Пионер, 1949 № 09 СЕНТЯБРЬ

За власть Советов

Валентин Катаев

Рис. Ф. Лемкуля

О, как знакомы были Петру Васильевичу эти громадные чёрные деревья акации, но не белой акации, а какой-то другой, из той же породы цизальпиниевых, с шипами острыми и длинными, как у терновника, и с чёрными лентами стручков.

Он перелез через расшатанный парапет парка.

В парке не было ни души.

Неслышно ступая по сугробам очень мелкой, сырой листвы, Пётр Васильевич переходил от ствола к стволу и возле каждого ствола останавливался, прислушиваясь. Он задерживал дыхание, боясь нарушить тишину, стеной стоявшую вокруг него.

Ни звука.

Только слева, оттуда, где парк соприкасался с Маразлиевской улицей, из-за ступенчатого парапета долетали звуки города, приглушенные осенней тишиной.

Он прислушался.

Его обострившийся слух уловил в обыкновенных звуках улицы какой-то необыкновенный оттенок.

Несомненно, на Маразлиевской происходило нечто необычное.

Между чёрными стволами виднелись великолепные дома, красивые мачты электрических фонарей, чугунные ограды особняков, полуприкрытые багровыми плетями умирающего дикого винограда.

Хотя Маразлиевская считалась одной из самых красивых и больших улиц города, но в силу своего особого приморского положения она не отличалась большим оживлением.

Теперь же Пётр Васильевич услышал силь-. ный шум движения и увидел между стволов частое мелькание легковых и грузовых машин.

Легковые машины останавливались у подъезда громадного нового здания.

Грузовики с натужным воем от перегретых моторов въезжали в ворота.

По ту сторону парапета виднелись каски и тесаки часовых. Из этого можно было заключить, что Маразлиевская оцеплена.

И Пётр Васильевич тотчас понял смысл того, что происходит.

В большое здание, повидимому, въезжали румынская и немецкая разведки. Во всяком случае, кроме румынской военной формы, Пётр Васильевич заметил несколько чёрных эсэсовских шинелей и фуражек.

В городе появилось гестапо.

Теперь стало ясно, почему начались облавы и почему такая тягостная, подавляющая тень упала на улицы, ставшие тихими, как тюремные коридоры.

Судя по тому движению и гулу возле дома Госбезопасности, которые Пётр Васильевич не столько слышал и видел, сколько угадывал -своим необыкновенно обострившимся внутренним чутьём, там в это время происходил съезд главного начальства.

Следовало поскорее уходить как можно дальше от опасной улицы.

Он ускорил шаги и вдруг среди деревьев, далеко перед собой, увидел арки старинной турецкой крепости, те самые арки Александровского парка, которые так часто вставали перед ним чарующим видением детства.

Но те арки были покрыты плащом винограда, живописно окутывавшим стройные, воздушные пролёты на фоне моря, синего, как горящий спирт.

Теперь же они показались Петру Васильевичу суровыми, оголёнными, нищенски серыми.

И бурое, истерзанное море дымилось в их маленьких пролётах, как взорванный город, сплошь усеянное угловатыми обломками шторма.

На том месте, где раньше на солнце горел изумрудный газон и тяжело и жарко цвели почти чёрные штамбовые розы, теперь серые солдаты в глубоких, котлообразных касках торопливо рыли траншею и несколько тупорылых гусеничных тягачей и коричнево-жёлтых дальнобойных пушек на литых резиновых шинах, как жирафы, стояли среди поломанных туй, ожидая, когда позиция будет готова и их опустят в ямы.

Вокруг ходили часовые.

Пётр Васильевич постоял за деревом и потом осторожно пошёл назад.

Но едва он сделал несколько шагов, как заметил патруль, мелькавший между деревьями навстречу ему.

До крови прикусив губы и задышав носом, Пётр Васильевич свернул в сторону и побежал на носках. Хотя он бежал почти беззвучно, ему казалось, что он производит ужасный треск.

Он остановился и замер за деревом, отчётливо слыша, как у него бьётся сердце. Он понял, что парк окружён. Парк «прочёсывают». Совсем недалеко от себя он увидел старый блиндаж, заваленный жёлтыми листьями. Это было заброшенное бомбоубежище, вероятно устроенное ещё в самом начале войны для посетителей парка. Кое-где оно уже обвалилось и заросло бурьяном. Но земляные ступени ещё держались, и Пётр Васильевич, быстро оглянувшись по сторонам и нагнувшись, чтобы не стукнуться головой о перекрытие, сбежал вниз по этим ступеням. В тот же миг чья-то рука взяла его за горло, втащила в яму, швырнула и прижала к стене.

При слабом свете, проникающем в блиндаж сквозь дырявое перекрытие, Пётр Васильевич увидел прямо перед собой чёрную эсэсовскую фуражку с белым черепом, серое лицо с беспощадно сжатым ртом и руку в замшевой перчатке, которая держала финский нож, приставленный к его подбородку.

- Руиг, - тихо сказал эсэсовец, ещё более приблизив своё лицо к лицу Петра Васильевича.

Он в упор всматривался в него своими синими холодными глазами, полуприкрытыми тенью большого козырька.

«Ну, вот и всё», - подумал Пётр Васильевич.

Кровь жарко бросилась ему в голову, оглушила к тотчас отлила с такой силой, что Пётр Васильевич почувствовал, как мозг его леденеет и как бы мучительно высыхает.

«Ну, вот и всё».

Он понял, что пропал. И всё же он почти бессознательно сделал отчаянную, бессмысленную попытку спастись.

- Ваше благородие, - забормотал он, - виноват, заблудился. Не туда зашёл. Извините великодушно…

Он замолчал.

Синие глаза продолжали в упор смотреть на него со страшным напряжением, как бы силясь что-то вспомнить. Толстая кожа над переносицей сморщилась и надулась.

И вдруг не улыбка, нет, а отдалённое подобие улыбки, тень улыбки тронула сжатый рог немца.

- Как ваша фамилия? - сказал он на очень чистом русском языке, продолжая держать Петра Васильевича за горло могучей рукой, которая в любую минуту могла изо всех сил сжаться.

- Улиер, - сипло сказал Пётр Васильевич. - Савва Тимофеевич Улиер, село Будаки, Аккерманского уезда.

- Неправда, - сказал эсэсовец.

- Ваше благородие! Святая истинная правда! Разрешите предъявить вид…

- Неправда. Вы - Пётр Васильевич Бачей, из города Москвы, юрист. Нет?

Пётр Васильевич почувствовал, что происходит что-то невероятное.

Пальцы эсэсовца разжались. Синие глаза продолжали смотреть в упор. Но теперь в них Пётр Васильевич увидел живое человеческое движение.

И в ту же минуту он узнал эти глаза.

Он узнал этот крупный, обветренный, простонародный рот, прямые светлые брови доброго человека, эту крепкую, побуревшую от загара шею и даже этот приятный, горячий запах здорового мужского тела.

- Лейтенант Павлов! - воскликнул Пётр Васильевич.

- Руиг, - засмеявшись глазами, сказал эсэсовец. - Лучше говорить спокойно.

- Вы… лейтенант Павлов? - тихо повторил Пётр Васильевич.

- Именно, - сказал лейтенант Павлов.

- Я вас не узнал.

- Между тем меня очень легко было узнать. Я ведь не изменил своего лица. Только мундир. Зато вы, товарищ Бачей, постарались. Настоящий молдаванин-единоличник. - Лейтенант Павлов усмехнулся: - Борода, свитка, шапка, постолы.

- Как же вы меня узнали?

- Профессия.

Петру Васильевичу представился знойный степной полдень, воздух, текущий по горизонту, его сын Петя, пёстрая девочка и пограничник в зелёной выгоревшей фуражке, который подбрасывает эту пёструю девочку, как букет, ловит её, переворачивает, и оба - папка и дочь - заливаются радостным смехом.

Боже мой, как давно, как далеко всё это было! Как будто бы на какой-то другой, счастливой планете.

- Слушайте, вы себе не можете представить, до чего я рад вас видеть! - наивно воскликнул Пётр Васильевич.

- И я тоже, - сердечно ответил лейтенант Павлов и вдруг довольно грустно улыбнулся: - Так как вы говорите? Шабо, Аккерман, Будаки?… Страна вашего детства?

- Копчёная скумбрия, - прибавил Пётр Васильевич печально.

- Вот тебе и копчёная скумбрия! - сказал Павлов.

- Н-да… Покатались на моторной лодке. Погуляли. Ничего себе!

И они оба замолчали, задумались…

- Нет, всё-таки это чорт знает что! - воскликнул Пётр Васильевич сердито.

- Только, я вас очень прошу, руиг, - серьёзно сказал лейтенант Павлов, - а то может получиться зер шлехт. И вообще, предлагаю перейти подальше от входа. Вы в парке, случайно, не заметили их патрулей?

- Встретил два патруля.

- Два патруля? Это, знаете ли, зер, зер шлехт. Очевидно, они оцепили весь район. Тогда не будем терять времени.

Они перешли в самую глубину бомбоубежища и сели рядом на остатки дощатых нар.

И, торопливо рассказывая лейтенанту Павлову свою историю, Пётр Васильевич впервые за последнее время чувствовал подлинное блаженство оттого, что так свободно и просто разговаривает с советским человеком, не притворяясь, не играя никакой роли и не выбирая слов.

- Ну-с, так, - озабоченно сказал лейтенант Павлов, когда Пётр Васильевич кончил свой рассказ. - Картина более или менее ясна.

Он посмотрел на часы-браслет и поморщился:

- Без четверти четыре. Вы меня извините, Пётр Васильевич, мы ведь, в сущности, с вами так мало знакомы. Мне хотелось бы, так сказать, выяснить…

Он замолк, выбирая выражение.

- Хотелось бы выяснить наши отношения. Вы меня понимаете?

Этого можно было не спрашивать. Конечно, Пётр Васильевич понимал. Он наклонил голову.

- Вполне, - сказал он.

- Стало быть, уточним обстоятельства, - мягко сказал лейтенант, не торопясь и как бы продолжая выбирать выражения. - Простите, вы член партии?

- Нет, я беспартийный, - сказал Пётр Васильевич, почему-то слегка краснея. - Но, я думаю, это не имеет никакого значения?

- Конечно, конечно. Я просто уточняю. Мы сейчас все большевики - партийные или непартийные. Не так ли? Сколько я вас понял, вы офицер Красной Армии?

- Да. Командир батареи. Мне полагалась броня, но я…

- Это понятно.

Лейтенант Павлов замолчал и молчал довольно долго, видимо что-то обдумывая.

- Пётр Васильевич, - наконец сказал он, - нас столкнула судьба… Вы сами видите, при каких обстоятельствах. Надеюсь, для вас ясно, что я выполняю определённое боевое задание. Вам не надо объяснять, какое. Это задание партии и правительства. Государственное задание.

Пётр Васильевич кивнул.

- Понимаю.

- Так вот. Не сочтите это за излишнюю прямолинейность, но мне надо знать, каковы ваши намерения? Учтите, что я задаю вам этот вопрос не только от себя, но также от имени государства.

Пётр Васильевич сделал движение, но лейтенант Павлов остановил его, дотронувшись рукой до его плеча.

- Не надо торопиться. У нас есть ещё минут семь времени. Обдумайте и тогда скажите.

- Нахожусь в полном вашем распоряжении, - быстро сказал Пётр Васильевич.

- Я так и думал.

Лейтенант Павлов протянул руку, и они обменялись быстрым, крепким рукопожатием.

- Сейчас у нас нет времени для более подробной беседы, - сказал Павлов. - В данную минуту перед нами - передо мной и перед вами - стоит одна задача: благополучно уйти из парка. Куда? Положитесь в этом на меня. Я доставлю вас в сравнительно безопасное место. Каким образом? Очень простым. Я поведу вас, как арестованного. Вы - впереди с вещами, со своей торбой, а я - сзади с пистолетом. Нам с вами это очень подойдёт. Вы себе это уясняете?

- А что ж!… - усмехнулся Пётр Васильевич, с наслаждением подчиняясь лейтенанту Павлову, его лёгкому и вместе с тем твёрдому, дружескому тону.

- Мы ещё здесь с вами задержимся минуточек на пяток, а уж потом двинемся.

Лейтенант Павлов посмотрел на часы.

- Имеется ещё шесть минут.

Пётр Васильевич не счёл себя вправе расспрашивать. Лейтенант Павлов понял его деликатность и поблагодарил молчаливой улыбкой, в которой Пётр Васильевич прочёл обещание в скором времени всё ему объяснить.

- Вы по каким улицам сюда добирались? - как бы вскользь заметил Павлов. - По Мара-злиевской, случайно, не проходили?

- Маразлиевская оцеплена.

- Ах, вот как! - оживился лейтенант Павлов - Это очень любопытно!

Он даже потёр руки, как будто известие о том, что Маразлиевская оцеплена, доставило ему величайшее удовольствие.

- Повидимому, туда въезжает какое-то крупное румынское и немецкое начальство, - сказал Пётр Васильевич. - Во всяком случае, я заметил усиленное движение.

- Вы заметили усиленное движение? Легковое или грузовое? - быстро спросил лейтенант Павлов.

. - И то и другое.

- Ага. Это очень хорошо. Даже просто замечательно! Вам не пришло в голову, что они въезжают в наш дом?

- Вы имеете в виду дом Госбезопасности?

- Точно. Превосходный дом. Вы, наверное, обращали на него внимание. Шесть этажей.

- Они, наверное, собираются разместить в нём сигуранцу и гестапо.

- Вполне возможно. Даже более, чем возможно. Наверное, так, - оказал лейтенант Павлов, с наслаждением нажимая на слово «наверное».

Он снова взглянул на часы, и лицо его вдруг стало неподвижно-решительным.

- Одну минуточку, - сказал он. - Будьте готовы. Сейчас мы выйдем. Не забудьте порядок: впереди вы с вещами, позади я с пистолетом. И точно исполнять все мои приказания.

- Слушаюсь, товарищ Павлов.

- Да, ещё один момент. Забудьте, что я Павлов. Лейтенанта Павлова нет. Есть некто Дружинин. Начальник подпольной организации Дружинин. Вы запомните эту фамилию?

- Запомню. Дружинин.

- Простая, энергичная русская фамилия - Дружинин. Дружина товарища Дружинина. «С дружиной своей в цареградской броне…»

- Дружинин, - повторил Пётр Васильевич.

- Стало быть, договорились. Что бы ни случилось - Дружинин. Но не беспокойтесь, ничего не случится.

С этими словами «Дружинин» отошёл в угол, стал на колени и посветил себе фонариком.

Петру Васильевичу показалось, что в углу на земле, под нарами, стоит какая-то небольшая машинка, похожая на аккумулятор. Но он не успел как следует рассмотреть эту машинку, так как Дружинин заслонил её спиной, что-то сделал руками, и почти в тот же миг наверху, за Парком культуры и отдыха имени Шевченко, на Маразлиевской раздался взрыв такой потрясающей силы, что под ногами сдвинулась земля, бомбоубежище закачалось, как каюта, часть прикрытия разошлась, посыпались земля и листья, железное, громыхающее эхо широкими раскатами пошло гулять над городом и несколько воздушных волн одна за другой нажали на барабанную перепонку.

Пётр Васильевич ещё не успел придти в себя и поставить в связь движение Дружинина в углу блиндажа с тем, что произошло снаружи, за Парком культуры и отдыха, как услыхал за собой решительный, торжествующий, повелительный голос:

- А теперь можно выходить. Поскорее. Вперёд. Я за вами!

Пётр Васильевич быстро шёл с торбой за спиной, не оглядываясь и повинуясь голосу Дружинина, который время от времени отрывисто командовал:

- Направо. Налево. Прямо. Или по-немецки:

- Рехтс. Линкс. Градеаус.

Или, если позволяли обстоятельства, дружески, явно подбадривая Петра Васильевича:

- Больше жизни! Вперёд! Ещё одно маленькое усилие - и мы дома.

Пётр Васильевич не имел права оглядываться.

Всё-таки несколько раз он не удержался и оглянулся. В двух метрах от него быстро шёл эсэсовец в чёрной фуражке с черепом, с пистолетом «вальтер» в руке, с синими знакомыми и незнакомыми глазами под большим лакированным козырьком.

И всякий раз это казалось Петру Васильевичу так невероятно, что он сбивался с шага и начинал спотыкаться.

Тогда за спиной опять слышался отрывистый голос Дружинина:

- Не оборачивайтесь. Я здесь. Всё в порядке.

Один раз Дружинин сказал даже игриво: «в порядочке».

Они беспрепятственно прошли через весь парк. Хотя в парке им встретилось несколько патрулей, но, разумеется, ни один их не остановил. Как мог простой комендантский патруль остановить эсэсовского офицера с пистолетом в руке, который быстро вёл арестованного мужика?

Повидимому, в этом именно и заключался простой и верный расчёт Дружинина: эсэсовский офицер ведёт переодетого большевика.

Кому же могло придти в голову, - особенно теперь, в момент общей паники, когда в городе произошёл этот чудовищный взрыв, - что один переодетый ведёт другого переодетого, и оба они - большевики?

Они вышли из Парка культуры и отдыха имени Шевченко и пересекли Маразлиевскую улицу. Она была попрежнему оцеплена, но теперь там творилось нечто невообразимое.

Конечно, Дружинин мог бы вести Петра Васильевича каким-нибудь другим, менее опасным путём, минуя Маразлиевскую. Но, как видно, ему нужно было пройти именно через Маразлиевскую. Казалось, какая-то неудержимая, озорная сила несёт его сквозь все препятствия напролом.

Зверски сжав зубы, он грубо «отстранил локтем румынского часового, довольно сильно толкнул Петра Васильевича пистолетом в спину, крикнул, свирепо раскатываясь на букве «р»: «Гр-р-радеаус!» - и они быстро, почти бегом пересекли Маразлиевскую, по которой с воем неслись санитарные автомобили.

Пётр Васильевич успел заметить, что над тем местом, где только что возвышался громадный дом Госбезопасности, теперь в пустом небо стояло или, вернее сказать, как-то тяжело и душно висело бело-розовое облако битого кирпича и штукатурки, сквозь которое виднелись безобразные развалины взорванного здания. Из пирамиды строительного мусора торчали скрученные железные балки, решётки, трубы и батареи водяного отопления.

Вокруг взорванного дома, среди обломков легковых и грузовых машин, неподвижно стояли оцепеневшие люди в шинелях и фуражках, покрытых белой известковой пылью. И вой санитарных автомобилей казался воем, шедшим из-под развалин.

Пётр Васильевич украдкой обернулся и посмотрел на Дружинина. Он увидел неистово синие глаза, полные такого торжества и такой ярости, что на один миг ему даже стало жутко. В эту же секунду Дружинин сделал неуловимое движение головой в сторону взорванного дома, подмигнул Петру Васильевичу и сказал сквозь зубы:

- Зер гут! А?

И Пётр Васильевич вдруг со всей ясностью понял связь между той машинкой, к которой наклонился Дружинин в блиндаже, и этими воющими развалинами.

Дом Госбезопасности взорвал Дружинин, и Пётр Васильевич присутствовал при этом.

Они быстро переходили из улицы в улицу - впереди Пётр Васильевич с торбой на спине, позади Дружинин с пистолетом, и Пётр Васильевич уже не чувствовал страха. Он даже не чувствовал беспокойства.

Им овладела непоколебимая уверенность, что всё обойдётся благополучно.

После нескольких поворотов направо и налево они очутились в тёмном переулке, где, судя по особой безжизненной тишине, большинство домов было разбито, стояли только их пустые коробки.

- Рехтс! - в последний раз скомандовал Дружинин, и, круто повернув направо, Пётр Васильевич вошёл в тёмный пролом стены, с которым как раз в этот миг поравнялся.

Следом, так же быстро, в пролом вошёл Дружинин.

За ними никто, конечно, не следил. Но если бы даже кто-нибудь и следил, он бы их потерял из поля зрения моментально. Только что они шли по тротуару - и вот их уже нет. Они исчезли, растворились впотьмах.

Пётр Васильевич сделал несколько шагов, натыкаясь на камни, и остановился. Дружинин тотчас подхватил его под руку.

- Осторожно, - прошептал он. - Не трахнитесь головой. Здесь висит железная балка. Подождите. Держитесь за меня.

Теперь они поменялись местами. Дружинин пошёл вперёд, а Пётр Васильевич двинулся за ним, держась рукой за его плечо.

Пётр Васильевич с облегчением почувствовал, что маскарад кончился. Дружинин уже больше не был эсэсовцем, а Пётр Васильевич - арестованным крестьянином. Теперь они оба были теми, кем они были в действительности. И это доставляло громадное удовольствие.

- Ух, запарился, - сказал Дружинин, снимая свою тяжёлую эсэсовскую фуражку и вытирая со лба пот.

Петру Васильевичу даже показалось, что он чувствует рукой жар его горячего плеча.

Он и сам обливался потом.

Только теперь они оба почувствовали, какого чудовищного напряжения всех душевных и физических сил стоил им этот безумно-смелый и на первый взгляд такой простой, лёгкий марш по городу, где на каждом шагу их сторожила верная смерть.

Они прошли через разрушенную квартиру - это, несомненно, была квартира, так как Пётр Васильевич один раз наткнулся на ванну, стоящую торчком, - а затем очутились во дворе, заваленном обломками мебели.

Здесь Дружинин остановился, засунул в рот четыре пальца и свистнул с такой силой, что Петра Васильевича мороз подрал по коже.

- Что вы делаете? Вы с ума сошли! - прошептал он, хватая Дружинина за локоть.

- Не бойтесь, - спокойно сказал Дружинин. - Пускай «они» боятся.

И он сделал своё неуловимое движение головой - озорное, мальчишеское, как бы бросая вызов всем врагам, всем тёмным силам, притаившимся во мраке мёртвого города.

Он свистнул ещё раз, и Пётр Васильевич понял, какой ужас, какую тревогу должен был вселять румынским патрулям этот леденящий душу, разбойничий свист среди непроходимых развалин взорванного дома.

В ответ на свист где-то высоко загремел лист кровельного железа.

- Всё в порядке, - сказал Дружинин. - Путь открыт.

Они вошли в разбитую лестничную клетку чёрного хода и стали осторожно подыматься по железной лестнице, которая со скрипом качалась под их ногами.

На некоторых пролётах были сорваны перила. Тогда они шли, прижимаясь к остаткам стены, и чувствовали, как шатаются камни. На высоте третьего этажа отсутствовало пять или шесть ступеней. Дружинин схватился за какую-то, очевидно хорошо ему знакомую, железную скобку, влез на площадку и втащил за собой Петра Васильевича.

Так они добрались до четвёртого этажа или, вернее, до того места, где когда-то был четвёртый этаж. Теперь четвёртого этажа не было, и на его месте гулял чёрный ветер. От всего четвёртого этажа остались лишь одна маленькая площадка и кусок чердачной лестницы, повисшей над пропастью двора.

Они немного передохнули, и потом Дружинин стал подниматься по чердачной лестнице, крепко держа в отведённой назад руке руку Петра Васильевича.

Лестница привела их на чердак, каким-то чудом висевший над отсутствующим четвёртым этажом. Он косо держался на нескольких двутавровых балках, вделанных в уцелевшую стену фасада. Вероятно, снизу этот кусок чердака с куском уцелевшей крыши с антенной и даже с одним слуховым окном казался каким-то феноменом, странной прихотью взрывной волны. И уж, конечно, никому не могло придти в голову, что в этом покосившемся куске чердака кто-нибудь живёт.

Между тем именно здесь и была штаб-квартира Дружинина.

- Итак - мы дома, - сказал Дружинин, когда они пролезли в чердачную дверь, и Пётр Васильевич почувствовал под ногами хотя и земляной, хотя и очень наклонный, но всё же довольно твёрдый, устойчивый пол, а над головой железную крышу.

- Миша, ты здесь? - спросил Дружинин.

- Здесь, - ответил из темноты такой простой, такой домашний, даже несколько сонный голос, будто это всё происходило не на обломке чердака между небом и землёй, в глубоком тылу у беспощадно-кровавого врага, а где-нибудь вечерком в мирном советском городке, в уютной студенческой комнатушке.

- Ну, как тебе понравилось? - с плохо скрытым торжеством спросил Дружинин.

- Я думал, что наш чердак обвалится ко всем чертям, - сказал Миша из темноты.

- Неужели так сильно рвануло?

- И не спрашивай. Жуткое дело. На два километра стёкла посыпались.

- Ты сразу понял?

- Ага.

- Я так и думал, что ты сразу поймёшь.

- Дурак - и тот поймёт. Кто это с вами?

- Так, один тёмный молдаванский мужичок-единоличник, - сказал Дружинин весело. - Садитесь, Пётр Васильевич.

- Спасибо. А куда садиться? Я ничего не вижу.

- Ты бы засветил, Миша. А то сидишь в темноте, как крот.

- Можно, - покладисто сказал невидимый Миша. - Я свечку экономлю. Подождите. Сейчас проверю светомаскировку и тогда зажгу.

Через некоторое время щёлкнула зажигалка и зажглась свеча.

Пётр Васильевич увидел себя в маленькой каморке, со всех сторон завешанной плащ-палатками, одеялами, шинелями. На косом чердачном полу лежали какой-то старый войлок, видимо сорванный с дверей, и заднее сиденье легкового автомобиля с вылезшими пружинами. На стропилах висели большая фляжка, обшитая сукном, и маузер в деревянном ящике. Под ними на полу стояли фанерный баул, завязанный верёвкой, и чемоданчик из числа тех стареньких, потёртых фибровых чемоданчиков, с которыми молодые люди обычно приезжают из провинции в Москву поступать в вуз. Жёлтая самодельная румынская свеча, укреплённая внутри пустой жестянки из-под мясных солдатских консервов, стояла на полу, а так как пол был наклонный, то для того, чтобы свеча не оплывала в одну сторону, под жестянку была подложена спичечная коробочка с зелено-красной румынской этикеткой.

Миша оказался маленьким складным солдатиком в чёрной стёганке, в башмаках и обмотках, рыжий, с жёлтыми ресницами, от которых не только его круглое лицо выглядело особенно свежим и розовым, но даже глаза казались розоватыми.

Зажегши свечу, Миша сел на войлок рядом с баулом и чемоданом и скрестил ноги по-турецки. Невидимому, это было его любимое местечко и любимая поза.

Он не проявил к Петру Васильевичу никакого особенного интереса: вскользь оглядел его, бегло улыбнулся румяными губами - и только. Но Пётр Васильевич понял, что знакомство состоялось. Он лёг на войлок и, с наслажденьем вытянул ноги. Ноги ныли, горели, гудели. Пётр Васильевич положил под голову свою мягкую молдаванскую шапку, и всё необыкновенно приятно спуталось перед его глазами. Как сквозь воду, он услышал булькающий голос Дружинина, который сказал: «Вы лучше снимите эти ваши молдаванские чоботы», - и тут же заснул, как убитый. Проспал он недолго, минут двадцать, а проснувшись, попросил пить; но пить ему не дали, сказав, что мало воды и что сейчас будет чай.

Дружинин без сапог, в расстёгнутом чёрном эсэсовском френче, под которым так симпатично голубела советская майка, лежал на автомобильном сиденье и, положив на поднятые колени блокнот, делал карандашом какие-то заметки.

Миша принёс из угла чайник, поставил его на два кирпича и зажёг под чайником таблетку сухого трофейного спирта. Когда чай поспел, он достал полбуханки пшеничного хлеба, палку сухой московской колбасы и пакетик сахару. Он аккуратно отрезал три не слишком толстых ломтя хлеба, три кружочка колбасы и вынул три куска сахару.

- Нынче у нас не слишком густо, - сказал он, строго посмотрев на Петра Васильевича. - Тяжело снабжаться.

Он отделил каждому его порцию на особую бумажку, скупо заварил чай и пригласил ужинать.

- Товарищ Дружинин, подкрепитесь. И вы, пожалуйста, - обратился он к Петру Васильевичу, - не знаю, как вас величать.

- В самом деле, как же мы вас будем величать? - спросил Дружинин и тут же сказал тоном, не допускающим возражения: - Мы вас будем величать «мужичок». Совсем не похоже, зато легко запоминается. Стало быть - мужичок. «Что ты спишь, мужичок, уж весна на дворе…» Верно?

Петру Васильевичу не особенно понравился этот псевдоним: слишком прозаический и даже как бы немного насмешливый. Известный московский юрист, интеллигент и вдруг какой-то «мужичок». Но в общем это было не важно.

- Пускай будет мужичок, - бесшабашно махнул рукой Пётр Васильевич, чувствуя ту свободную, немного легкомысленную радость подчинения обстоятельствам, которая всегда появлялась у него в наиболее трудные, критические моменты жизни и всегда очень помогала ему жить.

Так Пётр Васильевич Бачей получил подпольную кличку «мужичок».

Они закусывали и пили чай из самодельных кружек, стараясь пить как можно медленнее, чтобы растянуть удовольствие. Воды на чердаке оставалось совсем мало, и достать её можно было не раньше следующего дня.

Ужиная, Дружинин продолжал что-то записывать в блокноте.

- Между прочим, - заметил он Петру Васильевичу, не отрываясь от своих записей, - вы говорили насчёт их тяжёлой батареи в районе арок бывшего Александровского парка, да я тогда как-то прослушал. Так в чём там дело? Какая батарея?

Действительно, сидя в бомбоубежище и рассказывая Дружинину свои приключения, Пётр Васильевич упомянул вскользь и о батарее, на которую он наскочил, блуждая по Парку культуры и отдыха имени Шевченко. Ему тогда показалось, что Дружинин пропустил это мимо ушей. Но, оказывается, Дружинин всё помнил, всё замечал.

- Сколько вы там насчитали орудий?

- Четыре.

- Калибр?

- По-моему, стосорокапятимиллиметровые.

- Дальнобойные?

- Да. Дальнобойные.

- Они их уже установили?

- Они их устанавливали: рыли огневую позицию.

- Фронтом куда? В море?

- Фронтом в море.

- А может быть, не в море? Пётр Васильевич задумался.

- Нет, по-моему, фронтом в море. Дружинин поморщился и резко сказал:

- По-вашему… Нам важно установить не как «по-вашему», а как на самом деле.

Дружинин вдруг спохватился, что сделал слишком резкое замечание немолодому, хорошему и в сущности мало знакомому ему человеку. Он густо покраснел и сказал:

- Пожалуйста, извините. Я слишком увлёкся работой. Кроме того, я уже три ночи не спал. А эта дальнобойная батарея, которую вы обнаружили, очень показательный факт. Если они её устанавливают, как береговую, то, значит, они боятся десанта, и это необходимо отметить.

- Они её устанавливают фронтом в море, - твёрдо сказал Пётр Васильевич.

- Спасибо.

Дружинин быстро записал в блокнот несколько слов.

- И ещё, - сказал он торопливо, - когда вы добирались из Будак в Одессу, вы ехали по какому маршруту?

- На Аккерман.

- А из Аккермана?

- Из Аккермана через Днестровский лиман.

- На Беляевку или на Овидиополь?

- На Овидиополь.

- Как вы переправлялись? На пароме?

- Зачем на пароме? Там они навели превосходный понтонный мост. Мужиков," которые везут продукты на одесский рынок, они пропускают вместе с войсками через понтонный мост.

- Это замечательно, это просто замечательно, - забормотал Дружинин, потирая руки. - Одним ударом двух зайцев. Два очень ценных факта. Во-первых, повидимому, крестьяне неохотно везут продукты на рынок, а во-вторых, - новый понтонный мост между Аккерманом и Овидиополем.

Дружинин достал трёхвёрстку, засунутую под автомобильное сиденье, и углубился в её изучение. Изучая карту, складывая её и раскладывая, он машинально упирался карандашом в переносицу. Карандаш был химический, и скоро на переносице Дружинина образовался лиловый след. Иногда Дружинин сверялся с записями в блокноте. Иногда он подымал глаза вверх, как бы что-то припоминая, и беззвучно шевелил обветренными губами.

Он работал.

Но смысла и значения этой работы Пётр Васильевич никак не мог понять.

- Миша, - сказал Дружинин, не отрываясь от блокнота, - нам ещё не время выходить в эфир? На моих - девятнадцать пятьдесят три.

- Нет, - сказал Миша, зевая. - Ваши на три минуты вперёд. У меня ровно девятнадцать пятьдесят. По институту имени Штернберга. Точно.

- Ты всё-таки пошарь. Может быть, что-нибудь новенькое.

- Вряд ли. Я сегодня, пока вы производили эту операцию, всю Европу обшарил. Только и слышно по всем их станциям «Мо-скау», «Москау». Все время марши передают. Одна голая пропаганда.

- Ты всё-таки пошарь.

- Пошарю.

Миша покорно открыл фибровый чемоданчик, вынул из него передаточный ключ, надел наушники и стал крутить винты настройки.

В этом потёртом, стареньком фибровом чемоданчике помещалась диверсионная рация.

- Сейчас Бухарест поищу. Вот он - Бухарест.

- А ну-ка, давай, что там мамалыжники сообщают.

- Тише! - сказал Миша, поднимая руку. - На русском языке.

Он взялся руками за наушники, чтобы лучше слышать, низко наклонил голову и долго молчал, сосредоточенно помаргивая своими жёлтыми ресницами. Иногда по его румяным губам скользила самодовольная улыбка, и время от времени он многозначительно подымал вверх указательный палец, как бы желая сказать: «Тише, тише, внимание!» Видно было, что он сдерживается, чтобы не захохотать. Он даже покраснел от напряжения. Наконец, он снял с головы наушники и посмотрел на Дружинина влажно сияющими розовыми глазами.

- Что там произошло? - спросил Дружинин.

- Рвут и мечут, - сказал Миша.

- По поводу чего?

- По поводу дома Госбезопасности.

- Ага, до них дошло! Подробности сообщают?

- Подробностей не сообщают. Сообщают глухо - террористический акт, совершённый подпольной организацией Дружинина. За вашу голову, товарищ Дружинин, дают десять тысяч рейхсмарок. Это сколько выходит, если перевести на советские деньги?

- Если перевести на советские деньги, это выходит шиш с маслом, - хмуро сказал Дружинин.

Но Пётр Васильевич видел, что он хмурится притворно. Так же, как и Миша, Дружинин делал усилие, чтобы не смеяться. С напускным равнодушием он хрустел пальцами, но в глазах его горело такое злорадное веселье, такое неистовое ликование, что никто обмануться не мог.

- Н-да-с, - невольно поддаваясь настроению Дружинина, сказал Пётр Васильевич. - В хорошенькую компанию я попал. Нечего сказать. Но, однако, как же они узнали, что это… что эту… - он замялся, подыскивая подходящее выражение. -…Что эту, так сказать, оказию произвели именно вы.

- А уж это не беспокойтесь. Наши ребята сразу раззвонили по всему городу.

- Но это, наверное, не слишком хорошо.

- Наоборот. Замечательно. Пусть у них поперёк горла станет этот загадочный Дружинин со своей неуловимой подпольной организацией. Пусть гады не спят по ночам и думают о Дружинине. Пусть чувствуют, что есть ещё бог. Теперь им в каждом тёмном углу мерещится Дружинин. Недавно в районе Усатовых хуторов кто-то напал на румынский военный грузовик и побил румынских солдат. Так вы думаете, кто это сделал? Дружинин! А я эти Усатовы хутора никогда и в глаза не видел. Ничего, мы этих мерзавцев доведём до кровавого пота, - сказал он, стискивая зубы и громко хрустя переплетёнными пальцами. - Будут они у нас знать, как топтать священную советскую землю.

Он просто и ясно посмотрел на Петра Васильевича своими синими серьёзными глазами, но Петру Васильевичу показалось, что его взгляд устремлён куда-то очень далеко вперёд и что он видит там что-то очень грозное и вместе с тем очень торжественное.

- Миша, мы не опаздываем? - вдруг сказал Дружинин озабоченно.

- Ещё две минуты.

- Пора. Выходи в эфир.

Миша быстро надел наушники и, низко наклонясь к фибровому чемоданчику, застучал ключом, дробно выбивая точки и тире азбуки Морзе.

- Сейчас поработаем, - сказал Дружинин, блестя глазами.

Он взял блокнот, карту к подсел к Мише. Теперь они оба сидели по-турецки, наклонясь над фибровым чемоданчиком. Миша продолжал стучать ключом, а Дружинин нетерпеливо посматривал то на карту и блокнот, то на мишино лицо.

Миша стучал довольно долго, часто делая небольшие паузы. Он всё время повторял одну и ту же короткую фразу по азбуке Морзе - свои позывные. Он повторял её чётко, настойчиво, неутомимо.

Петру Васильевичу очень хотелось спать, но эта монотонная фраза, состоящая из точек и тире, которая так вкрадчиво и так таинственно звучала в полной тишине чердака, не давала ему заснуть. Она всё время держала его в состоянии какого-то необъяснимого ожидания.

Вдруг Миша перестал стучать. Наступила полная тишина. Но чувство ожидания не прекратилось. Наоборот. Оно усилилось. Теперь к нему прибавилось такое же необъяснимое беспокойство.

Мишина рука проворно бегала по червякам настройки, и всё его круглое, бесхитростное, простецкое лицо было теперь строго сосредоточено, неподвижно, как маска. Он казался слепым, немым. Казалось, в нём парализованы все внешние чувства, кроме чувства слуха. Но зато это чувство слуха было с потрясающей силой выражено во всех чертах его неподвижного, побледневшего лица с плотно сжатыми губами.

Если человеческое лицо может быть полным воплощением любви, ненависти, гордости, отчаяния, презрения, равнодушия, то его лицо было полным, совершенным воплощением слухового внимания.

Казалось, ни один самый ничтожный, самый микроскопический звук из тысячи звуков, которые носились в эту минуту и с разной силой звучали в эфире, не мог миновать его уха.

Дружинин всматривался в лицо Миши и боялся передохнуть, чтобы не нарушить тишины.

- Ну что? - казалось, говорили его глаза, требовательно остановившиеся на мишином лице.

И вдруг лицо Миши ожило, порозовело.

- Есть! - сказал Миша. - Они нас слушают, товарищ Дружинин. Давайте скорей.

Миша быстро поставил рычажок на «передачу», и в ту же секунду Дружинин начал очень медленно, раздельно и ясно диктовать следующее:

- Одесса. Двадцать часов по московскому времени. Докладывает Дружинин. В город продолжает въезжать немецкая администрация румынская точка. Вчера приехал известный Пынтя будет жить особняке Пироговская угол Французского бульвара точка. Аресты населения продолжаются началось массовое истребление евреев точка. Отмечаются случаи столкновения между румынскими немецкими солдатами точка. Цены рынке высокие крестьяне неохотно везут город продукты точка. Районе арок Александровского парка установлена четырёхорудийная стосо-рокапятимиллиметровая батарея берегового назначения точка. Вашей карте лист девятнадцать квадрат семь четырнадцать между Аккерманом Овидиополем имеется новый понтонный мост постоянное движение воинских частей обозов важная коммуникация Бессарабией точка.

Дружинин отчеканивал каждое слово и между словами делал большие паузы. А Миша с вдохновенным лицом, лишь изредка бросая взгляд в какую-то табличку, прислонённую к откинутой крышке фибрового чемоданчика, стучал подушечкой большого пальца по ключу, и точки и тире азбуки Морзе со щегольской точностью и дробной быстротой так и сыпались из-под его напряжённой руки.

Впоследствии Пётр Васильевич узнал, что Миша был выдающимся диверсионным радистом. В своей области он был гением, феноменом. Он знал наизусть код и умел шифровать на слух, не прибегая к предварительной записи.

- Наблюдается активизация частной торговли, - продолжал медленно отчеканивать Дружинин. - Появились многочисленные ларьки палатки торгуют бывшие вылезшие из щелей точка. Дерибасовской несколько комиссионных магазинов производят жалкое впечатление точка. Наплыв коммерсантов Кишинёва Бухареста появились валютчики спекулянты действует чёрный рынок котируются фунты доллары видимо румынская буржуазия ориентируется не на немцев больше англичан американцев точка. Сегодня шестнадцать ноль ноль выполняя вашу директиву взорвал дом Госбезопасности момент въезда гестапо сигуранцы посетил место происшествия лично убедился результатах сильный бенц городе наблюдается растерянность бухарестское радио рвёт мечет голову Дружинина объявлено десять тысяч рейхсмарок точка. Нахожусь там же завтра выйду эфир обычно двадцать московскому времени той же волне пока всё спокойной ночи точка.

Дождавшись, когда Миша выстукал последние точки и тире, Дружинин собрал свои чистки, скрутил их и тщательно сжёг на свечке.

Тем временем Миша перешёл на приём и теперь, одной рукой прижимая наушники к голове, он другой рукой быстро записывал на бумажку какие-то четырёхзначные цифры.

Наконец, он с видимым удовольствием закрыл чемоданчик и подал Дружинину листок шифровки.

Дружинин углубился в четырёхзначные цифры и минуты через две прочитал вслух, как бы по складам:

- «Спасибо. Слышимость прекрасная. Поздравляем успешным выполнением задания. Можем вас обрадовать, по нашим сведениям вы уничтожили сто сорок семь человек врагов из числа высших чинов гестапо и сигуранцы, не считая раненых. Ждите ближайшие часы усиления полицейского нажима и ответных действий вражеской контрразведки. Будьте осторожны. Чаще меняйте местопребывание. Ставим на вид отсутствие сведений о состоянии вашей агентурной сети. Сколько человек имеете на сегодняшнее число, сколько явок, давайте адреса, пароли. Обращаем внимание на отсутствие связи с другими диверсионными группами. В недалёком будущем ожидается перелом военной 'Обстановки под Москвой в нашу пользу. Учтите и не пропустите выгодной ситуации. Поднимайте дух населения города. В основном вашей работой удовлетворены. Привет. Спокойной ночи».

- Поздравляю вас, мужичок, - не меняя тона сказал Дружинин, протягивая Петру Васильевичу руку.

- С чем?

- С тем, что нашей работой в основном удовлетворены.

Пётр Васильевич засмеялся.

- Ну, уж к себе это я никак не отношу.

- Нет, отчего же! - с живостью воскликнул Дружинин. - Не скажите. Ваша дальнобойная батарея берегового действия и понтонный мост Аккерман - Овидиополь - это вещь!

- Вы преувеличиваете, - пробормотал Пётр Васильевич, крайне польщённый.

Но Дружинин упрямо настаивал на своём:

- Вот увидите, во что превратят в самое ближайшее время наши сталинские соколы вашу батарею и ваш понтонный мост. В этом можете не сомневаться.

В новом романе Валентина Катаева «За власть Советов» вы встречаетесь со старыми друзьями, с героями любимой всеми вами книги «Белеет парус одинокий», - с Петей Бачей, Гавриком Черноиваненко, его племянницей Мотей. Только теперь все они уже взрослые. Действие романа происходит во время Отечественной войны, и герои его защищают Родину.

Летом 1941 года Пётр Васильевич Бачей вместе со своим сыном, тоже Петей, приехал в Одессу, в город своего детства. Здесь их застала война. Маленький Петя, которому не удалось уехать до того, как немцы захватили город, попал в партизанский отряд старого товарища своего отца, Гаврика, скрывавшийся в катакомбах. А Пётр Васильевич ушёл в армию и вместе со своей частью сражался под Одессой. Попав в окружение, Пётр Васильевич, переодетый в крестьянское платье, приходит в захваченную врагами Одессу, чтобы найти своих и продолжать борьбу. О том, как он попал в подпольный отряд Дружинина и как действовал этот отряд, вы прочитали здесь, на страницах журнала. Скоро роман Катаева выйдет в Детгизе, и вы сможете прочитать его целиком.