Песня имен

11 Время вышло

В вечном страхе опоздать на транспорт я провел немало ночей, ожидая, когда зазвонит будильник, и не решаясь принять снотворное, чтобы не разоспаться. И хоть я, конечно, преобразился, но все равно пока недостаточно крепок, чтобы выдержать гнев Мертл, который она обрушит на меня, если я не приеду первым поездом. Поэтому я ставлю будильник у кровати на шесть сорок пять, а на семь программирую в телевизоре новостную зорьку по Би-би-си-1. Тогда у меня будет масса времени, чтобы принять душ, упаковать вещи, позавтракать и в девять семнадцать отбыть с вокзала напротив в направлении Кингз-Кросс.

Встаю отдохнувшим, в новостях — никаких сюрпризов. Подсчитывают расходы на войну в Заливе и обличают тамошние зверства. Свергнутый иракский лидер клянется взять реванш. Американцы грозят отобрать у него оружие массового поражения. Борец за права человека предостерегает, что в бомбежках против иракских властей незаслуженно пострадают миллионы невинных граждан.

Возвращаюсь из ванной с полотенцем на бедрах, растираю торс, а на канале — включение из Тобурнской студии: трехминутный выпуск местных новостей, который озвучивает девушка с вороньим гнездом на голове и жуткими аденоидами, хотя, может, это у нее такой едкий субрегиональный акцент.

— Полиция в Олдбридже, — начинает она, и по моей распаренной коже бежит холодок, — расследует инцидент, произошедший сегодня рано утром: на въезде в город с шоссе А821 в реку упал фургон. Полицейские водолазы ищут водителя, мужчину средних лет, который ехал в автомобиле один. С места событий передает Роджер Миддлтон. Роджер?

На экране встает рассвет над сверкающей инеем То. Стажер в чудовищных размеров дафлкоте накопал кое-какие подробности.

— В общем, Тэмсин, полиция не может взять в толк, как на таком хорошо освещенном, оживленном участке шоссе мог произойти подобный инцидент. Очевидно, автомобиль сошел с трассы за пятьдесят метров до моста, там, где отсутствует ограждение. После чего он скатился по откосу в реку и затонул еще до того, как на помощь подоспели другие водители. Из машины никто не эвакуировался, и, учитывая минусовую температуру, полиция почти не рассчитывает найти кого-либо в живых. Личность водителя уже установлена, но будет обнародована лишь после того, как оповестят родственников.

— Роджер, так это несчастный случай или полиция рассматривает и другие варианты?

— Следствие волнует вопрос, как это произошло: водитель потерял управление, например, заснул за рулем, или же он вынужденно уходил от встречного столкновения. Надеемся, что через час что-то прояснится. Больше всего не повезло автомобилистам. Боюсь, весь день на А821 будет работать всего одна полоса. Будьте готовы к долгому ожиданию на въезде и на выезде из Тобурна. Слово тебе, Тэмсин.

Услышанного более чем достаточно. Быстро затолкав вещи в сумку, буквально через пару минут вылетаю из номера и мчусь выписываться. За стойкой администрации царит Вудворд, администратор. Прошу доставить мой чемодан к поезду на девять семнадцать, называю вагон и место, жму на прощание руку и незаметно вкладываю ему в ладонь двадцатифунтовую банкноту — за эту и за прочие услуги.

— Всегда рады видеть вас, мистер Симмондс, — мурлычет он, — надеюсь, вам у нас понравилось.

Пропустить завтрак в гостинице я только рад. Портье у вращающихся дверей подзывает такси. Даже в час пик до Олдбриджа езды всего минут десять, маловато, чтобы прокрутить в голове все возможные варианты.

— Подождите здесь, — говорю шоферу, а сам поспешно спускаюсь на берег.

Территория огорожена полосатой пластиковой лентой, но я уверенно через нее перешагиваю, козырнув пресс-картой столичной полиции, — ее мне некогда преподнес один комиссар-меломан.

— Что нового? — спрашиваю у бибисишника Роджера Миддлтона, дескать, я его мимоходный коллега.

— Почти ничего. Собрали команду водолазов, будут искать и поднимать машину. Может на весь день затянуться. У водителя нет шансов.

— О нем что-нибудь известно?

Миддлтон кивает на горстку мужчин в черных шляпах и пальто — они стоят на мосту, раскачиваются и нестройно причитают.

— Видимо, один из этих. — Он пожимает плечами. — С этими парнями толком не поговоришь, знай себе трясутся. Хотя они, наверное, вообще по-английски не понимают.

Там, где съехал автомобиль, осталась борозда. Высота здесь метров двадцать, уклон градусов десять, вполне можно успеть вдарить по тормозам, а если отказали, сигануть наружу, пока водой не захлестнуло. Однако на топком берегу не видно тормозного следа. Колея везде ровная. Если водитель и жал на педаль, то не на тормоз, а на газ. В общем, здесь явно не авария. Кое-что позаковыристее.

— Можете дать адрес пострадавшего? — спрашиваю у сержанта, который тут главный.

— Пока нет, сэр. Сначала мы обязаны оповестить близких родственников.

— Кошмар какой…

— На этом участке еще никто никогда не падал.

Подозрения мои нарастают, но подкрепить их здесь больше особо нечем. Глаза мои фиксируют место событий, а уши и все до единого гены предков тянутся к евреям на мосту — так и хочется покрыть голову и читать псалмы то ли во спасение, то ли за упокой души канувшего тут человека.

— «Возвожу очи мои к горам, откуда придет помощь моя»[95], — доносится голос их главного; каждое Давидово слово он выпевает до упора, до точки разрыва.

— «Помощь моя от Господа, сотворившего небо и землю»[96], — подхватывают остальные, и последний слог длится, настоятельно требуя ответа на их мольбу.

Потом поется Песнь восхождения, горестная и покаянная:

— «Из глубины взываю к Тебе, Господи. Господи! услышь голос мой. Да будут уши Твои внимательны к голосу молений моих»[97].

А из глубин памяти насмешливым эхом раздается затверженный латинский стих: «De profundis clamavi ad te Domine. Domine exaudi vocem meam, fiant aures tuae intendentes in vocem deprecationis meae…»

— «И Он избавит Израиля, — выводит главный из еврейской кучки, — от всех беззаконий его»[98].

Как хочется мне встать рядом с ними, раствориться в знакомых рифмах, разделить горе с братьями. Но нельзя. Потому что я и есть причина их горя. Это я столкнул ту машину в реку, загнав водителя в тупик, из которого он не смог дать задний ход. Всегда держи для артиста комнату, чтобы ему было куда уйти, говаривал мой отец. Тогда он сможет потихонечку вернуться. В погоне за быстрым успехом я заглушил в себе отцовский голос. Я поспешил; потешить себя иллюзией, будто я повелитель времени, не удалось.

Какой смысл молиться и плакать? Во мне понемногу проклевывается жалость, но раскаяние меня не терзает. Все когда-нибудь кончается. На этот раз хотя бы не пострадали интересы моей семьи. «Все кончено, — говорю я себе, — наконец-то».

— Каннинг-стрит, — бросаю продрогшему таксисту, — в центре Олдбриджа.

Тротуар перед домом тридцать два запружен женщинами в черном, но катафалка не видно. Иного подтверждения мне не требуется.

— Будьте добры, на вокзал, — кидаю я шоферу.

У меня есть полчаса, чтобы приобрести кофе, круассан, «Спектейтор» и поразмышлять, не купить ли Мертл цветов. Нет, в паре с той кухонной техноновинкой будет перебор; да и потом, она все равно уже что-то заподозрила. К платформе номер четыре подают поезд. На багажной полке над нужным местом лежит мой чемодан. Старый добрый Вудворд, вот кто никогда меня не подводит.

Первый глоток кофе обжигает — аж слезы выступают на глазах. Снимаю очки и, протирая их белым носовым платком, прислушиваюсь к воображаемому эмоциональному пульсу, пытаясь понять: горюю я или нет. Пока еще нет, голова занята совсем другим.

Версий несколько, и все нужно тщательно обмозговать. Авария или самоубийство? Определенно это не авария. Такой разгон под откос — явно неспроста. Да еще машина сходит с трассы на том единственном отрезке, где отсутствует ограждение. Выходит, водитель проделал это нарочно.

Значит, самоубийство. Не смог вынести публичности, ни под каким видом. Другого выхода не видел. Может, он оставил записку? Об этом мы в скором времени узнаем.

Однако согласно Торе самоубийство — смертный грех, равносильный убийству. Перед тем как погружаться в пучину, Довидлу бы пришлось отречься от веры. Неужели вера для него так мало значила? Но почему сейчас? До того момента, как я вернулся бы и повлек его под огни рампы, у него оставалось несколько недель, масса времени, чтобы привести дела в порядок. Довидл отнюдь не импульсивен; он никогда и ничего не делает впопыхах. И все же совсем эту версию отметать не стоит. Мы имеем дело с далеко не посредственным умом.

Убийство? Существует слабая вероятность, что какой-нибудь чокнутый расист с воплями: «За старую добрую Англию!» — бортанул его с дороги, и бородатый еврей скрылся в реке, молотя кулаками в задраенное стекло. Не исключено, однако в феврале, часов эдак в шесть утра, не часто попадаются пьяные изуверы. И куда Довидл спешил спозаранок, если утренняя молитва — самое ранее в семь тридцать?

Почему это раввины с учениками примчались рыдать на мосту почти сразу после «аварии»? Уже в семь тридцать они голосили на заднем плане в новостях Би-би-си, а ведь в это время должны были поспешать на утреннюю службу. Его отсутствие они должны были заметить лишь после восьми, после того, как Довидл не явился бы на молитву. Что-то тут отовсюду попахивает фальшивкой.

А вдруг это его жена? Повернулась после шести на другой бок, а мужа нет, вот и вызвала поисковый отряд? Исключено. В общинах ультраортодоксов супруги не делят общее ложе. Они спят на одноместных кроватях, между которыми стоит тумбочка, на случаи жениной телесной скверны. Так что шансы, что миссис Каценберг спохватилась и подняла тревогу, ничтожны.

Но тогда как? В памяти всплывает неприглядный прецедент. «Йоселе!» — восклицаю я. Был такой израильский мальчик, Йоселе Шумахер, которого в 1960 году удрученный родной дед и жена раввина, Рут Блой, похитили у не соблюдавших шабат родителей, дабы воспитать в сугубо религиозном духе. Два года его прятали в разных гетто — то в Бней-Браке, то в Бруклине, то еще Бог знает где, но потом здравый смысл и угроза наказания вынудили фанатичных похитителей отпустить мальчика, правда, потребовав, чтобы он продолжил религиозное образование.

Долгие месяцы, пока Интерпол тщетно вел поиски, а государство Израиль корчилось от смущения, студенты ешивы в Иерусалиме плясали на улицах и на мотивчик праздничной пуримской мелодии орали: «Где Йоселе?» — приводя в бешенство полицию. Невзирая на мощь современного государства и международного законодательства, средневековые стены раввинистической ортодоксии благополучно укрывали похищенного ребенка столько, сколько требовалось их обитателям, покуда они не смилостивились и не возвратили мальчика на своих условиях.

Не приходится долго копаться в памяти, чтобы припомнить: когда Довидла разыскивала британская полиция, хасиды его успешно укрыли и перевезли в другое место. А если они снова это провернули? Могла ли ешива, когда убедилась, что за ним гонится пришелец из прошлого — я, — повторно разыграть его исчезновение? Или же он дал деру самостоятельно, никому, даже жене, не сказавшись?

А легко: подъехать на фургоне к краю набережной, в такую рань точно никто не увидит. Переодеться, сбрить бороду. Одну ногу выставить наружу. На педаль газа положить деревяшку. Отпустить тормоз. Отскочить. А потом прогуляться с километр до вокзала, а там на автобус или на поезд — и куда глаза глядят. Член совета министров, лейборист Джон Стоунхаус, свалил свои вещички на пустынном берегу, исчез и лишь спустя годы вынырнул в Майами. Лорд Лукан, аристократ-картежник, пришил нянюшку, смылся из своего особняка в Белгрейвии, и только его и видели. Недели не проходит без того, чтобы какой-нибудь травоядный фермер или банковский служащий не бросил жену, семью и не растворился без следа. Чтобы исчезнуть и спрятаться, ни особо выдающих талантов, ни большого богатства не нужно. А Довидл — он же гений — мог легко проделать это дважды, причем безо всякой помощи.

Итак, что дальше? Ждем ключей к разгадке. Поезд на девять семнадцать тяжко вздыхает и понемногу отчаливает от Тобурнского вокзала. За считанные секунды пересекает реку, откуда открывается вид на место происшествия. Кран тянет со дна синий фургон, с него льется вода. Да, это Довидл. Так и есть.

Пока я, прильнув к окну, выворачиваю шею, в купе первого класса входит молодой человек, весь такой чинный, и осведомляется, здесь ли вагон Д. При нем футляр от скрипки. Все внутри меня так и настораживается. Что Довидл сделал с Гваданьини за три миллиона долларов? Если он, как я начинаю подозревать, скрылся, он бы ее не бросил. Ее обнаружат в оставленном имуществе, продадут на аукционе, чтобы выручить денег на жизнь или оплатить налог на наследство, а еще она могла стать наводкой для полиции, если бы я захотел уличить беглеца в воровстве и лжи, опозорив его детей. На такое бы он не пошел.

Скрипка значилась в розыскных списках Интерпола. Честным путем ее не продашь. Если он ее забрал, она ничего не стоит. Если нет, она вскоре всплывет.

— Старинный инструмент? — спрашиваю у рассевшегося паренька, указывая на футляр, бережно уложенный им на сиденье.

— О, я бы сказал, что да, — растягивая слова, отвечает он на уверенном итонско-оксфордском. — Италия, восемнадцатый век. Везу на Сотбис, пусть слегка освежат и отполируют перед продажей.

— Можно я взгляну? Я немного в этом разбираюсь. У меня самого дома Тестини. От дедушки досталась, — тараторю я.

— В руки дать я ее не могу, — отвечает покладистый парнишка. — На Бонд-стрит меня убьют. Но я открою футляр, а вы взгляните, раз уж так хочется.

Сердце вдруг принимается бухать, сильно, как прежде, до этой последней, возродившей меня недели. Неужели я нашел прореху в его посмертном плане? Хлопаю по карману с таблетками, пусто, значит, придется выкарабкиваться самому.

— Вот, — говорит мой аукционный гонец. — Что вы о ней думаете?

Ничего особенного, честно говоря. На мой наметанный взгляд, это французская копия девятнадцатого века с Кремонского оригинала, абсолютно заурядная, красная цена ей максимум тысяч сто. Уф!

— Роскошная, — объявляю клерку. — Вы пробовали на ней сыграть?

— О, нет, я на таких вещах не играю, только продаю.

— Откуда она у вас?

— Обычная история. Загородное поместье, древнее, с незапамятных времен. Старый глава семьи немного музицировал, теперь скончался. А детям нужны деньги.

— Никакого уважения к традиции…

— Конечно, им стыдно, но, видать, необходима наличность.

А меня так и распирает от восторга. Слишком было бы небрежно, слишком не похоже на того Довидла, которого я знал, попытаться так сразу, по горячим следам, вывезти из города главный предмет, который может его выдать. Для этого клейменого инструмента он придумает ход поинтереснее. Терпение, уговариваю я себя. Потерпи, и все прояснится, всему свое время.