По маршруту 26-й

VI

Кузовкову на минуту даже показалось, что страшное напряжение, которым жили все, но которое командир лодки пережил стократно: и за себя, и за каждого, и за тех, что ушли на 26-й, и за тех, что далеко на земле надеялись, ждали, — это страшное напряжение оставило след свой не только в волосах: виски Барабанова поседели. Кузовкову на минуту показалось, что страшное напряжение долгих-долгих часов когтистой лапой скользнуло по душе командира и оставило в ней кровоточащие раны. Кузовков подумал: не страх ли перед этой жуткой отмелью заставил вдруг Барабанова повернуть в океан, сделать необъяснимый зигзаг и пересекать мелководье, прижимаясь к самым скалам безжизненного острова?

Командир словно прочитал эти тяжелые вопросы в глазах заместителя. Улыбнулся скупо. Спросил вдруг:

— Как это там наш друг Вася Теркин любил повторять? Не зарвемся, так… — не договорил — дал возможность закончить фразу замполиту. Тот сказал:

— Не зарвемся, так прорвемся.

— Не прорвемся — проползем.

— А вот уж таких слов там, кажется, нету.

Барабанов пожал плечами.

— Ну что ж, ползание, может быть, вещь и негордая, а военному человеку иной раз не вредно упасть на живот…

Перед рассветом, когда, уйдя в сторону от острова, всплыли ненадолго, торпедисты, жившие в первом отсеке, вынесли наверх синицу. Она взлетела, перебирая крылышками, неумело, беспорядочно, и направилась к темневшему смутно берегу. Скрылась.

Когда дана была команда: «Приготовить мостик к погружению», — рулевой Ситников обнаружил синицу, приютившуюся возле выхлопной трубы. Поймать ее не смог.

Ушли под РДП — над водой выступала лишь головка устройства, втягивавшего воздух.

Почти совсем рассвело. Погрузились еще глубже — Барабанов поднялся в рубку к командирскому перископу.

В рубке электрический свет приглушен; полумрак. Из глазка перископа падает на темное лицо капитана третьего ранга светло-зеленый кружок — это утренний свет, безбрежно разлившийся над морской поверхностью, врывается в лодку спрессованным тонким пучком.

Глаз, приникший к перископу и необычно освещенный, кажется хищным, остро устремленным, напрягшимся. Руки, захватившие рукоятки перископа, тоже напряжены. Вся фигура, и широко расставленные ноги, и горб выгнувшейся спины — все угловато-резкое, во всем ожидание, обычная, превратившаяся в привычку собранность.

Ситников видел, как командир вдруг особенно плотно прильнул к перископу. Из-за резиновых щечек, какими с боков прикрывается лицо, чтобы здешний, внутрирубочный свет не мешал наблюдать, не стало видно командирского глаза и зеленоватого кружка вокруг него. Смотрит командир. Что-то видит. Но не такое, что сразу заставляет руку тянуться к щитку сигнализации, заставляет скомандовать: «Боевая тревога!» Но тоже что-то непростое видит командир.

Барабанов вдруг отстранился от перископа, выпрямился. Матрос видел, что капитан третьего ранга вздохнул. И сказал беззвучно одними губами: «Упала».

Узнали позднее (командир сказал сначала кому-то из офицеров, и стало тогда известно другим), что синица долго держалась над водой. Сначала где-то возле головки РДП, потом возле перископа. И только когда уже перископ стала захлестывать волна, поняла своим маленьким умом синица, что надеяться более не на что. Полетела к острову. Но не долетела. Упала… Глупая птица, поверившая когда-то плавучему железному островку, опустившаяся на него отдохнуть. Не долетела до земли обыкновенной, такой четкой сизостью выступавшей в мягкой голубизне утреннего, почти совершенно спокойного океана.

Кто-то даже высказал шутливое подозрение, что радиометрист спал на вахте в своей уютной рубке, приснилось ему, будто работает радиолокатор чужой ПЛ, вот он и рявкнул. Рявкнул и напугал боевых подводников. Батуев со стула свалился. Теперь уже все утверждали, что в ту минуту механик свалился со стула. Видели якобы, как штурман катился вдоль стола в кают-компании: голова-ноги, голова-ноги… И будто бы повторял: «Зато карту уточнили! Зато карту уточнили! Знаем истинную глубину».

Вспоминая теперь ту минуту, шутили, не задевая только командира да еще минера Хватько. Андрей Хватько сделал тогда такое, чего в простой обстановке, наверное бы, сделать не смог. Простые тали, деревянные клинья-стопора и еще совсем немногочисленные приспособления — разве бы этой нехитрой техникой, будь обстоятельства менее требовательными, можно было справиться с тяжестью торпед?

В кают-компании только и разговоров было, что о неизвестной лодке. Даже составились две партии. Первая (ее возглавлял неторопливый и обстоятельный в суждениях Батуев) утверждала, что лодка здесь появилась не случайно. Блуждание в этом районе, предписанное планом похода, тоже не есть какая-либо ошибка или недоработка штабистов бригады…

Минер Хватько, возглавлявший противную сторону, издевался над глубокомыслием Батуева.

В часы, отведенные для политинформации, Кузовков провел обстоятельную беседу о международном положении. Командиру хотелось, чтобы заместитель сделал доклад по трансляции: спокойнее, когда каждый человек на своем месте. Но кузовков настоял, чтобы, поскольку такое изредка разрешалось, свободных от вахты собрать собрать вместе.

— Пусть посмотрят друг на друга, — говорил Кузовков, — пусть посмеются вместе. Не барсуки — каждый в своей норе. Мало ли что нам еще предстоит. Пусть каждый в тяжелую минуту помнит: за переборкой, в другом отсеке, — друг.

Вечером командир разрешил «прокрутить» кинокартину. Спорили: «Чапаев» или «Карнавальная ночь»? большинство высказалось за «Карнавальную». Она повеселее, мол. Посмеяться надо, духоту забыть.

Командир отделения дизелистов, старшина второй статьи Разуваев, стоявший в это время на вахте, стал проситься у Батуева посмотреть кинокартину.

— Похохотать охота. Пусть подменят. Везет же вон разным Шайтанкиным: опять будет смотреть. А ведь за всю кинокартину зубов не покажет — сидит как каменный.

Батуева этот упрек задел. Видимо, сказывалось постоянное напряжение похода — все стали заметно раздражительнее. Шайтанкин ответил что-то Разуваеву. Тот не отступился. Земляки крепко повздорили. В конце концов Разуваев даже напомнил дружку о давних днях, в которые семью Шайтанкиных одолевала нужда, и если бы не доброта Разуваева…

— Не забывай тех деньков. Не забывай, — говорил он товарищу.

Шайтанкин те дни помнил. Тогда действительно туговато пришлось их семье. Отец вдруг задурил на старости лет. Спутался с какой-то бабенкой, бросил мать, забыл про ребятишек, подался вместе с «возлюбленной» куда-то на север, «большую деньгу зашибать».

Пока придут от него алименты или, одумавшись, сам вернется в родной дом, а есть что-то надо. Пришлось бросить школу и пойти на металлургический. Взял тогда недоучившегося десятиклассника в свою бригаду Разуваев. Тяжелая работенка — чистить горячие поддоны, устанавливать изложницы, которые только что освободились от горячих слитков и в которые скоро снова хлынет огненный металл. В башмаках на толстой деревянной подошве прыгаешь по частоколу изложниц, цепляешь гаки разборных «восьмиток», тяжелых цепей, за ушки изложниц, кричишь крановщику: «Вира! Майна!» Не успеешь «раздеть» канаву, надо уже готовиться принимать сталь из второй печи.

Разуваев был неплохим бригадиром, старшим канавным. Правда. Он всегда умел спихнуть недоделанную работу другой смене. Очень ловко умел спихнуть. Умел оставить, как говорят металлурги, «бороду». А ведь это было очень плохо: оставлять где и надо, где и не надо «бороду».

Вот сейчас здесь, в этом тяжелом походе, Шайтанкину особенно ясно увиделось, насколько же было нечестным обманывать товарищей своих.

— Ты меня «бородой» не попрекай, сердито отговаривался Разуваев. И классами своими не гордись. (Он имел в виду то, что, как ни трудно пришлось Шайтанкину, а десятилетку он все же закончил.) — Вот придем на гражданку и посмотрим тогда: твои десять классов или моя неполно-средняя больше потянут. Это тут тебе удалось выше выскочить. А в нашей канаве еще посмотрим.

— Дурак ты стоеросовый, — Шайтанкин даже и не сердился теперь. — Ты же, когда вернешься, канавы уже не найдешь. Эта канава нам от прежних времен досталась. Ты же знаешь, что ей не сегодня-завтра скажут: «Пошла из цеха!» Разливочная машина будет этой работой ворочать. А разве тебя допустят к той машине, если ты только и будешь уметь, что своих товарищей с «бородой» оставлять!

— Ладно! Ладно! Ты мне этой «бородой» по глазам не хлещи! — сердитый Разуваев ушел достаивать вахту.

Где-то около полуночи, закончив обход притихших отсеков, кузовков увидел, что в каюте командира горит свет. Постучал. Барабанов сидел, поставив локти на расстеленную во весь стол карту; голова зажата в ладонях.

— Вот думаю, — сказал он, не приглашая Михаила Ивановича пройти вперед: некуда было проходить, — куда могла держать курс та лодка, которую слышали метристы? Если случайно забрела? Не может быть таких случайностей. Случайное в этой истории только одно. Считая, что никого поблизости нет, на ней включили локатор. Это — случайность, которая нам помогла… вот что! — сказал он вдруг решительно, хлопнув обеими ладонями по карте и поднимаясь. — Хватит спать! Активируем поиски. Прослушать, проверить весь океан, если надо.

Он приказал дать команду: «По местам стоять. К всплытию».

Всплыли. Подзарядились. Потом сразу же пошли на глубину. Долго прослушивали океанские толщи. Не всякие звуки и не каждым ухом слышимые. Долго шли, слушая шум винтов какого-то торгового судна. И вдруг услышали… То, что нужно было, услышали. Однотонно и ровно работали двигатели чужой лодки.

Замерли… Как можно только замереть, находясь в движении, поддерживая плавучесть своей лодки, не давая ей провалиться в глубину. Следили. Шли параллельным курсом.

Штурманские расчеты показывали, что вместе с чужой лодкой пришли к той злосчастной подводной платформе платформе-отмели, что широким языком выползала в океан.

Чужая лодка (штурман все время вел ее курс) сделала вдруг зигзаг, странно напоминающий тот, которым заходил на отмель Барабанов: не прямо из океана, а вдоль берега, прижимаясь к скалам безлюдного острова.

На отмели шум чужих двигателей замолк. Барабанов дал команду ложиться на грунт. Осторожно (осторожнее, чем обычно) ложились. Легли…

Слушали шумопеленгатором. Из точки, где лежала чужая, доносились какие-то неясные, непонятные звуки.

Ждали. Несколько часов глухого безмолвия. Вдруг заработали двигатели чужой. Их шум стал нарастать. В отсеках у всех напряженные лица — шум надвигался, угрожающий, резкий. Словно идет торпеда. Нет, громче торпеды. Таран какой-то. Прямо в борт. Нет, выше. Вот уже шумит над головой. Так сильно, что чувствуется вибрация и покачивание корпуса лодки. Прошумело и стало стихать. Удалялась…

Удалялась чужая. Удалялась.

Тихо. Офицеры как-то сами-собой собрались в центральном, возле командира.

— Продолжаем оставаться на грунте, — сказал Барабанов негромко, будто еще раз давая пример, как следует говорить в лодке. — До завтрашней ночи. Если все будет тихо, обследуем отмель. Пустим водолазов.