довольно далеко, Саймон спросил меня, что, по моему мнению, они перевозят. У меня не было ни малейшего понятия. Как выяснилось, это были контрабандисты, перевозящие золото. Они скупали его в Дубае и перевозили его в Индию. Если их останавливала таможня, они давали им золотой слиток стоимостью двадцать штук баксов. Если их останавливал индийский флот, они притапливали золото за бортом и забирали его позже. На борту этой дау было четыреста тысяч фунтов нелегального золота; неудивительно, что он так и не сказал мне об этом, пока она не скрылась вдали.

Мы осмотрели прибрежные деревни, переписав всех жителей, и сделали наброски карт местности. Все местные жители казались такими дружелюбными, а одна мать даже кормила грудью своего ребенка прямо у нас на глазах. Не было обнаружено никаких признаков инакомыслия, не говоря уже о террористической деятельности.

Дни тянулись долго, и даже я с нетерпением ждал возвращения в нашу лачугу. Безумный мулла уже немного успокоился, так как наступил праздник Ид,¹⁵⁴ который праздновали все. Местные жители любили подбрасывать мечи в воздух и ловить их, а я был занят тем, что зашивал их раны — самым распространенным был порез перепонки между большим и безымянным пальцами, который было довольно сложно зашить.

Мне было жалко уток, которых купил Саймон, поэтому я вырыл пруд, зацементировав его, но когда пустил их в пруд, они утонула. Как оказалось, эти утки никогда раньше не плавали в таком большом количестве воды, и их перья не были водоотталкивающими… Упс.

*****

После того, как мы передали все собранные данные на базу, там начали планировать следующий этап операции. Я вернулся в свой отряд, который был занят отработкой ночных парашютных прыжков. В Южном Омане назревали неприятности, и вскоре стало известно, что туда перебрасывается эскадрон «B».

Второму отряду предстояло совершить прыжок в горах и организовать наблюдение за некоторыми деревнями, в то время как остальная часть эскадрона должна была провести атаку с моря на город под названием Букра.

Во время тренировки мы узнали, что летчик, пилотировавший нас, является сводным братом Джули Эндрюс, поэтому при подготовке к выходу, прежде чем выпрыгнуть из самолета, все затянули песню «Ложка сахара полна».¹⁵⁵ Ночные прыжки всегда сложны, а попытки приземлиться в горах особенно опасны. Наше предполагаемое место приземления было окружено горными пиками высотой до 6000 футов, и хотя мы прыгали на дорогу в Аден, этот прыжок считался в Полку первым боевым затяжным прыжком. Прыгал смешанный отряд, состоящий наполовину из военнослужащих эскадрона «A» и наполовину из личного состава эскадрона «G».

В Королевских ВВС очень строго следили за перевозкой оружия и взрывчатых веществ, но в данном случае было сделано исключение. Никто не знал, чего ожидать на земле, поэтому каждый из нас дослал патрон в патронник еще на борту самолета. Фред прыгал с 40-миллиметровым гранатометом, и он тоже поставил его на боевой взвод.

Я выходил первым и действовал как головной парашютист, за которым следовали остальные. Идея заключалась в том, чтобы остальные могли ориентироваться в прыжке на меня, поскольку я был самым опытным парашютистом. Точка выброски была рассчитана по времени и расстоянию от известного ориентира на побережье, находившегося примерно в пятнадцати километрах. Луна светила на три четверти, и условия для прыжка были идеальными; с высоты десяти тысяч футов можно было разглядеть все особенности джебеля, но по мере снижения и вхождения в земную тень становилось все темнее. Перед самым раскрытием парашюта я мельком увидел, что справа от меня кто-то кружится в падении, уходя ниже меня.

Мы приземлились точно в цель и оказались прямо между двух больших ям размером с теннисный корт, вырытых в земле, и которые служили резервуарами для сбора воды во время дождя. Все пришли плотной группой, но одного человека не хватало, поэтому для его поисков мы разделились на два патруля: один занял возвышенность на юге, а другой — на севере. Через тридцать минут второй патруль сообщил, что нашел пропавшего Рипа. Это был тот самый человек, которого я видел, и которого закрутило, что вынудило его не открывать парашют, пока не удастся восстановить устойчивость. Если бы он находился над вáди, ему бы все сошло с рук; но, к сожалению, он был над возвышенностью, и как раз в тот момент, когда его купол начал наполняться, он врезался в склон горы.

Нет слов, которые могли бы передать нашу скорбь, и в знак уважения к Рипу мы продолжали жить так, словно он все еще был с нами. Он любил посмеяться и увидел бы забавный момент в том, как мы все сидели, сгрудившись, и смотрели на Фреда, разбиравшего свое снаряжение. Фред неудачно приземлился, упав вперед на колени и разодрав обе штанины. У одного ботинка отсутствовал мысок, а на лице была большая ссадина. «Берген» Фреда оборвался, когда тот его отпускал, и все, что находилось внутри, разбилось и расплющилось. Одна из бутылок с водой оказалась раздавлена, но не протекала, и он сказал, что не может снять крышку.

— Сможешь, когда захочешь пить, — ответили ему.

Все 40-миллиметровые гранаты, которые он нес с собой, были сплющены, и то, что ни один боеприпас не взорвался, являлось заслугой исключительно британских требований безопасности. Единственная хорошая граната, которая у него осталась, была та, что находилась в оружии, которое у него было с собой. У Вилли нашлась большая банка зеленых бобов, которыми он поделился. Понятия не имею, зачем он их взял, но зашли они хорошо.

У Рипа был пулемет «Брен», который, как мне кажется, и стал причиной его нестабильности. Тяжелый груз был у каждого, — это хорошо, если вы устойчивы, но это очень трудно контролировать, если вас закрутит. Была ли в этом виновата ослабленная лямка или неудачный выход из самолета, никто никогда так и не узнает.