Победа для Гладиатора

21. Виктория

Пока Верочка варит кофе, пока распечатывает какие-то документы, отвечает на телефонные звонки и носится по бухгалтериям, я доигрываю её пасьянс.

Суеверно загадываю, что если он сойдётся, то всё у меня получится.

А пасьянс сходится. Воодушевлённая, провожаю глазами Берга, выплывшего из кабинета настоящим айсбергом, ледяной горой с непроницаемым лицом и небрежно перекинутым через руку пальто. Едва Берг выходит, бегу в кабинет Гремлина.

Вальяжно раскинувшись в кресле, этот божок местного разлива сидит довольный и издевательски улыбается.

- Ну, что, Виктория? Денежек захотелось?

- Только тех, что причитаются, - снова вскидываю я подбородок повыше.

- Так нужно быть сговорчивей, милая. Строптивых, знаешь, нигде не любят. А проявила бы к хозяину благосклонность, глядишь, имела бы куда больше, чем эту жалкую зарплату, - он закидывает ногу на ногу. - И не стояла бы сейчас навытяжку, как солдат на плацу.

- Чего вы хотите, Павел Андреевич? - надежды мои, глядя на его самодовольную рожу, тают со скоростью мороженого в жаркий день.

- Быстро соображаешь, - улыбается он гаденько. - Что ж, я могу дать тебе денег. Но с одним условием...

Он мог бы не делать эту многозначительную паузу. Не вышла она у него. Стал ёрзать на кресле, как собака на заднице, словно та чешется от глистов. Мне и так понятно, чего он хочет.

- Не строй из себя недотрогу, маленькая шлюшка, - подтверждает он мою догадку.

- Мне деньги на лечение ребёнка подруги нужны, - ещё пытаюсь я достучаться до того, что там у него в груди. Но этот похотливый кобель только смеётся мне в лицо, скаля зубы.

- Оставь, оставь, Победина, эти слезливые истории для объявлений в метро. Подайте, Христа ради, - гримасничает он. - Мне глубоко плевать на твои проблемы.

- Я свои деньги прошу, а не ваши, - закипает во мне гнев на эту жалкую мразь. - Заработанные.

- Так заработай, - лениво откидывается он к спинке кресла. - Ты думаешь, я тут с тобой в игры играю? Шуточки шучу? Я, Победина, если поставил цель, то добьюсь. И тебе деться некуда, деточка, поверь. Я тебя достану. И всё равно закончится тем же самым: раздвинешь ноги как миленькая. А потом будешь бегать за мной и просить ещё.

- Уверены, что настолько понравится? - склоняюсь я к нему через стол, переходя на вкрадчивый шёпот.

Его мерзкое рыло расплывается довольной улыбочкой.

- Только хер ты дождёшься, - сообщаю всё с той же ласковой интонацией, а потом рявкаю: - Да подавись своими деньгами, урод!

Плюю ему в лицо, но и его реакция не заставляет себя ждать. Он хватается пятернёй за мою кофточку. Я вырываюсь. Ткань трещит. Последнее что я вижу, выскакивая из кабинета - перекошенное ненавистью лицо Гремлина. Озлобленное и упрямое.

- Вика! - кричит мне вслед Верочка. Но я уже бегу по коридору, не знаю куда. В груди клокочет ярость, а горло сжимает спазмом рыданий, уже готовых вырваться, выплеснуться диким воплем отчаяния.

«Прости меня, малыш», - осознаю я, что подвела и Ванечку, и Ленку. Что сделала всё не так. Не смогла, не сумела, не перешагнула через себя.

- Вика!

Я оглядываюсь на окрик машинально. И так же машинально добавляю скорость, увидев Берга. Сворачиваю, удирая от погони. Дёргаю за ручку первую подвернувшуюся дверь. И до вселенной наконец доходит весть о загаданном на пасьянс желании - мне везёт. Дверь не заперта. Я на всех парах влетаю в кладовку.

Но на этом моё везение и заканчивается. Спотыкаюсь и лечу куда-то на груду швабр и гремящих металлических вёдер.

Чёрт! Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт, чёрт! Поднимаюсь в кромешной тьме, потирая ушибленное колено.

- Вика! - Берг распахивает дверь.

Тоже спотыкается, матерится, но свою злость обращает не на несчастную швабру, а на меня. - Ты совсем безмозглая или прикидываешься?

- Что тебе надо от меня, Алекс?

От света из двери я не вижу его лица, только силуэт, что возвышается надо мной даже не ледяной горой - столетним дубом. Огромным и могучим.

- Ты какого хрена попёрлась к Громилову?

- Тебе какое дело? Куда хочу - туда и хожу.

- Никакого, - наступает он. - Только за то время, что ты у него проработала, могла бы узнать своего начальника и получше. Чтобы не совершать таких идиотских поступков.

- Получше или поближе? - скалюсь я, понимая, что ему прекрасно видна моя улыбка. Но он смотрит не на лицо. Я интуитивно прижимаю руки к груди: блузка разорвана, и через тонюсенький капроновый лифчик, конечно, видны мои вечно торчащие проклятые соски.

- Ну, могла бы и поближе, - усмехается он, - только, насколько я понял, не воспользовалась этой возможностью. Или уже воспользовалась?

— Тебе-то какое дело, Берг?

— Вообще никакого, — он хватает меня за руку, и это определённо его ошибка.

— Руки убери, — рычу я.

— А то что? — лыбится он.

— Да, пошёл ты! Все вы одинаковые! — я бью наотмашь. Только не ладонью, а выставляю вперёд коготки, как разъярённая кошка. Мечу в его самодовольную рожу. Стереть эту гаденькую улыбочку. Но он уворачивается, а ногти противно скользят по шее, сдирая кожу, и больно впиваются в жёсткий воротник его рубашки.

— Ах ты, сука, — всего на секунду он отпускает меня, да и то для того, чтобы перехватить двумя руками и отшвырнуть, прижать к стене рядом с дверью.

Я распластана, как препарированная лягушка, а он буравит меня глазами, решая, как лучше меня убить: сразу переломить шею или отгрызать от меня по кусочку и выплёвывать. Мне тяжело дышать под его рукой. Каждый вдох даётся с трудом, каждый выдох сминает мою грудную клетку всё сильнее. Ещё чуть-чуть — и захрустят рёбра. Но он словно не замечает. Поднимает моё лицо за подбородок и вдруг впивается в рот поцелуем.

Сминает, терзает, расплющивает мои упрямо сомкнутые губы. И наконец убирает каменное предплечье с моей грудины. Я урываю глоток воздуха. И со всей силы упираюсь в его грудь, пытаясь освободиться. С таким же успехом я могла бы упереться в каменный утёс. В утёс, который я ненавижу. Только на его дикий звериный поцелуй низ живота сводит таким неожиданно сильным желанием, что губы сами отвечают. Рассудок бьётся в агонии, а руки обхватывают затылок Алекса. Это не я. Я не могу это принять, но сопротивляться могу ещё меньше.

Я задыхаюсь, но уже не от нехватки воздуха. От его запаха, который будит во мне воспоминания, оголяет до предела инстинкты, заставляя повиноваться его рукам, что уже добрались до моей груди. О, боги! От продажных сосков, предавших меня уже не единожды под его пальцами, меня простреливает по позвоночнику до самого копчика — остро, до темноты в глазах, до пожара между бёдер.

От сбивчивого тяжёлого дыхания Алекса кружится голова. А его язык словно ласкает не нёбо, а дотрагивается до самого мозга, который отказывается бороться, позорно ретируется под натиском тела.

Чёртов Берг ногой захлопывает дверь, пока расстёгивает мои брюки.

Нет, нет, нет… Да. Его пальцы между моих ног. И я убью его, если он меня не возьмёт. Сейчас. Придушу, хоть мои пальцы и не сойдутся на его шее. Четвертую, если немедленно меня не трахнет.

Сбрасываю кроссовки. Брюки. Я наступаю на них сама, сдирая узкие штанины, пока он расстёгивает свои.

И, наконец, он подхватывает меня под голые ягодицы. И нет, не осторожничает. К дьяволу осторожность! Он насаживает меня на себя, прижимая к стене. Я выгибаюсь и обхватываю его ногами. Лихорадочно то ли расстегиваю, то ли рву его рубашку.

Мне больно. Чертовски больно спине, что трётся о неровности бетонной стены. И очень больно внутри — его так много. Плевать! Я больше не боюсь этой боли. Я слышу, как он стонет, я чувствую, как двигается во мне. Как плотный узел внизу живота накаляется от этого трения. Невыносимо горячо. И уже адски приятно.

Я впиваюсь ногтями в его спину. Я вонзаюсь зубами в его плечо, чтобы не заорать, но это слабо помогает.

— А-а-а-а-а! — ору я на последнем жёстком толчке. И выгибаюсь в судороге так, что всеми рёбрами прижимаюсь к его каменному животу. Скольжу по нему, пока Алекс делает последние рваные движения и тоже судорожно дёргается, кончая в меня. Я чувствую, как ритмично, благодарно сжимает моё тело его ещё напряжённый член. Чувствую, как каждая клеточка словно наполняется каким-то благодатным теплом. Я тяжело дышу в его мокрую шею, и он прижимает меня к себе так нежно, что хочется плакать.

— Сволочь.

— Согласен.

— Ненавижу тебя.

— Мне плевать.

Он ставит меня на пол и бесстрастно запахивает рубашку. На ней не хватает пуговиц, но он даже не удивляется.

— Выпей что-нибудь, — он равнодушно застёгивает ширинку, пока я путаюсь в своих брюках. — Противозачаточное.

— А если не выпью? — я опираюсь на стену, потому что едва стою на дрожащих ногах.

— Тогда тебе могут понадобиться деньги на аборт. И не надейся, что я тебе их дам.

— То есть теперь это мои проблемы? — я смотрю на безнадёжно испорченную блузку. Он её дорвал, а я даже не заметила, когда.

— Ну, считай, что мы квиты. Ты попользовалась мной как дефлоратором. Я слегка поимел тебя в кладовке, — усмехается он и подаёт с пола мою куртку. — Прикройся. А то тут, может быть, много желающих на твои прелести найдётся, не только я. Не думаю, что за твои сомнительные умения кто- нибудь заплатит. А вот свою девственность могла бы продать и подороже. А не ложиться под первого встречного, раз уж ты такая бедная. Но не гордая.

Глаза так привыкли к тусклому свету в этой кладовке, что я отчётливо вижу, как нагло он усмехается мне в лицо. Стискиваю зубы от обиды. Нет, сука, ты не увидишь моих слёз.

— Да, — бросаю ему холодно, сдерживая ярость, — я ошиблась. Нужно было лечь под Гремлина. И деньги, и работа, и бонусы. Слава и почёт. А я продешевила.

Разворачиваюсь резко. Распахиваю дверь. Глаза слепит яркий свет и всё та же ярость, которой я не дала вырваться на свободу.

Иду, не разбирая дороги.

Да, не гордая. Да, бедная. Но хрен ты угадал, Алекс Берг, что мы квиты.