Первая гражданская война в Риме

СЕНАТ, ВСАДНИЧЕСТВО И ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО СУЛЬПИЦИЯ

В историографии господствует мнение о конфликте трибуна с сенатом или его большинством[1229] (других точек зрения на сей счет, насколько мне известно, нет). В то время как всадники, чьи интересы как будто выражал Сульпиций, стали одной из важнейших сил, на которые он опирался, или даже сами во многом направляли его действия[1230]. На чем же основываются эти тезисы?

В пользу мнения, о враждебных отношениях Сульпиция с сенатом многие исследователи указывают на lex Sulpicia de aere alieno senatorunti[1231], «согласно которому сенаторам запрещалось иметь долг, превышающий две тысячи драхм (денариев. — А. К.) (νόμον δέ κυρώσας μηδένα συγκλητικόν ύπέρ δισχιλίας δραχμάς όφβίλειν)» (Plut. Sulla 8.4)[1232]. Это сообщение включено в состав инвективы против Сульпиция как человека глубоко порочного (άνθρωπον ούδενός δεύτερον εν ταΐς άκραις κακίαις), ожидать от которой полноты и объективности изложения не приходится. О каких долгах идет речь, а также имелись в виду сенаторы уже действующие или будущие, неизвестно.

Еще Т. Моммзен высказывал точку зрения, что трибун, предлагая свой закон, подразумевал под ним борьбу с «чрезмерной задолженностью сенаторов»[1233], по мнению других ученых — с коррупцией[1234]. Т. Франк полагал, что целью этого «безрассудного плебисцита»[1235] «было, очевидно, удержать аристократию от принятия на себя таких финансовых обязательств, которые побудили бы ее использовать свои органы власти (сенат и суды) против всадников и ростовщиков»[1236]. Однако это не более чем декларация, поскольку аргументов в пользу такого толкования ученый не приводит. Налицо также очевидные несообразности: Т. Франк отделяет ростовщиков от всадников, хотя первые зачастую были представителями ordo equester. Закон преподносится как акт, принятый в защиту всаднического сословия[1237], однако у Плутарха говорится лишь об ограничениях, наложенных на сенаторов; кроме того, мы не знаем, у кого больше они брали в долг — у других patres или у équités. Неясно также, были ли заинтересованы последние в резком сужении возможностей кредитования сенаторов.

Л. Томмен считает, что эта мера, относившаяся, по сути, к числу законов о роскоши (Luxusgesetze), имела целью разрешить проблему не только задолженности сенаторов, но и кризиса кредитной системы, в конечном же счете — улучшить экономическое положение. Предполагалось что задолжавшие patres продадут свои земельные владения, чтобы всадники обрели новые возможности для надежного вложения денег. Помимо этого, Сульпиций стремился сохранить старинный «идеал», в соответствии с которым сенаторы не должны заниматься ни торговлей, ни денежными операциями[1238].

Эта точка зрения не может быть принята по причинам, частью уже изложенным выше — ни о каких «новых возможностях» для всадников речи не шло, так как они утрачивали обширную клиентуру в лице сенаторов, да и всадников в данном контексте не следует жестко отделять от сенаторов, поскольку многие patres также занимались (достаточно вспомнить Катона Старшего) ростовщичеством и коммерцией, а многие всадники, подобно сенаторам, имели земельные владения[1239]. К тому же в источнике не сказано, что сенаторы должны были продавать земельные владения — мелкие долги могли быть покрыты и иными средствами. Спорен и вывод о стремлении реформатора помешать сенаторам заниматься торговлей и финансовыми сделками — деньги требовались для самых разных видов деятельности, в том числе и для политической борьбы.

А. М. Стоун предполагает, что мотивы Сульпиция носили карательный характер — он желал очистить сенат от всех, у кого была хоть какая-то задолженность, а заодно ограничить возможности финансирования «улицы» со стороны Цезарей. Впрочем, как признает исследователь, и сам Сульпиций, когда-то весьма богатый, по той же причине увяз в долгах, что стало известно лишь после его смерти. Кроме того, этот закон снискал ему поддержку тех самых ростовщиков, которые всего год назад убили Семпрония Азеллиона (Stone 2002, 210).

Прежде всего непонятно, как сам Сульпиций избежал бы исключения из сената за долги — скрыть таковые, учитывая их масштабы (если, конечно, верить Плутарху), было бы невозможно. А такие ограничения для сенаторов, как уже говорилось, резко сузили бы сферу кредитования, в чем ростовщики вряд ли были заинтересованы. И уж вовсе умозрительный характер носит предположение А. М. Стоуна относительно Цезарей, не подтверждаемое даже косвенными данными источников.

По мнению Р. Эванса, посветившего этому закону специальную статью, цель Сульпиция состояла в том, чтобы очистить сенат от большинства его тогдашних членов и открыть дорогу новому поколению patres из числа всадников[1240]. При этом Марий, союзник трибуна, никакого ущерба, как человек очень богатый, от закона не нес (Evans 2007, 85-94).

Согласиться с этой трактовкой также невозможно. Прежде всего необходимо учитывать, что в источнике не сказано об исключении из сената тех, чьи суммы превышали 2000 денариев, а также не уточнено, идет ли речь о действующих сенаторах, или о будущих. Наконец, если бы закон предусматривал чистку среди сенаторов, как обычно считается[1241], «это стало бы революцией куда большей, чем те, какие видел Рим»[1242]. Ведь речь шла о сумме, даже не относительно маленькой (Evans 2007, 85), а просто ничтожной (Neumann 1881, 512). Это вызвало бы взрыв возмущения в сенате, что, безусловно, отразилось бы в античной традиции. Однако мы узнаем о законе, как отмечает сам Р. Эванс, лишь из одного источника, и притом почти случайно (Evans 2007, 87). Посему весьма вероятно недопонимание Плутархом рассматриваемой меры (Long 1866, 219). То же касается и рассуждений Р. Эванса о причинах огромной задолженности Сульпиция — цифра «три миллиона (μυριάδας τριακοσίας)»[1243] вызывает серьезные сомнения. И дело тут не только в сугубо инвективном характере всего пассажа Плутарха, что уже само по себе настораживает. (Достаточно вспомнить абсурдное утверждение, будто Сульпиций прямо на форуме подсчитывал доходы от продажи прав гражданства (!), торговать которыми он не мог просто в силу отсутствия необходимых полномочий.) Напомним также, что Веллей Патеркул (II. 18. 5) в характеристике Сульпиция пишет о его богатствах (opibus), зато о другом плебейском трибуне, Г. Скрибонии Курионе, чьи долги были вдвое меньше сульпициевых[1244], отзывается как о suae alienaeque et fortunae et pudicitiae prodigus, расточителе своего и чужого состояния и целомудрия (II. 48. 3). Таким образом, достоверность сведений об астрономической задолженности Сульпиция как минимум оказывается под вопросом[1245] и потому вряд ли может служить опорой для каких-либо выводов. Поэтому и рассуждения о том, будто ее причиной стало то, что Сульпиций на свои деньги содержал небольшую армию, также очень спорны, тем более что в существовании столь крупного отряда есть основания усомниться (см. ниже).

Как же тогда трактовать этот пассаж Плутарха[1246]? Мы можем ограничиться лишь догадками, учитывая неконкретность сообщения греческого писателя, который вслед за своим источником имел целью не объяснить суть закона, а показать порочность Сульпиция. Речь шла, видимо, лишь о каком-то конкретном виде долга. Можно также предположить, что lex Sulpicia de aere alieno senatoruijn каким-то образом стеснил Суллу или кого-то из его друзей, чем и обусловлена столь враждебная реакция на закон, отразившаяся у Плутарха. Так или иначе, но видеть в этом вырванном из контекста сообщении свидетельство антисенатской позиции трибуна оснований явно недостаточно[1247].

Рассмотрим теперь широко используемое для доказательства упомянутого тезиса сообщение Плутарха о 600 молодых всадниках, которых Сульпиций будто бы именовал «антисенатом» (άντισύγκλητον ώνόμαζεν: Mar. 35.2; Sulla. 8.3). Обычно это сообщение принимается учеными[1248], хотя еще Моммзен резонно указал, что оно восходит к рассказам врагов трибуна[1249]. Несомненно, что Сулла, чьи воспоминания активно использовались последующими авторами, был заинтересован в том, чтобы изобразить себя защитником сената, а своих врагов — его недругами. Э. Бэдиан настаивает на недостоверности сообщения Плутарха, поскольку для «термина» «антисенат» нет латинского слова, а потому он является ученой конструкцией. Кроме того, в эпоху, когда сенат насчитывал примерно 300 человек, у Плутарха вдруг заходит речь о 600[1250], а столько их стало только после реформ Суллы[1251]. А. Кивни возразил на это, что слово άντισύγκλητος могло передаваться описательно, как предположил Э. Линтотт[1252], число же сенаторов не так важно — главное, указать на существование «антисената» (Keaveney 1983b, 55). В этих аргументах много верного, тем более что численность patres в сенате после пополнения его Суллой могла быть и меньше, порядка 450-500 человек[1253]. Но само по себе указание на столь значительное число членов сугубо неформального объединения, «антисената», понятно с пропагандистской точки зрения, но абсурдно с любой другой. Кто и как считал этих людей? Почему это единственное сообщение, прямо предполагающее враждебные отношения Сульпиция и сената, содержится в крайне пристрастном источнике, каковым является соответствующий пассаж Плутарха? Почему у других античных авторов оно не встречается вообще (Werner 1995, 322, Anm. 469), что крайне странно, учитывая исключительность этого факта? Неясно, наконец, в какой обстановке произносились интересующие нас слова, что имеет немаловажное значение — одно дело, если они прозвучали на сходке или в сенате, и совсем другое, если во время пирушки. Вероятнее, что трибун называл своих друзей в шутку[1254] просто сенатом, не имея в виду задеть этим patres — никто же не рассматривает как политический выпад выражение «сенат собутыльников (senatus congerronum)» у Плавта (Most. 1049). Однако противники Сульпиция могли осуществить нехитрую подмену понятий: сенат в Риме только один, и любой другой, поскольку самим фактом своего существования оспаривает его права[1255], может быть лишь враждебным ему, т. е. «антисенатом». Не исключено, что это слово, отсутствующее в латинском, появилось в грекоязычном источнике, каковым вполне могли быть мемуары Суллы.

Так или иначе, сколь-либо убедительных оснований считать, что Сульпиций пребывал в конфликте с сенатом или его большинством, причем уже к моменту внесения своих законопроектов, у нас нет[1256]. Напротив, имеются косвенные данные в пользу того, что отношения реформатора с patres в указанное время были не так уж плохи — не сообщается о недовольстве patres ни законопроектами Сульпиция[1257], ни даже его насильственными действиями в отношении консулов, ни о том, что сами эти действия затрагивали сенат. Можно, конечно, объяснив все неполнотой изложения античных авторов, считавших это чем-то само собой разумеющимся. Или же просто тем, что их интересовало противостояние Суллы и Мария, а не позиция сената. Но тогда перед нами тот случай, когда к молчанию источников можно применить цицероновское cum tacent, clamant. Ведь ни один из девяти плебейских трибунов — коллег Сульпиция не наложил вето на его законопроекты, что было бы практически неизбежно в случае противостояния реформатора с сенатом[1258]. Кроме того, после введения неприсутственных дней люди Мария и Сульпиция совершили вооруженное нападение на консулов, в ходе которого погиб сын одного из них, Помпея. Случай этот был вполне подходящим для издания senatus consultum ultimum, но его, насколько известно, не последовало, хотя ничто не мешало принять таковое сразу же после отмены feriae Суллой.

Оборотной стороной отношения сенаторов к трибуну-реформатору было, видимо, их отношение к консулам того года. Сулла, чьи предки после 277 г. не занимали консульской должности, добился ее лишь в 50 лет, т. е. через 7 лет после suo anno, а когда он женился на Метелле, это породило недоброжелательные разговоры[1259]. Вряд ли улучшению его репутации в глазах нобилей способствовал происшедший незадолго до этого инцидент, когда он не покарал воинов, убивших легата Авла Постумия[1260]. У коллеги Суллы, Помпея Руфа, был только один предок-консул в роду, а сам он вел себя весьма вызывающе по отношению к нобилитету. Во время своей городской претуры в 91 г. он запретил пользоваться имуществом сыну прославленного Фабия Аллоброгского, под предлогом его непомерной страсти к роскоши[1261]; Сулла же с ним, как известно, породнился, отдав за его сына свою дочь от первого брака[1262]. Не вызывает удивления инертная позиция patres в условиях противостояния консулов с трибуном[1263].

Но почему же тогда Сулла после взятия Рима провел закон, расширявший права сената, поскольку теперь плебейским трибунам без его одобрения запрещалось вносить законопроекты в комиции (Арр. ВС. I 59. 266)? Причина, думается, проста: сделал он так во избежание ситуации, в которую попал сам, когда незадолго до этого народное собрание по инициативе «смутьянов» лишило его командования. В случае, если бы такой законопроект прошел предварительное обсуждение в курии, вероятность его одобрения оказалась бы близкой нулю, поскольку нового возвышения Мария, судя по событиям Союзнической войны, сенаторы явно не желали.

Каковы же были отношения реформатора с ordo equester? На чем основывается популярный в историографии тезис о его союзе с всадниками? Сторонники этой точки зрения ссылаются на слова Плутарха о том, что при Сульпиции находилось 600 молодых людей из всаднического сословия[1264], которых он называл «антисенатом» (Маr. 35.2: έξακοσίους μέν είχε περί αύτόν των ιππικών οιον δορυφόρους; см. также: Sulla. 8.3). Л. Парети полагает, что рассказ Плутарха (Sulla 8.2) о том, как трибун прямо на форуме подсчитывал деньги за продажу им гражданских прав (δς γε τήν 'Ρωμαίων πολιτείαν έξελευθερικοΐς καί μετοίκοις πωλών άναφανδον ήρίθμει τιμήν δια τραπέζης έν άγορά κείμενης), свидетельствует о подкупе его всадниками[1265], они же, по мнению итальянского ученого, содержали и упоминавшийся выше трехтысячный вооруженный отряд Сульпипия (Pared 1953, 556).

Однако эти аргументы представляются неубедительными. В научной литературе уже указывалось, что присутствие при Сульпиции 600 молодых людей из всаднического сословия[1266] отнюдь не означает массовой поддержки трибуна всадниками. Речь могла идти, как резонно указывает А. Кивни, о сыновьях сенаторов (Keaveney 1983b, 54, n. 4). Эпизод же с подсчетом денег на форуме[1267] был связан с дарованием прав гражданства вольноотпущенникам и «метекам», многие из которых вполне могли заплатить за себя сами, не говоря уже о других возможных трактовках[1268].

Но исследователи не ограничились прямыми сообщениями источников (увы, весьма скудными), подкрепляя теорию о союзе Сульпиция с ordo equester также и косвенными соображениями. Высказывалась, в частности, точка зрения, согласно которой всадники, или, конкретнее, публиканы, опасались, что в случае назначения в Азию Суллы в ущерб их интересам там будут распоряжаться оптиматы, и предпочли ему Мария и его союзника Сульпиция[1269]. Источниками это суждение не подтверждается, и прежде всего противопоставление откупщикам «оптиматов» — термин, для 80-х гг., как уже говорилось, надежно не зафиксированный. Не приводится доказательств того, что Сулла к тому времени давал публиканам основания для опасений - вполне вероятно, что за отсутствием таковых. Э. Габба (1976, 82-84) предложил иную формулировку: господство «консерваторов» вело к снижению активности Рима на Востоке, тогда, как их противники выступали за энергичную военную и экономическую экспансию. По словам Б. П. Селецкого (1983, 160), Сулла, «несмотря на все свои громкие победы над Митридатом», в итоге лишь «восстановил status quo, не приобретя ни вершка новой территории». Следует, однако, отметить, что побед над самим царем Понта будущий диктатор не одерживал, мир с ним заключил лишь устно и не пошел на аннексии только из-за нехватки сил, которые требовались ему для войны с марианцами (Keaveney 2005а, 89-90). Строго говоря, нет доказательств того, что и Марий присоединил к Риму какие-либо земли в результате побед над Югуртой и германцами. Стоит напомнить, что всадническое сословие не было чем-то единым, его представители поддерживали различных политиков[1270], а потому Марий, даже пользуясь популярностью у большинства équités, в разных ситуациях мог выражать интересы отнюдь не всего их сословия[1271]. В 88 г., правда, шла речь «лишь» о том, чтобы очистить от врага Азию, здесь арпинат, казалось бы, мог быть выразителем интересов откупщиков — наиболее сплоченной и активной группы в сословии всадников (Meier 1966, 75-76); тем более что и сам он имел материальные интересы в Азии[1272]. Однако, как уже отмечалось, в источниках нет даже косвенных указаний, которые позволяли бы как-то объяснить острое неприятие Суллы публиканами, а выступать против него «на всякий случай», да еще прибегая к подобным методам, они вряд ли стали бы — в предшествовавшие десятилетия их отличала консервативность в политических вопросах (Meier 1966, 75-77). Кроме того, союз Сульпиция с Марием, как уже говорилось, возник не сразу, и потому связи всадников с последним никак на их отношение к трибуну не влияли. Можно предполагать, что он пользовался поддержкой лишь определенной части всадников, а именно тех, «чьи личные контакты и деловые интересы тесно связывали их с контрагентами в латинских и италийских городах» (Williamson 2005, 330).

Поистине грандиозную теорию развивает Эд. Майер: «Вся внутренняя история Рима в эту эпоху, вплоть до уничтожения всадничества Суллой (! — А. К.) — это борьба сената и всадников за господство. Марий всегда защищал интересы всадников, и когда Сульпиций захотел передать ему от Суллы командование, то это представляло собой попытку забрать у сената лучшую (wichtigste) армию и, что следует особенно учитывать, важнейшую из провинций (Азию) и [тем] укрепить [позиции] всадничества. Речь шла отнюдь не о “третьестепенном вопросе о том, кто из офицеров будет назначен командующим на Востоке” (Mommsen, röm. Gesch. II⁷, 256), но о господстве над римской державой». Ослабление же всадников, по мнению Эд. Майера, произошло в результате lex Plautia iudiciaria 89 г., подорвавшего их влияние в судах (Meyer 1910, 433, Anm. 1). Как видим, немецкий ученый сильно преувеличил политическое влияние и единство ordo equester, о котором после известной монографии К. Николе говорить не приходится[1273].

В подобном же духе рассуждает и К. Майер. По его мнению, распределение новых граждан по всем трибам давало преимущества всадникам, которые могли теперь рассчитывать на поддержку новых граждан в борьбе против сенатского большинства, особенно на выборах. К тому же в случае успеха Сульпиция всадники могли вернуть себе господство в судах. С первым из названных тезисов согласился Э. Бэдиан[1274]. Однако это, как представляется, не более чем умозрительные конструкции — ведь влиятельные нобильские фамилии могли рассчитывать равным образом на поддержку их новыми гражданами не меньше, чем старыми.

Иными словами, каких-то «особых отношений» со всадниками у Сульпиция не просматривается. Но это отнюдь не означает, что он игнорировал их интересы. Более вероятно, что трибун-реформатор «был выдвиженцем влиятельных группировок в сенате и среди всадничества, которые стремились проводить политику, используя новые возможности, возникшие в результате [Союзнической] войны»[1275].

Думается, проделанный анализ позволяет сделать следующие заключения. Традиционная картина противостояния Сульпиция римским верхам сменяется иной: в сущности, единственными активными противниками законопроектов трибуна оказались лишь консулы Луций Корнелий Сулла и Квинт Помпей Руф. Их позиция явно оказалась для него неожиданностью, что неудивительно: Помпей был его другом (Cic. Lael. 2), к тому же совсем недавно, в декабре 89 г., Сульпиций помог ему и Сулле в предвыборной борьбе, выступив против незаконно домогавшегося консулата Цезаря Страбона, а потому он имел все основания рассчитывать как минимум на их лояльность[1276]. Тем не менее консулы пошли на конфликт с трибуном, но о сколь-либо серьезной поддержке их сенаторами источники не сообщают. И это несмотря на значительное влияние на многих античных авторов, сулланской традиции, представители которой были заинтересованы в том, чтобы изобразить Суллу защитником сената.

Несостоятельна и еще одна версия Аппиана (или, вероятнее, его источника) — утверждение, будто Марий сначала хотел осуществить распределение cives novi по всем 35 трибам, а потом с их помощью добиться своего избрания на должность командующего армией, которой предстояло воевать с Митридатом. При этом Сульпиций, по словам Аппиана, «после того как неприсутственные дни были отменены и Сулла уехал из Рима, провел утверждение законопроекта [об италийцах] и то, ради чего все это было устроено: немедленно же вместо Суллы полководцем в войне против Митридата был избран Марий (ού χάριν άπαντα ταΰτα έγίγνετο, Μάριον εύθύς έχειροτόνει τού πρός Μιθριδάτην πολέμου στρατηγεΐν άντί Σύλλα)» (Αρρ. ВС. I. 55. 242; 56. 249). Обращает на себя внимание «фигура умолчания» — александрийский автор не говорит прямо, что именно принятие закона Сульпиция о cives novi и обеспечило назначение Мария командующим на Востоке (т. е. cives veteres за него не проголосовали бы), хотя это достаточно очевидно следует из текста. Однако такая трактовка событий Аппианом (или его источником) не выдерживает критики: принятие решения о распределении новых граждан не означало, что они успеют проголосовать за передачу командования Марию[1277]. Ведь нужно было еще осуществить процедуру внесения италийцев в списки граждан, а это требовало времени куда больше, чем оставалось до плебисцита по вопросу о командовании[1278]. И то, что Аппиан, как и в предыдущем случае, лишь намекает (пусть и весьма прозрачно) на «правильный» вариант трактовки событий, но от прямых утверждений воздерживается, весьма показательно. Вполне возможно, что он просто воспроизводил позицию своего информатора, который не решился изложить свои сомнительные интерпретации expresses verbis и ограничился намеками.

Таким образом, картина видится следующей. Публий Сульпиций вопреки распространенному в историографии мнению обеспечил себе поддержку или как минимум благожелательный нейтралитет большей части сената и всадничества; за его проект готовы были проголосовать (и проголосовали) комиции, однако он не учел опасностей, которые таило в себе сопротивление консулов. Это заставило его прибегнуть к союзу с Марием, обернувшемуся походом Суллы на Рим и началом гражданской войны. Но предвидеть этого ни Сульпиций, ни его новый союзник, да и вообще кто-либо в то время не мог.

PLEBS URBANA В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Роль плебса в событиях гражданской войны прослеживается преимущественно на ее начальном этапе. Его позиция серьезно заботила Сульпиция — если верить Цицерону (Brut. 306), во время трибуната он (напомним, выдающийся оратор) ежедневно выступал на сходках (in tribunatu cotidie contionatus). Это скорее всего, преувеличение, но в том, что Сульпиций агитировал за свои законопроекты чрезвычайно энергично, сомневаться не приходится — как известно, одобрение закона на сходках практически гарантировало успех во время голосования в комициях (Morstein-Marx 2004, 124). По Аппиану (ВС. I. 55. 243-244), многие cives veteres возражали против rogatio Сульпиция, чем, надо полагать, и была обусловлена его исключительно высокая активность. Правда, lex de novorum civium libertinorumque suffragiis лишь продолжал серию аналогичных мероприятий (lex Iulia, lex Plautia Papiria) (Lanzani 1915, 17), а потому, казалось бы, не должен был вызвать особого неприятия, но война уже заканчивалась, и большой вопрос, насколько римляне были склонны к дальнейшим уступкам. Как известно, до 90 г. комиции раз за разом проваливали законопроекты о расширении прав италийцев, охотно принимая законы об их ограничении. Последний из их числа, lex Licinia Mucia, был принят семью годами ранее, в 95 г. (Millar 1986, 9-10). На улицах Города происходили схватки противников трибуна с его сторонниками (Арр. ВС. I. 56. 244), однако масштабы их неясны. Аппиан изображает дело так, будто столкновение достигло угрожающих масштабов (μείζονος αΐεί γιγνομένου τού κακού) и консулы накануне голосования объявили неприсутственные дни[1279]. О цели этого решения прямо не говорится, но намек вполне понятен — Сулла и Помпей Руф хотели избежать беспорядков. Однако способ достичь этого был весьма странным, ибо сами по себе неприсутственные дни положить конец стычкам не могли. Если же подразумевается, что консулы не желали допустить ненужных жертв во время голосования то и это соображение малоубедительно: в стычках на улицах Города участвовали cives novi, заинтересованные в законе Сульпиция[1280], тогда как в комиции их не допустили бы, что обеспечило бы куда более выгодные условия их противникам. В бесконечных же уличных схватках могло пострадать людей едва ли не больше, чем в предполагаемой схватке в комициях. Таким образом, причины были явно иные, и единственным возможным объяснением нам представляется нежелание консулов ставить вопрос на голосование из-за опасения перед его неблагоприятным для них исходом[1281]. Однако ни о каких беспорядках или насилии в комициях во время голосования уже после того, как Сулла отменил feriae, источники не сообщают, хотя просулланская традиция вряд ли умолчала бы о таком обстоятельстве[1282]. К тому же Сульпиций и Марий просто не смогли бы оказать давление на комиции — такое было по силам лишь полководцам, располагавшим преданной армией.

Если к трибуну плебс в целом отнесся лояльно, то Сулле, как известно, некоторая его часть оказала сопротивление при штурме Рима (Plut. Sulla 9.11; App. ВС. I. 57. 258). Однако число сторонников Сульпиция и Мария оказалось, судя по всему, небольшим, поскольку борьба на улицах Рима продолжалась недолго судя по той легкости, с которой консулы овладели Городом, а также отсутствию сообщений о множестве убитых жителей, что наверняка отразилось бы в источниках. Основная масса плебса, похоже, вообще не участвовала в столкновении с армией Суллы[1283]. В то же время, нет сведений, чтобы на сходке после взятия Города ему выразили неудовольствие — вероятнее всего, народ был ошеломлен случившимся. Зато во время выборов, когда сенат и народ пришли в себя и увидели, что консулы не угрожают репрессиями «конституционной» оппозиции, кандидаты Суллы, как уже говорилось, были провалены на выборах, а избранными оказались люди, по большей части ему как минимум не симпатизировавшие.

После отъезда Суллы, когда Цинна предложил восстановить законы Сульпиция, в Город прибыли вооруженные италийцы, которым другой консул, Октавий, противопоставил толпу своих сторонников, причем в результате побоища якобы погибло порядка 10 тысяч сторонников Цинны (см. выше, с. 193). И пусть цифра эта явно преувеличена, ясно, что речь шла о кровавом столкновении на улицах Рима, недаром Цинне пришлось бежать — не вызывает сомнений, что он попросту опасался за свою жизнь. Столь же несомненно, что значительная часть плебса активно выступила против него, хотя еще совсем недавно проголосовала за те самые законы, которые Цинна теперь пытался восстановить. При этом в источниках умалчивается об участии в столкновениях на стороне Цинны римских плебеев, что крайне маловероятно, и в то же время легко объясняется тенденциозностью источников — вспоминается рассказ о Марии, чье избрание командующим в войне с Митридатом подается как результат поддержки cives novi. Трудно поверить в то, что никто из римского простонародья не поддержал Цинну (хотя бы за деньги), другое дело, что таковых вряд ли было так уж много.

Почему же менее чем за год так резко изменилась позиция plebs urbana? Поскольку прямого ответа источники не дают, приходится ограничиться на сей счет более или менее вероятными предположениями. Наверняка в Риме велась активная пропаганда против проиталийского закона, тем более что среди трибунов оказались его противники, к тому же принятые однажды законы Сульпиция привели к взятию Города, и не было уверенности; что нечто подобное не повторится (и повторилось в 82 г., хотя уже наряду с другими причинами).

Когда же началась осада Рима войсками Цинны, а затем и Мария, об активности плебса при его обороне источники не сообщают; не упоминается даже о воинском наборе — за помощью сенат отправил гонцов в другие города (τάς έτέρας πόλεις), в Цизальпинскую Галлию и к Помпею Страбону (Арр. ВС. I. 66. 303). Единственный ее всплеск связан отнюдь не с сопротивлением неприятелю — речь идет об осквернении останков Помпея Страбона во время похорон, когда толпа стащила тело покойного с погребальных носилок и протащила его по грязи, хотя потом сенаторы и плебейские трибуны[1284] вмешались и восстановили порядок[1285]. В. Друман полагает, что эту акцию плебса организовали оптиматы (Drumann 1908, 331), т. е., надо полагать, недруги Помпея Страбона среди влиятельных сенаторов, каковых у него, судя по всему, хватало; однако куда вероятнее, что это было спонтанное проявление ненависти толпы по отношению к военачальнику, считавшемуся плебсом во многом ответственным за то тяжелое положение, в котором оказался Город[1286].

В дальнейшем мы узнаем лишь о том, что сенат опасался выступлений плебса из-за начавшегося голода. Как следует из Аппиана, страх перед народными волнениями, если голод не прекратится (εϊ βραδύνειεν ή σιτοδεία)[1287], заставил сенат пойти на переговоры с Цинной, а после первой встречи с ним, не принесшей конкретных результатов, «многие свободнорожденные массами стали устремляться к Цинне (έπανελθόντων, πολλοί καί των ελευθέρων ήδη κατά πλήθος πρός τόν Κίνναν έξεπήδων, οί μέν), одни из страха перед голодом (περί τω λιμω δεδιότες), другие же потому, что они и раньше стояли на его стороне» (ВС. I. 69. 316-317). Не вызывает сомнений, что под теми, кого пугал голод, имеется в виду городская беднота.

Более о плебсе в источниках в связи с событиями гражданской войны не упоминается. Очевидно, после неудачной попытки сопротивления воинам Суллы плебс быстро понял свою неспособность эффективно бороться с армией. Нет сведений также о готовности множества римских бедняков служить в армии для отпора Марию, Цинне или Сулле. Не слышно также и о выдвижении каких-либо требований в пользу плебса[1288]. Единственный эпизод, где отразилась также и его позиция, это эдикт Гратидиана, за который он, как уже говорилось, удостоился почитания «во всех городских кварталах (omnibus vicis)» (Cic. Off. III. 80). По всей вероятности, плебс не имел оснований быть недовольным циннанским режимом[1289] (после прекращения боевых действий в 87 г., разумеется). В 82 г. жителям Города, т. е. опять-таки прежде всего простолюдинам, пришлось испытать голод (Арр. ВС. I. 88. 406), однако нет признаков того, что они проявили хоть какую-то активность на последнем этапе борьбы — как и большинство италийцев. Причем, если выказавшие благожелательный нейтралитет по отношению к Сулле италийские общины от него не пострадали, то plebs urbana в результате его победы понес серьезный ущерб, лишившись одного из своих крупнейших завоеваний со времен Гракхов — хлебных дотаций[1290]. С момента введения они служили предметом ожесточенных нападок со стороны консерваторов, с которыми ассоциировал себя Сулла, и их сохранения от него ожидать было трудно.

АРМИЯ В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

Гражданская война 88—82 гг. началась с военного мятежа, который подняли Сулла и его солдаты. Это был далеко не первый случай вмешательства солдат в политическую жизнь, однако на сей раз оно приняло крайние формы (Nicolet 1976, 188). В историографии долгое время бытовало мнение о том, что реформа Мария привела к профессионализации римской армии и сделала «возможными гражданские войны, закончившиеся лишь с установлением принципата»[1291]. Однако процесс этот завершился намного позже начала гражданских войн, уже в эпоху Империи (Nicolet 1988, 385-386), а потому преувеличивать значение реформы Мария в этом отношении не стоит — нет никаких оснований считать, что малоимущие составляли большинство в армии и имели какие-то особые интересы, не говоря уже о лоббистском ядре, чтобы эти интересы отстаивать[1292]. Кроме того, даже если воины владели земельными участками, ничто не мешало им добиваться новых, тем более что многие имели двух и более сыновей, которые при дроблении надела могли оказаться в очень стесненном положении.

Однако то, что войско не стало «пролетарским», не означает, что оно не могло изменить свое отношение к полководцу и государству — другое дело, насколько это связано именно с реформой Мария, а не с общей политической эволюцией вообще и условиями смуты в частности. Речь идет о возникновении т.н. клиентских армий. В историографии вопрос обсуждался неоднократно, однако противники точки зрения о существовании военной клиентелы и «клиентских армий» оказались в меньшинстве[1293]. Такие армии появились в годы Союзнической войны — ими стали армии Суллы и Помпея Страбона[1294]. Первая оставалась под командованием до окончания гражданской войны и последующего ее роспуска, вторая — до смерти полководца. Другими формированиями такого рода были армии Метелла Пия, Помпея, Красса. Во многом это относится и к войску Мария в 87 г. Все это свидетельствует о том, что речь идет уже не о единичных случаях, а о системе. Причем именно эти армии — что, впрочем, неудивительно — были наиболее устойчивы и боеспособны, и именно то, что большинство из них держало сторону врагов Суллы, обеспечило последнему победу.

Важным показателем изменившегося морального состояния войск являлись умножившиеся солдатские мятежи, с одного из которых и началась сама гражданская война. И если в «клиентских армиях» они вспыхивали потому, что воины желали сохранить собственного полководца, то солдаты, призванные по набору, поднимали бунт, чтобы сменить существующего. Примерами первого являются события в легионах Суллы и Помпея Страбона, второго — в войсках Флакка и Цинны. Была и еще одна форма солдатского своеволия, особенно характерная как раз для гражданских войн — переход на сторону неприятеля, впервые происшедший в 87 г., когда легион Аппия Клавдия поддержал Цинну. Затем аналогичные случаи имели место в армиях Фимбрии, Сципиона, Карбона, Мария Младшего. Однако предводители «клиентских армий» также не были полностью застрахованы от этого — во время осады Рима воины Метелла Пия начали братание с циннанцами, что могло кончиться и сменой фронта, да и войско Фимбрии, которое вполне можно считать уже его собственной армией, легко перешло на сторону Суллы, когда сочло это более выгодным. При этом следует учесть одно обстоятельство: воинам, прослужившим уже какое-то время вместе, было проще осознать свои интересы, примером чего является армия того же Цезаря (Alston 2002, 33). Между тем воины марианских легионов, бунтовавшие против своих командиров, сплошь и рядом были еще новобранцами, но собственные интересы уже вполне осознавали, коль скоро боролись за них таким образом. Дело, видимо, в характере целей: ни в одном случае солдаты марианских армий не выдвигали экономических требований, столь популярных у воинов Цезаря[1295]. Последние явно договаривались между собой о том, чего они ждут от seditio, причем при удовлетворении их пожеланий они изъявляли готовность прекратить мятеж. Требования же солдат марианских армий были не таковы, чтобы военачальники могли их выполнить — это либо отказ воевать, либо стремление перейти на сторону врага[1296]. Они отличались большей простотой, что делало несложным их усвоение основной массой солдат, даже не осознавших себя еще в должной мере единым коллективом.

Весьма примечательно, что изменение роли армии далеко не сразу стало понятно современникам. Марию, который mutatis mutandis немало сделал для изменения характера армии, и в голову не пришло открыто использовать армию в борьбе за свое положение, хотя его ветераны в 100 г. сыграли заметную роль в политической борьбе. Первым это сделал его враг Сулла[1297], да и то лишь оказавшись в очень тяжелом положении. Но даже он при принятии решения о передаче армии Помпея Страбона Помпею Руфу не подумал о собственном примере, который он явил, отказавшись уступить командование Марию (Keaveney 1983b, 84). Объясняется это, по-видимому, не только силой инерции, но и вероятной (и очень наивной) уверенностью Суллы в принципиальной разнице ситуаций — его самого отстранили от командования per vim, тогда как на сей раз решение принято законным порядком. Отметим одно важное отличие этого случая от взятия Рима: если Сулла, пусть и в нарушение всех норм, брал Город, ссылаясь на то, что решение о лишении его командования незаконно, поскольку принято под давлением (насколько это соответствовало действительности — вопрос отдельный), то люди Помпея Страбона убили консула безо всяких ссылок на закон или хотя бы на справедливость, они открыто прибегли к праву сильного. При этом вряд ли можно считать, «что Помпей Страбон, как думают некоторые, обнаружил скрытый потенциал своей армии до Суллы или, во всяком случае, выступал как его подражатель» (Keaveney 2007, 79).

У нас очень мало сведений о том, как именно предводители «клиентских» армий обеспечивали их преданность. Плутарх рассуждает в связи с реквизицией храмовых сокровищ Суллой, сравнивая его с Титом Фламинином, Ацилием Глабрионом и Эмилием Павлом, которые их не тронули: «Ведь они в согласии с законом распоряжались людьми воздержными, привыкшими беспрекословно повиноваться начальствующим [...], а лесть войску почитали более позорной, нежели страх перед врагом; теперь же полководцы добивались первенства не доблестью, а насилием, и, нуждаясь в войске больше для борьбы друг против друга, чем против врагов, вынуждены были, командуя, заискивать перед подчиненными и сами не заметили, как, бросая солдатам деньги на удовлетворение их низменных потребностей и тем покупая их труды, сделали предметам купли-продажи и самое родину, а желая властвовать над лучшими, оказались в рабстве у худших из худших» (Sulla 12. 9-13). Однако здесь, как резонно замечает А. Кивни, Плутарх явно переносит на 80-е гг. реалии эпохи триумвиров[1298], когда отношения между солдатами и военачальниками были уже совсем иными, и первые диктовали свои условия вторым, Сулла же являлся полновластным хозяином армии[1299], тогда как Цезарю придется уже столкнуться с солдатскими бунтами[1300].

Бесспорно, обильная добыча поддерживала симпатии солдат к полководцу[1301], но одной ее было вряд ли достаточно — как известно, Эмилий Павел, давший воинам разграбить Эпир, популярностью у них не пользовался (Liv. XLV. 34. 1-7; Plut. Aem. 30.4). Репутация военачальника основывалась на разных составляющих, которые сформулировал Цицерон: «Истинный полководец (summus imperator) должен обладать следующими четырьмя дарами: знанием военного дела, доблестью, авторитетом, удачливостью (scientia rei militaris, virtus, auctoritas, félicitas)» (De imp. Pomp. 28). Бесспорно, всеми этими качествами Сулла обладал, продемонстрировав их еще в Союзническую войну. К ним, несомненно, нужно добавить еще одно — умение находить общий язык с солдатами и центурионами (об этом Цицерон, естественно, умолчал, поскольку оно не укладывалось в рамки образа истинного полководца, не опускающегося до «заискивания» перед подчиненными). Наглядным примером этого стала речь Суллы к воинам накануне похода на Рим в 88 г., когда и он, и его воины прекрасно поняли друг друга[1302]. Другой случай такого рода (даже два) мы наблюдаем накануне высадки в Италии: по словам Плутарха, солдаты по собственной инициативе (άφ’ αύτών) поклялись не покидать своего предводителя[1303] и обещали не чинить насилий в Италии, а заодно предложили ему свои сбережения, считая, что он нуждается в деньгах[1304]. Полководец поблагодарил воинов, но отказался принять, как выразился Дж. Бэйкер, «материальное выражение их лояльности»[1305]. Почему же Сулла так поступил? Весьма вероятно, что он не хотел иметь лишних обязательств перед воинами. К тому же, столь красивый жест еще больше поднимал его в глазах солдат. Что же касается клятвы не чинить насилий в Италии, то воины соблюдали ее, судя по источникам, только до тех пор, пока Сулла после срыва соглашения со Сципионом не начал разорять неприятельскую территорию (App. I. ВС. 86. 389).

Однако отношения будущего диктатора с армией не всегда были безоблачными. Как уже говорилось, ему пришлось оправдываться перед солдатами, возмущенными Дарданским миром, прибегая к измышлениям по поводу якобы возможного союза между Митридатом и Фимбрией. Примечательно также, что Сулла, если верить Плутарху, собираясь перевезти воинов в Италию, боялся, как бы, достигнув ее берегов, его воины не разошлись по домам[1306] — для этого и понадобилась клятва[1307], о которой только что шла речь. Но важно, что в обоих случаях все обошлось для полководца благополучно — даже если инициатива присяги исходила от воинов лишь отчасти (Сулла мог их подтолкнуть к этому умело выстроенной речью, как и в случае с походом на Рим), это мало что меняет.

Примечательно поведение солдат Помпея Страбона: после его смерти они не разбрелись и не предложили свои услуги на выгодных условиях неприятелю, но пожелали, чтобы ими командовал более достойный полководец Метелл Пий, нежели консул Октавий, не пользовавшийся их уважением, и перешли на сторону врага лишь после того, как им отказали. Несомненно, само такое требование резко противоречило римской традиции и свидетельствовало о серьезных переменах в психологии воинов, но также и о том, что они руководствовались не только сугубо материальными соображениями — налицо проявление корпоративного сознания и, если угодно, самоуважения.

Своим «правом» на более «достойного» предводителя воспользовались и солдаты Валерия Флакка. Сначала они взбунтовались против него, предпочтя ему талантливого и удачливого Фимбрию, к тому же не обделявшего их добычей, но когда им пришлось столкнуться с превосходящими силами Суллы, они спокойно перешли на его сторону. Не случайно тот оставил Fimbriani в Азии (Plut. Luc. 7. 1-2; App. Mit hr. 64.265), поскольку быть уверенным в их верности или хотя бы управляемости в схватке за Италию, естественно, не мог. Сомнительно, во всяком случае, что они проявили бы ту сдержанность во время марша по Южной Италии, которая была призвана обеспечить (и наверняка обеспечила) Сулле симпатии, а то и поддержку многих жителей Апеннинского полуострова.

В то же время обращает на себя внимание поведение воинов Метелла Пия — их братание с солдатами Цинны во время осады Рима (см. выше) не переросло в массовое дезертирство, хотя обстановка к тому располагала, и войско Метелла, пусть, видимо, и небольшое, сохранялось до конца гражданской войны. Очевидно, огромную роль играла здесь личность полководца.

Таким образом, во время первой гражданской войны армия, что вполне естественно, стала играть намного более важную роль в римской политике, чем прежде, начав осознавать себя как политическая сила. Но она еще не заставляла подчиняться себе политиков в такой степени, как то произойдет во времена второго триумвирата. «Клиентские армии» оказались опорой многих честолюбивых военачальников, и именно они демонстрировали наибольшую боеспособность. При этом и воины, призванные по набору, также стали проявлять неслыханное прежде своеволие, о чем говорят убийство Цинны и неоднократные переходы на сторону неприятеля. Превращение же армии в самостоятельную политическую силу было еще впереди.

ОСОБЕННОСТИ ПОЗИЦИИ НОБИЛИТЕТА В ГОДЫ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ

К 39 г. многие знатные фамилии утратили прежнее влияние. После 168 г. до указанного срока ни разу не были консулами Эмилии Павлы[1308], после 164 г. — Манлии Торкваты, после 152 г. — Клавдии Марцеллы, 143 г. — Клавдии Пульхры, 134 г. — Корнелии Сципионы, 126 г. — Эмилии Лепиды, 125 г. — Фульпии Флакки, 116 г. — Фабии Максимы etc.[1309] В то же время вновь укрепили свои позиции Валерии Флакки (консулаты 100 и 93 гг. после 131 г., цензура 97 г.), Лицинии Крассы (консулаты 97 и 95 гг. также после 131 г., цензура 89 г.), Домиции Агенобарбы (консулаты 96 и 94 гг. после 122 г., цензура 92 г.), Юлий Цезари (консулаты 91 и 90 гг. после 157 г., цензура 89 г.). Впервые стал консулом (99 г.) и цензором (97 г.) представитель странного, но прежде не имевшего среди своих членов обладателей этих магистратур рода Антониев. Значительно выросло число homines novi среди консулов — Тит Дидий (98 г.), Г. Целий Кальд (94 г.), М. Геренний (93 г.), П. Рутилий Луп (90 г.; впрочем, тогда же он и погиб).

У нас очень мало данных о политических группировках на 89 г. Союзническая война, по-видимому, серьезно повлияла на расстановку политических сил. В результате Союзнической войны, как считает К. Г. Рийкоек, перестал существовать союз Домициев Агенобарбов — Кассиев Лонгинов (Rijkhoek 1992, 119), который дал между 96 и 92 гг. трех консулов и одного цензора (Gruen 1968, 191). То же можно сказать, как полагает немецкий ученый, и о приверженцах одного из крупнейших политиков того времени — Л. Марция Филиппа (Rijkhoek 1992, 119). Но это могло быть вызвано не Союзнической войной, как думает Рийкоек, а тем, что цель — отмена реформ Друза — оказалась достигнута. (Что, впрочем, не помешало Филиппу достичь при циннанцах вершины сенаторской карьеры — цензуры.) Об ослаблении группировки Метеллов говорилось выше.

Однако очевидно, уже в конце 89 г. появляются новые группировки — сторонников и противников избрания Цезаря Страбона, а также союз Суллы, Помпея Руфа и Метеллов (см. с. 59-60, 65-66)[1310]. Первые две factiones явно прекратили существование после провала Цезаря Страбона при его попытке добиться участия в выборах, с последней же дело обстоит несколько сложнее. С одной стороны, упомянутый союз просуществовал достаточно долго — Метелл Пий поддержал Суллу в гражданской войне на ее заключительном этапе и стал его коллегой по консулату в 80 г. Но, с другой стороны, мы видели, что он не спешил присоединиться к нему и в течение кампаний 83 и 82 гг. действовал не просто автономно, а на значительном удалении от Суллы, который позднее считал великой удачей свои добрые отношения с ним во время совместного консулата в 80 г.[1311]

Весьма интересен вопрос о поддержке нобилями Сульпиция. Лояльная позиция сената — т. е. прежде всего наиболее влиятельных консуляров, которые и определяли его политику — не могла быть обеспечена без группы поддержки. Источники сообщают о союзе Сульпиция с Марием, но такой союз трибун заключил уже в ходе борьбы за свои законы[1312]. Здесь уместно вспомнить о предполагаемой дружбе Сульпиция и Друза (см. Keaveney 1979, 454 + η. 11). Можно допустить, что Скавр, в свое время советник Друза (Cic. Dom. 50), обещал поддержку и Сульпицию, чьи проиталийские проекты перекликались с замыслами трибуна 91 г., а проект lex de libertinorum suffragiis — с аналогичным законом Скавра, проведенным им еще в 115 г. (auct. de vir. ill. 72.5). Учитывая, что последний, возможно, умер лишь в начале 88 г.[1313], это тем более не исключено. К тому же Скавр как принцепс сената мог обеспечить поддержку одних и дружественный нейтралитет других сенаторов, прежде всего консуляров[1314]. Стоит также отметить, что многим из них — прежде всего тем, кто был связан с италийскими общинами (и тем более являлся патроном какой-либо из них), распределение италийцев по всем трибам теоретически сулило определенные выгоды. Что же касается менее влиятельных союзников Сульпиция, то Аппиан (ВС. I. 60. 271) называет в их числе тех, кого после взятия Рима Суллой по его инициативе объявили hostes, Публия Корнелия Цетега и (Марка?) Юния Брута[1315]. В принципе они, конечно, могли быть людьми Мария, а не Сульпиция, но о прежних связях арпината с ними ничего не известно, а потому резонно предположить, что они являлись союзниками именно Сульпиция.

Взятие Рима Суллой вряд ли произвело на нобилитет положительное впечатление[1316], поскольку продемонстрировало пренебрежение будущего диктатора к традиционным порядкам, не предполагавшим ввода войск в Город, да еще без санкции сената. И хотя сенат не был тождествен знати, все же нет оснований полагать, что сама знать не сохраняла свой контроль над ним. Можно было бы считать, что лучше всего позицию нобилитета отражало предложение Антония сложить оружие обеим сторонам еще до взятия Города, однако неизвестно, было ли это предложение принято.

Активного сопротивления Сулле сенаторы не оказали — очевидно, дали себя знать неожиданность ситуации и страх перед армией, однако стоит напомнить, что против расправы над Марием выступил его родственник, видный нобиль — Сцевола Авгур. В поддержку же предложения выступил, как уже говорилось, Лутаций Катул, чью позицию определяла его давняя зависть к Марию. Выражал ли он еще чьи-либо воззрения, можно только гадать, хотя это и вероятно. Во всяком случае, об активной поддержке инициативы Суллы со стороны других нобилей данных нет.

Позиция нобилитета по отношению к Сулле до его отъезда на Восток, очевидно, была умеренно оппозиционной, о чем свидетельствуют и настроения в Риме в целом — те нобили, которые сочувствовали будущему диктатору, судя по всему, прямо об этом заявлять не спешили. Не вызывает сомнений то, что трибун Вергиний (Вергилий), подавая в суд на Суллу, рассчитывал на поддержку влиятельных сенаторов, т. е. прежде всего нобилей.

Гораздо более определенная ситуация имела место во время осады Рима Цинной и Марием. В источниках упоминается немало представителей знати, принимавших участие в обороне Города. Помимо консулов Гнея Октавия и Луция Корнелия Мерулы, это Публий Лициний Красс, отец и сын (?) Катулы, Марк Антоний, Гней Помпей Страбон, Квинт Цецилий Метелл Пий, возможно, Атилий Серран. В отношении Помпея и Метелла Пия необходимы оговорки, поскольку, как мы видели, первый вел боевые действия без должной активности и даже начал переговоры с неприятелем, а Метелл Пий вообще признал Цинну консулом и удалился из Города, бросив Октавия на произвол судьбы[1317]. В отношении Серрана мы знаем лишь, что он погиб после взятия Рима Цинной и Марием, но сведений о каких-либо его действиях в то время нет. Примечательно также, что Октавий стал первым из представителей своего рода консулом после 128 г., а последний из Мерул занимал высшую магистратуру и вовсе в 193 г. (более ста лет назад), у Цинны же был только один консул в роду, т. е. он принадлежал к числу «молодой» знати. Все это лишний раз свидетельствует о продолжавшейся «ротации» правящей верхушки, а не о ее закостенелости.

С другой стороны, часть нобилитета поддержала Цинну — иначе, собственно, он вряд ли решился бы на выступление. В числе его приверженцев мы видим достаточно знатных людей (по крайней мере, имевших в роду консулов) — Гнея Папирия Карбона и Гая Марция Цензорина. Возможно, к нему присоединился и укрывшийся после поражения Сульпиция Брут. Фимбрия был, по-видимому, теснее связан с Марием, ибо, скорее всего, его отец или дядя был коллегой арпината по консульству в 104 г.

Во время dominatio Cinnana в Риме оставались виднейшие нобили — Луций Валерий Флакк (консул 100 г., цензор 97 г.), Квинт Муций Сцевола Понтифик (консул 95 г.), Марк Перперна Вейентон (консул 92 г.), Луций Марций Филипп (консул 91 г.), Луций Домиций Агенобарб (консул 94 г.). Хотя они активными сторонниками новой власти себя не зарекомендовали, но само их пребывание в Риме уже во многом легитимировало режим, законность которого особых сомнений у граждан не вызвала[1318].

В числе консулов в те годы мы видим, помимо вождей режима — Мария (а также его сына), Цинны и Карбона — Луция Валерия Флакка, Луция Корнелия Сципиона и Гая Норбана. Из них первые двое принадлежали к патрицианской знати, но с той оговоркой, что фамилия второго после 134 г. не имела доступа к консулату, так что времена ее расцвета остались уже в далеком прошлом[1319].

Нобилями были оба цензора 86 г. — Луций Марций Филипп и Марк Перперна Вейентон, причем Перперна относился к числу «молодой» знати, поскольку являлся лишь вторым консулом в роду, а Филипп, консул 91 г., восстановил положение своей фамилии — до него последний раз ее представитель занимал консульскую должность в 169 г.

Что касается претуры, то сведения о ней применительно ко временам господства марианцев крайне скудны; к числу нобилей из тех, кто ее занимал в те годы, мы можем отнести только М. Перперну (сына цензора 86 г.) и Кв. Антония Бальба. Знатность и того, и другого (всего два консула в роду у первого и один у второго) весьма относительна.

Таким образом, римская знать оказывается представлена в кругу обладателей высших магистратур очень скромно. Однако среди марианцев были молодые нобили, которые просто еще не достигли необходимого возраста, а о ком-то соответствующие данные могли не сохраниться. Это Гней Домиций Агенобарб, Марк Юний Брут, Публий Корнелий Цетег, Квинт Минуций Терм. Следует отметить, что из них первые двое погибли, третий перешел на сторону неприятеля, судьба четвертого неясна: он был назначен Валерием Флакком во время кампании против Митридата вместо Фимбрии, который в итоге отнял у него знаки власти (App. Mithr. 52.208; Dio Cass. Fr. 104.5). Больше никаких данных о Терме нет, однако сомнительно, чтобы после этого он остался на стороне марианцев, благо его брат, у которого позднее служил Цезарь, был сулланцем (Ridley 2000, 227-228).

Что же касается других нобилей, бежавших в лагерь Суллы до 83 г., то наиболее видным из них можно считать Публия Сервилия Ватию (впоследствии Исаврийского) — претория и триумфатора. Претором успел побывать и его коллега по консулату 79 г. Аппий Клавдий Пульхр. Гней Корнелий Долабелла, консул 81 г., несомненно, до 87 г. уже входил в состав сената и, возможно, даже был претором[1320]. Другой Гней Долабелла, поскольку он в 81 г. стал претором, также, очевидно, являлся сенатором уже во время гражданской войны (см. выше, с. 281). Катул-младший, ставший в 78 г. консулом, наверняка уже успел побывать квестором[1321], но в состав сената, скорее всего, ещё не вошел: поскольку он, скорее всего, бежал из Рима к Сулле[1322], то явно не попал в список сенаторов при lectio senatus в 86 г. (если таковое имело место вообще), а его составление проходило в 97 г.[1323]

К окружению Суллы стоит присмотреться внимательнее. А. Кивни относит к нему преторов Ап. Клавдия Пульхра, Л. Лициния Мурену, П. Сервилия Ватию, квесторов Г. Клавдия Маррелла, М. Юния Силана, Л. Лициния Лукулла, Л. Манлия Торквата, М. Теренция Варрона Лукулла, легатов Л. Гортензия, С. Сульпиция Гальбу, А. Теренция Варрона, префекта конницы Г. Антония (Гибриды), военных трибунов А. Габиния, Л. Минуция Басила, Эруция, Гн. Корнелия Лентула Клодиана, Г. Муммия, Л. Мунация Планка, Г. Скрибония Куриона, Кв. Лутация Катула, Гн. и Л. Октавиев, П. Корнелия Лентула Суру, очень возможно — М. Антония и С. Иония Суфената. Итого 24 человека, из них 2 лишь предположительно. Менее ясно, когда присоединился к Сулле Гн. Корнелий Долабелла[1324]. Среди перечисленных немало известных имен — Антоний, Сервилий Ватия, Сульпиций Гальба, Корнелий Долабелла, Лицинии Лукуллы, Клавдий Марцелл, Клавдий Пульхр, Юний Силан, Манлий Торкват. Однако обращает на себя внимание то, что знатность большинства из них сильно поблекла — предки Сервилия Ватии (не носившие еще этого когномена) были последний раз консулами в 202 г., Торквата — в 165 г., Долабеллы — в 159 г.[1325], Марцелла — в 152 г., Лукулла — в 151 г., Пульхра — в 143 г., Силана — в 109 г., Гортензия и Гальбы — в 108 г. При этом Лукуллы, Силаны и Гортензии могли похвастаться лишь одним консулом в роду, а Ватии не были консулами вообще, не говоря уже о менее именитых персонажах. Таким образом, в окружении Суллы находилось немало представителей «захудавших» родов и homines novi, что, в общем-то, неудивительно — одни стремились возвратить своим фамилиям прежний блеск (как и сам Сулла), другие — добиться «места под солнцем». (Символично, что Плутарх сравнил мофака Лисандра и «гипомейона» Суллу.)

Вернемся, однако, к позиции основной части нобилитета. В 85 г. принцепс сената Луций Валерий Флакк выступил за соглашение с Суллой, и основная часть сенаторов его поддержала. Не вызывает сомнений, что ту же позицию заняло и большинство нобилей, т. к. новый виток гражданской войны означал непомерное усиление победителей в ущерб и без того пошатнувшемуся положению знати.

Накануне или в начале кампании 83 г. на стороне Суллы с оружием в руках выступили Метелл Пий, Гней Помпей, Марк Красс, а затем к нему начали переходить, как уже упоминалось, и другие представители верхушки, в том числе нобили Л. Марций Филипп, П. Корнелий Цетег, Л. Сергий Катилина, возможно, Гн. Корнелий Долабелла (претор 81 г.). Это означало крупный военно-политический успех Суллы, учитывая рост его военных сил, а также переход на его сторону консуляра и цензория, одного из самых видных политиков того времени — Марция Филиппа[1326].

Своего рода ответной мерой марианцев стала расправа над четырьмя сенаторами, из которых трое были нобилями — Сцевола Понтифик (консул 95 г.), Домиций Агенобарб (консул 94 г.) и Карбон Арвина. Обращает на себя внимание то, что Сцевола Понтифик являлся двоюродным племянником консула 115 г. Сцеволы Авгура, на чьей внучке был женат Марий Младший, Карбон Арвина — двоюродным братом его коллеги Гнея Карбона, Луций Агенобарб — дядей видного марианца Луция Агенобарба, который погибнет в Африке в 81 г.[1327] Более или менее ясно, за что пострадал Антистий — он был тестем Помпея[1328]. О Сцеволе известно лишь, что он готов был скорее принять свою судьбу, нежели выступить с оружием против отечества[1329], но это в большей степени можно считать упреком в адрес Суллы, чем его врагов. Агенобарб вообще не упоминается в источниках с конца 90-х гг. (Bulst 1964, 328), однако его сестра была женой и матерью Катулов, консулов 102 и 78 гг. соответственно, второй из которых принадлежал к числу ближайших сторонников Суллы[1330]. О Карбоне Арвине Цицерон пишет, как о «единственном гражданине» среди Карбонов, что можно понимать как указание на его антимарианскую позицию[1331]. По мнению А. Кивни, «все четверо, очевидно, в предыдущем году навлекли на себя подозрение тем, что поддержали попытку [Валерия] Флакка достичь примирения с Суллой» (Keaveney 2005а, 118). Однако, во-первых, эта попытка имела место не в предыдущем, а в позапрошлом году по отношению к 82 г., а во-вторых, ее поддержало гораздо большее число сенаторов, и не вполне понятно, почему кара постигла столь немногих мнимых или действительных оппозиционеров. Во всяком случае, явно ошибочным представляется утверждение У. Лаффи, будто теперь нобилитет сплотился против группировки, которая «угрожала задушить его» (Laffi 1967, 260). Напомним также, что некоторые нобили до последней возможности сражались с Суллой, не желая переходить на сторону победителей — в их числе Марк Юний Брут, покончивший с собой у берегов Сицилии, и Гней Домиций Агенобарб, погибший в Африке, что, несомненно, свидетельствовало об ожесточенности борьбы внутри нобилитета, а не его сплоченности.

В заключение можно сказать, что нобили встречались как среди сулланцев, так и среди их недругов, но в целом позицию знати лучше всего продемонстрировало поведение сената в 85 г., когда он пытался предотвратить гражданскую войну. И хотя большинство patres вряд ли были нобилями, инициатива исходила от Валерия Флакка — человека, чья родовитость не вызывала сомнений, отпрыска старинной патрицианской фамилии, который наверняка выражал не только собственную позицию — ведь если бы знать была недовольна ею, это наверняка нашло бы отражение в источниках. Посему вряд ли можно считать Суллу «аристократическим генералом» (Трухина 1986, 53). Как резонно замечают Ф. Кассола и Л. Лабруна, «сулланцы и антисулланцы составляли меньшинство, не соблюдавшее правил игры, на которое поэтому без особой симпатии взирали прочие нобили» (Cassola, Labruna 1991, 317). Среди же тех нобилей, которые играли активную роль в гражданской войне, большинство составляли достаточно молодые люди, вероятно, надеявшиеся в ходе bellum civile добиться для себя куда большего, нежели в условиях мира.

УЧАСТИЕ РАБОВ В ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЕ

Естественно, что рабы не представляли собой ни в политической жизни Рима вообще, ни во время гражданской войны в частности сколь-либо самостоятельной силы. Однако мы могли видеть, что их участие в событиях было достаточно заметным. Их обрекало на это прежде всего положение исполнителей воли господ — в таком качестве они использовались еще во время гракханского движения, причем обеими сторонами (Plut. Tib. Gr. 18.3; C.Gr. 14.4; 17. 2-3; App. ВС. I. 26. 117). Рассмотрим сначала случаи их участия (или попыток привлечения к таковому) в крупных столкновениях 88―82 гг.

При описании взятия Рима Суллой в 88 г. источники упоминают об обещании Марием свободы тем рабам, которые примут участие в бою на их стороне. По Плутарху, на этот призыв откликнулось всего трое, по Аппиану же и вовсе ни одного (Plut. Маr. 35.7; Арр. ВС. I. 58. 262-263). Аппиан пишет, что в 87 г. Цинна, терпя поражение от сторонников Октавия, «пустился бегом по Городу и стал сзывать к себе рабов, обещая им свободу (άνα τήν πόλιν εθει τούς θεράποντος έπ’ ελευθερία συγκαλών). Но ни один раб к нему не присоединился» (ВС. I. 65. 293).

Как будто бы более удачлив оказался Марий, который, если верить древним авторам, после высадки в Италии в 87 г. набрал в Этрурии целую армию из невольников. По словам Флора (III. 21. 11), он «легко собрал войско, вооружив рабов и — о ужас! — [открыв] эргастулы» (servitia — pro nefas! — et ergastula armantur). О том же пишут и другие античные авторы (Plut. Маr. 41.4; de vir. ill. 67.4).

Еще один примечательный эпизод произошел, если верить античным авторам, уже во время осады Рима Цинной и Марией. Цинна будто бы объявил через глашатаев (κήρυκας), что все рабы, которые перейдут на его сторону, получат свободу, и многие откликнулись на его призыв (Арр. ВС. I. 69. 316; de vir. 111. 69.1). Когда же совет пообещать свободу рабам, которые примут участие в обороне Города, дали консулу Октавию, тот гордо отказался (Plut. Маr. 42.4).

Наконец, некоторые античные источники отводят рабам значительную роль в осуществлении марианских репрессий. По словам Плутарха, «многих они убили по приказу или по знаку Мария (ούτοι πολλούς μέν άπό φωνής, πολλούς δ’ άπό νεύματος άνήρουν προστάσσοντος αύτοΰ)» (Mar. 43.5), причем многие будто бы успели уже стать людьми влиятельными (ισχυρούς) и богатыми (πλουσίους) (Sert. 5.7). Аппиан приписывает бесчинства людям Цинны (ВС. I. 74. 343). Эксуперанций уверяет, будто знать избивали по произволу беглых невольников (4. 28Z: nobilitas omnis ad fugitivorum trucidaretur arbitrium). Закончилось все это, как уже говорилось, уничтожением вчерашних рабов Серторием по приказу Цинны (см. с. 185-189).

Последнее упоминание о сколь-либо заметной роли рабов в ходе bellum civile относится к событиям в Африке в 84 или 83 г., когда марианский наместник Фабий Адриан будто бы пытался завладеть regnum в еврейской провинции, опираясь на рабов (Oros. V. 20. 3; Ps.-Ascon. 241 St., см. с. 326-327).

Насколько достоверны перечисленные сообщения?

Нередко указания источников о призыве Мария и Сульпиция в 88 г.[1332] и Цинны в 87 г.[1333] к рабам взяться за оружие во время боев на улицах Города на их стороне принимаются как подлинные (см. прим. 104 и 105). В отношении второго из эпизодов, однако, высказывались сомнения — соответствующие сообщения, по мнению некоторых ученых, являются отражением антициннанской пропаганды[1334]. Действительно, трудно представить себе, чтобы Цинна бежал по Городу, призывая рабов поддержать его — не сказано даже, что он отправил для данной цели своих людей в разные концы Рима. Это выглядит откровенной карикатурой, которая была на руку врагам Цинны и им самим абсурдом не казалась, коль скоро они такую версию распространяли. Кроме того, рабы не представляли собой серьезной военной силы, не были организованы, большинство из них вообще вряд ли поверило бы в обещания, данные в такой обстановке, к тому же это грозило испортить отношения со всей верхушкой, которая могла в таком поступке усмотреть покушения на ее владельческие права[1335]. Конечно, в истерике человек может совершать самые абсурдные вещи, однако при всей отчаянности положения вряд ли Цинна до такой степени утратил чувство реальности. То же самое можно сказать о Сульпиции и Марии. Следует также отметить, что мы узнаем о подобных призывах из источников, не только враждебных названным политикам, но и отстоящих от событий самое малое на два столетия, что также не может не настораживать. Правда, Аппиан (ВС. I. 60. 271) утверждает, что среди причин объявления Мария, Сульпиция и их сторонников врагами значилось и обещание свободы рабам (δούλοις κηρύξαντας έλευθερίαν εις άπόστασιν). Аналогичное прегрешение приписывал Цинне сенат, отрешая его от должности (Арр. ВС. I. 65. 296: άνά την πόλιν εθει τούς θεράποντα:; έπ’ έλευθερία συγκαλών). Перед нами как будто бы современные событиям документы. Однако отнюдь не очевидно, что таков был текст официальных решений, а не их позднейшая реконструкция Аппианом или его информаторами. Впрочем, основой для таких обвинений (тогда или позже) мог стать тот достаточно элементарный факт, что Цинна и его люди привлекли к участию в стычках собственных рабов, которых имели полное право освобождать. Это, разумеется, не могло стать поводом для юридических претензий — в подобных целях рабов еще с гракханских времен использовали обе стороны, — но противники консула вполне могли «подкорректировать» факты, приписав ему обещание свободы и чужим рабам.

Вызывает серьезные сомнения упоминание о том, как Цинна стал призывать в свой лагерь городских рабов, обещая им свободу[1336]. Не вполне понятно, зачем ему были нужны городские рабы — напротив, их присутствие в Риме увеличивало нехватку продовольствия и, надо полагать, усиливало криминогенную ситуацию в Городе, а большого вреда исчезновение невольников, значительная часть которых была всего лишь домашней прислугой, обороне Рима нанести не могло. Вероятно, Цинна и Марий просто не возвращали пришедших в их войско рабов хозяевам (но вряд ли отпускали на волю по всем правилам манумиссии), чем фактически поощряли и остальных к бегству, однако трудно представить, чтобы они звали их к себе через глашатаев (!). Кроме того, совершенно не очевидно, что осаждающие выясняли личности бежавших к ним, а в этой ситуации рабам было легко выдать себя за свободных.

Важнейшую роль в преувеличении роли рабов сыграло то, что какое-то их число находилось в войске Мария. Он явился к Цинне во главе 6000 человек (Арр. ВС. I. 69. 306). Иногда считают, что не менее 4000 человек составляли бывшие рабы, т. к. именно столько бардиеев впоследствии перебил Серторий[1337]. Однако даже если цифры верны, то часть этих рабов могла присоединиться к Марию и во время осады. Но и численность бардиеев могла быть куда меньше. О 4000 пишет Плутарх, о 8000 — Орозий (V. 19. 24), а это авторы, жившие через два и почти пять столетий после описываемых событий соответственно, причем у куда более позднего Орозия цифры вдвое больше, чем у греческого автора. Вполне вероятно, что Марий не набирал их в армию в Этрурии[1338] — он, как пишет Аппиан, «отплыл с бывшими при нем изгнанниками и с их рабами, явившимися к нему из Рима (τοις συνεξελαθεΐσι καν θεράπουσιν αυτών έπελθοΰσιν άπο 'Ρώμης) в числе до пятисот человек, в Этрурию». При этом ни слова не говорится о том, что победитель кимвров обещал свободу рабам, а о 6000 набранных им воинах говорится как об этрусках (Τυρρηνών έξακισχιλίονχώ, т. е. явно свободных (ВС. I. 67. 305-306). Все это представляется куда более правдоподобным, поскольку освобождение рабов (вопреки воле их хозяев, как подразумевают источники, говоря об открытии эргастулов), грозило испортить отношения с их господами, чья поддержка была очень нужна Марию. Учитывая верность Этрурии ему и его сторонникам в последующем, можно полагать, что ни о каком самовольном (и тем более официальном) освобождении им рабов речи не шло. Однако присутствие рабов среди тех, кто пришел с ним, породило легенду о толпах рабов, вступивших в войско Мария в Этрурии; достоверности этой легенде[1339] могло придать весьма вероятное освобождение его соратниками своих рабов уже тогда, или позже, за верную службу. Под беглыми рабами могли иметься в виду те, кто бежал из Рима во время осады, не исключено, что такая характеристика распространялась на многих простолюдинов — достаточно вспомнить ядовитый намек Сципиона Эмилиана на рабское прошлое римской толпы (Val. MaxJ VI. 2. 3); самому Марию Плутарх (Маr. 9.1) приписывал прием в армию рабов еще во время Югуртинской войны[1340].

Столь же сильно преувеличена в античной традиции, как представляется, их роль в репрессиях 87—86 гг. Рабы лишь выполняли приказы, да и то мы знаем лишь один конкретный случай убийства ими жертвы победителей — расправу с Анхарием[1341]. Никаких примеров инициативы с их стороны нет (кроме умерщвления тех, на чьи приветствия Марий не отвечал — о недостоверности этого сюжета уже говорилось), равно как и того, чтобы кто-то из них стал богат и влиятелен, как уверяет Плутарх. Мы не знаем ни одного имени вольноотпущенника, сражавшегося на стороне Цинны и Мария. Что же касается грабежей и насилий, приписываемых бардиеям, то сообщения о них также присутствуют лишь в довольно поздних источниках, хотя полностью отрицать их вряд ли возможно. Другое дело, что даже немногие факты убийств, грабежей и изнасилований недавними рабами или теми, кого таковыми считали, если они имели место, должны были восприниматься крайне болезненно. То, что расправа с ними прошла явно без затруднений, может свидетельствовать о сравнительно небольшом числе бардиеев.

В то же время стоит отметить, что нет сведений о рабах, выдававших своих господ победителям — напротив, рабы Цецилия Корнута, как мы видели, помогли ему спастись от убийц и бежать из Рима; Антония выдал не раб, лишь по неосторожности проговорившийся о его местонахождении, а торговец вином (то же, кстати, можно сказать и о ситуации во время проскрипций). В этом смысле особняком стоит случай в 88 г. с выдачей местонахождения Публия Сульпиция рабом, после чего Сульпиций был убит. Сулла за услугу отпустил осведомителя на волю, как и обещал, но затем велел сбросить его со скалы за предательство хозяина[1342]. Е. М. Штаерман (1964, 178) не уверена в аутентичности этого сообщения. Нельзя исключить, что эта история появилась позднее, когда проверить ее подлинность было крайне трудно, но зато она позволяла смягчить отрицательный эффект происшедшего для Суллы, проявившего хотя бы задним числом суровую справедливость. К тому же она хорошо вписывается в представления о непредсказуемом характере Суллы. Так или иначе, Сулла мог действительно расправиться с рабом, особенно если учесть весьма враждебное отношение к нему сограждан после взятия Рима (см. с. 114-117, 123-126). Во времена же проскрипций Сулла, ставший диктатором, чувствовал себя куда увереннее и потому не погнушался привлечь к участию в них рабов, уже не наказывая их, но, напротив, поощряя за предательство хозяев. Любопытно, что конкретных случаев такого предательства мы не знаем.

В качестве эпилога остается добавить, что во время кампании 82 г., когда положение марианцев стало отчаянным, они не пожелали принимать рабов в армию, как то сделал сенат после битвы при Каннах. Причем такие предложения, насколько известно, в отличие от 87 г., когда Рим осаждали Цинна и Марий, даже не вносились. В связи с этим вызывают возражения оценки активности рабов в 80-х гг., встречающиеся в историографии. По мнению X. Кюне, в 87 г. рабы «очень многому научились. С этого времени слова servitia sollicitare заставляли сенат вздрагивать». Ф. Сартори, сочувственно цитируя последнюю фразу, пишет: «В длинном ряду движений рабов в первый год Cinnana tempora, когда два призыва к рабам оказались удачными, знаменует собой начало осознания частью рабов того, что они составляют определенный класс, а не пассивную массу в рамках римского общества. Пятнадцать лет спустя те же настроения, но уже более зрелые и осмысленные (disciplinati), вдохнули жизнь в трехлетнее предприятие Спартака»[1343].

Суждение X. Кюне вызывает сомнения хотя бы из-за отсутствия ссылок на источники, подтверждающие, что уже после 87 г. в сенате имели место настроения, которые он ему приписывает. Цицерон немало критикует Мария и его сторонников, но нигде не упрекает их за использование рабов, хотя это было бы весьма важным аргументом против них[1344]. Так что, похоже, за рамки общераспространенной практики марианцы в данном случае не выходили. Не менее спорны и выводы Ф. Сартори, поскольку причины восстания Спартака и его размаха, не говоря уже о настроениях восставших и их лозунгах, остаются объектом более или менее убедительных реконструкций. Рассуждения о «длинном ряде движений рабов в первый год Cinnana tempera», как мы постарались показать выше, также весьма спорны.

Думается, активное участие рабов в гражданской войне 80-х гг. — не столько исторический факт, сколько результат преувеличений, допущенных в античной традиции, причем зачастую весьма поздней. Сохранившиеся источники не позволяют уверенно утверждать, что они являлись частью пропагандистских акций 80-х гг., как это происходило во 2-й трети I в. (достаточно вспомнить обвинения в адрес Клодия и Секста Помпея) — вполне возможно, что, напротив, именно события последующего времени серьезно повлияли на изображение роли рабов в годы первой гражданской войны.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Гражданская война 80-х гг. I в. стала грозным предвестием неизбежного падения Римской республики. Однако стоит отметить то немаловажное обстоятельство, что началась она лишь через 45 лет после выступления братьев Гракхов, положивших начало эпохе bella civilia, и не привела к возникновению принципата, до победы которого оставалось еще полстолетия. Это свидетельствует о том, что римское общество, несмотря на нарастание кризиса, долгое время не было готово смириться с мыслью, что преодолеть его возможно лишь с помощью установления единовластия. Иными словами, республиканская система, несмотря на все меньшую ее пригодность в менявшихся политических условиях, продемонстрировала значительную устойчивость перед лицом нарастающих трудностей. Но в начале 80-х гг. ситуация стала иной. Внешне все выглядело как личный конфликт между двумя полководцами, в отсутствие которого войны могло и не быть, ибо, в отличие от 50-х и 40-х гг., ее никто не готовил, началась она спонтанно. Но рано или поздно столкновение было неизбежно, и особенность событий 88 г. как раз и состояла в том достаточно уникальном стечении обстоятельств, приведшем к гражданской войне, которая при иных условиях могла начаться значительно позднее. Следует, однако, учитывать, что личное соперничество полководцев лишь кажется чем-то второстепенным и случайным — речь шла о реализации теми или иными политиками в свою пользу политических возможностей армии и ее предводителей, что и выявили события 80-х гг. Ведь и гражданская война после разгрома республиканцев в 42 г. носила не принципиальный, а персональный характер.

Bellum civile 80-х гг. весьма значительно отличалась от последующих. В ходе ее не имели особого значения земельный вопрос и обеспечение хлебом городского плебса, в центре же оказались соперничество политиков и их окружения, а также союзнический вопрос — это было вполне естественно, учитывая, что bellum civile выросла из bellum sociale. Долговая проблема при всей своей остроте не служила предметом пропагандистских лозунгов. Популярные в историографии рассуждения о противостоянии аристократии и демократии, оптиматов и популяров, сената и народа, думается, не отражают сути политической борьбы. Ни сенат, ни нобилитет, ни всадничество, ни плебс не представляли собой чего-то единого, их различные части поддерживали одну из конфликтующих сторон. В 87 г. сенат и plebs urbana (по крайней мере в целом) и вовсе оказались союзниками в борьбе против Цинны, Мария и италийцев. Нобили же отнюдь не являлись безусловными сторонниками Суллы, вождем которых он считается многими исследователями. При этом как в собственном окружении Суллы, так и в стане его противников весьма значительную роль играла так называемая «молодая знать», которая боролась за «место под солнцем». Во многом именно она, судя по всему, была одной из движущих сил конфликта. Обращает на себя внимание то, что Марий происходил из homines novi, Цинна имел среди предков всего одного консула, а Сулла стал первым консулом в роду после почти двухвекового перерыва. При этом все они долгое время не демонстрировали склонности к массовым репрессиям — масштабы расправ 88—82 гг. сильно преувеличены, — и лишь в последний год bellum civile, начиная с избиения пленных самнитов после битвы при Сакрипорте, они стали действительно массовыми. Однако особое впечатление произвело убийство марианцами в 87—86 гг. без санкции сената нескольких лиц консульского ранга, что с точки зрения римской верхушки было куда более вопиющим нарушением аристократической традиции, чем бессудные расправы с десятками, если не сотнями cives seditiosi на основе полулегальных senatus consulta ultima.

Что же касается италийского вопроса, то он был в основном разрешен и в прежних масштабах более не возникал. В результате мероприятий марианского руководства оказались заложены основы организации Италии, которая mutatis mutandis просуществует не одно столетие. Но в то же время оказалось, что наделение италийцев гражданскими правами и распределение их по всем сельским трибам, которое стало одной из причин начала конфликта в 88 г., не привело к серьезным переменам в характере и структуре римской политики. Доминировать в ней продолжал римский нобилитет, так и не пополнившийся за счет представителей италийской верхушки. Судя по всему, италийцы быстро осознали, что положение их не так уж сильно изменилось. Это и обусловило их недостаточно активное участие в гражданской войне на заключительном ее этапе и неоднократный переход на сторону сулланцев, что, конечно, не исключало отдельных случаев активного сопротивления Сулле, преимущественно в Этрурии и Самнии. Превратить италийцев в свою надежную опору марианцам так и не удалось, поскольку это, очевидно, требовало от них явно больших уступок, чем те, на которые они оказались готовы пойти. Сыграла свою роль и гибкая политика Суллы, который отказался от жесткой позиции в италийском вопросе, занятой им в 88 г., и пошел на уступки италийцам, пообещав соблюдать обретенные ими права. Вполне возможно, что многие италийские племена, прежде всего самниты и луканы, проявили бы себя куда более враждебно по отношению к Сулле с самого начала, если бы знали, что их ожидало, но он сумел своевременно усыпить их бдительность, а когда они выступили против него в 82 г., изменить положения это уже не смогло.

События 80-х гг. показали, насколько еще сильны были в Риме традиционалистские тенденции. Цинна после репрессий 87―86 гг. быстро перешел к политике сотрудничества с сенатским большинством и добился его поддержки. И хотя в 85-84 гг. он проигнорировал желание этого большинства избежать нового витка гражданской войны (для него и его окружения это был вопрос физического выживания), в то же время он воздержался и от новых репрессий против оппозиции. Впоследствии и сам Сулла лишь недолгое время сохранял власть и принял меры по укреплению не только собственного господства, но и сената. Однако пример использования армии в политических целях не мог оказаться не востребованным в недалеком будущем. Хотя сенат и не был единым, его противостояние (причем не слишком эффективное) как активным сторонникам гражданской войны, будь то Сулла, Марий, Цинна, так и их войскам не вызывает сомнений. В новый центр власти стала превращаться армия. В то же время она еще не до конца осознала свою силу и пока не выдвигала конкретных требований, что во многом и определило ее лицо в гражданской войне 80-х гг. Это станет делом будущего. Куда скромнее, нежели обычно считается, оказалось и участие в первой гражданской войне рабов, к которым: вопреки явно тенденциозным указаниям источников представители сторон обращались за помощью очень мало. В целом же можно сказать, что силы, поддерживавшие Суллу (т. е. прежде всего подчиненная ему армия и некоторые круги нобилитета, также располагавшие определенными военными силами) оказались более активными и организованными, чем их оппоненты. Власть последних держалась лишь на отсутствии в Италии сильного врага (т. е. Суллы), по возвращении которого дала себя знать слабость их опоры.

Любопытным примером роли традиций в нововведениях стало возрождение практики наделения частных лиц империей. Она не была ни новой, ни частой, но возвращение к ней говорило о многом (как и возвращение к диктатуре в конце войны). К тому же, начавшись с облечения империем homo privatus — консуляра, что выглядело в глазах большинства вполне оправданно и почтенно, дело дошло до того, что империй получил Гней Помпей — всадник, не занимавший прежде ни одной магистратуры. Впрочем, долгое время это оставалось беспрецедентным случаем, но начало отделению империя от магистратуры, получившему распространение в последующие десятилетия, было положено.

В то же время в некоторых отношениях события первой гражданской войны оказались уникальными. Пример тому — lex Valeria de aere alieno, который вряд ли мог быть принят и проведен в жизнь в более спокойной обстановке, но не имел аналогов и в ходе других гражданских войн. Другой случай — совершенно беспрецедентное почитание плебсом Мария Гратидиана, который удостоился его при жизни, причем не за военные заслуги и без всяких инициатив сверху.

Но в целом, конечно, первая гражданская война представляла собой совершенно новое и неожиданное для всех событие — даже Сулла не знал, что начинает ее. Она означала переход социально-политической борьбы в качественно иную фазу — как в отношении числа ее участников, так и куда более жестоких форм и последующих перемен. Окончание этой фазы наступило лишь с крушением Республики.