Плейлист

3

Он не мог в это поверить. Боялся, что ему мерещится. Но это действительно был голос его дочери. И фигурка, съежившаяся в темноте в правом дальнем углу фургона, напоминала Фелину. Стройная, нормального для своего возраста роста – 165 сантиметров, волосы до плеч, которые падали девушке на лицо.

– Фелина?

– Папа?

«О, Боже!»

– Фелина, это ты?

Какое-то время они говорили, от волнения не понимая друг друга. И хотя Томас уже точно знал, что перед ним дочь, он не мог поверить своим глазам. Он чувствовал себя словно во сне или бреду.

«Пожалуйста, только не дай мне проснуться. Пожалуйста, позволь мне обнять Фелину!» – думал он, забираясь в салон.

Света внутри не было, фургон был припаркован точно между двумя уличными фонарями; лишь остатки и без того тусклого освещения проникали в салон, где пахло пылью, инструментами и застоявшимся потом.

Томас повредил колено, забираясь в фургон, но эта боль была ничто по сравнению с чувством счастья, когда он заключил дочь в объятия.

Пятнадцатилетняя девушка, которая, несмотря на страх и отчаяние, все еще пахла его дочерью. Все еще ощущалась его ребенком, даже сквозь грубую ткань рубашки, в которую была одета. Ее очертания все больше соответствовали ее голосу, по которому он так долго скучал и которого – в глубине души – боялся больше никогда не услышать. Фелина!

– Папа, пожалуйста, отвяжи меня.

Он крепко прижимал к себе любимого ребенка, дышал с ней в унисон и был так поглощен этим моментом, что ему понадобилось время, чтобы понять смысл ее слов.

– Отвязать?

Только сейчас он понял, почему она обнимала его одной рукой. Ее правая рука была направлена вверх и зафиксирована. Он услышал металлический лязг, когда она пошевелила ею.

Наручники.

Судя по всему, она была прикована цепью к металлической балке под потолком фургона. Она висела на небольшой, но прочной трубе.

«Наручники?»

Внезапно Томас понял, для чего ему нужен ключ, найденный под кирпичом. Он сунул его в маленький кармашек для часов, который исключительно из эстетических соображений украшает передний карман почти любых джинсов. И ключ действительно подошел, когда спустя, казалось, целую вечность он вытащил его онемевшими пальцами и вставил в замок наручников.

– Пожалуйста, поторопись, папа! Мне так страшно!

– Все будет хорошо, мое сокровище. Все будет хорошо.

В тот момент, когда он собирался повернуть ключ, заиграла меланхоличная песня. Его сердце чуть было не выскочило из груди, и от неожиданности Томас выронил ключ.

– О нет, прости, – пробормотал он, но его слова потонули во всхлипываниях Фелины и в музыке, которая оказалась рингтоном телефона, однако Томас понял это, лишь когда поднял с пола фургона бешено мигающий мобильник.

«Так больно, что после стольких лет от нас ничего не останется», – пел прерывающимся голосом смертельно печальный мужчина.

На дисплее смартфона он прочитал приказ:

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

Что происходит? Томас подумал, не проигнорировать ли ему звонок. Он хотел поискать ключ на полу фургона, освободить Фелину и отвести ее обратно туда, где они когда-то были счастливы.

Конечно, все внутри его требовало просто сбросить звонок и оборвать душераздирающую музыку, кроме одного-единственного пронзительного внутреннего голоса, который напоминал ему об очевидном: «Тот, кто прилагает столько усилий – с записками, кирпичами, ключами и рисунками мелом, – не позволит тебе просто так уйти!»

«ЛУЧШЕ ОТВЕТЬ, ТОМАС!»

Поэтому он последовал указанию. И совершил самую большую ошибку в своей жизни, ответив на звонок после того, как певец пропел: «Прощай».

– Алло?

Голос на другом конце провода произнес всего несколько фраз. Слова, которые лишили Томаса сначала дыхания. Потом – разума. В конце концов его душа была отравлена.

– Папа? – спросила Фелина, все еще прикованная к трубе.

Он посмотрел на нее. И был благодарен за то, что в полумраке они не могли взглянуть друг другу в глаза.

– Прости, – прошептал Томас и положил телефон обратно на пол фургона.

– О чем ты? – спросила Фелина. Ее голос был прерывистым, как будто звучал с кассетного магнитофона, чья пленка пролежала десятилетия. – За что простить?

Она говорила громче, но в ее голосе все равно слышалось чудовищное бессилие. Будто она пережила слишком многое и была не в силах терпеть это дальше.

У Томаса разрывалось не только сердце. Разрывался весь его разум. И все же он не мог поступить иначе.

– Прости меня, моя малышка.

Она потянулась к нему свободной рукой, но он знал, что сейчас ей нельзя к нему прикасаться, иначе все будет кончено. Иначе он дрогнет и не сможет быть сильным. А сейчас ему нужна была нечеловеческая сила.

– ЗА ЧТО ТЫ ИЗВИНЯЕШЬСЯ?! – закричала она на него, собрав последние силы человека, который знает, что обречен на смерть.

«А ведь так и есть», – подумал Томас.

Он отвел от Фелины взгляд, развернулся и выбрался из фургона.

– Папа, что ты делаешь? Нет, пожалуйста, не надо! Не оставляй меня одну!

Слезы катились из глаз Томаса – крупнее, чем капли дождя, которые в тот момент с глухим стуком падали на крышу фургона.

– Я люблю тебя, мой ангел, – сказал он и закрыл дверь.

Как только она захлопнулась, мотор фургона завелся, задние фары вспыхнули на мгновение, и машина тронулась с места. Увозя ту, что он любил, оставляя ему лишь боль.

– НЕ БРОСАЙ МЕНЯ ЗДЕСЬ!

Томас едва держался на ногах. На обратном пути он забыл, как дышать, и схватился за ствол каштана, чтобы не упасть. Дорога назад к бунгало стоила ему больше сил, чем марафон.

К счастью, дождь усилился, и ему не пришлось объяснять жене слезы, когда она, встревоженная, встретила его в прихожей.

– Что ты делал снаружи? – спросила Эмилия, внимательно и настороженно глядя на него. Она обводила взглядом его волосы, с которых капала вода, мокрые штаны, домашние тапки, потемневшие от дождя. – Что случилось?

– Ничего, – ответил Томас, отводя взгляд.

Он закрыл дверь, чувствуя, будто навсегда запирается от всего своего счастья.

– Просто курьер, – произнес безжизненным голосом. – Ошибся номером дома.