Первая гражданская война в Риме

СAEDES MARIANA

Взятие Рима войсками Цинны и Мария ознаменовалось первой в истории Рима кровавой «операцией» в отношении представителей нобилитета без санкции сената. Именно эта акция стала определяющей в оценке Мария и Цинны в литературе последующих веков, а отчасти и в историографии нового и новейшего времени. Как же развивались события?

Диодор (XXXVIII. 4. 1) пишет, что победители перед вступлением в Рим приняли решение убить всех наиболее выдающихся из числа своих врагов (τούς έπιφανεστάτους των εχθρών... πάντας άποκτείναι). По-видимому, речь шла о том, что у Мария, Цинны и их приверженцев были свои пожелания, и они обсуждали с товарищами, насколько допустимо их исполнение.

Саму расправу античные авторы описывают с рядом существенных расхождений. Вот что рассказывает Аппиан: «Тотчас же рассыпались во все стороны сыщики и стали искать врагов Мария и Цинны из числа сенаторов и так называемых всадников. Когда погибали всадники, дело этим и кончалось. Зато головы сенаторов, все без исключения, выставлялись перед ораторской трибуной. Во всем происходившем не видно было ни почтения к богам, ни боязни мести со стороны людей, ни страха перед мерзостью таких поступков. Мало было того, что поступки эти были дикие; с ними соединились и безнравственные картины. Сначала людей безжалостно убивали, затем перерезывали у убитых уже людей шеи и, в конце концов, выставляли жертвы напоказ, чтобы устрашить, запугать других, или просто, чтобы показать нечестивое зрелище (κατάπληξιν ή θέαν άθέμιστον)» (ВС. I. 71. 330-331).

А вот описание Диона Кассия: «Марий и его люди ворвались в Город с остальными войсками через все ворота сразу; они заперли их, чтобы никто не мог уйти, а затем стали без разбора убивать всех, кто им ни встречался, но обращались со всеми как с врагами. Особенно старались они уничтожить тех, кто обладал каким-либо имуществом (τούς τι έχοντας... χρημάτων), ибо жаждали богатства. Они подвергали бесчестью детей и женщин, словно поработили чужеземный город. Головы виднейших [граждан] (των έλλογιμωτάτων) выставляли на рострах» и т. д. «Резня (σφαγαί) продолжалась пять дней и столько же ночей» (fr. 102. 8-9, 11).

Валерий Максим (IV. 3. 14; V. 3. 3; VI. 9. 14) пишет о марианских и циннанских проскрипциях (!), утверждая, что злодеяния Мария заслуживают большего осуждения, чем победы — похвалы (IX. 2. 2). Евтропий доходит до того, что не только именует проскрипциями марианскую «чистку», но и не упоминает о сулланской (V. 7. 3).

Любопытно, что в более подробных рассказах Плутарха и Аппиана многие из этих подробностей не встречаются. Нет сведений ни о пяти днях, ни о том, что Город был заперт, ни об избиениях всех попадавшихся под руку. Что же конкретно сообщается об убийствах?

Первым был убит победителями Гней Октавий. Несмотря на уговоры друзей и воинов скрыться, он остался на Яникуле, который прежде столь удачно оборонял от войск неприятеля. Он облачился в парадное одеяние и сел в курульное кресло, окруженный отрядом солдат, ликторами и некими «знатнейшими лицами (δνηλθε μετά των έπιφανεστάτων καί τίνος ετι καί στρατού)». Затем появился Цензорин[514] с несколькими всадниками. Он отсек не двинувшемуся с места консулу голову и отнес «трофей» Цинне[515], после чего голову выставили на форуме перед рострами, причем указано, будто бы такое было сделано впервые, но потом вошло в обычай (ВС. I. 71. 325-329)[516]. При этом ничего не сообщается о находившихся с Октавием ликторах, воинах и «знатнейших» лицах: неясно даже, оказали ли они сопротивление или бежали. Вполне возможно, что в большинстве своем, не желая погибать вместе с упрямым консулом, они покинули его, когда он отказался уйти из Города[517], а те, кто все же остался, были немедленно перебиты всадниками Цензорина.

Весьма красочно описана в источниках гибель Антония Оратора[518]. Он прятался у друга; тот решил подавать ему лучшие сорта вин, и раб, покупавший их, в порыве откровенности рассказал обо всем продавцу вина, а тот донес Марию. Арпинат якобы сам хотел отправиться к убежищу бывшего друга, но его удержали, и «операция» была поручена военному трибуну П. Аннию. Воины залезли в запертый дом по лестницам, тогда как их командир остался ждать внизу. Поскольку дело затянулось, то он пошел узнать о причинах этого и увидел, как солдаты внемлют речи Антония, не решаясь убить его. Тогда Линий без лишних слов отрубил голову консуляру[519] и доставил ее Марию, который будто бы поставил ее на пиршественный стол[520]. Однако обращает на себя внимание то, что современник событий Цицерон не упоминает о «риторических» обстоятельствах смерти Антония[521], а ответственным за нее считает не Мария, а Цинну[522].

Жертвами репрессий также стали отец и сын Публии Лицинии Крассы[523]. В рассказах источников об их гибели налицо серьезные расхождения. По словам Аппиана, «Красс, преследуемый вместе с сыном, во время преследования успел убить сына, сам же был убит преследователями» (ВС. I. 72. 332). Здесь александрийский писатель допускает явную ошибку[524]: современник событий Цицерон трижды сообщает, что Красс-отец покончил с собой (Sest. 48; Scaur. 1.2; De or. III. 10), сын же, по словам эпитоматора Ливия, погиб от рук всадников Фимбрии (Liv. Per. 80). Эти сообщения представляются более достоверными[525]. Судя по всему, Аппиан либо неправильно понял свой источник, либо сохранил для нас экзотическую версию, призванную поразить воображение читателей[526].

В источниках называются и другие жертвы Мария и Цинны: братья Гай Юлий и Луций Юлий Цезари[527], Атилий Серран, Публий Корнелий Лентул, Гай Нумиторий, Марк Бебий, которых убили, по словам Аппиана (ВС. I. 72. 332), при бегстве (έν όδώ καταλτβφθέντες άνηρέθησαν).

Особый интерес представляет гибель претория Квинта Анхария. Согласно Плутарху, его «повалили наземь и пронзили мечами только потому, что Марий при встрече не ответил на его приветствие (έκ δε τούτου καί των άλλων, όσους άσπασαμένους μή προσαγορεύσειε μηδ’ άντασπάσαιτο). С тех пор это стало служить как бы условным знаком: всех, кому Марий не отвечал на приветствие, убивали прямо на улицах, так что даже друзья, подходившие к Марию, чтобы поздороваться с ним, были полны смятения и страха» (Маr. 43. 5-6)[528]. Иначе описана эта ситуация у Аппиана: «Анхарий поджидал Мария в то время, когда тот собирался приносить жертву на Капитолии. Анхарий надеялся, что храм послужит ему местом примирения его с Марием. Но тот, начав жертвоприношение, приказал стоявшим около него умертвить тотчас же на Капитолии Анхария, когда тот подходил к нему и собирался его приветствовать» (ВС. I. 73. 337).

Т. Ф. Кэрни, изучив описание этого эпизода в источниках, пришел к таким выводам: Анхария привели на Капитолий для казни, но он, рассчитывая, что Марий во время жертвоприношения в день вступления в должность[529] постарается избежать дурных знамений и дарует ему жизнь, обратился к нему, надеясь на пощаду[530]. Однако Марий не ответил на приветствие Анхария, ограничившись лишь приказом палачам действовать[531]. Убийства же тех, на чьи салютации арпинат не отвечал, — очевидный домысел, никакими примерами в источниках не подтверждаемый[532].

Если в отношении Анхария дата его гибели, 1 января 86 г., лишь предположение, хотя и очень вероятное, то с сенатором Секстом Лицинием нет никаких сомнений: в отношении его прямо указывается, что он был сброшен со скалы (несомненно, с Тарпейской) в иды января[533]. У Веллея Патеркула сообщается также о расправе плебейского трибуна Попилия Лената с трибуницием Секстом Луцилием, которого иногда считают тем же лицом, что и Лициний[534]. Ф. Мюнцер полагает, что правильное имя — Секст Луцилий, ибо для Лициниев преномен «Секст» не характерен. Однако Э. Бэдиан считает, что невозможно установить, какое из этих двух имен правильно, ибо трибун 138 г. звался именно Текстом Луцилием, а потому возможны оба варианта[535]. Стоит заметить, что у Плутарха номен передан неточно — Λουκίννον, и допускает оба варианта толкования. С одной стороны, оснований для их отождествления недостаточно, с другой же — сообщение вообще весьма темное и путаное. Казнь отнесена ко времени, когда Фимбрия стал командующим армией вместо убитого им Валерия Флакка, что подразумевает 85 г., но контекст говорит в пользу 86 г.[536] Вполне возможно, что путаница произошла и с именем. К тому же об убийстве сразу двух трибунов[537], да еще в самом начале года, сообщает Дион Кассий (fr. 102.12), причем один из них был сброшен с Капитолия, т. е. с той самой Тарпейской скалы. Все это позволяет предполагать, что под Лицинием и Луцилием имеется в виду один и тот же человек.

Таким образом, кое-кого из должностных лиц убили лишь после того, как миновал срок их магистратур, что немного облегчало в юридическом смысле расправу с ними[538], ибо действующие магистраты наказанию не подлежали. Это может показаться странным на фоне бессудного убийства Октавия, однако, как продемонстрировали случаи отказа Мария сначала принять проконсульские инсигнии от Цинны, а затем вернуться в Рим до отмены направленного против него решения, арпинат предпочитал соблюдать законность там, где это не мешало делу. С аналогичным случаем, очевидно, мы имеем дело и здесь. Что же касается Октавия, то его кончина могла рассматриваться как гибель в бою.

Умерщвлением иногда дело не ограничивалось. Труп Цезаря Страбона протащили по улицам Рима до могилы плебейского трибуна 90 г. Квинта Вария, обвинителем которого он, видимо, выступал в свое время, и надругались там над телом убитого[539]. Бебию и Нумиторию растерзали внутренности, волокли их крюками и затем разорвали в клочья[540]. Голову Антония Оратора Марий, как уже говорилось, будто бы поставил на свой пиршественный стол (Val. Max. IX. 2. 2; Lucan. II. 121-124; Flop III. 21. 13). Дион Кассий (fr. 102. 12) уверяет, будто голову одного из убитых им плебейских трибунов Марий Младший отослал консулам, т. е. своему отцу и Цинне.

Единственным из тех, кого собирались убить победители, но кто сумел спастись, оказался Корнут[541]. Его рабы сожгли тело другого человека и заявили преследователям, будто их хозяин покончил с собой. Корнут нашел убежище в Галлии (Арр. ВС. I. 73. 336; Plut. Маr. 43.10).

Если в отношении указанных лиц о каких-либо официально предъявленных им обвинениях и тем более процессах над ними ничего неизвестно, то Луция Корнелия Мерулу и Квинта Лутация Катула вызвали в суд[542]. Первого можно было обвинить в незаконном занятии консульской должности[543], а против второго, как полагают, поводов для обвинения и суда не имелось[544], разве что его участие в посольстве к Метеллу Пию с просьбой поспешить под стены Рима, чтобы защитить его от Цинны[545]. Однако Аппиан, упоминая о выступлении Катула в поддержку декрета об изгнании Мария (ВС. I. 74. 341), хотел не просто поведать об одном из примеров обоюдной вражды[546], но и назвать причину обвинения. А ведь соответствующее постановление, направленное против отнюдь не одного только арпината, являлось, в сущности, незаконным, и повлекло за собой убийство плебейского трибуна (Публия Сульпиция), т. е. речь здесь вполне могла идти о смертном приговоре. По-видимому, Мерулу и Катула вызвали в суд по той простой причине, что для возбуждения против них обвинения имелись веские основания, чего, похоже, нельзя было сказать о других жертвах репрессий[547]. Однако и этим двум рассчитывать на беспристрастный процесс явно не приходилось[548].

Обвинение предъявил племянник полководца, плебейский трибун Марк Марий Гратидиан[549]. Процесс, очевидно, должен был носить характер iudicium pjopuli с троекратным вызовом обвиняемого (anquisitio), а обвинение, если таковое выдвигалось, — форму perduellio[550]. Цицерон и Плутарх рассказывают, что Мария просили пощадить Катула[551], но на все уговоры следовал неизменный ответ: «Он должен умереть (moriatur)!» (Cic. Tusc. disp. V. 56; Plut. Mar. 44.8). Произносилась эта фраза в действительности или нет, не столь уж важно — приговор явно был предопределен заранее[552]. Не желая подвергать себя психологической пытке, Катул предпочел ускорить неизбежный конец — заперся у себя в доме, разжег угли в очаге и задохнулся в дыму (Plut. Маr. 44.8; Арр. ВС. I. 74. 342; Diod. XXXVIII. 4. 3; Veil. Pat. II. 22. 44; Val. Max. IX. 12. 4). Мерула вскрыл себе вены, перед тем оставив записку, что предварительно снял головной убор фламина (apex), ибо жрецу Юпитера не подобало уходить из жизни в нем (Арр. ВС. I. 74. 342)[553]. После него место flamen Dialis оставалось вакантным до 11 г. (Тас. Ann. III. 58. 2; Dio Cass. LIV. 36 1).

Масштабы марианских репрессий были намного скромнее, чем можно заключить на основании риторических пассажей античных авторов. В целом данные источников не дают оснований называть марианские репрессии 87—86 гг. резней (massacre)[554]. Нам известны имена максимум 16 человек, погибших в 87—86 гг. в результате марианской «чистки». Таковыми являются Гней Октавий, Марк Антоний, Луций Юлий Цезарь, Атилий Серран, Публий Корнелий Лентул, Гай Юлий Цезарь Страбон, Марк Бебий, Квинт Анхарий, Гай Нумиторий, отец и сын Публии Лицинии Крассы, Квинт Лутаций Катул, Луций Корнелий Мерула, Секст Лициний, Секст Луцилий, Фимбрия[555]. Э. Бэдиан не включает в свой список Октавия, Мерулу и Фимбрию, а Лициния и Луцилия считает одним лицом[556]. Если вычесть двух последних, получаем 14 человек, о которых пишут и другие авторы[557]. По мнению К. М. Балета (пожалуй, слишком уж оптимистичному), число жертв не могло намного превышать упомянутую цифру в 14 человек[558]. Однако, хотя это наверняка не так, — погиб и кое-кто из простолюдинов[559], — нельзя не признать, что, как выразился Г. Беннет, «дух и методы сулланских проскрипций полностью отсутствовали». Несомненно, впоследствии сулланская пропаганда преувеличила масштабы марианской «чистки», чтобы опорочить ненавистного «выскочку», а заодно оправдать куда более кровавые проскрипции[560]. По сравнению с расправой, учиненной незадолго до этого Суллой, ограничившегося объявлением вне закона 12 человек, из которых погиб лишь один (правда, плебейский трибун — лицо священное и неприкосновенное), это было куда более кровавой «операцией». Тем не менее Октавий и стоявшие за ним силы представляли не Суллу, а потому о сравнении с ним говорить не приходится — Октавий и его люди учинили бойню сторонникам Цинны, которая стоила жизни явно не одной сотне людей (см. выше), а также незаконно отрешили от власти консула. С другой стороны, среди уничтоженных в ходе марианских и циннанских расправ погибло не меньше четырех сенаторов консульского достоинства — Октавий, Мерула, Катул, Красс, а также, возможно, Атилий Серран[561] (если верна его идентификация как консула 106 г.), случай в истории Рима беспрецедентный[562]. Это, а также отсутствие санкции со стороны сената (и к тому же направленность явно не в пользу его интересов) делало репрессии 87—86 гг. в глазах многих особенно жестоким и возмутительным преступлением[563].

Не вполне понятны причины гибели некоторых из названных лиц. С Октавием и Крассом, как руководителями обороны, все понятно. Предположительные причины несостоявшегося суда над Катулом и Мерулой указаны выше. В отношении Бебия (Тамфилк?)[564] высказывалось предположение, что он плебейский трибун 103 г., возражавший против законопроекта о наделении землей ветеранов Мария в Африке[565], однако это не очевидно[566], хотя и является наиболее убедительным объяснением.

Об участии Антония в обороне Рима неизвестно, хотя это может быть результатом скудости источников; они сообщают о нем лишь как об одном из послов сената к Метеллу, что не является слишком тяжким прегрешением. Э. Бэдиан выдвинул версию, что и он, и некоторые другие жертвы «чистки» в свое время входили в группу сторонников Мария, а затем Антоний отступился от арпината и теперь был наказан за «предательство». Среди бывших приверженцев Мария он видит Кв. Катула, М. Антония, Г. и Л. Цезарей, П. Красса и, предположительно, П. Лентука[567]. В отношении Катула, которому Марий явно помог стать консулом после трех провалов на выборах[568], это можно считать установленным. То же можно сказать и об Антонии, который получил триумф и право заочно избираться в консулы при явном одобрении Мария, бывшего тогда, в 100 г., консулом. Цезари были родственниками Мария по линии жены, при этом Цезарь Страбон, по мнению Э. Бэдиана, выступил против арпината на выборах в консулы на 88 г.[569] Однако, как мы видели, участие последнего в выборах на 88 г., скорее всего, не имело места, и о причинах вражды приходится лишь гадать, как и в случае с его братом — похоже, они просто заняли по отношению к Марию враждебную позицию. Если же говорить о Крассе, то представление о его тесных связях с Марием основывается на том, что отец триумвира был женат на Венулее, а один из Венулеев погиб во время проскрипций (Oros. V. 21. 8). Однако это само по себе еще не говорит о его связях с Марием, а потому и последующее «предательство» не доказано, пострадал же он за участие в обороне Рима[570].

Еще одним бывшим марианцем, как предполагает (со знаком вопроса) Бэдиан, являлся П. (?) Лентул, тесно связанный с Марцеллом, легатом Мария, героем битвы при Аквах Секстиевых (Badian 1957, 339-340), но это само по себе еще ничего не доказывает, поскольку не означает с неизбежностью политической поддержки арпината.

Таким образом, остаются только два человека, в отношении которых их связь с Марием бесспорна, и которые могли быть сочтены им «предателями». Это консуляры Катул и Антоний, о которых нет сведений, как об активных защитниках Рима (и это при том, что Антоний был опытным военачальником), но оба по странному совпадению оказались в составе сенатского посольства к Метеллу Пию (см. выше). Как уже говорилось, само по себе это еще ничего не доказывает, но обращает на себя внимание та настойчивость, с которой Марий добивался смерти обоих. Это, скорее всего, подтверждает гипотезу Бэдиана о мести им со стороны арпината как «предателям». Насколько известно, к Марию во время осады Рима не присоединился ни один консуляр — случись такое, его позиции в моральном и политическом отношении заметно усилились бы. Напомним, что к Сулле во время его марша на Рим присоединился его коллега по консулату (и родственник) Помпей Руф. И кого, как не давнего соратника, облагодетельствованного им в 100 г., мог ожидать увидеть у себя в лагере Марий? Однако Антоний предпочел остаться в Городе, хотя наверняка знал, чем рискует, иначе не стал бы прятаться от победителей. Возможно, впрочем, что он надеялся отсидеться и через какое-то время, когда обстановка стабилизируется, помириться с Марием через посредников[571].

О причинах гибели других жертв «чистки» источники не сохранили ни прямых, ни косвенных данных.

Возникает вопрос, проводилось ли победителями уничтожение неугодных им лиц (помимо Катула, Мерулы и в какой-то мере казненных 1 января 86 г.) исключительно по собственному произволу, или какая-то правовая основа, пусть и весьма призрачная, все же существовала?

Думается такая основа имелась. Стоит вспомнить переговоры сенаторов с Цинной, во время которых речь шла о том, чтобы не проводить расправ. Марий не пожелал войти в Город, пока не будет отменено решение о том, что он — hostis, т. е. он не желал нарушать правила там, где этого можно было избежать. Здесь такая возможность существовала, особенно если правильно предположение о том, что сразу после изгнания Цинны из Рима был принят senatus consultum ultimum[572], предполагавший неограниченное ius vitae necisque (пусть и не признававшееся всеми представителями нобилитета). И если на момент взятия Рима Марием и Цинной SCU продолжал действовать, то ситуация несколько проясняется. Конечно, теоретически упомянутые полномочия имелись и у Октавия, но при соглашении с сенатом Цинна мог оговорить, что его коллега их лишается — в условиях гражданской войны это было вполне возможно. На таком основании, пусть и более чем спорном юридически, он и расправился со своими врагами.

У Аппиана (ВС. I. 73. 338; Mithr. 60. 248) сообщается, что тела убитых запрещалось хоронить (ταφήν τε ούδενΐ έξην έπενεγκειν ές ούδένα των αναιρούμενων, άλλ’ οιωνοί καί κύνες δνδρας τοιούσδε διεσπάσαντο). В историографии, насколько известно, сведения о запрете на погребение не ставились под сомнение. Однако сложно представить, что кто-то специально следил за соблюдением этого запрета. Дело скорее всего в другом: тех, кого убивали на улице, подбирать до наступления ночи боялись, но даже после того, как слуги уносили трупы, предать их погребению, которое соответствовало бы статусу погибших было невозможно — опять-таки мешал страх (даже в отсутствие официальных запретов).

Последним по времени актом марианской и циннанской «чистки» стало, по-видимому, покушение Гая Флавия Фимбрии во время похорон Мария (т. е. в январе 86 г.) на консула 95 г., великого понтифика Кв. Муция Сцеволу[573]. Тот получил ранение, но остался жив, и нападавший будто собирался судиться с ним под предлогом того, что Муций не принял клинок «всем телом (quod non totum telum corpore recepisset)» (Cic. Rose. Am. 33; Val. Max. IX. 11. 2), что представляло собой издевательство вдвойне, поскольку в выражении totum telum corpora recipere[574] содержится очевидное уподобление Сцеволы поверженному гладиатору[575]. Причины нападения неясны, как и то, почему оно сошло с рук Фимбрии. С другой стороны — почему оно не было доведено до конца[576], и почему Сцевола продолжал после этого сохранять лояльность циннанскому режиму. Нельзя не заметить, что покушение произошло уже после гибели Мария (т. е. по окончании репрессий), что вряд ли случайно. Вероятно, Сцевола пользовался покровительством арпината[577], коль скоро до того момента он не пострадал от мести победителей. Впрочем, как видим, Сцевола имел врагов среди них, причем вряд ли Фимбрия решился бы на покушение, если бы не чувствовал хоть какой-то поддержки кого-то из руководителей нового режима (впрочем, не столь значительной, чтобы довести дело до убийства)[578].

Любопытно, что в сообщениях о марианских расправах не говорится о наградах пособникам репрессий — даже в рассказе о виноторговце, который, узнав об убежище Антония, поспешил к Марию, чтобы рассказать ему об этом, не упоминается ни о его расчетах на praemium, ни о ее вручении[579]. Любопытная ситуация наблюдается с конфискациями. М. Ловано пишет о таковых при вступлении войск Мария и Цинны в Рим (Lovano 2002, 47), однако глагол διηρπιαζετο у Аппиана, на которого он ссылается (ВС. I. 71. 325), означает разграбление, а не конфискацию. Не приходится сомневаться, что ей подверглось имущество Суллы[580]. Однако, когда Аппиан (ВС. I. 73. 340; 81. 371) то же самое пишет о его друзьях, это вызывает серьезные сомнения. Прежде всего нужно отметить, что репрессии обрушились на врагов Цинны и Мария, а не на друзей Суллы, которых в Риме, по сути, тогда не было[581]. Однако настораживает отсутствие каких-либо конкретных примеров, кроме Суллы, представляющего особый случай. Примечательно также то, что Мария и Цинну обвиняли лишь в убийствах, а не в посягательстве на чужую собственность[582]. Грабежи[583], очевидно, обогатили лишь тех, кто их непосредственно проводил, и, по словам Веллея Патеркула (II. 22. 5), в то время «еще не нашлось такого, кто осмелился бы дарить имущество римского гражданина или имел бы смелость о том объявить». Валерий Максим (IV. 3. 14) указывает на «удивительное бескорыстие римского народа (abstinentia populi Romani mirifica)», который не стал грабить домов убитых марианцами[584], что, кстати, противопоставляется жестокости, но не алчности победителей. Правда, Орозий называет консулов (очевидно, Цинну и Мария) auctores praedae (V. 19. 24), то же сообщает о Марии Дион Кассий (см. выше), но это авторы поздние и особенно склонные к риторике, что заставляет серьезно усомниться в их достоверности. Более вероятна publicatio bonorum ушедших в изгнание (о них см. ниже). Так или иначе, тезис о крупномасштабных конфискациях и распродажах[585] не находит опоры в источниках. Скорее всего, материальные стимулы если и играли какую-то роль во время марианских и циннанских репрессий, то лишь самую незначительную.

Аппиан (ВС. I. 73. 340) также пишет, что дома опальных, которые при этом называются друзьями Суллы, постигла та же участь, что и дом Суллы — они были разрушены победителями (αύτοΰ τε Σύλλα φίλοι πάντες ϊινηροΰντο, καί ή οίκία κατεσκάπτετο, καί ή περιουσία δεδήμευτο). Однако, как уже отмечалось, о друзьях Суллы в Риме практически ничего не известно, да и другие источники сообщают о разрушении только его дома, и потому вполне вероятно, что Аппиан или его источник приписали жилищам убитых ту же судьбу, что и дому будущего диктатора[586]. Поэтому весьма вероятно, что перед нами очередной трюк сулланской пропаганды.

Эпилогом убийств стало уничтожение отряда рабов, действовавших на стороне Цинны и Мария[587]. Аппиан пишет о них, как о людях исключительно Цинны, напоминая, что это были те, кто бежал из Города во время осады и получил от него свободу[588]. Между тем обычно в античной традиции так изображаются бардиеи[589] — «гвардия» Мария из рабов[590]. Трудно сказать, стало ли это причиной небрежной работы Аппиана с источником или таковы были сведения его источников. Александрийский автор также утверждает, будто бардиеи не обращали внимания на приказы Цинны прекратить бесчинства, после чего он с ними расправился (ВС. I. 74. 344). По Плутарху (Маr. 44.10; Маr. 5.7), их перебили в собственном лагере[591], согласно же Орозию (V. 19. 24) — на форуме, где их собрали якобы для получения жалования[592]. Очевидно, Цинна решил таким образом повысить свой престиж в глазах жителей Рима и смягчить криминогенную ситуацию в Городе[593].

Особо следует оговорить роль в этой операции Сертория. Плутарх (Sert. 5.7) уверяет, будто тот возмущался жестокостью Мария и просил Цинну поступать не столь сурово, а затем расправился с рабами, служившими арпинату. В глазах многих ученых Серторий снискал себе репутацию борца с марианскими репрессиями[594], хотя даже его восторженный почитатель Плутарх расплывчато пишет лишь об обращенных к Цинне просьбах «действовать мягче (μετριώτερον ποιεΐν)»[595]. Это можно понимать и как призыв отказаться от убийств вообще, и как предложение только ограничить число их жертв. При этом неизвестно, чтобы он помог хоть кому-нибудь из опальных. К тому же не вполне понятно, откуда могло стать известно содержание частных (Ιδία) бесед Сертория с Цинной, если только он сам о них не рассказывал[596] — что, однако, было чревато для него крупными неприятностями, учитывая ответственность за репрессии самого Цинны и некоторых (если не многих) его сторонников. По-видимому, упомянутые беседы являются вымыслом более поздних писателей (скорее всего благосклонного к Серторию Саллюстия), основой же для этого послужило, надо полагать, то обстоятельство, что Серторий перебил отряд бардиеев. Мнение о том, что инициатива расправы над ними исходила от него[597], основано лишь на отнюдь не беспристрастном рассказе Плутарха[598]. Приказ, вероятней отдавал Цинна, Серторий же его выполнил[599], об остальном мы можем только гадать. Так или иначе, бардиеи были уничтожены.

ВОПРОС О МАГИСТРАТУРАХ В 86—84 гг.

По-видимому, сразу же после вступления в Рим Цинна провел закон об отмене всех leges Суллы и объявлении его самого hostis[600], его дом был разрушен[601], имущество конфисковано, семья бежала[602]. Естественно, теперь не могло идти и речи о финансировании армии Суллы в Греции, что поставило его в нелегкое положение. Кроме того, Аппий Клавдий Пульхр, командовавший легионом, который перешел на сторону Цинны, был вызван в суд одним из плебейских трибунов, а затем за отказ явиться в Рим лишен империя и, по всей вероятности, изгнан[603].

Любопытно, что после убийства Октавия Цинна не озаботился избранием ему преемника и остался единственным консулом[604]. Почему так произошло, остается только догадываться; Марий, возможно, просто не захотел после такой блестящей карьеры занимать не столь почетную магистратуру консула-суффекта. На 86 г., как и следовало ожидать, и он, и Цинна были объявлены консулами (MRR II, 53), причем Цинна, естественно, в нарушение lex Villia annalis[605]. Если эпитоматор Ливия уверяет, будто речь шла о самоназначении[606], то Аппиан нейтрально пишет, что их избрали[607]. Версию о самоназначении Мария и Цинны приняли многие ученые, не уточняя, впрочем, имеют они в виду юридическую или фактическую сторону дела[608], тогда как другие указывает, что избирательная процедура все же имела место[609]. Иное дело, что переоценивать ее значение не стоит, поскольку в условиях, когда в Городе стояли войска, выборы явно не были свободными[610].

Высказывалось мнение, что произошло разделение сфер деятельности: Марий должен был взять на себя войну на Востоке, «ограничившись» тем самым внешней политикой, тогда как Цинна — внутриполитические дела (Rijkhoek 1992, 148149). Думается, что это несколько формалистический подход, поскольку победа над Митридатом дала бы Марию такие возможности, что Цинне скорее всего пришлось бы делиться с ним властью. Однако иного выхода у Цинны не было, ибо присутствие арпината в Городе создавало для него те же самые проблемы. Позволяя же Марию уехать на Восток, он получал возможность выиграть время и укрепить свою власть.

Однако всего через две недели после вступления в должность Марий скончался[611]. По одним данным, это произошло 13 (Liv. Per. 80; Flor. III. 21. 17), по другим — 17 января 86 г. (Plut. Маr. 46.6). Какое-то время Цинна, отныне сосредоточивший в своих руках наибольшую власть, оставался единственным консулом[612], а затем, уже к началу февраля, его коллегой стал Луций Валерий Флакк[613]. Возникает вопрос (исследователей, насколько известно, не занимавший), почему высшую должность не занял Гней Папирий Карбон, командовавший одним из корпусов при осаде Рима и ставший коллегой Цинны в последующие два года. В источниках этому каких-либо объяснений не приводится. Истолковать это можно, как представляется, таким образом: из четырех повстанческих командующих при осаде Рима Карбон сыграл наименьшую роль, даже о Сертории мы знаем в этом качестве куда больше, причем у Грания Лициниана (17F) его имя идет перед именем Карбона (Sertorio et Papirio). Иными словами, преувеличивать его влияние на тот момент не стоит[614]. Кроме того, неизвестно даже, был ли он до 87 г. претором, и нельзя исключить, что в 86 г. Карбон занимал именно эту магистратуру[615]. К тому же преемнику Мария пришлось проводить задевавший многих влиятельных лиц закон о долгах (см. ниже), и Карбон мог сам отказаться на 86 г. от консулата, что не помешало ему занять его год спустя.

О преторах 86 г. практически ничего не известно. Иногда предполагается, что одним из них был Луций Корнелий Сципион Азиатский[616], поскольку его консульство приходится на 83 г., т. е. прошел установленный lex Villia annalis интервал между консулатом и претурой. Однако, как показывают консулаты Цинны и Карбона, эти интервалы соблюдались в то смутное время далеко не всегда[617]. В. Шур безо всяких оговорок называет претором 86 г. Г. Флавия Фимбрию, но в источниках на сей счет ничего не сообщается[618].

В то же время с высокой долей вероятности можно предположить, что именно в 86 г. стал претором Серторий. Обычно его пребывание в этой должности относят к 83 г., иногда — к 87 г., 85—84 гг., 82 г.[619] Высказывалась также та точка зрения, что сначала он был плебейский трибуном, стать которым прежде помешал ему Сулла[620]. Но довольно странно, что одному из главных военачальников циннанской армии[621] досталась бы столь скромная, если не сказать, унизительно малая награда. А вот претуру, являвшуюся редким достижением для homines novi[622] (именно к их числу и относился Серторий), можно считать вполне достойным «призом» при «дележе добычи» после взятия Рима. Тем более что Цинна, как показывает история с уничтожением бардиеев, сохранял тесные отношения с Серторием, а потому вряд ли стал бы отталкивать его от себя не в меру скромной наградой (не говоря уже об отсутствии таковой). То, что Серторий поехал наместником в Испанию лишь на рубеже 83—82 гг., вряд ли можно считать сильным аргументом, поскольку если Цинна нуждался в нем, то мог пренебречь этим правилом.

В 85 г. Цинна вновь занял консульскую должность, а его коллегой стал Гней Папирий Карбон, то же произошло и на следующий год (MRR II, 57, 60). С одной стороны, это означало определенную стабилизацию власти, но с другой — противоречило традиционным республиканским принципам, предполагавшим смену консулов[623]. О каких-либо протестах по сему поводу сведений нет, что, впрочем, ничего не доказывает — это может объясняться и бесполезностью таких протестов, и их небезопасностью (в силу чего от них могли попросту отказаться), и состоянием источников.

Известно также о двух претурах Мария Гратидиана (Ascon. 75С). Их датировка неясна. Высказывались различные предположения на сей счет[624]. Г. Самнер считает, что 85 г. предпочтительнее 86-го, учитывая, что в предыдущем году Гратидиан занимал должность плебейского трибуна. Однако племяннику Мария, особенно если это именно он одержал победу под Аримином (см. 2.3), вряд ли было необходимо строго соблюдать установленные интервалы между магистратурами, а вот предположить его участие в «дележе добычи» вполне логично. Время же его второй претуры, как представляется, выяснить при нынешнем состоянии источников невозможно.

ФИНАНСОВЫЕ МЕРОПРИЯТИЯ ЦИННАНСКОГО РЕЖИМА

Важнейшей проблемой, стоявшей перед новым правительством, являлась финансовая — казна была пуста еще со времен Союзнической войны, кризис усугубился из-за потери Азии, долговая проблема, тормозившая нормальное функционирование экономики, все больше обострялась. Закон Корнелия — Помпея о Долгах (lex Cornelia Pompeia unciaria) с его весьма умеренными положениями мог лишь немного смягчить ее (Bennett 19123, 41). В сложившихся условиях требовались куда более решительные меры, и циннанцы решились на них: в 86 г. был принят lex Valeria de aere alieno. Он предусматривал сокращение долгов, поскольку их разрешалось теперь уплачивать медью, на три четверти[625]. Мера эта была беспрецедентной[626] и в глазах кредиторов чрезвычайно непопулярной — Веллей Патеркул (II. 23. 2) называет Валерия Флакка, от имени которого был внесен соответствующий законопроект, автором позорнейшего закона, turpissimae legis auctor. Саллюстий (Cat. 33.2), чье мнение об этой мере считается положительным[627], ибо он говорит о принятии lex Valeria «по желанию всех порядочных людей (volentibus omnibus bonis)», может подразумевать и обратное, поскольку эти слова вложены в уста сподвижника Катилины Манлия и его друзей[628]. На сильное недовольство законом влиятельных лиц (несомненно, не только всадников, но и тех сенаторов, кто занимался ростовщичеством), серьезно угрожавшее репутации его автора, указывает то обстоятельство, что провести его было поручено Валерию Флакку — в противном случае Цинна предпочел бы связать эту меру с собственным именем (наглядный пример — история с обнародованием эдикта Гратидиана, см. ниже)[629]. Правда, lex Valeria de aere alieno позволил сдвинуть долговой вопрос с мертвой точки — теперь кредиторы могли получить хотя бы четверть, тогда как прежде и об этом зачастую речи не шло[630], однако, судя по оценке Веллея Патеркула, их не устраивало такое решение. (В то же время нет данных и о реакции должников, которые получили от новых властей весьма щедрый подарок — иной будет ситуация с Гратидианом.) Но закон Валерия, по всей видимости, распространялся и на долги государства[631], что, надо думать, стало важнейшей причиной его принятия[632]. Правда, Б. П. Селецкий (1983, 157-158), указывая на получение на рубеже (предположительно) 87—86 гг.[633] крупных сумм из Египта[634], считает, что положение казны было не настолько тяжелым, но вряд ли этих средств хватило бы на покрытие долгов казны, опустошенной в результате Союзнической, Митридатовой и гражданской войн. О долгосрочном эффекте lex Valeria сведений нет (Lovano 2002, 73), однако, как следует из Саллюстия (Cat. 33.2), он оставил о себе память как облегчивший долговое бремя — недаром к этому закону потом апеллировали должники более двух десятилетий спустя. По мнению Ч. Барлоу, уменьшение долгов на 75 % отражало дефляцию цен на землю, вызванную накоплением денег и их нехваткой в обращении. Lex Valeria способствовал снижению долгов до уровня, на котором цены на землю и наличие денег в обращении делал возможной выплату долгов. Сбалансирование долгов и цен на землю способствовали восстановлению кредита и fides. К тому же фактические потери заимодавцев были не так уж и велики, ибо теперь они получали долг деньгами, подвергшимися дефляции — реальная стоимость прежней и нынешней сумм долга почти совпадала (Barlow 1980, 216). Однако эти соображения при всем их остроумии и логичности основываются на множестве труднодоказуемых допущений. Если же говорить о казне, то она, перейдя на расчеты, предусмотренные законом Валерия (Cic. Font. 2), очевидно, немало выиграла от него[635]. То же, вероятно, можно сказать и о многих частных лицах; долговая проблема утратила прежнюю остроту, и Сулла, в 88 г. озаботившийся хотя бы ее смягчением, в 82—80 гг. законов, связанных с нею, уже не издавал — видимо, за отсутствием особой необходимости[636].

Высказывалась точка зрения, что одной из задач закона являлось улучшение отношений новой власти хотя бы с частью сенаторов в условиях предстоявшей борьбы с Суллой (Frank 1933, 56), но безуспешно — именно в это время началось «массовое бегство римской знати» в лагерь Суллы (Селецкий 1983, 158). Если первый тезис можно принять с той оговоркой, что имелись и другие цели (общее оздоровление финансовой ситуации), то второй совершенно неприемлем: бегство отнюдь не носило массового характера (см. ниже), да и причины его могли быть сугубо политического свойства.

Другая финансовая мера циннанцев была связана со стабилизацией валюты, что ранее уже оказывалось на руку кредиторам. По-видимому, накануне или во время Союзнической войны, согласно закону Папирия[637], был введен полуунциальный стандарт асса (Plin. NH. XXXIII. 46). В 87 г. Л. Рубрий Доссен официально выпустил денарии с примесью меди (Crawford II, 1974, 569, 608). Б. П. Селецкий, развивая более общие соображения Т. Франка[638], убежден, что обе меры имели целью облегчить выплату долгов землевладельцам. Он ссылается на то, что марианцы Л. и Г. Меммии в 87 г.[639] восстановили выпуск серебряной полноценной монеты[640], т. е. возможности были, а порча монеты Доссеном «производилась целиком в интересах увязшего в долгах римского нобилитета», прежде всего землевладельцев — правда, ученый признает, что среди последних было немало всадников, которым такая политика также оказывалась выгодна (Селецкий 1983, 157, 161). Исключить стремление законодателей к облегчению положения должников-нобилей нельзя[641]. Но следует сразу же оговориться: нет указаний на то, что в таком положении находилась основная масса нобилей, как полагает Б. П. Селецкий. А его ссылки на Плутарха (Sulla 8) ничего не доказывают, поскольку там говорится лишь о законе Сульпиция, запрещавшем сенаторам (а не нобилям!)[642] иметь долги на сумму более 2000 денариев (см. выше), из чего еще отнюдь не следует, что большинство нобилей «увязло» в долгах. Если же говорить о законе Папирия, то его нередко датируют временем Союзнической войны[643], хотя М. Крофорд предпочитает 91 г., а наряду с ним допускается даже 92 г.[644] Однако если принять более позднюю датировку, т. е. 90—89 гг;[645], то все достаточно очевидно — шла Союзническая война, в том же году началась Митридатова (впрочем, закон мог быть издан еще до ее начала), и тогда причина очевидна — огромные военные расходы, о которых Б. П. Селецкий упоминает лишь вскользь. Причем если согласиться с его версией об облегчении долгового бремени как цели закона, то следует напомнить — не только для частных лиц, но и для государства[646].

Что же касается Доссена и Меммиев, то на основании лишь двух чеканок, чьи масштабы неизвестны, делать те серьезные выводы, о которых шла речь, можно лишь сугубо предположительно. Б. П. Селецкий же пишет о них как о чем-то безусловном. Мы не знаем точно, когда именно Меммии выпустили свою серию — она датируется 87 г., а потому весьма вероятно, что она относится еще ко времени господства сената. То же мы вправе сказать и о монетах Доссена, хотя вероятнее, что он чеканил свои денарии в условиях начавшейся войны с Цинной и Марием и мог просто экономить серебро. Но даже если Меммии чеканили свои денарии при марианцах, то это могла быть, среди прочего, и пропагандистская акция — несомненно, выпуск полноценной монеты поднимал престиж новой власти. Б. П. Селецкий утверждает, что у Меммиев были те же возможности, что и у Доссена, а потому выпуску полноценной монеты препятствовало лишь отсутствие политической воли у «оптиматов». Между тем с приходом к власти Цинны и Мария обстановка все же несколько изменилась — достаточно сказать, что прекратилась война, кроме того, как уже говорилось, поступили (или должны были вот-вот поступить) значительные суммы из Египта. Наконец, прекратилась финансовая поддержка армии Суллы.

Тем не менее проблема стабильности валюты существовала, и притом была весьма острой — Цицерон (Off. III. 80) сетует, что из-за колебаний курса монеты люди не могли определить действительную стоимость своего имущества (iactabatur enim temporibus illis nummus sic, ut nemo posset scire, quid haberet); преторы по призыву плебейских трибунов разработали эдикт с указанием мер для исправления ситуации, в том числе и наказания за их нарушение (edictum cum poena atque iudicio). Плиний Старший (NH. XXXIII. 132) пишет об установлении контроля за качеством монеты[647] и выкупе фальшивых (?) экземпляров (hac artium sola vitia discuntur et falsi denarii spectatur exemplar pluribusque veris denariis adulterinus emitur) — очевидно, с целью изъять их из обращения[648]. Под falsi, надо думать, подразумевались прежде всего монеты, чеканенные магистратами, но не соответствовавшие новым стандартам[649]. Э. Ло Кашо допускает, что было введено наказание за отказ принимать государственные деньги. По мнению Б. Санталючии, в эдикте нарушения в данной сфере рассматривались не как crimen, караемое по закону, а как delictum, преследуемое в рамках гражданского процесса[650]. М. Крофорд предполагает, что был стабилизирован обменный курс между денарием и ассом[651]. Он также допускает, что преторы обещали выплачивать компенсацию тем, кто понес убытки из-за неправильного определения курса при обмене (Crawford II, 1974, 620). Последнее, впрочем, более гипотетично.

Хотя эдикт был разработан всеми преторами, огласил его на сходке, вопреки договоренности (если верить Цицерону), племянник покойного арпината претор Марий Гратидиан[652] от своего имени[653], что снискало ему огромную популярность[654] (см. ниже, с. 377-378)[655]. Это и неудивительно, поскольку помимо ростовщиков от установления твердого курса выигрывали многие простолюдины, получавшие жалование, — наемные работники и воины[656]. Однако рассуждения Б. П. Селецкого о том, что эдикт вызвал резкое недовольство нобилитета, который отождествляется ученым с «землевладельческой аристократией», едва ли обоснованы. Во-первых, даже при таком отождествлении (несомненно, упрощенном) вряд ли очевидно, что основная часть нобилей погрязла в долгах и потому была заинтересована в сохранении нестабильного курса монеты. Во-вторых, зверская расправа над Гратидианом во время проскрипций[657], в которой Б. П. Селецкий видит месть «оптиматов» за упомянутый эдикт, поскольку больше никаких «заслуг» за племянником Мария не числилось, аргументом не является. В схолиях к Лукану достаточно недвусмысленно указывается, что убийство Гратидиана было местью за его причастность к гибели Катула — консула 102 г. (см. выше), за что с ним и расправился его сын, будущий консул 78 г.[658]

Это прямое вмешательство магистратов в дело выпуска монеты оказалось единственным в доцезарианский период[659], что свидетельствует как о важности вопроса, так и о способности циннанцев на неординарные меры. Последствия реформы Гратидиана (точнее, преторов) в источниках не освещаются, однако, судя по тону сообщения Цицерона (Off. III. 80), реформа оздоровила ситуацию и способствовала восстановлению кредита. Правда, фальшивомонетничество оставалось серьезной проблемой, недаром впоследствии Сулле пришлось издать lex Cornelia de falsis (Paul. Sent. V. 25. 1). Кроме того, расходы на осуществление эдикта Гратидиана, по всей видимости, легли тяжким бременем на казну (Bennett 1923, 42) — правда, мы не можем выяснить, каковы были их масштабы.

В целом, как полагает М Ловано, финансовые мероприятия циннанского правительства дали положительный эффект и обеспечили ему поддержку сенаторов, всадников и населения Рима. Однако финансовые возможности новых властей, по его мнению, были весьма скромными, поскольку им досталась пустая казна, перестали поступать налоги из Азии: Метелл Пий в Африке, Красс в Испании, Гай Валерий Флакк в Трансальпийской Галлии, видимо, препятствовали поступлению податей из этих провинций в Рим, что вдвое снижало доходы казны (Lovano 2002, 74-76). С этим трудно согласиться: Метелл до 84 г., судя по источникам, активности не проявлял, Красс действовал на юге Пиренейского полуострова очень короткое время и на весьма ограниченной территории; в отношении Флакка вообще нет никаких свидетельств (о положении в провинциях см. гл. 5). Между тем расходы, как предполагается, были значительными[660]. Среди таковых можно назвать хлебные дотации[661], кампанию Г. Валерия Флакка против галлов[662], а также начавшиеся уже в 85 г. приготовления к войне с Суллой (см. ниже)[663]. Стоит, однако, отметить, что размеры затрат на хлеб для римского плебса неизвестны, то же касается и расходов на операции Флакка, который наверняка часть средств на это взыскал с провинциалов. Стоит также напомнить о поступлениях крупных сумм из Египта. Характерно, что в источниках нет сведений о массовых конфискациях, естественных в таких условиях — это, конечно, могло быть обусловлено нежеланием циннанцев вступать в конфликт со всадниками и сенаторами, и все же не отметить такой факт нельзя. В любом случае ясно одно — серьезные военные усилия были циннанцам явно не по плечу, недаром с Флакком на Восток они отправили всего два легиона. Другие силы у них, очевидно, отсутствовали. Все это скажется на ходе боевых действий в 83—82 гг.

В контексте финансовых мероприятий циннанцев обычно рассматривается процесс Помпея[664]. Последнего, по словам Плутарха (Pomp. 4. 1-3), обвинили вместо его отца, которому инкриминировали хищение государственных денег (κλοπής... δημοσίων χρημάτων), а молодому Помпею — присвоение книг и охотничьих сетей из добычи, захваченной еще при взятии Аскула в 89 г.[665] Помпею, однако, удалось доказать[666], что большая часть денег, хищение которых ставилось в вину его родителю, была присвоена вольноотпущенником Александром[667]. Что же касается книг и охотничьих сетей, полученных подсудимым от отца после падения Аскула, то они пропали во время разграбления его дома телохранителями Цинны при вступлении в Рим[668].

Обычно в историографии речь идет о том, что Помпею пришлось отвечать на обвинения в адрес его отца в присвоении или незаконном использовании добычи[669], хотя добыча и доходы от нее, как известно, находились в ведении военачальников, а потому поводов для обвинения в суде обращение с ними не давало[670]. Поэтому И. Шацман предположил, что речь шла о незаконном присвоении Помпеем Страбоном отпущенных ему из казны средств (pecunia ex aerario attributa)[671]. Однако не вполне понятно, при чем тут тогда книги и сети (Hillman 1998, 181). Ученый и сам прямо говорит, что ясного ответа на этот вопрос нет, и что они могли быть просто упомянуты в речи обвинителя (Shatzman 1972, 195). Как указывает Т. Хиллмен, у Цицерона (Brut. 230) говорится о том, что на суде шла речь pro Cn. Pompei bonis, а у Валерия Максима (V. 3. 5) — de paternis bonis. Как предполагает исследователь, «на процессе рассматривался вопрос о том, находилось ли в собственности Помпея что-либо частично или целиком приобретенное на остаток присвоенных средств и можно ли подвергнуть Помпея наказанию по обвинению в peculatus» (хищениях). Очевидно, по мысли обвинителя, остатки казенных денег обращались в имущество (Hillman 1998, 182). Но упомянутые книги и охотничьи сети под эту категорию не подходят, т. к. у Плутарха (Pomp. 4.2) прямо сказано, что они были захвачены в Аскуле (λίνα θηρατικά καί βιβλία των έν ’Άσκλω ληφθέντων). Обвинитель, по-видимому, не просто упомянул сети и книги, но и упрекнул Помпея в том, что тот их держит у себя, оказавшись причастным к дурным поступкам отца, который не поделился с государством добычей в должной мере — стоит напомнить о жестоком финансовом кризисе, поразившем тогда Рим. Этот упрек по указанным выше причинам не являлся юридическим обвинением, но мог повредить репутации Помпея. Однако, как признает Плутарх (Pomp. 4.4), симпатии публики оказались на стороне ответчика, и ему не было нужды давать объяснения по поводу книг и сетей.

Похоже, дело рассматривал экстраординарный суд (Hillman 1998, 183-185). Председательствовал упоминавшийся в связи с консульскими выборами на 88 г. П. Антистий[672]. У молодого Помпея нашлось немало защитников: цензор 86 г. Л. Марций Филипп[673], крупнейший оратор того времени Кв. Гортензий Гортал (Cic. Brut. 230) и один из руководителей нового режима Гн. Папирий Карбон (Val. Max. V. 3. S; VI. 2. 8). Неудивительно, что при такой значительной поддержке суд вынес оправдательный приговор, и вскоре Помпей женился на дочери Антистия (Plut. Pomp. 4. 4-ICI). «На этом этапе Антистия была полезна Помпею: она могла избавить от разорения и укрепить его положение при существующей власти. Однако надежды Помпея не оправдались. Ему по-прежнему не доверяли, карьера не складывалась», — считает И. С. Горбулич (2006, 290). Суждение в высшей степени странное, поскольку Помпею едва исполнилось 20 лет — в этом возрасте нельзя было еще судить, сложилась ли карьера, cursus honorum был еще впереди. Кроме того, как полагает Р. Сигер, позиция Карбона во время процесса наглядно продемонстрировала отношение новых властей к будущему победителю Митридата (Seager 2002, 196, п. 3). Здесь, думается, нужны оговорки. Вполне возможно, что лично к Помпею особых претензий у циннанцев могло и не быть, однако это не мешало им попытаться пополнить казну за его счет, благо, отец молодого человека симпатий у многих римлян явно не вызывал. Не исключено, что Карбон с самого начала был против этого, но его позиция не встретила поддержки у других руководителей режима. Однако организаторы процесса, столкнувшись не только с юридическими трудностями, но и с оппозицией некоторых видных сенаторов (не говоря уже о Карбоне), предпочли пойти на попятный. Наконец, во время суда могло выясниться, что состояние Помпея, на размерах которого сказались превратности гражданской войны, в действительности меньше, чем предполагалось.

Вызывает вопросы датировка процесса. Обычно его относят к 86 г.[674] Однако Г. Самнер высказался в пользу 85 г., сочтя, что Антистий, плебейский трибун 88 г., стал эдилом, если учитывать Традиционный интервал, в 86 г., а в качестве iudices quaestionis нередко назначали эдилициев. Однако, как резонно указал Т. Хиллмен, в то время правила избрания на должность не всегда соблюдались[675]. Правда, приведенные им в доказательство примеры Мария, Цинны, Карбона и других свидетельствуют в нашем случае, скорее, об обратном — речь идет о видных Деятелях режима, каковым Антистий отнюдь не являлся. Кроме того, в 86 г. Филипп, исполнявший весьма хлопотную магистратуру цензора, вряд ли имел время для участия в суде над Помпеем; но в то же время мы не знаем, в какой части 86 г. он приступил к исполнению должности цензора — назначение могло на какое-то время затянуться, и весьма вероятно, что процесс состоялся уже в начале 86 г.[676]

ПОДГОТОВКА К ВОЙНЕ С СУЛЛОЙ

В конце 85 г. Сулла, завершив кампанию в Азии Дарданским миром и переманив на свою сторону армию Фимбрии, отправил в Рим письмо, где перечислял совершенные им в войне с Митридатом подвиги. Так поступали обычно полководцы, завершившие крупную кампанию[677]. В послании говорилось о быстрой победе над понтийским царем, о подчинении Греции, Македонии, Ионии, Азии, об истреблении 160 тысяч врагов, о том, что он запер понтийского царя в его изначальных владениях (Арр. ВС. I. 76. 347). Сулла делал вид, как указывает Аппиан (Mithr. 60.249), будто не замечает, что объявлен врагом отечества. Тем самым он давал понять, что считает изданный против него декрет недействительным. Это был прямой вызов не только циннанскому режиму[678], но и сенату. В ответ его руководители начали проводить воинские наборы, велели отремонтировать корабли сицилийского флота, заготавливать продовольствие и деньги, а также развернули пропагандистскую кампанию в Италии. Они призывали италийцев готовиться к войне, указывая, что именно из-за их гражданских прав и подвергают себя риску (Арр. ВС. I. 76. 348-349; Liv. Per. 83).

Вскоре Сулла отправил сенату еще одно послание. В нем он перечислял все свои заслуги, начиная с Югуртинской и кончая Митридатовой войной, а также ставил себе в заслугу и то, что дал приют в своем лагере бежавшим из Рима от марианцев[679]. В награду же, продолжал Сулла, недруги объявили его врагом отечества, разрушили его дом, убили друзей, а жена и дети еле спаслись бегством[680]. Теперь он явится на помощь Риму и «отомстит врагам за все ими содеянное». Но к прочим гражданам, в том числе и к недавно ставшим таковыми италийцам, добавлял будущий диктатор, он никаких претензий не имеет[681].

Письмо Суллы вызвало в Риме шок. Город охватил страх[682]. Patres не желали войны, и мнение, надо думать, большинства из них изложил принцепс сената Луций Валерий Флакк, выступивший с речью о необходимости направить к Сулле послов[683]. В речи говорилось, что если последнему нужны гарантии личной безопасности, то пусть он сообщит об этом сенату — очевидно, предполагалось его прибытие в Рим на переговоры. От Цинны же и его окружения patres потребовали приостановить военные приготовления. Как ни странно, те дали требуемое от них обещание, но неясно, выполняли ли они его хоть какое-то время; во всяком случае, по отъезде послов они продолжали готовиться к войне (Liv. Per. 83; App. ВС. I. 77. 353-354). Между тем Цинна и Карбон обеспечили свое переизбрание в консулы на следующий, 84 г.[684]. Вскоре они приступили к активным действиям: не дожидаясь установления навигации, начали переправу через Адриатическое море из Анконы в Либурнию (Арр. ВС. I. 77. 354)[685].

Не вполне понятно, почему Цинна предпочел переправляться через море здесь, а не из Брундизия. По мнению Э. Бэдиана, консул как опытный военачальник[686] не мог не понимать, что его новобранцы не имеют шансов на победу при столкновении с ветеранами Суллы, тогда как в ходе иллирийской кампании у них будет возможность обрести необходимые навыки и уверенность в себе. Ученый допускает, что Октавиан, в 32 г. поступивший именно так, знал о плане Цинны, т. к. внук последнего был в указанном году консулом-суффектом (Badian 1962, 59).

М. Ловано, принимая соображения Э. Бэдиана, существенно дополняет их. По его мнению, Цинна, высаживаясь в Либурнии, собирался идти на соединение с войсками Луция Корнелия Сципиона Азиатского, разгромившего скордисков и вынудившего к миру дарданов и медов (Арр. Illyr. 5). Карбон же той порой должен был контролировать Италию, набирая новые войска (Lovano 2002, 103, 108-109).

Иную версию предложил Ж. Петкович. Он считает, что задача натренировать новобранцев если и ставилась, то играла, в лучшем случае, второстепенную роль. Если же говорить о соединении со Сципионом, то для этого пришлось бы проделать марш в несколько сот километров в условиях Балканского полуострова — новобранцам он дался бы очень непросто. Более вероятно, что Цинна, встревоженный успехами Суллы в Далмации, ставил перед собой оборонительные цели — вторжением в Либурнию удержать местные племена от перехода на сторону Суллы, который в противном случае мог дойти до Цизальпинской Галлии и оттуда вторгнуться в Италию с севера. При этом он рассчитывал на косвенную помощь со стороны Сципиона (Petkovic 2008, 119-125).

Цинна вполне мог иметь в виду обретение воинами боевого опыта в Иллирии, но только в качестве второстепенной задачи, и вопрос о задаче первостепенной остается в таком случае без ответа. Версия Ловано представляется спорной прежде всего в силу того, что Сципион, по-видимому, вел операции на Балканах задолго до описываемых событий[687]. Если же говорить о гипотезе Ж. Петковича, то, действительно, нельзя исключить, что Цинна и Карбон хотели защитить север Италии. Но при этом не вполне понятно, почему Цинна не попытался предотвратить наиболее вероятный сценарий — высадку Суллы в Брундизии, для чего требовалось овладеть Диррахием. Остается предполагать, что район последнего был уже занят сулланскими отрядами, и Цинна не рискнул высаживаться там, а предпочел начать наступление с севера.

Первый отряд армии Цинны переправился через Адриатику, тогда как второй попал в бурю, и те, кто спасся, разбежались по домам, заявив, что сражаться с согражданами не будут[688]. Цинна прибыл к армии, чтобы восстановить спокойствие, однако в ходе вспыхнувшей ссоры с воинами был убит. По словам Аппиана, ликтор ударил кого-то из солдат, его ударили в ответ, консул велел схватить смутьяна; началась драка, полетели камни, в ход пошли кинжалы, что и привело к трагическому исходу[689]. Иначе описано случившееся у Плутарха. По его словам, в армии Цинны среди прочих находился молодой Помпей, будущий противник Цезаря. Однако, испугавшись каких-то обвинений, выдвинутых против него, он тайком покинул лагерь. По лагерю пронесся слух, «будто Цинна велел убить юношу. Тогда старые враги и ненавистники Цинны подняли против него восстание. Цинна бежал, но был схвачен каким-то центурионом, преследовавшим его с обнаженным мечом. Припав к ногам врага, Цинна протянул ему свой драгоценный перстень с печаткой, а тот с жестокой издевкой ответил: "Я пришел сюда не скреплять печатью договор, а убить нечестивого и беззаконного тирана”. С этими словами он убил Цинну» (Plut. Pomp. S. 1-3)[690].

Версия Плутарха, явно направленная на возвеличивание роли молодого Помпея, во многих отношениях доверия не вызывает[691]. Тем не менее зерно истины в этом рассказе есть (Bennett 1923, 61). Анкона[692] находилась на севере Пицена, и неудивительно, что в армии Цинны оказалось немало воинов, преданных Помпею, «унаследовавшему» влияние и связи отца (Geizer 1942, 22). К тому же последний ничего не выигрывал на тот момент от гибели консула (Seager 2002, 26). С другой стороны, вполне вероятно, что Цинна стал подозревать Помпея в намерении перейти на сторону Суллы, а тот, в свою очередь, настраивал воинов из Пицена против консула (Keaveney 1982b, 116-117). Таким образом, мятеж носил спонтанный характер[693] лишь до известной степени, не являлось совершенно случайным актом и убийство Цинны[694]. Консул, начавший переправу до начала навигации, свел элемент случайности почти к нулю, ибо рано или поздно один из отрядов наверняка попал бы в бурю, а гибнуть в волнах воины явно не собирались. Кроме того, Цинна, очевидно, не разобрался в ситуации и не проявил необходимой гибкости. В итоге режим лишился наиболее авторитетного вождя и продемонстрировал свою слабость, поскольку его руководители выполнили главное требование мятежников и, судя по всему, оставили без наказания даже непосредственных убийц консула.

Карбон оказался в весьма щекотливом положении. Плебейские трибуны призывали его в Город для проведения выборов консула-суффекта[695] взамен погибшего Цинны, но он, естественно, предпочитал оставаться на вершине власти один. Трибуны стали угрожать ему лишением власти (!)[696]. Карбон — очевидно, не желая обострять обстановку — приехал, наконец, в Рим, но отложил выборы под предлогом неблагоприятных знамений[697]. Затем молния ударила в храмы Луны и Цереры в Городе, и авгуры перенесли выборы на день летнего солнцестояния. В дальнейшем вопрос о назначении консула-суффекта; судя по всему, не поднимался, и Карбон до конца года оставался единственным консулом[698].

Тем временем в Рим прибыли послы от Суллы[699]. По словам Аппиана, опальный проконсул в новом письме заявлял, что никогда не станет другом людей, совершивших такие преступления: (т. е. марианцев), но если государство предоставит им возможность спастись, он возражать не будет (τή πόλει δ’ ού φθονήσειν χαριζομένη τήν σωτηρίαν αύτοΐς). Что же до безопасности, то и ему, и тем, кто нашел убежище в его лагере, обеспечит ее войско Суллы. Он также требовал признать за ним его проконсульскую власть, должность авгура, имущество и т. д. (Арр. ВС. I. 79. 360-361).

Любопытно, что Сулла, говоря о судьбе вождей марианского режима, не отвечал на предложения сената, а развивал тему, поднятую им самим в первом письме. Означают ли слова Аппиана, что опальный проконсул готов был пойти на амнистию своих врагов, как иногда считается[700]? В этом позволительно усомниться — речь шла явно об изгнании, которое означало для Карбона и остальных руководителей режима не только крах политической карьеры — они оказывались полностью во власти Суллы, который в любой момент мог расправиться с ними в нарушение всех обещаний.

В эпитомах же Ливия (per. 84) сообщается лишь о том, что будущий диктатор ограничился просьбой об амнистии изгнанникам. Эта версия чрезвычайно выгодна для него, о других пунктах его письма ничего не сказано, что, впрочем, может объясниться избирательностью эпитом, однако в том виде, в каком она изложена их составителем, воспринимать ее как достоверную не приходится. Возможно, у Ливия речь шла о том, что это было главное условие Суллы[701], который, по мысли писателя, ео ipso заботился не о себе, а о других, тогда как марианцы, отказываясь от соглашения, руководствовались исключительно эгоистическими соображениями.

Сенат рассмотрел требования мятежного проконсула и пришел к решению о роспуске армий обеих сторон. Эпитоматор Ливия (per. 84) уверяет, будто имелись в виду прежде всего войска Карбона (pulsus est, senatusque consultum per factionem Carbonis et Marianarum partium factum est, ut omnes ubique exercitus dimitterentur). Однако это лишь трактовка римского писателя (если она точно передана в периохах), крайне неприязненно относившегося к марианцам и стремившегося продемонстрировать поддержку Суллы сенатом. Но проигрывал от такого решения тот, чьи легионы обладали большей боеспособностью, т. е. Сулла, а потому решение сената подразумевало в первую очередь его, а не марианцев[702]. Это был своего рода ответ сената на похвальбу победителя Митридата тем, что безопасность ему обеспечивает армия. Его власть проконсула, таким образом, аннулировалась не только юридически (это сделали давно, объявив его hostis), но и фактически. Об удовлетворении требований Суллы речи не шло, он по-прежнему оставался hostis. Ему опять предлагалось положиться на милость сената.

В периохе 84-й книги Ливия говорится о том, что Карбон начал брать заложников в италийских городах, но натолкнулся на сопротивление — Валерий Максим (VI. 2. 10) рассказывает о случае в Плаценции, где местный магистрат Кастриций отказался предоставлять Карбону заложников. Сенат и вовсе потребовал прекратить эту практику[703]. Эпитоматор Ливия уверяет, что patres готовы были принять условие Суллы о возвращении изгнанников, но консул сорвал соглашение, и лишь после описания других событий сообщается о решении сената распустить армии сторон. Такой порядок событий до сих пор иногда принимается учеными (см. Seager 1994, 186). Думается, однако, что данная версия испытала на себе слишком очевидное влияние просулланской традиции. Возможно также, что Ливий не примирил между собой разные варианты изложения событий (Badian 1962, 59).

Решение о роспуске армий, несомненно, исходило от сенатского большинства, не желавшего нового тура гражданской войны (Моммзен 1994, 232). Однако ни одна из сторон не собиралась выполнять его[704]. М. Ловано считает, что именно Карбон являлся инициатором постановления о роспуске армий (Lovanо 2002, 110). Но сведений о том, что он распустил собственные войска, нет. Сомнительно также, что консул стал бы инициировать решение, которое собирался открыто саботировать. Поступить иначе он не мог, поскольку тогда ему пришлось бы сначала во исполнение сенатского решения распустить воинов, а потом, после отказа Суллы (иного от него ожидать не приходилось), собирать заново, что, бесспорно, нанесло бы большой вред делу, поскольку многие италийцы наверняка не захотели бы возвращаться в строй.

Но в целом, как пишет Аппиан (ВС. I. 79. 361), общественное мнение в Италии было настроено против Суллы, который ясно дал понять, что «не собирается распускать свою армию и что он помышляет уже о тирании» (ού διαλύσων τόν στρατόν, άλλα τήν τυραννίδα ήδη διανοούμενος). Нет никаких данных об уклонении италийцев от воинского набора. Однако это не означало, что италийцы готовы были давать заложников — если накануне Союзнический войны участвовавшие в заговоре общины обменивались заложниками (Арр. ВС. I. 38. 170-171), то здесь речь шла об их односторонней выдаче. Следует также оговориться, что случай в Плаценции — единственный инцидент такого рода, о котором нам известно, но можно не сомневаться, что и другие общины отрицательно относились к мероприятию Карбона. Чтобы лучше понять позицию италийцев, необходимо рассмотреть политику циннанского режима по отношению к ним.

ИТАЛИЙСКИЙ ВОПРОС В 86—84 гг.

Естественно, что после взятия Рима Цинной и Марием в 87 г. встал вопрос о выполнении новым режимом своих обещаний в отношении италийцев. Уже в 86—85 гг. состоялась новая перепись населения, произведенная цензорами Л. Марцием Филиппом и М. Перперной Вейентоном[705]. По данным Евсевия, сохраненным Иеронимом (Helm 151), численность граждан составила 463 тыс. чел. Это означало весьма скромный прирост по сравнению с цензом 115—114 гг., когда цензоры насчитали 394 336 граждан (Liv. Per. 63). Такое обстоятельство породило различные трактовки. По мнению Ч. Летты, «в действительности, по-видимому, при проведении ценза 86—85 гг. не были учтены не только все novi cives, получившие права от Цинны, но даже и все novi cives, которые стали таковыми в 90 г. и позднее»[706]. Указывалось на противодействие со стороны цензоров[707], особенно Филиппа, врага Ливия Друза с его планами наделения италийцев правами гражданства. Однако цензоры тем самым не лишали италийцев гражданства, а лишь утаивали их численность от государства, что могло обернуться для них крупными неприятностями. Видимо, во время проведения ценза не учли римских граждан, находившихся в Азии — прежде всего воинов Суллы[708], да и потери римлян (как и самих италийцев) в войнах последних трех десятилетий были весьма значительны[709]. Однако все это не объясняет столь малого прироста[710]. Высказывалось мнение, что новые граждане не хотели регистрироваться, чтобы уклониться от призыва накануне неизбежной войны с Суллой[711]. Некоторые авторы предполагали незавершенность ценза, поскольку данных о lustrum после него нет в Антийских фастах, хотя там упоминается lustrum 89 г. (Inscr. It. XIII. 159)[712]. Т. П. Уайзмен, также отмечая это обстоятельство[713], предположил, что результаты ценза 86 г. были признаны лишь после смерти Суллы[714].

Однако в 89 г., по словам Цицерона (Arch. 11), вообще не проводилась переписи[715] — напомним, что соответствующая речь произносилась перед современниками описываемых событий, а потому ошибку или подтасовку со стороны оратора можно считать исключенной[716]. Можно допустить лишь упрощение, не меняющее сути дела, а именно что lustrum 89 г. был аннулирован по религиозным соображениям (Fest. 366L), и та же участь могла постичь и результаты ценза (Linderski 1986, 2188). Да и само избрание цензоров уже через три года после предыдущих выборов (Wiseman 1969, 63) также весьма красноречиво. Вполне вероятно, резчик вольно или невольно переставил местами 89 и 86 гг. — ведь если бы в 86 г. lustrum не проводился в силу незаконченности ценза, то неясно, как документы о числе граждан попали в архив и тем самым стали известны позднейшим авторам[717].

К. Ю. Белрх предложил характерное для него радикальное решение проблемы, сочтя, что переписчик пропустил первую букву в цифре, а потому речь должна идти не о 463 (CCCCLXIII), а о 963 тысячах граждан (DCCCCLXIII). Некоторые ученые склонны согласиться с этой поправкой[718]. Г. Беннет, принимая предположение немецкого ученого об ошибке переписчика, считает, однако, что первая буква не выпала, а была неверно написана (DC2CLXIII вместо DCCCCLXIII), потому речь должна идти не о 962, а о 863 тысячах граждан (Bennett 1923, 44-45). П. А. Брант указывает, что точка зрения К. Ю. Белоха хорошо согласуется с данными ценза 70—69 гг. (910 тыс. чел.) — уменьшение числа граждан в условиях бесконечных войн неудивительно, но допускает все же, что цифры Иеронима верны. Ведь только в 84 г. сенат наделил новых граждан ius suffragii[719], к тому же на проведении ценза могла сказаться позиция враждебного италийцам Филиппа[720]. К этому можно добавить также стремление немецкого ученого править текст источника даже там, где к тому нет никаких оснований[721].

Наиболее убедительным представляется объяснение не очень значительного приращения числа граждан в 86 г., предложенное Л. И Тэйлор: «При регистрации не было, по-видимому, учтено множество людей из групп с низкими доходами, которые мало значили в центуриатных комициях, однако были важны в собраниях триб, где каждый голос имел одинаковую значимость. Эти люди не нуждались в том, чтобы цензоры фиксировали их право голоса». Развивая точку зрения Л. Р. Тэйлор (хотя и допуская возможность ошибки переписчика), С. Кендалл отмечает, что большинство италийцев просто не участвовали в переписи, поскольку их не интересовали права, закреплявшиеся за ними во время ценза (его прохождение для голосования в трибутных комициях не требовалось) — они были важны лишь для самых богатых из их числа, кто рассчитывал сделать карьеру в Риме[722]. Филипп же с его антииталийскими настроениями едва ли горел желанием добиваться всеобщей явки, а его коллега Перперна вряд ли стал бы в одиночку проявлять активность[723]. Впрочем, их отчасти извиняли отнюдь не легкие послевоенные условия проведения ценза — далеко не все cives novi готовы были отложить дела и добираться до Города по дорогам, обстановка на которых после войны наверняка оставляла желать лучшего[724]. В любом случае вряд ли верно считать ценз 86—85 гг. неудачей, как то делает Т. Франк (1924, 336). Для этого необходимо знать, чего ждали от переписи её организаторы, и хотели ли италийцы en masse в ней участвовать.

Но как истолковать сообщение эпитоматора Ливия (per. 84): novis civibus S. C. suffragium datum est? Совершенно очевидно, что дать римское гражданство и ius suffragii отдельно друг от друга было невозможно. К. Ю. Белох истолковал этот пассаж очень просто: потребовалось два года, чтобы занести cives novi в списки (Beloch 1880, 37 + Anm. 2). Теоретически это не исключено, однако неясно, все ли cives novi были внесены в списки, а также почему на регистрацию столь небольшого числа новых граждан потребовалось так много времени и для чего надо было непременно ждать окончания внесения их в соответствующие документы? Высказывалось также мнение, что речь шла о распределении новых граждан по всем трибам без прежних ограничений, а потому теперь они могли реализовать свое право голосования во всей полноте (Lovano 2002, 62). Объясняя причину задержки с этими шагами, историки ссылаются на противодействие все того же Филиппа[725]. Э. Бэдиан взглянул на вопрос шире, считая, что речь шла о нежелании Цинны и его окружения портить отношения с римской верхушкой, и лишь в условиях нарастания угрозы со стороны Суллы Карбон решился на упомянутую меру[726]. Однако американскому исследователю возразили те ученые, которые сочли, что Цинна не решился бы столь сильно затянуть выполнение своего главного обещания италийцам[727]. Интересное объяснение предложила Л. Р. Тэйлор (1960, 106): по ее мнению, решение сената касалось тех италийцев, которые не прошли ценз в 86—85 гг. (см. выше). Наконец, Э. Бисфем счел, что сенат просто подтвердил право cives novi голосовать в 31 сельской трибе (а не 35, как обычно пишут)[728], продемонстрировав собственную позицию. С одной стороны, он показывал италийцам, что, как и марианцы, заботится об их интересах, с другой — склонял Суллу к компромиссу, давая понять, что тот приобретет мало союзников, если попытается вернуться к прежним порядкам (Bispham 2007, 194). Более близкой к истине представляется точка зрения Л. Р. Тэйлор, поскольку ее трактовка лучше вписывается в контекст политической борьбы того момента — в условиях надвигавшейся схватки с Суллой было очень желательно устранить последние сомнения у италийцев в том, что их права защищены, ибо игнорирование последних привело к тяжелым последствиям в 87 г. Правда, в 85—84 гг. обстановка изменилась, италийцы проявили гораздо большую индифферентность, но тогда это было еще отнюдь не столь ясно, как в 83—82 гг. Что касается трактовки Э. Бисфема, то он, странным образом, не учитывает очевидного обстоятельства — упомянутый senatus consultum полностью соответствовал интересам не только сената, но и марианской верхушки[729], остро нуждавшейся в поддержке союзников. Посему говорить здесь об особой позиции сената затруднительно.

Однако все это не помогает объяснить аналогичные мероприятия и в отношении вольноотпущенников, о чем сообщается прямо: «Либертины были распределены по тридцати пяти трибам (libertini in quinque et XXX tribus distributi sunt)» (Liv. Per. 84). Они вполне могли пройти ценз и обладали достаточным богатством, чтобы рассчитывать на дальнейшее участие в политических делах. Однако в ходе борьбы в 87 г. они не упоминаются — и, по-видимому, не случайно, ибо в условиях военного столкновения их роль оказалась значительно меньше. В свою очередь у сенаторов они традиционно вызывали большую «аллергию», чем италийцы. И вот здесь Цинна и его окружение могли отложить решение вопроса на более долгий срок в угоду сенаторам, но и отказаться от уступки вообще в условиях надвигавшейся войны, как видим, не смогли[730].

Стоит отметить, что распределение по трибам началось еще до гражданской войны — привилегированные латинские колонии вошли в состав триб в соответствии с законом Юлия 90 г.[731] Напомним, что проводилось оно не по всем 35 трибам, а по 31 сельской. На включении в ту или иную трибу, по-видимому, сказывались связи с влиятельными лицами, близость с одной из них, возможная историческая близость между ними, наличие значительного числа членов той или иной общины в какой-либо из триб (Bispham 2007, 197-198). Латинские муниципии (Арретий, Пренеста, Тибур и др.) были распределены по 16 трибам. Регистрация этнических групп проходила крайне неравномерно. Например, самниты, вестины, марсы, пелигны, френтаны, марруцины были записаны лишь в одну трибу[732], тогда как умбров распределили по 9, а этрусков — по 10 (!)[733]. По мнению Л. Р. Тэйлор, крайне сомнительно, что это было связано с позицией тех или иных племен в ходе Союзнической войны[734], учитывая опору Цинны на италийцев во время осады Рима в 87 г. и наверняка еще не утраченную ими боевую готовность. Она полагает, что причиной такого характера регистрации стала нехватка «организованных муниципальных центров» и прочность этнических связей[735]. Э. Бисфем возражает на это, что при необходимости такие центры было не так уж трудно создать, и склонен объяснять дело именно тем, что бывшим повстанцам припомнили их активную борьбу с Римом в ходе bellum sociale, причем такая политика Цинны и его преемников создали им трудности в некоторых областях Италии в 84—82 гг.[736]

Думается, в точке зрения Э. Бисфема много верного, поскольку тенденция слишком очевидна — этруски и умбры, поддержавшие Рим, оказались в намного более выгодных условиях (если считать таковым регистрацию в большом числе триб)[737], чем активные повстанцы самниты и марсы. Однако источники дают возможность не сводить все к одной причине. Стоит вспомнить, что во время переговоров в 87 г. самниты требовали себе помимо добычи прав гражданства для себя и находившихся у них римских перебежчиков (Gran. Lic. 20-21F: civitas ipsis er perfugis). Но ни слова не говорилось о регистрации в возможно большем числе триб, хотя самниты не могли не знать о соответствующих законопроектах Сульпиция и Цинны. Это позволяет полагать, что они просто не видели для себя необходимости в данном условии — и, как показало недалекое будущее, не без оснований, поскольку не просматривается, чтобы оно дало новым гражданам какие-то преимущества. Вполне возможно, что и некоторые другие племена тоже отнюдь не добивались распределения по всем трибам. В то же время, такой подход, вероятно, был характерен не для всех: общины Этрурии, как мы видели, были зарегистрированы по 10 трибам, что трудно не соотнести с требованием о росписи союзников по всем трибам, особенно если учесть промарианскую позицию Этрурии в ходе гражданской войны.

Регистрация новых граждан по трибам по-разному сказалась на размерах прежних триб. Поллия, крупнейшая из их числа, не увеличилась, Квирина, Фалерна, Теретина выросли лишь незначительно, тогда как Велина получила латинские колонии Фирм в Пицене, а также Писторию в Этрурии, поселение апуанских лигуров в Самнии и совсем уж далекую Аквилею, соперничая теперь по числу избирателей с Поллией. Прежде наименьшая из всех, Арнская триба (Arnensis), стала теперь намного больше за счет крупной полосы в центре Италии. Весьма ощутимое приращение получила Лемония, благодаря Бононии (латинской колонии), Анконе и трем городам в Умбрии. В результате регистрации трибы оказались разбросаны по самым разным уголкам Италии, например, Фабия, Меция, Помптина делились на пять обособленных районов, а Корнелия, возможно, даже на шесть[738]. Причины такого раздробления, вероятно, крылись в стремлении циннанцев сохранить удобный им баланс. Однако об их мотивах в каждом конкретном случае мы можем только гадать, как и о том, какую роль играло давление со стороны различных сенаторских группировок и самих новых граждан. Учеными высказывались различные гипотезы относительно не дробления, а приписки тех или иных общин к определенным трибам. Например, Камерин попал в престижную Корнелиеву трибу с учетом большого числа проживавших там и раньше римских граждан, а Эклан — как родина Магиев, тогда как другие общины гирпинов попали в Галериеву трибу; Сора была включена в Ромилию, где заняла господствующее положение, в угоду интересам Мариев и их родственников, поскольку соседствовала с Арпином[739]. Но все это, повторим, не более чем предположения, и «обнаружить последовательный план трудно»[740].

Параллельно с цензом началась и муниципализация общин cives novi. Общины, члены которых получили гражданство по lex Iulia 90 г., видимо, стали по этому закону именоваться municipia fundana civium Romanomm, и более их статус не регулировался. Dediticii populi, судя по всему, обрели гражданские права без уточнения того, какого рода общины они должны образовать. События 88—87 гг. прервали подобного рода мероприятия, однако в 86 г. (по крайней мере, не ранее) они возобновились. Разницы между институциональными структурами лояльных Риму в 90—88 гг. общин и тех, что приняли участие в восстании, не наблюдается. Похоже, все общины вчерашних союзников, которые получили муниципальный статус при Цинне, возглавлялись кваттуорвирами[741]. Соответствующий закон, судя по всему, был принят самое позднее в 83 г. Впрочем, в одной надписи из Петелии, касающейся муниципальных вопросов, упоминается lex Cornelia, автором которого, по мнению некоторых исследователей, вполне мог быть сам Цинна, и в этом случае он датируется 86—84 гг.[742] Однако это лишь terminus post quem, сам же процесс (как, впрочем, и дарованиие гражданских прав) растянулся очень надолго, и даже спустя десятилетия оставались районы Апеннинского полуострова, которых муниципализация так и не коснулась, что при тогдашних средствах связи и, что самое важное, не очень высокой заинтересованности римской верхушки в ускорении этого процесса, в общем-то, неудивительно.

Особо следует остановиться на вопросе об основании марианцами колонии в Капуе. О ней сообщает Цицерон (de lege agr II 90-94): он побывал там в молодые годы вскоре после создания колонии, которую возглавляли преторы Луций Консидий и Секст Сальций. Они, если верить оратору, были полны надменности, тогда как простой народ (illi tunicati) испытывал страх. Цицерона же и его спутников будто бы называли в Капуе «не гостями, а чужестранцами, вернее, пришлецами» (iam non hospites, sed peregrini atque advenae nominabamur).

Исследователи трактовали сообщение Цицерона по-разному. Одни считали, что Капуя представляла собой колонию в духе гракханских, другие — что она имела военное назначение, весьма важное в условиях надвигавшейся схватки с Суллой. Э. Габба отверг обе точки зрения, указав, что время гракханских колоний уже прошло — политика марианцев заметно отличалась от политики Гракхов, да и учреждать такую колонию скорее стоило бы не в антисуллански настроенной Кампании, а в менее надежных областях — например в Пицене. Не упоминается, наконец, ни о самих колонистах, ни о разделе земли между ними. Итальянский ученый указывает на то, что многие видные сторонники марианцев из числа италийцев были родом из Кампании (Гн. и Кв. Грании, Л. и П. Магии, Гутта и др.), и связывает основание колонии в Капуе, обладавшей автономией, с широкой поддержкой со стороны местной аристократии. «Придание Капуе статуса колонии, представлявшее собой, вероятно, первый этап программы реорганизации римлянами после дарования гражданства союзникам и предвосхищавшее трансформацию римских территорий, прежде зависевших от Рима, в автономные общины, должно было казаться гордым кампанцам воздаянием, пусть и запоздалым, за печально известные меры 211—210 гг. до н. э.»[743].

Как представляется, Э. Габба во многом верно уловил суть происшедшего. Весьма важны его наблюдения — основание колонии не сопровождалось ни поселением колонистов, ни выделением земельных участков, что, насколько известно, не имело аналогов в прошлом, хотя станет весьма распространенной практикой при Империи (Э. Габба, к слову сказать, не отметил этого важного обстоятельства). Бесспорно, придание Капуе ее нового статуса являлось уступкой местной знати, но стоит ли видеть здесь первый Фаг в осуществлении крупномасштабной программы? В источниках ничто на это не указывает.

Э. Габба не придал значения факту, который действительно должен был польстись гордости кампанцев — главы колонии получили статус преторов[744], что вызывает громкое возмущение Цицерона: «Хотя в других колониях должностные лица назывались дуовирами, эти хотели называться преторами (hi se praetores appellari volebant). Если y них уже в первый год появилось такое желание, то не думаете ли вы, что через несколько лет они стали бы добиваться звания консулов (nonne аrbitramini paucis annis fuisse consulum nomen appetituros)?»[745]. A. H. Шервин-Уайт отмечает по этому поводу, что «утверждение, будто hi se praetores appellari volebant, несомненно, тенденциозно, если не сказать лживо, поскольку магистраты получали свой статус согласно lex data, в соответствии с которым основывалась колония»[746]. Ученый прав в формальном смысле, но ничто не мешает видеть в этом пункте закона готовность его авторов пойти навстречу устремлениям кампанцев. Сложнее с вопросом о претензиях последних на консулат. В принципе таковые их пожелания вполне вероятны, но Цицерон явно имеет в виду не просто пожелания, а настойчивые требования вроде тех, что приписывали кампанцам применительно к событиям Ганнибаловой войны (Liv. XXIII. 6. 6). Но сам Ливий сомневался в достоверности рассказа об их притязаниях в 216 г. до н. э., считая его удвоением истории об аналогичных условиях латинов в IV в. (см. VIII. 5. 5), и уж тем более сомнительно, чтобы кампанцы настаивали на этом спустя более века[747].

Ситуация представляется следующей. В условиях надвигавшейся войны с Суллой марианцы решили заручиться поддержкой одного из крупнейших городов Италии, который к тому же находился в зоне предполагаемых боевых действий. Поэтому Капуе даровали статус колонии без вывода туда колонистов, поставив во главе ее не дуовиров, а преторов. Эта мера (вероятно, в ряду каких-то иных уступок капуанцам, нам неизвестных) оказалась весьма эффективной — если Неаполь изменники в 82 г. сдали сулланцам, то Капуя до конца войны хранила нерушимую верность их врагам, за что, очевидно, и лишилась статуса колонии[748].

Если суммировать изложенное, то можно констатировать следующее. Вопрос о распределении по всем трибам, оказавшийся одним из непосредственных поводов к гражданской войне, отражая более общий вопрос о правах недавних союзников, был решен и больше не возникал[749]. То же можно сказать и о вольноотпущенниках. Мероприятия по муниципализации, отнюдь не завершившиеся в 83 г., положили начало муниципальной системе Италии в эпоху ранней Империи. Были mutatis mutandis заложены основы того, что в англоязычной историографии емко именуют post-Social War Italy.

Однако если говорить о влиянии политики марианцев на их отношения с недавними союзниками, то, судя по отсутствию энтузиазма, с которым те сражались в 83—82 гг. с Суллой (см. гл. 4), они дали ограниченный эффект[750]. Весьма вероятно, что италийцы быстро поняли практическую безрезультатность распределение их по всем трибам — судя по всему, оно не изменило сколь-либо существенно их положения[751]. Вероятно также, дала себя знать и усталость от тяжелой войны, да и пропаганда Суллы, заявившего о том, что у него нет претензий ни к кому, кроме руководителей циннанского режима, т. е. италийцы en masse могли чувствовать себя спокойно. И даже если бы их верхушку удалось соблазнить чем-то более существенным (например, местами в сенате)[752], на что марианцы не решились бы, по-видимому, ни при каких обстоятельствах, то все равно не очевидно, что простые италийцы проявили бы большее рвение в борьбе с сулланцами.

ЦИННА, СЕНАТ И СЕНАТОРСКИЕ ФАМИЛИИ В 86—84 гг.

Несомненно, устроенная в 87—86 гг. Марием и Цинной «чистка» среди сенаторов и всадников произвела тяжелое впечатление на (многих представителей правящего слоя[753]. Кое-кто из patres бежал к Сулле, присоединились к нему и некоторые из ушедших в изгнание еще до гражданской войны — Л. Мунаций Планк, Л. Манлий, Г. Антоний, П. Сервилий Ватия, Аппий Клавдий, Г. Аврелий Котта, Лентулы, возможно, М. Теренций Варрон Лукулл, М. Юний Силан[754]. Стоит, однако, отметить, что среди них не было ни одного консуляра[755]. И хотя Веллей Патеркул (II. 23. 3) пишет о бегстве к Сулле maior pars nopilitatis, это явно не более чем риторическое преувеличение[756]. То же касается и Евтропия (V. 7. 4), который идет еще дальше, утверждая, будто к Сулле бежали все выжившие в ходе репрессий сенаторы (universus reliquus senatus). В еще большей степени это касается слов Плутарха (Sulla 22.1) о «подобии сената» (σχήμα βουλής), которое образовали укрывшиеся в его лагере patres, на основании чего иногда без должных оснований пишут об «антисенате», находившемся при Сулле[757]. Реплика Плутарха могла отражать представления не римлян, а греков, которые на тот момент не находились под властью римского сената, а потому сулланские сенаторы были для них единственными представителями этого органа[758].

Кроме того, отнюдь не все оставившие Италию представители правящего слоя перебрались в лагерь Суллы. Метелл Пий, в частности, отправился в Африку, Цецилий Корнут — в Галлию, Марк Красс (будущий триумвир) - в Дальнюю Испанию[759]. Но нет в свою очередь сведений и о том, чтобы кто-то из подчиненных Суллы покинул его, как то имело место во время его похода на Рим в 88 г., и возвратился в Италию.

Цензорами на 86 г. были избраны Марк Перперна Вейентон и Луций Марций Филипп, консулы 92 и 91 гг.[760] О переписи уже шла речь выше, в данном случае о lectio senatus[761]. Видимо, именно тогда принцепсом сената стал консул 100 г. Луций Валерий Флакк[762], единственный консул и цензорий из числа патрициев[763]. Свою роль при этом могли сыграть как его безупречное происхождение и карьера, так и то, что он никогда не играл активной роли, будучи вторым лицом во время и консулата, и цензуры[764]. Известно, что из списков сенаторов оказался вычеркнут уже изгнанный Аппий Клавдий Пульхр[765] — между прочим, брат матери Филиппа, который тем не менее его не пощадил (Cic. Dom. 84). Высказывалось также предположение о том, что из списков сенаторов исключили Метелла Пия[766]. Вопрос непростой, если учесть предполагаемое соглашение Цинны с Метеллом. Однако слабейшей стороной в этой ситуации был именно Метелл, и активно отреагировать на лишение его сенаторского статуса он не мог. Поэтому нельзя исключить, что такое событие могло произойти. Наконец, сложно представить, что в составе сената остались Сулла (странным образом на это обстоятельство ученые, кажется, внимания не обращали) и те patres, которые бежали к нему или в иные места, спасаясь от гнева новой власти (например, Цецилий Корнут, скрывшийся в Галлии). Наверняка не был внесен в списки Лукулл, в 88 или 87 г. занимавший должность квестора.

В то же время, как предполагают многие исследователи, в состав сената было включено немало новых лиц. По мнению Э. Габбы, это были популяры, что и позволило распределить новых граждан по всем трибам. Ф. Сантанджело пишет просто о замещении сенаторов, ушедших из жизни во время Союзнической войны[767]. Однако это не более чем догадка. Молчание источников о ней можно трактовать по-разному. Сулла и его сторонники не хотели напоминать, что, пополняя сенат, идут по стопам побежденных, но авторы, не симпатизировавшие ни тем, ни другим, вполне могли осудить включение в его состав циннанцами «сомнительных» личностей. Если таковое и имело место, то речь, по-видимому, шла об очень незначительном их числе, не заслуживавшем упоминания в источниках.

Что касается идеи о сотрудничестве Цинны с правящими кругами, то она требует конкретизации. Конечно, уже само прекращение репрессий (негласно их можно было по большей части приписать Марию) и уничтожение отряда бардиеев (своеобразный жест «доброй воли») способствовали нормализации отношений с верхними слоями римского общества. Консульская должность находилась, разумеется, в руках вождей режима, но остальные магистратуры, судя по всему, были объектом более или менее легитимных выборов[768]. К тому же вряд ли сенаторы не понимали, что в ближайшем будущем предстоит война с Суллой, и наверняка предпочитали статус-кво новым крутым переменам. Очевидных союзников у Суллы в сенате на тот момент, судя по всему, практически не было. Те, кто будет наиболее активно сражаться за него в 83—82 гг., либо в то время еще не принадлежали к числу patres (Помпей, Красс), либо находились вне пределов Италии (Метелл Пий, Сервилий Ватия, вероятно, Ваэрон Лукулл, Долабелла)[769].

Новый режим укреплял связи со знатными фамилиями[770]. Луций Валерий Флакк, двоюродный брат союзника Мария, консула 100 г., стал преемником арпината после его смерти, а в 83 г. консулом стал другой нобиль - Луций Корнелий Сципион (см. ниже). Цинна выдал свою дочь за юного Цезаря[771], будущего диктатора, назначенного затем на должность фламина Юпитера взамен погибшего Корнелия Мерулы[772]. Цинна, таким образом, вероятно, давал понять, что не собирается оставлять пустующей столь важную для Рима магистратуру[773]. Но, с другой стороны, он стремился наладить отношения с одной из ветвей фамилии Цезарей (погибшие в ходе чистки 87—86 гг. Луций и Гай Цезари относились к другой ветви).

Как полагает М. Грант (2003, 18), заодно он пытался выстроить отношения и с Аврелиями, к которым принадлежала мать Цезаря. Однако последнее представляется весьма спорным — Гай Аврелий Котта находился в то время в изгнании и присоединился к Сулле (см. выше), а Луций Котта станет консулом лишь в 65 г., т. е. в середине 80-х гг. он был еще слишком молод, чтобы представлять интерес для Цинны как политический союзник; Марк Аврелий Котта достигнет консульства в 74 г., что с высокой степенью вероятности предполагает его принадлежность к сулланцам[774].

Как уже говорилось, положение жреца Юпитера было сопряжено со многими ограничениями, которые могли поставить под удар карьеру будущего диктатора[775]. С. Вайншток объясняет все очень просто — Марий[776] и Цинна исходили из своих интересов, а не интересов Цезаря, учитывая важность фламината. Однако логичнее, как кажется, предположить, что им было предпочтительнее иметь в качестве фламина Юпитера своего или, по крайней мере, лояльного им человека[777]. Пренебрежение же интересами последнего легко могло настроить его против них или их преемников, что представлялось нежелательным. Гораздо более вероятно, что Цезарь или, скорее, его родственники вряд ли сильно беспокоились из-за связанных с фламинатом ограничений. Еще в начале II в. они не помешали фламину Юпитера Л. Валерию Флакку стать претором (MRR I, 379) — хорошее достижение даже для нобиля, а пример Мерулы давал определенные основания надеяться и на консульство.

Светоний пишет о Цезаре как о destinatus (Div. lui. 1.1), Веллей Патеркул — как о creatus (II. 43. 1), т. е. о том, что Цезарь прошел процедуру инавгурации. Большинство историков предпочитает данные более обстоятельного Светония и полагает, что инавгурация во фламины Юпитера Гая Юлия так и не состоялась[778]. Связано это было, скорее всего, с молодостью Цезаря (см. Plut. Caes. 1.3).

Несомненно, авторитет новой власти должны были укрепить, как уже говорилось, меры по стабилизации денежного обращения, с одной стороны, и облегчения долгового бремени — с другой. Однако источники не позволяют с точностью судить о реакции элиты. Применительно к закону Валерия мы знаем благодаря Веллею Патеркулу лишь о недовольстве определенных кругов (явно ростовщических, среди представителей которых вполне могли быть и сенаторы), а к эдикту Гратидиана — о ликовании простых людей, тогда как о высших сословиях ничего не сообщается. Не исключено, что немало ростовщиков, до предела возмущенных lex Valeria, не испытывало никакой благодарности за стабилизацию монеты[779]. У многих же из тех представителей высших сословий, которые смогли на некоторое время избавиться от части долгов, эдикт Гратидиана породил глубокое разочарование, заставившее забыть о недавних послаблениях в связи с законом Валерия.

Однако в целом сенат, очевидно, сложившееся status quo устраивало[780]. Об этом свидетельствует его энергичное, хотя и безуспешное выступление против военных приготовлений Цинны и предложение переговоров Сулле. (Это лишний раз заставляет усомниться в гипотезе Э. Габбы о том, что в результате цензуры 86 г. в сенате стали преобладать «популяры» — такие люди имели бы все основания опасаться Суллы.) Любопытно, что источники, в целом весьма неблагосклонные к циннанцам, не сообщают о каких-либо репрессиях по отношению к оппозиции — это означало бы борьбу с большинством сената. С другой стороны, выполнять его волю Цинна и Карбон также не стали, но иного было трудно ожидать.

На дальнейшую позицию подавляющего большинства сенаторов повлиял, очевидно, ход кампаний 83—82 гг., успех в которых, как мы увидим (см. гл. 4), сопутствовал Сулле и его военачальникам. Результаты этих кампаний в значительно большей степени, нежели позиция сената, определили будущее Республики на ближайшие десятилетия.

ОСОБЕННОСТИ ЦИННАНСКОГО РЕЖИМА

Прежде чем говорить о характерных чертах марианского/циннанского режима, стоит рассмотреть, какое место занимали циннанцы в среде нобилитета. Цицерон именует их homines novi[781]. Так ли это было на самом деле? Бесспорно, к числу «новых людей» относился Марий; несколько более выигрышным было положение его сына, но он еще не достиг консульского возраста и добьется высшей магистратуры в обход правил лишь в конце правления своей «партии» (см. ниже). Если же говорить о Цинне, то он принадлежал к числу патрициев, но в его роду был лишь один консул (127 г.: MRR I, 507), которого иногда считают его отцом[782]. Предком участника осады Рима в 87 г. и войны 83—82 гг. Г. Марция Цензорина также был консул (149 г.), он же и цензор (147 г.) — но тоже только один. Как и у легата (?) Сертория Ливия Салинатора — это был дважды консул (219 и 207 гг.) и цензор (204 г.), герой битвы при Метавре М. Ливий Салинатор, однако с той поры минуло уже несколько поколений, и свидетельства такой родовитости, как говорил Цицерон, «приходится разыскивать не в толках современников, a в пыли летописей» (Mur. 16), т. е. она уже во многом утратила значение. Несколько знатнее был Гней Папирий Карбон, отец и дядя которого занимали консульскую должность соответственно в 120 и 113 гг. То же можно сказать о сыне и внуке консулов М. Перперне Вейентоне. Зато настоящими нобилями были объявленный hostis вместе с Марией в 88 г. П. Корнелий Цетег, консул-суффект 86 г. Л. Валерий Флакк[783], консул 83 г. Л. Корнелий Сципион, претор 88 г. Марк Юний Брут, одноименный плебейский трибун 83 г., городской претор 82 г. Л. Юний Брут Дамасипп, командующий силами марианцев в Африке Гн. Домиций Агенобарб. А вот консул 83 г. Г. Норбан, двукратный претор М. Марий Гратидиан, претор 86 (?) г. и проконсул Ближней Испании Кв. Серторий, претор 82 г. Г. Карринат[784], пропретор Африки Г. Фабий Адриан, плебейский трибун 82 (?) г. Кв. Валерий Соран, легаты (?) в ходе осады Рима в 87 г. Г. Милоний и войны 83—82 гг. П. Альбинован, Г. (Делий?) Антипатр относились к числу homines novi[785].

Как видим, несмотря на значительное число представителей старинных нобильских семейств, удельный вес «новых людей» в среде марианцев весьма высок, да и многие нобили относились, по выражению H. Н. Трухиной (1986, 55), к «молодой» знати. Налицо более широкая социальная база нового режима. Той же цели объективно служило и распространение прав гражданства на италийцев. Однако оно было вызвано скорее необходимостью, нежели «программными» установками победителей, ибо дальнейшее затягивание в этом вопросе грозило крупными осложнениями. Цинне и его окружению, как отмечал еще Т. Моммзен, вообще было свойственно не пытаться играть «на опережение», они реагировали лишь на самые неотложные проблемы — гражданскую, долговую. Меры в этих областях были «продиктованы потребностями момента. В основе их [...] лежал не какой-либо хотя бы и неправильный план, а вообще не было никакого политического плана. Угождали черни, но в то же время без малейшей надобности раздражали ее бесцельным нарушением законного порядка выборов. Могли бы найти опору в партии капиталистов, но нанесли ей чрезвычайно чувствительный удар изданием закона о долгах. В сущности, опорой режима были, без всякого с его стороны содействия, новые граждане. Пользовались их поддержкой, но не позаботились урегулировать странное положение самнитов, которые номинально стали теперь римскими гражданами, а на деле же, очевидно, считали настоящей целью борьбы свою территориальную независимость и не складывали оружия, готовясь защищать ее от всех и каждого. Убивали видных сенаторов, как бешеных собак, но палец о палец не ударили, чтобы преобразовать сенат в интересах правительства или хотя бы терроризировать его надолго, так что правительство не могло положиться и на сенат» (Моммзен 1994, 230). Г. Беннет, отчасти следуя Т. Моммзену, все же не столь категоричен: «Заслуги администрации Цинны носили по большей части негативный характер. За исключением уравнения италийцев в правах нет ни одного примера конструктивной государственной деятельности, который можно было бы поставить ей в зачет. Это могло быть отчасти обусловлено враждебностью историков, чьи труды послужили источниками для дошедших до нас сообщений, а также тем, что все следы циннанских новаций должна была полностью смести сулланская реакция, но едва ли возможно, чтобы сколь-либо крупная реформа могла быть осуществлена или задумана без того, чтобы о ней сохранились хоть какие-то упоминания» (Bennett 1923, 67).

С тем, что циннанцы вели себя достаточно безынициативно, спорить не приходится. Наглядный пример: явно нуждаясь в расширении социальной базы, они тем не менее не пошли даже на столь очевидную меру, как увеличение числа магистратур, что потом сделает Сулла. Вопрос в том, что служило причиной такой позиции — личные качества руководителей режима или их неуверенность в прочности своей власти? Думается, второе, поскольку положение их действительно было довольно зыбким. Достаточно сказать, что после взятия Рима нет сведений о какой-либо армии под командованием Цинны — не приводится сомневаться, что она был распущена (Lovano 2002, 76), по крайней мере, ее основная часть. После репрессий сенаторы не могли не относиться к победителям настороженно, не имелось оснований для симпатий к ним и у городского плебса, учитывая недавний голод, вызванный осадой, и неприязнь простонародья к италийцам, за чьи (среди прочего) права сражались Цинна и Марий. В этих условиях проводить что-то, кроме самых неотложных реформ (к тому же в условиях грядущей войны с Суллой), было не так-то просто. Рассуждения Моммзена о «преобразовании сената в интересах правительства» и уж тем более о еще большем его устрашении, представляются неубедительными. Вообще непонятно, что понимал немецкий исследователь под таким «преобразованием», а еще более масштабные репрессии грозили полной деморализацией сената и падением его авторитета до критической отметки, тогда как новая власть нуждалась в нем для легитимизации свой политики. Если же говорить о раздражении народа нарушением процедуры выборов, то в источниках о нем речи не идет. «Партии капиталистов», в которой Моммзен видел потенциальную опору циннанцев, не существовало вообще, но то, что их финансовые мероприятия могли наряду со стабилизацией положения в сфере денежного обращения и кредита вызвать сильное недовольство значительной части сенаторов и всадников, сомневаться не приходится. Однако это свидетельствует лишь о сложности того положения, в котором оказался новый режим. Напомним также об ограниченности финансовых ресурсов, имевшихся в распоряжении циннанских властей. Что же касается наличия плана, то вопрос в том, что под ним понимать. План ближайших мероприятий, вполне вероятно, был — расправа с политическими противниками, урегулирование италийского вопроса, стабилизация финансов, — но говорить о полномасштабном переустройстве политической системы, которую подразумевает Моммзен, не имеет смысла. Не стоит забывать и о предстоявшей войне с Суллой, которая не слишком располагала (по крайне мере, психологически) к коренным реформам; сам он взялся за них также лишь после победы в гражданской войне, причем в значительной степени опираясь на достижения предшественников.

Неудивительно, что в этих условиях циннанцы проводили достаточно осторожную политику, ограничиваясь преимущественно узурпацией консулата. Сенат и комиции функционировали по-прежнему, хотя и под контролем новой власти. На основании суждений Цицерона предполагается, что снизилась активность судов, в прежние десятилетия являвшихся средоточием общественной активности[786]. В то же время Цицерон называет немало имен видных мастеров красноречия середины 80-х гг. Это Кв. Гортензий Гортал, П. Антистий, Л. Марций Филипп, Г. Папирий Карбон Арвина[787], Кв. Серторий, Г. Гаргоний, М. Вергилий и др. (Brut. 179-180, 308). Кроме того, он сообщает о гибели во времена проскрипций многих судебных ораторов (пусть и не поименованных), истребление которых сравнивает с побоищами при Тразименском озере и Каннах[788]. И когда он (Brut. 227) говорит о «безлюдности» форума, в условиях которой блистал талант П. Антистия (hoc etiam magis probabatur, quod erat ab oratoribus quaedam in foro solitudo), о попрании права и достоинства (temporibus [...] iis, quibus inter profectionem reditumque L. Sullae sine iure fuit et sine ulla dignitajte res publica), то это следует понимать лишь как риторические фигуры речи, а также как исчезновение с форума выдающихся ораторов прежних лет — Л. Красса, М. Антония, Г. Цезаря Страбона, Кв. Катула, что и позволяло Антистию снискать славу, о которой пишет Цицерон. О статистике судебных дел данных у нас нет. Можно говорить лишь о том, что не было таких громких процессов, о которых мы слышали применительно к предшествующим и последующим периодам[789]. В чем именно состояло пoпрание ius et dignitas, Цицерон не конкретизирует[790], что, кстати сказать, явно контрастирует с началом речи «За Росция Америйского», где он жалуется на «неблагоприятные обстоятельства» для судебных выступлений в то время, когда победили враги Мария и Цинны (1: iniquitatem temporum; taceant auterti idcirco, quia periculum vitant). Незримый контроль власти в важнейших случаях, безусловно, ощущался, но насколько часто и в какой мере, сказать невозможно из-за отсутствия данных. Само это молчание в известном смысле характерно — учитывая практически единодушную неприязнь античных авторов к циннанцам, логично было бы ожидать соответствующих примеров, и, вполне вероятно, что дело тут не только в скудости источникового материала. Причина этого, очевидно, в том, что циннанцы избегали явных нарушений (за исключением репрессий 87—86 и 82 гг. и переизбрания их вождей в консулы год за годом), которые стали бы достойным сюжетом для обличений со стороны их недругов.

Таким образом, время власти Цинны вряд ли можно считать в прямом смысле dominatio (dominatus), как его подчас называли античные авторы[791]. Для этого у него просто не хватало сил. В то же время не приходится отрицать, что и продолжением прежних порядков установившийся режим не был. Правление Цинны, как полагает Г. Беннет, сыграло свою роль в том, что эволюция римской государственности пошла в направлении абсолютной власти под прикрытием конституционных форм. Г. Флауэр же настаивает на том, что непрерывные консулаты Цинны, как и диктатура Суллы, означали конец прежнего порядка, и не считает режим Цинны относящимся к истории Республики[792]. Что касается последнего высказывания, то вопрос этот в немалой степени схоластический. Однако большей концентрации власти в руках у Цинны, чем у любого другого консула Республики в предшествующий период, отрицать не приходится. Можно говорить как минимум о «бархатной» диктатуре (в современном, разумеется, смысле слова), хотя магистратуру диктатора Цинна не принял даже в условиях приближения войны с Суллой, что, вне сомнения, не случайно. В спокойных условиях созданный им режим имел шансы продержаться еще не один год, поскольку сумел добиться лояльности большинства жителей Рима и Италии, в том числе (и прежде всего) элиты. Однако существовать он мог, судя по всему, не столько потому, что пользовался активной поддержкой, сколько потому, что в целом удовлетворял представлениям большинства о том минимуме, которого большинство ожидало от власти. Обеспечивавшийся режимом status quo, в любом случае, был лучше новой гражданской войны, без которой смена власти в те годы являлась невозможной. Но если в самой Италии пока смуты ожидать не приходилось, то это еще не устраняло угрозу извне, а вот к ее отражению Цинна и его преемники, как это продемонстрировали события 83—82 гг., оказались не готовы. Сплотить Рим и Италию перед угрозой со стороны Суллы, не остановившегося перед разжиганием новой гражданской войны, новый режим не смог, тем более что он лишился двух наиболее авторитетных вождей — Мария и Цинны. Гибель последнего, по видимости случайная, на деле таковой не была — она отражала достаточно скромный авторитет главы режима (напомним также, что нет никаких сведений о наказании его убийц). Трудно представить, чтобы в такую ситуацию попал Марий. Его смерть, в сущности, стала катастрофой для врагов Суллы (причем ни сами они, ни их недруги, похоже, так этого и не осознали), поскольку в условиях неустойчивого равновесия 80-х гг. личность арпината — не только выдающегося полководца, но и, вопреки распространенному мнению, авторитетнейшего и весьма талантливого политика — являлась тем «довеском», который мог склонить чашу весов на сторону нового режима. Преемники же Мария, не обладавшие не только его влиянием, способностями и связями, но и опытом, похоже, не до конца понимали, что им делать с властью и как обеспечить успех в столкновении с Суллой. Они сумели в целом — что, конечно, тоже немало — избежать раскола в своих рядах, однако этого, как продемонстрировали последующие события, оказалось в сложившихся условиях недостаточно для достижения победы над таким опасным врагом, как Сулла.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Начало правления Цинны и Мария, захвативших власть в Риме силой оружия, ознаменовалось репрессиями против их врагов — прежде всего, конечно, сенаторов. Хотя их масштабы сильно преувеличены в античной традиции, это была первая расправа с таким числом patres (в том числе консульского ранга), осуществленная к тому же без санкции сената.

Тем не менее уже в начале 86 г. репрессии прекратились, и Цинна стал налаживать отношения с сенатом. Немало (по-видимому, значительное большинство) видных его членов предпочло остаться в Риме и сотрудничать с новым режимом, тогда как в лагерь Суллы бежали лишь немногие, причем среди них до 83 г. не было ни одного консуляра. Цинна и его преемники не выпускали из рук консульских должностей, однако об их контроле над избранием других магистратов сведений нет (в первую очередь, впрочем, из-за недостатка источников). Циннанское руководство добилось финансовой стабилизации, а также распределило италийцев по 31 трибе.

Однако в целом оно действовало недостаточно инициативно и не сумело обеспечить себе со стороны италийцев такой поддержки, которая позволила бы ему должным образом подготовиться к борьбе с Суллой, после Дарданского мира открыто взявшим курс на продолжение гражданской войны.