Подлинные мемуары поручика Ржевского

1

Совершив глубокий обход, наша колонна вышла на Московское шоссе как раз возле транспаранта с названием города. И в ушах моих невольно прозвучали волнующие строки из приказа Главнокомандующего: “Победоносно продвигаясь к сердцу нашей Родины — Москве, главным силам 8-го армейского корпуса занять Рязань — селезенку земли русской, и прочие ее аппендиксы…” Город спал. Нестерпимо пахло сиренью. “Откуда в Рязани столько сирени? — подумал я. — Ах да, это ж денщик Митька вылакал мой трофейный одеколон…”

Мы продвигались в предрассветной тишине. Но вот со стороны заводских микрорайонов треснул один выстрел, другой, зарокотали пулеметы, Чуть погодя, ударили залпы тяжелой артиллерии. Я развернул своих солдат в цепь и выслал туда конную разведку. Вскоре она вернулась, и корнет Елкин, лихо сдвинув на затылок фуражку, доложил:

— Большевиков не видать. Это просто разборка у местной мафии.

Я дал команду, и мы обошли стороной опасные кварталы, где раздавались крики “ура” и кипел штыковой бой. Светало. От пойменных озер на улицы выползал седой туман и какие-то помятые бабы. Донеслась песня: “Любо, братцы, любо…”, и мимо нас промчалась тачанка, ощетинившаяся тупыми рылами пулеметов и небритых мужиков. Лошади были серые, в яблоках и остатках непереваренной яичницы. На козлах восседал смурной детина с булькающей в руках четвертью самогона. Остальные три четверти булькали у него в животе. В клубах пыли мелькнула надпись: “Пей белое, пока не покраснеешь, пей красное, пока не побелеешь”…

— Махновцы? — поинтересовался я у раннего прохожего.

— Хуже, — ответил он. — Журналисты здешние. Который день гуляют.

Прохожий глубоко втянул ноздрями утренний воздух и полез в карман за огурцом. Закусывать.

Когда мы добрались до центра, то увидели, что операция развивается успешно. У вокзала “Рязань-2” пыхтел под парами бронепоезд “Генерал Корнилов", и жерла его орудий внимательно обследовали площадь Димитрова, упираясь то в месиво гомонящей барахолки, то в обшарпанный фасад привокзальной гостиницы. По перрону сновали распространители, просовывая в амбразуры бронепоезда газеты с телевизионной программой и сборники анекдотов. А пехотинцев, занимающих станцию, осаждали цыгане, выдающие себя за беженцев из Спас-Клепиков.

Убедившись, что здесь все в порядке, мы двинулись дальше. По улице Маяковского неслась лавина нашей конницы и на скаку лихо рубила красные светофоры. Тянуло дымом пожарищ. Видимо, большевики при отступлении забыли взорвать нефтеперерабатывающий завод, и он коптил вовсю. Казаки, по своему обыкновению, слегка пошалили, устроив небольшой погром местных лавок. Теперь они обжирались “сникерсами” и набивали переметные сумы адидасовской мануфактурой. Из разбитой витрины магазина “Интим” вылез дюжий казачина, засовывая в карман здоровенный резиновый елдак. Подмигнув товарищам, радостно пояснил:

— Бабе своей свезу. Небось, тогда не будет к Гришке Мелехову шастать.

Крестьяне, пользуясь междувластием, делили землю. Толпа мужиков с энтузиазмом взламывала асфальт и распахивала под пшеницу площадь Свободы. “Приокская Правда” уже ушла в подполье, и на месте здания редакции зияла глубокая яма. По Оке плыли выбросы очистных сооружений и Петька с Василь Иванычем, весело отфыркивавшиеся от фонтанчиков близких очередей. Я приказал своим солдатам занять оборону по берегам Оки и Трубежа на случай, если большевикам вздумается подтянуть сюда крейсер “Аврора”. Расположившаяся по соседству, у моста, гаубичная батарея крыла беглым матом в сторону Окского заповедника. Ею командовал капитан Палкин, которого я хорошо знал еще по Перекопу, и мы с ним быстро договорились о взаимодействии. Он сообщил, что в заповеднике обосновались зеленые и готовятся к защите окружающей среды.

— Значит, придется атаковать во вторник, — заключил я, — или в четверг.

Мой денщик Митька по природной любознательности тут же полез в разговор:

— А за кого они, к примеру, эти зеленые?

— Да как бы тебе объяснить, братец… Говорят, за какую-то Экологию.

— Тьфу, пропасть! — вздохнул Митька. — Одни за Коммунию, другие за Экологию, кто ж за Расею-то?

— Вот мы с тобой, голубчик, за Расею! — похлопал его по плечу капитан.

Нестерпимо пахло магнолиями. “Откуда в Рязани магнолии? — подумал я. — Ах да, это ж Митька, сволочь, вылакал мой трофейный лосьон. Вот его и потянуло на беседу…”

2

В полдень на вокзале торжественно встречали Главнокомандующего. Ординарцы нагайками разгоняли толпу чекистов, пытающихся завербоваться адъютантами к его превосходительству.

— Вниманию встречающих, — объявило радио. — Скорый поезд Ставки Верховного Главнокомандующего прибывает на первый путь первой платформы…

Вагоны с лязгом остановились. Сначала из открывшейся двери полезли какие-то бабки с узлами и чемоданами, а затем из-за плеча опухшего проводника показалось улыбающееся лицо Главкома, машущего нам рукой. Через толпы зевак, фэнов и репортеров к вагону протиснулись мэр, председатель областной Думы и губернатор, одетые в рязанские народные сарафаны. Отвесив поклон до асфальта, поднесли хлеб-соль. Главнокомандующий поблагодарил и произнес речь. Она оказалась короткой, потому что с площади послышалась песня “Любо, братцы, любо”, и мимо вокзала пронеслась тачанка, звеня бубенцами и пустой стеклотарой. На этот раз она ощетинилась тупыми рылами крупнокалиберных фотоаппаратов и их владельцев, а лошади были серые, в яблоках и в салате “оливье”.

— Журналисты здешние, — смущенно пояснил мэр Главнокомандующему. — Который день гуляют.

Председатель Думы и губернатор глубоко втянули ноздрями воздух и полезли в карманы сарафанов за огурцами. Пока из багажного вагона выгружали белого коня, на котором Главнокомандующий любил въезжать в города, к нему пробралась делегация городский предпринимателей, предлагая спонсировать поход на Москву и разместить рекламу их фирм на наших бронемашинах. Главнокомандующий пообещал обдумать их предложение и легко взлетел в седло. Отцы города, подхватив его чемоданы и подолы национальных костюмов, полезли по своим автомобилям. Нестерпимо пахло прелыми листьями. “Откуда в Рязани столько прелых листьев? — подумал я. — Ах да! Это ж Митька, скотина, опять не постирал портянки…”

И под малиновый звон сорока сороков мудозвонов процессия торжественно двинулась к Соборной площади.

3

Гимназистки румяные — хотя мороза, вроде, не было — посылали марширующим воинам воздушные поцелуи, воздушные объятия и воздушные оргазмы. У переезда пацаны с бутылками грязной воды и баллончиками аэрозоля приставали к проходящим кавалерийским частям, предлагая почистить коней. А с мясокомбината провезли для захоронения трупы зверски замученных большевиками свиней.

Истосковавшись по светскому обществу, я решил заглянуть в Дворянское Собрание. В вестибюле почитал объявления. О научно-практической конференции на тему “Дворянство — авангард рабочего класса и его ведущая роль в построении нового общества”. О сборе дворянских взносов. Об отчетно-выборных собраниях предводителей первичных дворянских организаций. Рядом две старушки спорили о своих родословных и тыкали друг дружке под нос справки на фирменных бланках клуба собаководства. Я хотел было расспросить их о здешней светской жизни, но тут меня разыскал посыльный из штаба с пакетом, в коем мне предписывалось отправиться в распоряжение начальника контрразведки.

Контрразведка расположилась на другом конце города, в здании Радиотехнического университета, поэтому мы с Митькой влезли в переполненный троллейбус. Чтобы в давке не стащили наган, я вынул его из кобуры, и пассажиры дружно полезли в карманы, предъявляя проездные. Но, узнав, что мы с Митькой не контролеры, быстро успокоились и стиснули так, что от Митьки нестерпимо запахло талым снегом. Обгоняя троллейбус, пронеслась тачанка, набитая месивом небритых мужиков и голых девиц. Тачанка ощетинилась обрезами и необрезанными, русскими. А лошади были серые, в яблоках и макаронах по-флотски. В клубах пыли раздавалась песня “Любо, братцы, любо”.

— Журналисты, — объявил водитель. — Который день гуляют. Следующая остановка — площадь Мичурина.

Пассажиры дружно втянули носами воздух и полезли в карманы за огурцами…

У здания университета, прислонившись к фальшивым колоннам, скучали часовые, отгоняя прикладами мух и назойливых студентов, пытающихся настучать на своих преподавателей. А рядом, в скверике, расположились казаки и, по своему обыкновению, пороли фигню. Фигня при этом верещала и извивалась. Я пошел по аудиториям, разыскивая начальство. Было жарко, и контрразведчики прятали концы в воду. В большом лекционном зале молоденький следователь разбирался с местными политическими деятелями, отделяя козлов от козлищ. А по соседству штабс-капитан Галкин, которого я хорошо знал еще по Каховке, проникновенно расспрашивал депутата городской Думы:

— Как ты думаешь, Юра, Владимир Зенонович хороший человек?

— Да! Очень! — горячо отвечал тот.

Полковник Булкин, которого я хорошо знал еще по Новочеркасску, учтиво поздоровался со мной, угостил сигарой и попросил немного обождать, пока он не разделается с текущими делами. Перед ним сидела бабушка и просила прислать наряд контрразведчиков, чтобы переловить и перевешать клопов в ее квартире. Просьбу она обосновывала тем, что ее клопы — сущие коммунисты, и по ночам устраивают настоящие демонстрации, особенно на 1 Мая и 7 Ноября. Потом прибежал радостный офицерик и доложил, что его агентура нашла Ленина, которого прятали в подполье местные большевики. А чтобы его никто не узнал, на памятник напялили рыжий парик и перевязали щеку.

— Что с ним делать будем?

— Погрузите в запломбированный вагон и отправьте в Германию.

— То есть, как всегда? — хмыкнул офицерик. — Мы ж так всю Германию Лениными завалим.

— Вот и хорошо, — кивнул полковник. — В другой раз будут знать, как слать нам всякую дрянь. Будь моя воля, я б им этих Лениных с аэропланов сбрасывал. Вместе с запломбированными вагонами…

Наконец-то освободившись, полковник обратился ко мне:

— Вот что, поручик, возьмите-ка сотню казаков, да прочешете как следует Центральный парк культуры и отдыха. Не исключено, что там укрылись банды красных или зеленых.

Задание было нетрудным, и я быстро организовал карательную экспедицию. Ни красных, ни зеленых мы в парке не обнаружили. Только голубых. Сдали их дежурному — это уж не наше дело разбираться, кто там у них активисты. Полковник был занят. Он изучал жалобу Павлика Морозова, который уже успел накапать на всю свою родню. Тепло распрощавшись с контрразведчиками, мы вышли на улицу. Нестерпимо пахло увядающими розами. Н я понял, что Митька, сукин сын, добрался до моего трофейного дезодоранта.

4

Под вечер я решил проверить позиции своей роты. Там все было в порядке Набережную перерыли окопами полного профиля, стволы “максимов” держали под контролем пляж и Речной вокзал. Солдаты грелись у костров, прожаривали над огнем рубахи, выискивали и давили на ногте вирусы СПИДа, подхваченные на дорогах войны. Со спокойным сердцем можно было возвращаться в гостиницу “Москва”, где расквартировали офицеров. Возле поста ГАИ стоял капитан Белкин, которого я хорошо знал еще по Волочаевке, и жаловался, что у него угнали броневик. Милицейский сержант сочувственно разводил руками:

— Да разве ж теперь найдешь? Небось, уже на запчасти разобрали.

По дороге я хотел заглянуть в парикмахерскую, сделать пробор. Но там была очередь, человек десять стриглось в монахи. Минуту я поколебался, разглядывая рекламу: “Видал? Сосун!!!”, и решил прийти в другой раз.

В нумерах было душно. Воды в кране не было — видимо, ее кто-то выпил. Со скуки включил ящик. По местной программе шла нудная дискуссия между нашим начальником контрразведки и каким-то лидером здешних красных о путях развития областной экономики.

Полковник Булкин глубокомысленно соглашался, что советская власть способствовала существенному прогрессу в народном хозяйстве, так как благодаря мудрому ленинскому плану ГОЭЛРО фонарей теперь хватит на всех коммунистов. Его оппонент бездоказательно возражал:

— Всех не перевешаешь! — и пытался спеть «Орленок, орленок, взлети выше солнца»…

Я переключил на московскую программу. Там пели и дергались две девицы, обритые наголо. Наверное, после тифа. Судя по кожаным одеяниям, комиссарши… Я зевнул и выключил ящик. Пошел к соседям, но они тоже скучали. Валялись на кроватях и травили анекдоты. Куча потравленных анекдотов уже валялась на полу кверху лапками. А на лестнице корнет Гулькин, которого я хорошо знал еще по Ростову, занимался оральным сексом — целовал даме ручку. Спать было еще рано и не с кем, поэтому я решил прогуляться по городу. В пункте обмена валюты разменял свои керенки и николаевские на местные “штуки” и вышел на улицу. В воздухе не пахло ничем. Потому что дурак Митька вылакал мой трофейный шампунь и теперь остался сидеть в гостиничной уборной, распространяя вкусный запах абрикосов.

На одном из зданий деловитые хмыри привычно меняли вывеску. Вместо “Городской комитет Российской Коммунистической Партии” — “Городской комитет Белогвардейской Коммунистической Партии”. В синематографе “Молодежный” шла старая комедия “Вождь краснопузых”. Но идти в темноту зала не хотелось — уж больно хорошим выдался вечер. В городском саду полковой оркестр играл вальс “Амурские волны”, и по бульварам прогуливались белые офицеры с рязанскими барышнями под ручку. На лавочке поручик Тюлькин, которого я хорошо знал еще по Гатчине, объяснялся в любви:

— Я прошу вашей руки…

— Руки? — удивленно морщилась барышня. — Ты что, извращенец, что ли?

Поручик пытался обосновать свои претензии:

— Я готов любить вас всю жизнь!

— Не вынимая? — недоверчиво уточняла девица.

Мальчишки-газетчики бойко торговали “Вечерней Рязанью”. Из любопытства я купил газету, сел на свободную скамейку и открыл номер, еще пахнущий типографской краской, беломорными бычками в томатном соусе и перегаром родных пепелищ. Титул газеты украшал орден Трудового Бело-сине-красного Знамени и орден Дензнак Почета, грудь редактора украшала медаль “Мать — твою — Героиня” и обильная шевелюра, а грудь редакторской секретарши не нуждалась ни в каких украшениях. Но, чу! — легки на помине. В плавную мелодию вальса “Амурские волны” органично вплелась песня “Любо, братцы, любо”, и по улице пронеслась тачанка, набитая месивом смурных мужиков и зеленых чертей. Лошади закусывали удилами. Они были серые, в яблоках и плавленых сырках. “Журналисты здешние, — автоматически подумал я. — Который день гуляют”. А опытные рязанские барышни хором втянули носиками вечерний воздух, полезли в сумочки и аппетитно захрустели огурцами.

Я вспомнил, что тоже еще не ужинал и направился к ресторации “Рязань”. В зале было дымно, как на позиции после артподготовки. Громко стонали гитары и какие-то штатские с побитыми мордами. Прапорщик Филькин, которого я хорошо знал еще по Екатеринодару, окопался в кадке под фикусом и командовал сам себе:

— Харчеметы, огонь!

Заняв столик, я кликнул официанта. Он принес водку и осетрину с большевистским душком. За соседним столиком моложавый полковник говорил комплименты томной, элегантной незнакомке:

— Дорогая, у вас такие дивные, целомудренные глаза…

Она кокетливо отмахивалась ручкой:

— Да чего там глаза, ты еще моих сисек не видел!

— Пр-родали Россию! Пр-родали…, — бубнил рядом поручик в расстегнутом кителе, размазывая по щекам “Милки-Вэй”. “Молокосос, — подумал я. — Того гляди, замычит…” На подиуме вышагивали длинноногие, стройные дамы, демонстрируя импортное нижнее белье — английские офицерские кальсоны с завязками и бязевые нижние рубахи. Одна из девиц, присев на краешек стула, изящно разматывала под музыку ажурные портянки.

После плотного ужина мне захотелось тишины и уединения. И я отправился побродить по территории кремля. Смеркалось. Среди старинных построек и развалин кто-то жутко подвывал. Там бродил призрак коммунизма. Я отмахнулся от него крестным знамением, и он рассерженно загремел цепями, потому что кроме цепей терять ему было нечего.

По скрипучей лесенке я поднялся на Соборную колокольню и оглядел окрестности. Передо мной раскинулась панорама освобожденного древнего города, сияющего огнями. Легкий ветерок освежил лицо и донес чью-то песню “Любо, братцы, любо”. Над заводскими микрорайонами полыхали зарницы “катюш”. Там начиналась очередная разборка. По Оке плыл седой туман и бульки от Петьки с Василь Иванычем. А за Окой по лесам и лугам удирали большевики, сверкая пятками в ярких лучах заходящего солнца. А может быть, это сверкали уже не пятки, а манящие купола московских церквей…

Глава 1 НАПРАВЛЕНИЕ ГЛАВНОГО УДАРА

Из офицерского госпиталя, разместившегося в здании Рязанского медуниверситета, меня выписали с чувством явного и всеобщего облегчения. Только медсестра Нюська никак не могла расстаться — то приклеиваясь, как старая жвачка, то повисая на шее и норовя измазать мундир растекшейся косметикой. Здесь же, в вестибюле, шла запись медичек в сестры, двоюродные сестры и племянницы милосердия. И институтки с плохо скрываемой завистью наблюдали бурную сцену прощания Нюськи. Наконец, мне удалось оторваться от нее, утешив дежурным потискиванием и обещанием писать письма. Нюська высморкала хлюпающий нос и принялась энергично махать мне вслед носовым платком, забрызгивая окружающих.

Денщик Митька ждал на площади, сидя на чемоданах, За время моего пребывания в госпитале он заметно потускнел, одичал и обтрепался. Прежде глянцевые щеки обвисли пустыми мешками, как горбы исхудавшего верблюда. И пахло от него отнюдь не импортными дезодорантами, до которых он, скотина, был превеликим охотником. Чем именно пахло, я вряд ли назову, поскольку так и не смог вспомнить, какие напитки приготовляют из содержимого помоек и облезлых котов.

— Ваш бродь! Ну наконец-то! — вскинулся он в несказанной радости и подхватил чемоданы, показавшиеся мне подозрительно легкими. Денек выдался ярким и солнечным. Со стороны аэропорта прошла на бреющем полете эскадрилья “фарманов”, покачав крыльями гуляющей публике. Наверное, к линии фронта. Мимо главпочтамта дюжие мужики волокли, подгоняя пинками, большевистского эмиссара, пытавшегося распространять нелегальную литературу — брошюры “Малая земля”, “Возрождение”, “Целина” и “Воспоминания”… Да, много воды утекло из рязанских санузлов с тех пор, как город превратился в белогвардейскую столицу. Порядка, на мой взгляд, стало больше. Остепенились даже жуткие здешние журналисты. Правда, по рассказам Нюськи, гнездо их редакции оставалось разбойничьим вертепом, который порядочным барышням рекомендовалось обходить за три квартала, но уличные бесчинства приутихли. А может, им просто стало тесно в городе, когда открылось более широкое поле деятельности.

Только тут я обратил внимание, что мой денщик почему-то безоружен. Скорчив виноватую физиономию, он в оправдание принялся невнятно бормотать про свою трудную жизнь в период позабытости и позаброшенности. Являться в штаб в таком виде, конечно, не годилось. Отслюнив несколько купюр из бумажника, я велел ему сбегать на Центральный рынок и найти что-нибудь подходящее. А сам купил у разносчика свежий номер “Вечерней Рязани” и, устроившись на лавочке, принялся изучать последние новости. Сначала, разумеется, полистал фронтовые сводки.

“…Значительного успеха добилась Дикая дивизия, сформированная из крымских и сочинских дикарей… Под Серпуховом взяты богатые трофеи. Два вагона мануфактуры будут направлены на завод “Рязсельмаш”, чтобы расплатиться по бартеру за ремонт броневиков… Наши доблестные войска форсировали Оку у Коломны. Флотилия рязанских речных трамваев высадила десант и, прикрывая плацдарм, вела неравный бой с московскими “Ракетами”… В сражениях под Егорьевском кавалерийские части разгромили большевистскую 1-ю Конную, а также 2-ю Свиную и 3-ю Баранью… В районе Каширы наши аэропланы разбросали над красными позициями белогвардейские газеты. Враг в панике бежал от летящих ему на голову увесистых номеров “Вечерней Рязани”. В результате прямых попаданий разрушено несколько блиндажей. По итогам операции главный редактор намерен увеличить калибр газеты с 32 до 48 полос…”

Заглянул в тыловую хронику. “…Рязанские предприниматели собрали 1 миллион рублей на сигареты тому полку, который первым войдет в Москву… По благотворительной инициативе в пользу лазаретов дамы и девицы собираются по вечерам щипать корпию из “Тампакса”… Пресс-секретарь Главнокомандующего заявил, что по поводу приватизации казаками трофейного барахла к нему информации не поступало… Помощник полицмейстера по борьбе с наркотиками предполагает, что для повышения героизма подпольщиков из Москвы начались поставки героина…”

Лениво перелистал международные известия. “…Продолжается конфликт в Югославии. С посреднической миссией в Сараево направляется австрийский эрцгерцог Франц Фердинанд… Украина готовится к парламентским выборам. Обозреватели подсчитывают рейтинг ведущих политических партий — петлюровцев, бандеровцев и махновцев, а также независимого ни от кого кандидата батьки Хряка… Молдавия приняла решение о вхождении в состав Румынии. Румыния расценила это как акт агрессии и начала спешное укрепление своих северных границ… В ответ на маневры Китая в Тайваньском проливе Тайвань устроил маневры в Восточно-Китайском море… На Северном Кавказе сошедшие с гор оползни уничтожили абрекскую деревню. В ответ абреки, поднявшись в горы, вырезали деревню оползней…”

С базара вернулся довольный Митька, протирая рукавом обшарпанную винтовку. Сообщил: «Ежели рублей тридцать добавить, то можно было б хорошую пушечку отхватить, — но, отметив мое выражение лица, сразу спохватился, — да только куда она нам с вами, без снарядов-то…

Идти в штаб было рано, и я, отвыкнув от уличной суеты, решил побродить по городу. В скверике у памятника Павлову шел митинг рязанской “Памяти”. Между деревьями свисал покосившийся транспарант “Бей жидов и московитян!” А русобородый оратор в картузе и поддевке объяснял собравшимся зевакам, что все беды Руси начались с Юрия Долгорукого, который на самом деле был Юдой Долгоносым. Ну а замашки и образ Иоанна Калиты вообще не оставляют сомнений в его национальности… Я некоторое время послушал из любопытства, но в последующих выступлениях повторялись одни и те же рассуждения о всемирном жидомосковском заговоре, и мы с Митькой двинулись дальше. В городском парке у каруселей бросалась в глаза надпись: “Билетер был нужен, но уже взяли! И больше со всякими глупостями не лезьте!” Мимо гнали толпу пленных на строительство телеканала “Ока”. Невольно вспомнились жуткие слухи о здешних ведущих, которые своими интервью доводят там людей до изнеможения и вытягивают из них такие сведения, которые не удалось вытянуть даже специалистам из контрразведки… Глянув на часы, я повернул обратно. Найдя на Астраханской бывший Дом Офицеров, оставил Митьку с чемоданами возле дежурного, а сам поднялся на второй этаж. В коридоре сразу же встретил полковника Мышкина, которого хорошо знал еще по Омску. Он тоже был рад встрече, поинтересовался:

— Из госпиталя? Ну как, оправился?

— Еще утром. Стул нормальный.

Как-то странно икнув, он, видимо, счел вопрос исчерпанным и пригласил меня в кабинет. Я обратил внимание на то, что большой сейф в углу грубо взломан. Полковник отмахнулся:

— А, это “неуловимые”. Каждую ночь ломают. Мы уж им через своих людей и шифр передавали — девять-один-четыре. Первая Мировая началась — чтоб, значит, проще запомнить было. Куда там! Как об стенку горох! Все равно ломают! Теперь вообще не запираем, используем вместо мусорной корзины.

— А что, их и вправду никто не может поймать? — удивился я.

— Да кому они на фиг нужны! — плюнул Мышкин. — Еще с хулиганьем связываться!

Предложив сесть, он ввел меня в курс обстановки:

— На сегодняшний день фронт проходит примерно по линии Оки. Калуга — Серпухов — Кашира — Коломна, далее уходит на северо-восток к Егорьевску и теряется где-то в шатурских болотах.

— Шатура наша? — уточнил я.

— Вроде бы, да, — неопределенно замялся полковник. — Там на фланге действует казачий корпус. На днях позвонили и доложили: “Город взяли. Гоним…” Потом раздалось непонятное бульканье и связь оборвалась. Кого или что они там гонят, остается неизвестным.

— Связных посылали?

— А как же, троих. Одного вчера привезли без сознания. Пришлось сразу же в наркологию отправить. Сегодня — завтра ждем остальных, — тяжело вздохнул Мышкин. — Я уж им и места в Галенчинской больнице заказал…

Разумеется, я тут же выразил желание отправиться на опасный участок. Но полковник, скорее всего, решил, что после госпиталя такие перегрузки противопоказаны. И предложил другое назначение:

— Сейчас наметился успех на центральном участке, под Коломной. Здесь Рязанский Добровольческий корпус захватил плацдарм, и главнокомандующий приказал усилить это направление…

Я заверил, что мы с Митькой охотно его усилим.

— Не хотите ли взять после лечения несколько суток отпуска?

Я задумался. Скрыть от Нюськи свое пребывание в городе все равно не удалось бы, а роман с ней уже успел потерять прелесть новизны. И я сказал, что готов сегодня же выехать на позиции. Пока оформлял литер на электричку первого класса, пока получал жалование и подъемные, Митька отоварил продаттестаты и взял сухой паек на дорогу. Причем ухитрился набрать столько, что бока чемоданов распирало от банок и пакетов, а Митькину морду, уже начинающую снова лосниться, от полноты чувств. Времени до отъезда оставалось достаточно, и я решил еще погулять. Впереди ждали фронтовые будни, фронтовые субботы и фронтовые воскресенья. И кто знает, когда судьба опять додумается забросить меня в этот чудный город!

Некоторое время я постоял у красочной витрины магазина “Интим”, где для желающих позаниматься коммунизмом были выставлены резиновые и пластиковые члены КПСС различных размеров. Здесь же красовались фирменные наборы презервативов “Совдепия”: а-ля-Сталин — с усиками, а-ля-Ленин — с бородкой, а-ля-Хрущев — лысенький, с ушками, а-ля-Брежнев — с бровками, а-ля-Горбачев — с пятнышками и длинным болтающимся язычком… А Митькин нос безошибочно поворачивался в сторону киосков с разноцветными бутылками, баночным пивом и баночным самогоном. Набитое брюхо и чемоданы, кроме моря удовольствия, начали доставлять ему и некоторые неудобства, поэтому он все чаще канючил:

— Я ж не лошадь. Значит, перекурить надо.

Я предостерег его, что ослов капля никотина тоже убивает. Правда, на улице Некрасова мы все же сделали остановку. Здесь кипела работа по восстановлению знаменитой пивной, варварски разрушенной большевиками в период антиалкогольной кампании. Рядом со стройплощадкой стояла большая пивная кружка, сделанная из жести, с прорезью и плакатиком: “Жертвуйте на восстановление “Некрасовки”!” До завершения было еще далеко, но со всех концов Рязанщины шли сюда паломники. Седые, изможденные, и в хороших костюмах, и босые, перепоясанные бечевой. Дрожащими пальцами выворачивали карманы и бережно опускали в кружку свои медяки и засаленные бумажки. Потом располагались здесь же, на траве или асфальте, пили водку и бутылочное пиво, молча, благоговейно взирая, как возрождается из праха народная святыня…

— Оживает наша “Некрасовка”! Оживает, матушка! — услышал я голос рядом и увидел благообразного старика в пальто и ботах без молний. — Спасибо освободителям, а то уж и не чаяли! Мож, и не доживем, так хоть знать, что внуки ее узрят!

Я дал седому патриарху на водку и от всей души пообещал грудью стоять за народное дело. А когда получил от него благословение и обернулся на чувствительное шмыгание Митькиного носа, то убедился, что этот нос уже успел приобрести характерный цвет большевистского знамени. Запашок тоже изменится в сторону обычных Митькиных ароматов, хотя он тут же принялся горячо убеждать меня, что здесь просто аура такая.

Миновав улицу Некрасова, мы вышли на набережную. По тенистым лавочкам барышни целовались с офицерами, целомудренно прикрываясь зонтиками от прохожих. И приходилось каждый раз заглядывать за эти зонтики, дабы узнать воинское звание и уточнить приоритет в отдании чести. Впрочем, война испортила нравы — почти никто из господ офицеров так и не догадался представить меня своим дамам. А один тип явно тыловой наружности даже полез выяснять, куда ему прислать своих секундантов. Я попросил прислать их в госпиталь к медсестре Нюське, ибо после моего отъезда ей, конечно же, потребуются другие мужики. И подумал, что Нюська будет тронута этим маленьким знаком внимания с моей стороны.

Из кустов возле Соборной площади доносился голос корнета Тришкина, которого я хорошо знал еще по Одессе. Устроившись на травке, он читал двум девицам свои стихи, и мы тоже остановились послушать. Я вообще люблю стихи Тришкина, они чем-то неуловимо напоминают Сергея Есенина, спрятавшегося под кроватью от Айседоры Дункан. Правда, на вирши у меня память не очень. Если не ошибаюсь, там в популярной форме рассказывалось о размножении пернатых. Но в стихах это было божественно!..

Полюбовавшись панорамой кремля, мы сели в первый нумер троллейбуса и покатили на станцию, наблюдая в окошко уносящиеся от нас картина рязанских улиц. С песней “Соловей, соловей, пташечка…” шагали куда-то в своих долгополых шинелях юнкера воздушно-десантного училища, и штыки их трехлинеек мерно покачивались над головами. Яркие огни неоновых реклам обещали французскую туалетную воду, поступившую в продажу прямо из парижских унитазов. Распахнулись двери ночных кабаре с шансонетками и теми, у кого шансы еще есть. Казино г-на Леденева предлагало желающим новые игральные автоматы Калашникова для игры в русскую рулетку. Темнело… В эту сгущающуюся мглу фронтовой неизвестности уезжали мы с пыхтящим под чемоданами Митькой. А из окон привокзального ресторана под повизгивание скрипок и возбужденных дам разливался хрипловатый голос певицы:

Песня обрывалась шквалами аплодисментов, криками “браво” и беглой пальбой пробок пенящегося шампанского…

Глава 2 ЗАПИСКИ РЯЗАНСКОГО РАЗВЕДЧИКА В МОСКВЕ

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

-.-…-…-.-..-..-.-.-..-..-…-…-.-…-…-..-..-.-.-

ЦЕЛУЮ ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

БМЕК ТДЮДСЕРАТН МУАКВДМЕФЫЧАТЕНИАВНУД

ТВОЙ АЛЕКС

Когда Штирлин спускался в бункер ЦК, он задницей почувствовал близкие неприятности. Видимо, потекло мороженое, спрятанное в заднем кармане брюк. Возле надписи "Осторожно, злая охрана!” застыли латышские стрелки, стреляя сигареты. Но к Штирлину они никогда не приставали, поскольку никак не могли уяснить его место в большевистской иерархии…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Штирлин Максим Максимович, полковник разведуправления Красной Армии. Член КПСС с 19.. года. Характер коммунистический, твердый. Хороший семьянин — холост. Беспощаден к врагам Союза. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в прятки. В связях, порочащих его, замечен не был, потому что его связи порочат всех, с кем он связан.

Штирлин задумчиво шел по коридорам. Он любил здесь ходить. Служебные коридоры были излюбленным местом его прогулок. Его мерные шаги раздавались здесь особенно четко и гулко, и под этот звук хорошо думалось. Тоже мерно и четко. А часовые на каждом повороте, вытягиваясь в струнку и отдавая честь, помогали его самоутверждению. Именно здесь к нему приходили лучшие мысли и идеи. Именно здесь его судьба делала резкие повороты вслед за поворотами коридоров. Именно здесь случались неожиданные встречи. Например, вчера во время такой же прогулки товарищ Держимский посмотрел на него как-то странно. Штирлин мысленно стал вспоминать, что он может знать о недавней конспиративной встрече. Но оказалось, что Держимского интересовало, нет ли у него ненужной бумажки, потому что он шел в туалет. И Штирлин протянул ему заготовленный на всякий случай рапорт с компроматом на товарища Ворожилова. Он знал, что Держимский обязательно прочтет рапорт перед использованием. Знал, что он тотчас о рапорте забудет. Но информация прочно осядет в каком-нибудь уголке его загадочного сознания и со временем может сыграть свою роль…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Держимский Феникс Махмудович. Председатель ВЧК. Партийная кличка “чугунный Феникс”. Член КПСС со дня очугунения. Характер коммунистический, чугунный. Хороший семьянин, содержит четыре семьи. Беспощаден к врагам Союза, и к друзьям тоже. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в салочки. В связях, порочащих его, замечен был, но слишком поздно…

Вот и сейчас было о чем подумать. С тех пор, как белорязанцы развернули широкое наступление на Москву, обстановка менялась по семнадцать раз за мгновение. А тут еще проблема с Кэт, которая при родах наверняка начнет орать с рязанским акцентом. А как он тогда просил Центр прислать презервативы! Отказали, штабные теоретики. Ответили, что таким изделием в большевистской Москве он может себя демаскировать, и предложили обходиться подручными средствами… Эх, самих бы вас так, с подручными средствами! (Штирлин еще не знал, что Центр все-таки послал ему презервативы. Но связной, попавший в засаду, вынужден был их проглотить. И оберегая душевное равновесие Штирлина, Центр не сообщил ему об этом…).

Он обдумывал бы этот вопрос и дальше, но навстречу попался генерал Пронин. Вид у него был встревоженный, и Штирлин подумал, не разжаловали ли его снова в майоры. Хотел деликатно уточнить, однако Пронин ухватил его за рукав, увлекая в свой кабинет:

— Я как раз вас разыскивал. Белому командованию откуда-то стало известно о секретной миссии Громыко и его сепаратных переговорах с эстонцами. Об этом знали только вы и я…

Возмущенный явным наговором, Штирлин собирался возразить, что не только. Что знала еще его радистка, знали радисты по ту сторону фронта, знали шифровальщики. Но потом в голову пришло более подходящее объяснение:

— Возможно, на белых работает сам Громыко. Или эстонцы.

— Да, об этом я не подумал, — оживился Пронин. — Надо приказать нашему резиденту в Таллинне срочно проверить всех эстонцев.

— И Громыко, — напомнил Штирлин.

— Да, вы правы. Как говорил мой учитель, товарищ Ягодица, подозревать надо всех, даже самого себя. И ведь действительно, оказался шпионом…

Штирлин кивнул. Он давно подозревал самого себя в двойной игре. Но не делился этой информацией ни с кем, поскольку другим доверял еще меньше.

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Пронин Пал Палыч. Бывший майор, а ныне генерал-майор разведуправления Красной Армии. Член КПСС с майорского звания. Характер коммунистический, местами твердый. Хороший семьянин, когда имеет семью. Беспощаден к врагам Союза, если в состоянии им что-то сделать Отличный спортсмен, чемпион Москвы по синхронному плаванию среди мужчин. В связях, порочащих его, замечен был, но успел спрятаться…

Пронин взглянул на часы и заторопился:

— Пойдем, скоро прием у Генсека. Надо подготовиться…

Штирлин забыл, что сегодня прием. Иначе вообще не пришел бы в бункер, а погулял в другом месте. Но теперь делать было нечего, и он зашагал вслед за Прониным. В приемном зале кучка приглашенных лиц обступила маршала Ворожилова, интересуясь линией фронта.

— Калуга — Серпухов — Кашира — Коломна, а далее на северо-восток, в шатурские болота.

— Шатуру сдали? — уточнил Штирлин.

— Трудно сказать. Там действует вражеский казачий корпус. Вошел в город, и больше о нем ничего не известно. Наши посты слышат только непонятное бульканье.

— Разведку посылали? — заинтересовался товарищ Дроцкий.

— Посылали эскадрон муденновцев. Они успешно проникли в расположение врага, но обратно приползли почти без сознания. Пришлось всех срочно отправлять в наркологический диспансер.

— А перебежчики? — встрял товарищ Бухарик. Ворожилов безнадежно махнул рукой:

— Выловили в речке одного казака. Но он никакой членораздельной информации дать не может. Только мычит, что “Митька, брат, помирает, ухи просит”.

Некоторое время горячо обсуждали, весь казачий корпус уже вымер, или только на восемьдесят семь процентов. На всякий случай для отчетных докладов условились считать, что под Шатурой вымерло два с половиной казачьих корпуса. Потом Смердлов завел разговор с Держимским:

— Тут ко мне обратились деятели искусств с просьбой освободить заложников.

— Никак нельзя! — возражал Держимский. — Вы же знаете, как у нас обычно освобождение заложников получается. И освободить — не освободят, и своих кучу перестреляют…

Зазвучали фанфары, и присутствующие торопливо принялись выстраиваться двумя шеренгами вдоль стен. Открылся бронированный занавес, и перед приглашенными предстал Генсек, восседающий на российском троне. Голову его венчала золотая кепка, украшенная пятиконечными рубинами, а в руках он держал сверкающие драгоценными камнями серп и молот, символизирующие рабоче-крестьянскую власть. Штирлин сразу обратил внимание на поразительное сходство Генсека с его портретами. И принялся размышлять о том, что вряд ли такое сходство можно объяснить чистой случайностью…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Генсек. Генеральный секретарь ЦК КПСС. Потомственный член КПСС по праву рождения. Характер коммунистический, затвердевший. Хороший семьянин в братской семье советских народов. Беспощаден к врагам Союза, когда может вспомнить об их существовании. Отличный спортсмен, почетный чемпион Союза по всем видам спорта. В связях, порочащих его, замечен не был, потому что не понимает, что это такое.

Медленно сойдя с трона, Генсек обходил строй приближенных, всматриваясь в их лица. Штирлин знал, что это всегда опасно. Скажет, например, по рассеянности: “Здравствуйте, товарищ Ким Ир Сен!” — и придется не только учить корейский язык, но и делать пластическую операцию под Ким Ир Сена… Да хорошо еще, под Ким Ир Сена, а если под Индиру Ганди? Но на этот раз пронесло Генсек какое-то время смотрел на Штирлина — видимо, припоминая, зачем тут мог очутиться этот полковник, и молча кивнул. Не повезло товарищу Держимскому. Остановившись около него, Генсек спросил:

— А как у нас с бриллиантами для диктатуры пролетариата? — и последовал дальше. А побледневший Держимский начал лихорадочно рыться по карманам, отыскивая там какие-нибудь бриллианты. Прием заканчивался. К трону уже семенил цековский астролог, предсказывающий будущее по положению звезд на кремлевских башнях. Обернувшись, Генсек поманил к себе пальцем товарища Дроцкого, и под фанфары занавес за ними закрылся. Гадая о причинах вызова Дроцкого, остальные решили подождать в кабинете Ворожилова, где занялись разглядыванием фронтовых карт, отыскивая на них знакомые названия. Ворожилов с Держимским обсуждали, какими мерами бороться с новым угрожающим явлением — среди коммунистов появилась мода отстреливать себе член, чтобы не платить членские взносы. Из комнаты спецсвязи ворвался раскрасневшийся комиссар и, потрясая телеграфной лентой, выкрикнул новость:

— Победа! На Волоколамском шоссе памфиловцы уничтожили сорок вражеских танков!

После дружного “ура” зависла гнетущая тишина. Все присутствующие соображали, каким образом вражеские танки вдруг оказались на Волоколамском шоссе, и чьи же тогда танки истребили памфиловцы… В общем-то ответ был всем ясен, но никто не говорил этого вслух, цепляясь за слабую надежду, что танки непонятным образом были все-таки вражескими. Мертвую сцену прервало появление товарища Дроцкого. Он был очень озабочен и морщил лоб, заглядывая в свой блокнот:

— Сейчас товарищ Генсек рассказал мне анекдот. Теперь надо будет всем его законспектировать, довести до личного состава и углубленно изучить на политзанятиях…

Чтобы отвертеться от этих мероприятий, Штирлин поспешил незаметно выскользнуть из кабинета и направился к выходу из бункера.

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

АЛЕКС — ДУРАК

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

САМ ДУРАК

АЛЕКС

На Красной площади кипела работа. Здесь прокладывали рельсы, чтобы на ближайшем параде можно было пустить мимо трибун бронепоезда. На Кремлевском кладбище скульпторы увеличивали бюсты вождей с помощью силиконовых вставок. А возле Исторического музея сооружали к празднику большое чучело пузатого рязанца, которое можно будет возить по улицам, протыкая штыками. Рядом суетился главный дизайнер и кричал, что брюхо надо перетянуть на бок для наглядной косопузости.

От ГУМа завивался хвост очереди — там отоваривали карточки на “сникерсы” и “баунти”. Штирлин направился в сторону площади Свердлова. У Большого театра раздавалась сильная пальба, прерываясь бранью. Это чекисты выполняли приказ об уничтожении пятой колонны, но никак не могли сообразить, с какой стороны ее отсчитывать. Огни “Националя” зазывали публику на ночное шоу со стриптизом — здесь под музыку разоблачались происки империализма. А возле Малого театра толпился народ, спрашивая лишний билетик на премьеру. Штирлин вспомнил, что вся критика расхваливала эту постановку как смелую и оригинальную — исторический спектакль “Речь Брежнева на 24 съезде КПСС” в исполнении всего лишь одного актера. Он остановился у афишной тумбы. В кинотеатре “Октябрь” шел новый эротический фильм “Нет у революции конца”. Во дворце спорта “Динамо” — открытие чемпионата по классовой борьбе. В Доме Культуры ВЧК — конкурс молодых исполнителей приговора. Нет, он слишком устал в последние дни и пойдет прямо домой…

“Метрополь” ходил ходуном. Там коммунистическая номенклатура предавалась разврату и всяческим излишествам: пили водку полными стаканами, жрали килограммами любительскую колбасу и плясали под вокально-инструментальный ансамбль. У асфальтового котла грелась толпа беспризорников из какого-то ПТУ. В сторону Лубянки провезли на “воронке” Фанни Каплан — похоже, опять на кого-то из вождей произошло покушение и требовались виновники. А возле Детского Мира расположился лагерем продотряд, готовящийся к рейду по дачным поселкам, чтобы отбирать излишки яблок и смородины. На телеге у пулемета разбитной красноармеец, тыча куда-то пальцем, объяснял смутившейся, простоватой бабенке:

— А вот это называется губки…

Штирлин хотел и дальше пройтись пешком, но навстречу побежали испуганный обыватели. Скорее всего, чекисты устроили очередную облаву на распространителей “Вечерней Рязани”. Конечно, ему ничего не угрожало, но суматоха мешала сосредоточиться. И он поехал на метро.

Войдя в квартиру, тщательно запер двери и зашторил окна. Была пятница. В этот день по доброй рязанской традиции Штирлин всегда напивался. Позволял себе немного расслабиться и побыть самим собой. Но сначала надо было разделаться с текущими делами. Развернул газеты, вынутые из почтового ящика. Внимательно прочел в “Правде” передовицу товарища Дроцкого, клеймящую белорязанцев, продавшихся империалистам за списанную британскую говядину и американские окорочка. Статья заканчивалась призывами стереть с лица земли гнездо контрреволюции, раздавить белых гадов в их поганом логове и сбросить их в воды Трубежа…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Дроцкий Хлев Завидович. Второе лицо партии и первая задница. Член КПСС со дня, когда научился говорить. Характер коммунистический, твердолобый. Хороший семьянин, пристроил всех своих родственников. Беспощаден к врагам Союза и к самому Союзу. Отличный спортсмен — любит писать передовицы для спортивных газет. В связях, порочащих его, замечен был, но нечаянно, и больше этого не повторится.

Штирлин заглянул на вторую страницу. Там сообщалось об успехах народного хозяйства, выпустившего продукции на 318 % больше, чем в 1612 году. А видные экономисты доказывали, что общий кризис капитализма продолжает углубляться, поэтому его и не видно. Дальше шли новости фронта и тыла. “…Подвиг Анки-пулеметчицы, которая закрыла грудью амбразуру, заслоняя при этом командира второй грудью… Историческая победа над узбекским басмачеством, одержанная таджикским басмачеством… В Намибии по приговору Верховного Суда съедена банда белых наемников — поделом досталось хищникам империализма!.. В доме № 15 по улице Пушкина зарегистрирован факт полтергейста. Кто-то стучит, а вот кто — непонятно… Московский мясокомбинат научился комбинировать мясо, почти похожее на настоящее…”. Объявление: “В целях борьбы с эпидемией гриппа все обнаруженные вирусы будут расстреливаться на месте”. На последней странице красовалась реклама, призывающая болельщиков ЦСКА записываться в Конармию.

Сделав нужные выписки и отложив газеты, Штирлин облегченно вздохнул и включил телевизор. Шла передача “Угадай мелодию” — участники должны были с пяти, с четырех, с трех и даже вообще без нот угадывать “Интернационал”. Из тайника он достал секретный декодер, развернул и присоединил антенну особой конструкции. Подкрутил ручки настройки, и на экране возникла до сладкой боли знакомая заставка рязанского “Теле-Эхо”. Он побыстрее смахнул набежавшую на глаза скупую мужскую слезу, взял карандаш и бумагу. Потому что некоторые слова и жесты ведущих предназначались именно ему. Штирлин не знал, но догадывался, что другие слова и другие жесты могли предназначаться и в другие адреса — другим, таким же, как он… Досмотрев передачи до конца, он расшифровал и сжег сообщение, тщательно спрятал декодер и разобрал антенну.

Потом Штирлин все-таки напился. И спрятавшись с головой под одеяло, шепотом читал стихи Есенина… У него ныла поясница. Это значило, что где-то там далеко, на Рязанщине, идут грибные дожди…

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

97354 85347 45638 74536 34263

25485 92704 34915 16344 10412

01345 36789 34190 35168 03451

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

ДА ВЫ ЧТО ТАМ, СОВСЕМ ОБАЛДЕЛИ?

АЛЕКС

Глава 3 ФРОНТОВАЯ СТРАДА

В Коломне сразу чувствовалась близость фронта. На путях шипела броне-электричка с разбитыми стеклами, а из открытого окна станционного здания раздавался охрипший голос, пытающийся докричаться в телефонную трубку:

— Алло! Слышишь меня? Записывай: секретно… Что? Передаю по буквам — Сергей… Евгений… Константин… Роман…

В городе действовало осадное положение, то есть на осаду положили. На вокзале попахивало дихлофосом. Видимо, здесь недавно травили подполье. Я поинтересовался у железнодорожника, и он подтвердил мое предположение:

— Да, подрывали устои. Вон угол уже начал заваливаться.

Тем не менее, всюду царил образцовый порядок. Даже в туалете было чисто, а на стенах кабинок предусмотрительно висели свежие большевистские листовки. Я был в восторге от дальновидности местной контрразведки, предоставившей агитаторам возможность свободно таскать их сюда.

Поймав такси, мы с Митькой отправились на позиции, где бригада полковника Пышкина вела напряженные бои с красной сволочью. Выгрузились со своими вещами неподалеку от окраин, у деревушки Хорошево. Судя по громкости и интенсивности доносившейся сюда брани, поле брани было где-то рядом. И действительно, у дороги разворачивалась к бою батарея, и двое артиллеристов писали на снарядах: “Наша цель — коммунизм!” А по соседству, развалившись на травке, группа саперов играла в толовые шашки. Уточнив у них дорогу, мы зашагали по ходам сообщения. Командный пункт бригады располагался на самой передовой. Оставив Митьку на чемоданах в траншее, я нырнул под бревенчатый накат блиндажа. Бравый полковник Пышкин, которого я хорошо знал еще по Стамбулу, встал навстречу из-за стола и заключил меня в свои медвежьи объятия:

— Ко мне? Ну, мы с вами повоюем! Господа, прошу любить и жаловать, — представил он меня находившимся здесь офицерам. Молоденький поручик согнулся у стереотрубы, худощавый подполковник измерял что-то по карте и щелкал клавишами калькулятора, а штабс-капитан с паяльником возился у телевизора, от которого двое связистов тянули наружу антенну. Я поинтересовался обстановкой.

— Да который уж день красная сволочь покоя не дает. Лезет и лезет! — поморщился полковник и любезно предложил. — Не желаете ли по рюмочке? Настоящий “Кристалл”, еще довоенная…

Конечно, отказаться от такого соблазна я не мог, господа офицеры оторвались от своих занятий, и мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Ординарец, подававший закуску, спросил, не нужно ли покормить моего денщика.

— Ни в коем случае! — возразил я. — Пока мы тут общались, он оставался наедине с моими запасами, и если его сейчас еще и кормить, он просто лопнет. А парень хороший, жалко…

Тут поручик Филькин, вернувшийся к стереотрубе, доложил, что красная сволочь опять перешла в наступление. Полковник позвонил на батарею и попросил накрыть ее шрапнелью. После нескольких залпов красная сволочь смутилась и побежала назад.

— А переговоры не пробовали? — спросил я. Пышкин развел руками:

— Простите, я ж не Андрей Болконский, с дубами разговаривать не умею.

Я попросил уточнить, какой участок занимает наш корпус.

— Рязанский Добровольческий? Восемьдесят верст. От Каширы до Егорьевска. Мы на самом острие.

— А что на флангах?

— За левый я спокоен, там Дикая дивизия.

— Я о них читал в газетах. Что, и вправду дикари?

— Самые натуральные. Они на пляжах совсем одичали, в бой идут в одних плавках с консервными ножами в зубах. Враг от них разбегается в панике. А уж если в атаку женские роты несутся, все на своем пути сметают. Как на врагов набрасываются, только клочья летят от красных революционных шаровар. Грудью проволоку рвут, только бы до неприятельских солдат добраться…

— А на правом фланге?

— Вот на правом неладно. Там действовал казачий корпус. Но после взятия Шатуры будто испарился. Правофланговые посты только слышат иногда оттуда непонятное бульканье.

— А связных посылали?

— Посылали, — вздохнул полковник. — Их потом пришлось в лечебницу отправить. С белой горячкой.

— Раз с белой — значит, там наши.

— А ведь точно! — изумился полковник. — Как это я сразу не сообразил! Учитесь, господа, настоящей офицерской смекалке! Кстати, о вашем назначении — у меня есть вакансия командира второго ударного батальона.

Я согласился и, конечно, предложил это назначение отметить. И мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Поскольку я прибыл прямо из Рязани, меня попросили рассказать свежие столичные сплетни и новости. Я поведал, что у престолонаследницы недавно случился жидкий трон, а генерал Подмухин, имевший пять дочерей на выданье, наконец-то выдал их армейской контрразведке. Начал рассказывать о том, как милиция нравов раскрыла крупную банду фальшивоминетчиков, но тут позвонил наблюдатель и сообщил, что красная сволочь опять лезет из окопов. Чтобы она нам не мешала, полковник приказал пулеметами загнать ее обратно.

Возобновляя прерванный разговор, слово взял подполковник Вышкин:

— Господа, слыхали новый анекдотец? Встречаются как-то Ленин с Деникиным. Ленин шутит: “Антон Иванович, а чего это у вас вся спина белая?” А Деникин отвечает: “Сейчас я своих казаков с нагайками кликну, посмотрим, какого цвета станет твоя задница…”

— А вот еще, господа, — вспомнил полковник, — Идет по лесу тамбовский волк, а навстречу ему колобок катится. Тамбовский волк поглядел на него и головой качает: “Говорил же я тебе, Владимир Ильич, что за такие дела башку оторвать могут!”

— Господа, я тоже слыхал недавно, — не удержался поручик Фишкин, — Попали Ленин с Крупской в ад и сидят в котле. Она и говорит: “Володенька, что ж ты революцию не делаешь? И тут коммунизм бы построили!” А он вздыхает: “Не получится, Наденька. Тут уже полный коммунизм”.

Мне не удалось вспомнить ничего подходящего, и под предлогом сходить до ветру я отлучился к Митьке спросить у него какой-нибудь свежий каламбур. Митька в этот момент, натужившись от напряжения, решал труднейшую задачу — сожрать ему остатки наших запасов или обменять их у полковничьего денщика на трофейный одеколон. Но свои служебные обязанности он знал хорошо и тут же выдал:

— Кто такой “кастрат”? Это кубинский революционер.

Я вернулся к обществу и сообщил, что все турецкие евнухи — убежденные большевики. Вероятно, тонкость юмора дошла не до всех, но тоже посмеялись. И мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Наблюдатель доложил, что красная сволочь опять проявляет активность. Мне стало любопытно, и полковник провел меня к амбразуре, откуда хорошо просматривалось, как красная сволочь ползет по пригорку. Не удержавшись, я пальнул из нагана. Красная сволочь завопила:

— Да вы что там, ваще озверели, белые гады? — и шустро юркнула в ближайшую яму.

В это время штабс-капитан Шишкин наконец-то закончил настройку, и все с интересом собрались вокруг ожившего телевизора. На бледно-сером экране здоровенный казачина похвалялся: “В бою я теряю много энергии, а полевые кухни отстают. Меня выручает “Сникерс”!” — и лихо отхватывал саблей от батончика бесплатные 10 процентов. Конечно, завершение работы следовало отметить, и мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. По ящику читали поэму. Если не ошибаюсь, что-то про лук, про море, про дубов-ученых. На вирши у меня память не очень. Кажется, там рассказывалось об отлове бродячих котов. Но в стихах это было божественно!

Правда, от близких разрывов по экрану бежали помехи, и полковник стал названивать на батарею, чтобы перенесли огонь куда-нибудь подальше, в глубину расположения красной сволочи. Но толком посмотреть телевизор нам так и не удалось. Изображение вообще исчезло. Наверное, вражья пуля перебила антенну. Штабс-капитан снова вызвал связистов, чтобы обнаружили и устранили повреждение. А поручик Фишкин предложил:

— Господа, ведь вчера в бригаду прислали новый броневик. Не махнуть ли нам вечерком в город по девочкам?

Мы принялись обсуждать этот вопрос, когда доложили, что красная сволочь опять зашевелилась. Выйдя покурить в траншею, на свежий воздух, мы увидели, как красная сволочь опасливо выбирается из своей ямы и подтягивает штаны. Набрав в грудь побольше воздуха и сложив руки рупором, полковник крикнул:

— Эй, красная сволочь! Может, хватит? Сдавайся!

— Не-а, не хочу, — ответила красная сволочь и засеменила к своим окопам.

А мы вернулись в блиндаж и сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Фронтовая страда продолжалась…

Глава 4 У ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕРТЫ /Записки рязанского разведчика в Москве/

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

АЛЕКС, АУ-У-У-У!!!

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

НУ ЧЕГО ОРЕШЬ-ТО?

АЛЕКС

Штирлин проводил разродившуюся Кэт, насобиравшую зачем-то по Москве еще кучу ребятишек, в нейтральную Белоруссию. Лично вывез из города через чекистские кордоны и в Можайске усадил на поезд. Настало время подумать о себе. Эх, с каким удовольствием он тоже маханул бы в сытую, благополучную Беларусь! Но ехать вместе с Кэт и ее оравой, поминутно меняя им пеленки, он не решился. К тому же, назад его звало чувство долга: товарищ Бухарик был должен Штирлину 150 штук, а когда Москва падет, ищи-свищи его…

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Бухарик Николай Иванович. Любимец партии. Член КПСС с момента любви партии к нему. Характер коммунистический, во время любви твердый. Хороший семьянин, поскольку вся его семья партийная. Беспощаден к врагам Союза, ревнуя к ним любимую партию. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в дочки-матери. В связях, порочащих его, замечен был, но это оказались связи с партией…

На двадцать третьем километре Штирлин свернул с шоссе. Здесь было одно место, удивительно напоминавшее ему родную рязанскую свалку у деревни Храпово. Яма с грязной водой, какие-то автомобильные покрышки, чахлые деревца вокруг. До боли знакомый кусочек пейзажа… Сюда Штирлин приезжал всегда перед трудными решениями. Здесь он отдыхал душой, набирался сил. Вот и сейчас курил, сплевывая в черно-зеленую жижу и полузакрыв глаза. И глубоко дышал, будто стараясь унести в себе частичку этой атмосферы и сохранить ее. Сохранить хотя бы на ближайшие дни. Да, решено, он возвращается в Москву. Возвращается в логово большевизма, чтобы с головой окунуться в закулисные тайны коммунистической агонии…

На дорогах было уже неспокойно. В стороне — то там, то здесь, поднимались к небу столбы дыма. Это Алла Пугачева и Андрей Разин, объявив себя потомками крестьянских вождей и собрав толпы поклонников, громили подмосковные усадьбы. Выруливая на шоссе, Штирлин включил радиоприемник. Программа “Маньяк” передавала новости. В общем-то, все как обычно. “…Прием в Кремле. Вчера товарищ Генеральный Секретарь принял посла Китайской Народной республики за своего шурина… В белогвардейской Рязани торжественно принят Аморальный Кодекс Строителя Капитализма… Подвиг красноармейца Пыркина, который бросился с бутылкой под вражеский танк и перепоил экипаж… Наказ депутату. Жители деревни Верхние-Пипетки наказали розгами депутата сельсовета Марью Задирихину за легкомысленное поведение… Почин меховой фабрики имени номера Восемь, начавшей выпускать в больших количествах упрощенные шапки специально для закидывания врага… Дефициту молока скоро придет конец: для повышения продуктивности принято решение доить не только коров, но и доярок… Зверства дачников, которые, поймав бойцов продотряда, кормят их зелеными яблоками до жестокого поноса…” Одним словом, ничего серьезного. И все-таки в воздухе разливалась непонятная тревога. Штирлин чувствовал ее нутром опытного разведчика. Впрочем, и другими местами, не менее опытными.

Первые реальные подтверждения он увидел в Одинцово. На станции разгружался эшелон беженцев из Балашихи. А на соседней платформе набивался беженцами из Одинцово другой эшелон, отправляющийся в Балашиху. Никто ничего толком не знал, но Москва встретила его картиной разворошенного муравейника. Одни куда-то бежали в панике, другие бежали без паники, третьи спокойно предавались панике и никуда не бежали. От дома к дому носился измученный всадник: и коня нет — пропал конь, и сабли нет — сломалась сабля, и папахи нет — слетела папаха… Колотил в двери подъездов и орал:

— Эй, вставайте! Пришла беда, откуда не ждали!..

Ничего более определенного добиться от него Штирлин так и не смог. Всадник лишь бормотал, что “нам бы день простоять, да ночь продержаться”. К счастью, на соседнем углу маячила знакомая фигура — у своей сломавшейся машины стоял легендарный комдив товарищ Блюхрен и голосовал попутному транспорту. Он как раз отчаянно торговался с владельцем красных “жигулей” и обрадовался предложению Штирлина подбросить до центра. От Блюхрена Штирлин наконец-то узнал, что же произошло на самом деле.

— Согласно запоздалым разведданным, белоказачий корпус в Шатуре вовсе не вымер и никуда не исчез, а просто крупно загулял. Но сегодня утром казаки проснулись и вдруг обнаружили, что в городе и его окрестностях больше не осталось ни капли спиртного…

— И двинулись на Москву? — догадался Штирлин.

— Двинулись?! Рванули, как бешеные! Час назад они очутились уже в Люберцах! Их задержала лишь группа московских мазохистов, помчавшихся навстречу в надежде быть высеченными. А наши части, стоявшие на центральном участке, под Коломной, когда белые вышли им в тыл, тоже побежали… Короче, фронт рухнул!

Теперь происходящее становилось понятным. На Кутузовском предпринимались спешные меры против прорыва конницы — всюду развешивались дорожные знаки с перечеркнутым изображением лошади. За Калининским мостом кипела работа по укреплению Белого Дома. С верхних этажей летел мусор, балки и кирпичи — там по коридорам копали противотанковые рвы. На вопрос, почему Белый Дом признан удобным для обороны, комдив хитро ответил, что два раза в одно и то же место снаряд не попадает. Куда-то пронеслась сотня юных бойцов из муденновских войск, сверкая в воздухе клинками саперных лопаток. А по Садовому кольцу красноармейцы рыли траншеи полного профиля, периодически проваливаясь в метро. Здесь Штирлин высадил Блюхрена, а сам, прежде чем ехать в партийный бункер, решил поколесить по городу.

Из Академии Фрунзе раздавался бодрый перезвон молотков — там срочно ковали командные кадры Красной Армии. Но наблюдались и явления другого порядка. Парк Горького пришлось объезжать далеко стороной. По слухам, там уже действовал партизанский отряд Дениса Давыдова, пуская под откос красные трамваи. У чукотского консульства толпилась масса народу, пытаясь всеми способами доказать свое чукотское происхождение и получить соответствующее гражданство. В арбатских переулках вовсю скупали валюту, причем курс манатов подскочил в десять раз, а курс манаток еще выше. Получив общее представление и мысленно редактируя донесение в Центр, Штирлин свернул к Александровскому саду. Всюду на стенах висели плакаты: “Наркомздрав предупреждает — распространение слухов опасно для Вашего здоровья!” На Манежной и Красной площадях рокотали экскаваторы, окапывая Кремль глубоким рвом. А у музея Ленина шла запись бомжей в Красную Гвардию. Здесь же шел митинг, и лидер движения “Трудовая Совдепия” товарищ Вампиров призывал вместо развалившегося фронта тотчас выставить Фронт Трудящихся. Над ним на ветру трепыхался транспарант: “Наше дело ультралевое, враг будет разбит, победа будет за нами!” А внимающие ему старички и старушки то грозно потрясали иссохшими мощами, то порывались хором запеть: “Вот кто-то с горочки спустился…”

ЮСТАС — АЛЕКСУ:

4875x64 + 11310:58-3598 х 116:257 = 189453

ЮСТАС

АЛЕКС — ЮСТАСУ:

НЕПРАВИЛЬНО. 310571.

АЛЕКС

Латышские стрелки штудировали наставление по каратэ и тренировались ребром ладони перешибать казачьи сабли. А в бункере ЦК кипела работа. Маршал Ворожилов диктовал приказ: “…Балашихинский, Раменский, Домодедовский, Подольский районы переименовать в укрепрайоны, а Городу-Герою Москве присвоить звание Крепость-Герой за успешное отражение предстоящего белогвардейского штурма. В связи с этим гражданское право временно заменяется крепостным правом…”

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ: Ворожилов Климакс Ефремович. Красный маршал. Осуществил восемнадцать войсковых и двадцать пластических операций. Член КПСС со дня, когда сумел прочесть это слово. Характер коммунистический, тверданутый. Хороший семьянин с кем прикажут. Беспощаден к врагам Союза, хотя чаще они беспощадны к нему. Отличный спортсмен, чемпион Москвы по игре в оловянные солдатики. В связях, порочащих его, замечен не был, потому что никто не хочет с ним связываться.

За соседним столом товарищ Держимский составлял для чекистов инструкцию о переходе на нелегавное положение. От Штирлина он досадливо отмахнулся, и тот пошел по коридорам в надежде встретить другой источник информации. Действительно, там бегал встревоженный генерал-майор Пронин, не знающий, с кем своей информацией поделиться — его тоже отовсюду посылали. Штирлин поинтересовался у него обстановкой, и обрадованный его вниманием Пронин взахлеб зашептал, что она стремительно ухудшается:

— По слухам, восстало москворецкое, яузское и неглинское казачество. А в Санкт-Ленинбурге выстрелом из Зимнего дворца торжественно потоплен крейсер “Аврора”…

— Ничего, отобьемся, — устало зевнул Штирлин, деликатно прикрывая рот портфелем. — Я видел, что Кремль скоро превратится в настоящий остров…

— Про остров Кремль я тебе вот что скажу. Планы его обороны, конечно, составляются, — склонился Пронин над самым его ухом, — но правительство в секретном порядке уже обсуждает план эвакуации на остров Врангеля…

— Ну и какие перспективы?

— Вроде, Врангель не возражает…

Расставшись с генералом, Штирлин заглянул еще в несколько кабинетов. Товарищ Дроцкий уверенным тоном диктовал очередную передовицу для “Правды”: “…Иностранные империалисты и их белорязанские наемники рано радуются! Советский медведь скоро оправится от временной медвежьей болезни и покажет себя в полную силу!..” А из другой, полутемной комнаты доносилось коллективное пыхтение. Штирлин подсмотрел в замочную скважину и увидел, как коммунистические руководители — Хаменев, Виновьев, Бухарик, Смердлов и Хулинин прячут партийную кассу вместе с кассиром, пытаясь запихнуть ее за книжный шкаф.

Штирлин тщательно запомнил это место, прошел в свой кабинет, расслабился и постарался заснуть. Когда спишь, время всегда идет быстрее, а сейчас главное было — выиграть время… Ему снилась родная Рязань, Садовая улица и дом, в котором жил Циолковский. В доме шла дискотека под музыку полкового оркестра, и изящные дамы одна за другой приглашали его на белый танец. А сам Циолковский, достав из сейфа секретную карту звездного неба, снимал оттуда звезды и прикалывал на его золотые погоны…

ИЗ ЛИЧНОГО ДЕЛА: Овечкин Петр Сергеевич. Штабс-капитан контрразведки. Он же Максим Максимович Штирлин. Опытный работник, прошел огонь, воду и фаллопиевы трубы. Обожает сыграть на бильярде и послушать “Боже, царя храни”…

ЮСТАС — ЮСТАСУ:

АЙ ДА ЮСТАС, АЙ ДА УМНИЦА!

ЮСТАС

ГЛАВА 5 ОСТРОВ КРЕМЛЬ

Первая рота ударила в лоб, вторая по лбу, и враг побежал. Вообще-то, нашу атаку должны были поддержать броневики, но на въезде в Москву их остановила ГАИ, придравшись к неисправным глушителям и неполадкам в пулеметах. И все равно, исход штурма оказался уже решенным — успех определил обходной бросок офицерской кавалерии через Ленинские горы. Она прошла горными тропами через кручи и перевалы, где ее никто не ждал, и обрушилась на большевиков, как снег на голову — особенно телеги обоза, посыпавшиеся со смотровой площадки. И красные заметались в панике, бросая позиции. Кое-где еще гремели выстрелы, раздавались крики “ура”, а со стороны Домодедово один за другом тяжело поднимались самолеты, обвешанные гроздьями спасающихся большевиков.

Чтобы не попасть под обстрел пулеметчиков, засевших на Останкинской башне, я решил ехать на метро и отдал соответствующее приказание своему батальону. Правда, образовалась огромная очередь за жетонами, грозящая затормозить наше победоносное продвижение, но я сумел уговорить контролершу, что рядовых положено пропускать бесплатно, и мы благополучно проследовали на станцию. Во избежание распыления сил солдаты получили приказ втиснуться в один поезд. С дружным “ура” они рванулись по вагонам. После сдавленных стонов, сопения, повизгивания и похрюкивания утрамбовка прошла успешно. Машинист объявил: “Осторожно, двери не закрываются! Следующая станция…” И поезд помчал нас в центр красной Москвы. Для меня Митька отгородил угол с кусочком сиденья, поставил чемоданы друг на дружку и, разложив на них карту, я принялся обдумывать, что нас ждет впереди. Согласно разведданным, переданным из штаба армии, большевики окопали Кремль сплошной канавой, соединенной с Москвой-рекой, чтобы он стал настоящим островом. А музей Ленина засыпали землей и превратили в неприступный Ленинский вал. Внутри вала оказались многочисленные залы, переходы, помещения и запасники с экспозицией и первоисточниками, из которых защитники могли черпать моральную поддержку. Имелись большие запасы оружия, из которого когда-либо стреляли в Ленина или которым его охраняли. В общем, крепкий орешек. Я бы, конечно, предложил в таком случае “психическую”, но оставались сомнения, как она подействует на психов.

Мы выгрузились из вагонов на “Площади Революции” и быстро разоружили тамошние статуи матросов с красноармейцами. А по переходу от “Площади Свердлова” уже катился на соединение с нами батальон штабс-капитана Шишкина, наступавший по Горьковско-Замоскворецкой линии. Голова командира была обвязана, и я поинтересовался, не ранен ли он.

— Наоборот, — подкрутил он усики. — Нас забрасывали цветами. Но какая-то очаровашка с пятого этажа, увидев меня, настолько обомлела, что забыла вынуть цветы из горшка.

Выдвинув наши силы наверх, мы заняли у входа в метро круговую оборону и организовали разведку, чтобы прояснить обстановку в окрестностях. Сведения оказались самыми благоприятными. Вокруг острова Кремль стягивались белогвардейские части, концентрируясь у Лениномузейного перешейка. Кое-где стучали длинные очереди “максимов”, выкашивая стаи бегущих из Кремля крыс. У большевиков царил полный развал. Огромные очереди стояли в косметические салоны, где коммунисты срочно перекрашивались в социал-демократов. Один из вражеских отрядов почему-то пытался сдаться в ближайший пункт приема стеклотары, и громко спорил с приемщицей, орущей: “Битых не берем!” На каком-то здании болталась надпись: “Райком закрыт. Все ушли в бега”. А часть отступавших красных свернула на Арбат и уже бойко торговала там своей формой, амуницией и знаменами.

В это время подтянулись главные силы нашей бригады во главе с полковником Пышкиным. И мы сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. На вопрос, как протекала у них операция, полковник пробурчал, поправляя ремень шашки:

— Нормально. Правда, в одном месте преградили путь старые большевики, из которых песок сыплется. Но поручик Фишкин догадался реквизировать в соседнем магазине несколько пылесосов, и мы быстро очистили дорогу.

— Ерунда, — отмахнулся польщенный Фишкин. — Хуже пришлось на Сущевском валу. Там противник навалил так, что хоть носы затыкай. А у вас как? Потери есть?

— Еще не уточнял, — ответил я, — но уверен, что Митька наверняка потерял в толчее несколько моих чемоданов.

Тут наконец-то подоспела наша артиллерия, и по команде полковника бригада выступила батальонными колоннами в направлении Красной площади. Ленинский вал действительно выглядел грозной махиной, контролирующей единственный перешеек на последний клочок вражеской земли. Но… на его гребне развевалось трехцветное знамя с рязанским гербом! Как выяснилось, пока большевики готовились к отражению штурма своей твердыни, Вторая дивизия Рязанского Добровольческого зашла со стороны ГУМа, перекинула доску через Кремлевскую канаву и форсировала ее, оказавшись в тылу неприятельских укреплений… И нам не осталось ничего иного, как во втором эшелоне влиться на коммунистический остров. Из брошенных окопов торчало покосившееся дуло Царь-пушки, а рядом валялась россыпь ее ядер, доказывая, что большевики готовы были развязать ядерную войну. Солдаты прикладами сбивали указатель “Красная площадь” и царапали штыками — “Белая”.

А на самой площади уже вовсю разливалась атмосфере праздника. На Лобном месте дымили походные кухни, к Минину и Пожарскому выстраивались очереди за фронтовыми чарками. Там и тут люди пускались в пляс. В одном месте — в присядку, в другом — в припрыжку, в третьем — впритирку, в четвертом — вприкуску… Среди казаков, лихо отплясывающих с посвистом, гиканьем и размахиванием шашками я, к своему удивлению, обнаружил Митьку, скачущего в их кругу и размахивающего вместо шашек двумя уцелевшими чемоданами. Только контрразведчики были озабочены серьезным делом — они по счету и под запись собирали в ящики булыжник — оружие пролетариата.

Полковник Пышкин выбрал для командного пункта уютное место под кремлевскими елочками, мы расстелили на траве ставшие ненужными карты и, конечно же, сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Тут поручику Фишкину пришла идея, что можно захватить самого натурального Ленина, который, по его словам, должен был прохлаждаться где-то неподалеку. Разумеется, подобный план сразу увлек господ офицеров. Строя различные прожекты на предмет использования мумии и обсуждая, что выгоднее — подарить ее Главнокомандующему или толкануть на черном рынке некрофилам, мы всей компанией направились в Мавзолей. Но нас, видимо, опередили. Стеклянный саркофаг был разбит, и внутри ничего не оказалось. Выйдя наружу, полковник обратил внимание на группу солдат, которая возле Мавзолея пила пиво, деловито обстукивая о мрамор трибун какие-то сухие мослы. Подозрительно покосившись на них и потянув носом, Пышкин спросил, не видели ли они тут Ленина, и куда он мог подеваться. Старый фельдфебель, выпятив грудь колесом и уставившись прямо в глаза, очень убедительно доложил:

— Ленин-то? Убег, ваше высокоблагородие! Непременно убег! Ленины — они такие, они завсегда так. А то куды ж ему еще-то деваться? — и при этом невзначай прикрыл мослы мятой газетой.

Подосадовав на неудачу, мы продолжили прогулку. Группа рязанских добровольцев заинтересованно разглядывала кремлевскую стену, обсуждая, не прихватить ли ее в качестве трофея для рязанского кремля — а то, мол, у них совсем без стены и как-то несправедливо получается. Но потом вспомнили, что в здешнюю стену понапихали невесть какое содержимое, и решили ее не брать, поискать в другом месте. Адъютанты с рулеткой обмеряли Спасские ворота — пройдет ли в них любимый белый конь Главнокомандующего. А рядом латышские стрелки вели с нашим начальством переговоры о национальном суверенитете и государственном самоопределении своих казарм. В ликующей толпе я увидел характерную фигуру знакомого репортера “Вечерней Рязани” в клетчатом кепи и желтых гетрах. И попросил его запечатлеть нас своей камерой на фоне Спасской башни. Он согласился, но попозже — сейчас он спешил, чтобы побаловать читателей редкой экзотикой, сделать снимки настоящих, живых коммунистов. Мы составили ему компанию и вместе поднялись на стены, направляясь на сторону, выходящую к Москве-реке.

На Кремлевской набережной творилось что-то невообразимое. От нее отваливали последние пароходы, битком набитые удирающими большевиками. Обезумевшая толпа штурмовала оставшиеся места, и какой-то комиссар в кожанке орал, что единственное право коммуниста — всегда быть впереди…

Неподалеку от нас, в тени башни, я заметил еще одного зрителя — неприметного, усталого штабс-капитана без боевых наград, чем-то напоминающего молодого Джигарханяна. Я хорошо знал его еще по Севастополю и тотчас окликнул:

— Петр Сергеевич! Овечкин! Сколько лет, сколько зим! Вы тоже участвовали в штурме?

— В некотором роде, — скромно улыбнулся он.

— Неужели…, — начал догадываться я, вспомнив о характере его работы. — Надеюсь, при случае расскажете?

— Когда об этом можно будет говорить.

— А теперь куда же, если не секрет?

— Переводят из Москвы в Рязань. То есть, с повышением. А тут, как говорится — партия, господа, партия! — повел он рукой в сторону реки.

Огромная флотилия пароходов, теплоходов, катеров и речных трамваев, переполненная коммунистическими беженцами, постепенно уходила вдоль фарватера в неизвестном направлении и исчезала в туманной дали…

И мы вернулись на площадь, где сдвинули бокалы за победу белогвардейского оружия. Праздник этой победы уже кипел в полную силу. Заслушавшись, мы остановились у импровизированной сцены, с которой корнет Тришкин читал свои вдохновенные новые строки. Как там было-то? “Скажи-ка дядя, какого хрена…” …нет, не то! “Дела давно минувших лет, преданья старины позорной…” Нет, опять не то! На вирши у меня память не очень. В общем, господа, там говорилось, как мы поставили красных, пардон, в ракообразное положение, и оттрахали по первое число. Но в стихах это было божественно!..