Подлинные мемуары поручика Ржевского

1. Поединок

— Я, кавалер Гуго фон Фортенберг, защитник слабых и угнетенных, вызываю тебя, барона фон Гизельхера, недостойного носить звание рыцаря, на поединок!

— Я, барон Данкварт фон Гизельхер, защитник слабых и угнетенных, принимаю от тебя, кавалера фон Фортенберга, недостойного носить звание рыцаря, твой вызов!

Они опустили копья, дали шпоры коням, храбро ринулись вперед и погибли за правое дело.

2. Любовь

Рыцарь де Брок полюбил красавицу принцессу. Но принцесса отнеслась к нему так холодно, что он простудился и умер от насморка.

3. Палач

Однажды весной палача Теодора спросили:

— О чем ты гадаешь на ромашке?

Палач поднял на любопытствующих сограждан свои большие, чистые глаза, в которых мелькнуло искреннее удивление, и ответил:

— Я не гадаю. Я выдираю у нее лепестки.

4. Молитва

Дурака научили молиться. Первым делом он, конечно, разбил себе лоб. А потом он разбил лбы всем тем, кто не желал молиться до разбития лба.

5. Источник

Как-то раз, выбирая место для строительства города, люди наткнулись на источник живой воды. Они долго ломали головы, как бы приспособить его для своих нужд, и наконец, придумали пустить эту воду в канализацию для смыва отходов. Именно с тех пор все дерьмо стало ужасно живучим.

6. Принц и мужик

В некотором царстве, в некотором государстве поселился злой дракон. Жрал он всех подряд, да еще и красавиц себе требовал. И в плен их сажал. Однажды саму принцессу взял и тоже в плен посадил. Король, понятное дело, покумекал, да и объявил, что тот, кто чудище убьет, на принцессе, мол, и женится. И решился соседний принц, очень уж сильно в нее влюбленный, освобождать ее идти. Пошел себе по дороге и мужика встретил. Потолковал с ним, дал рупь на водку, да и потопали вместе — все ж веселее. Шли они шли, глядь, избушка стоит на опушке, а в ней старушка печет ватрушки. Принц раскланивается, про дорогу расспрашивает. А мужик ее хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Откинулась старушка, и оказалось, что это была Баба-Яга.

Идут дальше. Проголодались — аж сил нет. Вдруг медведь из чащи ломится. “Не убивайте меня, — говорит, — добры молодцы, я вам пригожусь”. Принц соглашается великодушно, а мужик медведя хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. На кой, грит, ляд нам тот медведь пригодится? Покушали медвежатники и дальше шагают. Выезжает тут из лесу рыцарь — страшный, черный весь. Принц ему представляется, про погоду чин-чином заговаривает. А рыцарь в него копьем — бубух! Принц едва увернулся от такой бестактности. Понятное дело, обиделся, давай перчатки бросать. А рыцарь его знай копьем достать норовит. Ну тут мужик, сами понимаете, этого рыцаря хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Завонял рыцарь.

А дальше уже и до драконовой пещеры рукой подать. Вылез дракон и давай пастью щелкать! Принц храбрится, шпажонкой своей тычется, да куда там! Так его цапнуло чудище, что едва жив остался. Ну а мужик дракона хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Принцесса выскочила рада-радешенька и по закону к мужику ластится, потому как дракона-то он ухайдакал. Принц, ясный хрен, протестовать попробовал, разбираться полез, что мужик ей не ровня совсем, да и вообще как-нибудь без принцессы перезимует. Но мужик это дело послушал-послушал, а потом хвать его обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты. Дух вон.

Обвенчались честь по чести, привел мужик принцессу в деревню, посадил в избе, а сам в кабак намылился. Она нюни пускает — дескать, не ходи, я тебя любить шибко буду. А он ей говорит — никшни, мол, дура, я тебя и без того от дракона взял, и хорошо еще, двери дегтем не вымазали. Пошел гульнул на радостях — и за свадьбу, и за возвращение, и за тот рупь, что от принца получил. Вернулся ночью, и ну орать, ну блевать в избе. Принцесса давай причитать да корить его, а он ее хвать обухом по хавальнику! Точнее — в лобешник. И кранты.

Утром проспался, раскаялся, пошел к приставу и сознался, что так мол и так, по пьяному делу супругу решил. Его арестовали, заковали в кандалы и отправили на каторгу.

7. Мальчик-с-пальчик

Жили-были старик со старухой. Всего у них имелось в достатке, вот только детей у них не было. А сделать их нормальным способом у старика уже не получалось. Тогда взял дед свой пальчик… Но нет, пожалуй, дальше продолжать не стоит — это очень уж неприличная сказка.

8. Золушка

Когда девочка-Золушка уходила на бал, крестная, улыбаясь, оглядела ее новое, волшебное платье, так хорошо подчеркивающее фигурку и свежесть личика, и хрустальные туфельки, весело сверкающие на ножках и готовые пуститься в пляс.

— Будь счастлива, Золушка! — сказала крестная. — Но запомни! Ты должна вернуться домой до полуночи, иначе молоденькие девочки рискуют угодить в большие неприятности!

Но девочка-Золушка не послушалась мудрого совета. Она явилась домой далеко за полночь в каком-то грязном рванье, сама чумазая, растрепанная, пропахшая черт знает чем и в одной туфле. Мало того, наутро выяснилось, что органы власти объявили розыск неизвестной девицы по хрустальной туфельке. Вот ведь как бывает!

9. Принцесса и горошина

Один принц решил жениться. Но только чтобы на настоящей принцессе. И вот как-то вечером приходит к нему принцесса и заявляет, что она настоящая. Чтобы это проверить, старая королева за ужином положила в изысканные блюда обыкновенную горошину. Потом у принцессы долго пучило живот, а придворные вокруг нее втихаря зажимали носы надушенными платочками. Тогда все поняли, что она — настоящая принцесса.

10. Сказка о мертвой царевне и семи богатырях

У царя была сексуальная гиперактивность. И царица, не выдержав столь бурных удовольствий, умерла вскоре после рождения дочери. А царь, желая найти более выносливую партнершу, женился на сексуальной маньячке, возбуждавшейся от своего отражения в зеркале. Царевна унаследовала от комплексов покойной матери врожденную холодность, и поэтому ее прозвали Белоснежкой. Но все равно к ней посватался королевич Елисей, соблазнившийся богатым приданым. Однако маньячка-мачеха приревновала ее отражение в зеркале к своему и приказала егерю отвести ее в лес и убить. Только егерь с детства пристрастился мучить животных, и вместо царевны убил собаку, вырезав у нее сердце.

А царевна пошла куда глаза глядят и попала в дом к семи богатырям. Богатыри оказались голубыми, и она смогла жить у них в полной безопасности. Но царица пронюхала, что падчерица жива и подослала к ней девку Чернавку — видимо, негритянку, свою верную пассивную партнершу, чтобы та подсунула царевне отравленное яблоко. И королевич Елисей нашел ее уже в хрустальном гробу. По счастью, он был некрофилом и решил позаниматься с ней любовью. От сотрясений отравленное яблоко выпало изо рта, и царевна ожила. Тогда королевич Елисей женился на ней, убил мачеху и зажил с ними вполне счастливо.

11. Спящая красавица

Когда родилась принцесса, злая фея накаркала ей, что в семнадцать лет она уколется и умрет. А добрая фея поправила, что ничего, мол, проспится и оклемается. Король встревожился и приказал попрятать от принцессы все острые предметы. А про шприцы забыл, и едва достигнув семнадцати лет, она села на иглу. Король с королевой с горя запили. А придворные и слуги, видя такое дело, тоже загудели на полную катушку.

К счастью, мимо проезжал соседский принц, узнал от местных жителей, что в столице неладно и нашел весь королевский замок в глубоком отрубе. Принцесса ему понравилась, он помог ей слезть с иглы, и после непродолжительной ломки она пришла в себя. А там и остальные очухались. На радостях тут же и свадьбу сыграли — уж больно повод хороший для опохмелки.

12. Новое платье короля

Однажды случилось так, что по ряду причин объективного и субъективного характера новый наряд короля имел отдельные недостатки, недоделки и недоработки. И во время торжества некий весьма юный и весьма несознательный человек позволил себе замечание: “А король-то голый!”

Старшие тут же разъяснили ему, что так могут говорить лишь глупые маленькие дети. “Если налицо у нас и имеются отдельные недостатки, недоделки и недоработки, то ведь в целом у нас все хорошо. Погляди-ка на взрослых. Разве они обращают внимание на такие мелочи? Они просто кричат “ура”, и довольно дружно. А ты еще мал, тебе еще надо расти. Ты же хочешь вырасти, малыш?” Малыш, конечно, был глуп, но не настолько, чтобы не хотеть вырасти. И он вместе со старшими дружно закричал “ура”. А когда мальчик вырос и поумнел, то понял и другую важную истину, что несмотря ни на какие отдельные недостатки, недоделки и недоработки уж кто-кто, а король у нас никогда голым не останется.

13. Сказка о стойком оловянном солдатике

Этот оловянный солдатик всегда медлил. Нет, не из трусости. Просто имел привычку думать, насколько целесообразен его очередной шаг, прежде чем маршировать по столу или лезть вместе со всеми в коробку. Ну никак у него не получалось, чтобы одна нога здесь, а другая там — за это его и прозвали “одноногим”. Так и служил, не повышаясь в чинах, но и не попадая на свалку, подобно многим своим чересчур расторопным собратьям. Служил, покуда Черту поперек дороги не стал. Черт важным начальством был, в золотой табакерке сидел, а солдат с ним все-таки повздорил. И ладно бы, по идейным вопросам, а то так, стыдно сказать — из-за бабы. Тем более — балерины. Ну и, разумеется, тут же неприятности посыпались. Вроде бы и случайно, а все одно к одному.

Не успел моргнуть, как вместо теплых комнат с видом на бумажный дворец угодил служить в какую-то дыру, куда Макар телят не гонял. Когда стихийное бедствие случилось, и появилась возможность кому-то героически погибнуть, солдатика почему-то как раз на пути хлынувшего потока поставили. Когда и здесь чудом уцелел, определили вдруг в экипаж корабля, из старых газет состряпанного. А потом хищная Рыба, которой, собственно, было все равно, кого жрать, слопала именно его.

К счастью, вскоре власть переменилась, хищную рыбу принялись потрошить, и солдатика реабилитировали. Как невинно пострадавшего, даже повысили, назначив на ту должность, с которой он начинал карьеру — в теплые комнаты с видом на бумажный дворец. Но Черт и при новой власти остался в золотой табакерке, поэтому очень скоро оловянный солдатик сгорел на каких-то пустяках. Про балерину не знаю. Кто-то говорил, что сгорела вместе с ним, но в это не верится. Это было бы жестоко, а у нас общество гуманное. Даже Черта из табакерки после очередной перемены в верхах всего-навсего отправили на пенсию по состоянию здоровья. И мало того, персональную табакерку ему оставили.

14. Обувь

Как-то встретились в придорожной корчме двое священнослужителей — монах из ордена бенедиктинцев и крестоносец из ордена меченосцев. Ужинали, пили вино и протянули усталые ноги к огню. Глянув на сандалии монаха, крестоносец скривился:

— Некрасиво! — и поиграл носком крепкого, наглухо закрытого сапога.

— Зато удобно, — пояснил монах, с явным удовольствием пошевелив толстыми пальцами. — Легко, не жарко, и ноги дышат. Все же мудрыми были древние, придумавшие сандалии! Да и святые все в них ходили, понимали ведь, что удобнее и полезнее для здоровья!

Крестоносец хмыкнул и как бы невзначай наступил кованым сапогом на голую ногу монаха. Тот ахнул и взвыл от боли. А когда немножко пришел в себя, он понял, что пока не все люди на земле — святые, пожалуй и впрямь, полезнее для здоровья ходить в сапогах.

15. Часы

Граф Гундзорский сэр Блоун однажды вечером вспомнил давнюю обиду, нанесенную ему соседом, графом Гоккером. Не желая откладывать дело в долгий ящик, наутро сэр Блоун выступил на сэра Гоккера войной с отрядами своих вассалов — сэра Битчера и сэра Гайвеста. Замок его обидчика был укреплен весьма изрядно, и сэр Блоун решил его атаковать внезапно с двух сторон, поэтому послал сэра Битчера зайти со своими воинами с восточной стороны, а сэра Гайвеста — с западной.

— Сверим часы, — предложил сэр Блоун. — Сейчас десять. Значит, атаку начнем ровно в полдень.

Сэр Битчер попал в чащу. Поминутно он поглядывал на часы и столь же часто подстегивал коня, боясь опоздать. Он и не заметил, как вместо плети взмахнул часами на цепочке, которые при ударе о лошадиный бок издали жалобное “дзинннь…”. Сэр Битчер похолодел. Ведь теперь он не мог начать атаку вовремя. Сэр Гайвест пойдет в бой один и наверняка погибнет. А возвращаться к сюзерену и докладывать: “Простите, я нечаянно сломал часы” — было бы, несомненно, страшным позором. И тогда сэр Битчер развернул отряд домой. Он наскоро привел в порядок дела, переписал завещание, благословил сыновей и бросился с башни, дабы избежать бесчестья.

А сэр Гайвест ехал по редколесью. Времени оставалось полно, и он пустил коня шагом, подремывая в седле. Он и не заметил, как часы выпали из руки и хрустнули под копытом. Сэр Гайвест мгновенно пробудился в холодном поту. Теперь он не мог ударить в назначенное время. Сэр Битчер пойдет на штурм один, и конечно же, погибнет. А возвращаться к сюзерену и оправдываться: “Извините пожалуйста, у меня часы сломались” — разумеется, было бы несмываемым позором. И сэр Гайвест тоже повернул домой. Он простил всем долги, сделал вклад на помин души и принял яд вместе с молодой супругой.

А граф Блоун ждал на южной стороне. Полдень приближался так медленно, что ему показалось, будто часы совсем остановились. Он энергично потряс их, в часах что-то хрюкнуло, и они остановились на самом деле. А посылать к вассалам и уточнять у них, который час, уж ясное дело, было бы жутким позором. Так он и прождал полудня до самого заката. Ночевать под открытым небом графу Блоуну совсем не улыбалось, и он, скрепя сердце, направился в гости к сэру Гоккеру. Тот принял его великолепно, накормил отличным ужином и уложил отдыхать. Покидая наутро гостеприимного соседа, умиротворенный сэр Блоун подумал, что несмотря на присущие ему отдельные недостатки, сэр Гоккер, в общем-то, неплохой человек.

16. Самоубийца

Рыцарь Дитрих решил покончить с собой. Он пошел в лес, залез на дерево и стал привязывать веревку. В это время по лесу проходили разбойники и увидели на суку рыцаря Дитриха.

— Гляди, рыцарь на дереве! Надо убить его и ограбить! — закричали разбойники, прицеливаясь из луков. Но рыцарь Дитрих ловко увернулся от их выстрелов, сиганул с дерева и побежал. Мчался рыцарь Дитрих зигзагами, уклоняясь от стрел и мушкетных пуль, а вслед ему, улюлюкая, бежали разбойники, потрясая дубинками. Наконец, рыцарю Дитриху удалось оставить их далеко позади и разбойники, потеряв его из вида, ушли восвояси. Рыцарь Дитрих сел на опушке, вытер с лица пот и прошептал:

— Слава Богу! Кажется, выкрутился! — и пошел вешаться в другой лес, где разбойников не водилось.

17. Елка

В задорный праздник Рождества у короля Фердинанда случилось печальное настроение. Бурлило веселье, кипели балы, пенились маскарады, лопались в небе фейерверки, а король ходил такой грустный, что всем придворным было его просто жалко. Не смогли его развеселить ни шуты, изображавшие недружественных соседних правителей, ни поздравления дам, заманчиво рекламировавших во время реверансов свои прелести, ни подарки Санта-Клауса, сообщившего о собранных недоимках и выигранном сражении. Король грустил.

Наконец, первый министр понял, чего не хватает на красочном и веселом празднике — ну конечно же, рождественской елочки! Тут же из лесу привезли огромную ель и установили перед дворцом. На ветвях повесили всех неугодных королю подданных, а на заостренную верхушку посадили королевскую тещу. Фердинанд прыгал и плясал вокруг елочки. Он радовался, как ребенок!

18. Награда

За мужество и героизм, проявленные рыцарем де Баком в последнем сражении, король приказал выдать за него замуж свою дочь посмертно.

19. Протест

В знак протеста против бесчинств инквизиции в окрестностях города Фигельсбурга группа местных ведьм вышла с вязанками хвороста на площадь перед ратушей и совершила там публичное самосожжение.

20. Русская сказка

Когда Иван-Дурак разгромил вражескую рать, ему дали полцарства, женили на принцессе и назначили главнокомандующим. И он за прошлые заслуги понавешал себе столько орденов, что они раздавили его своей тяжестью. Во дурак-то!

21. Пророчество

Когда баронесса Лорендемская собиралась рожать, к ней вдруг пришла старая мудрая цыганка и сказала: “Ты родишь двенадцать великих воинов! С первых минут они покажут себя настоящими рыцарями и потянутся к оружию!”

И действительно, баронесса родила одного за другим двенадцать младенцев, которых пришлось ловить всем слугам, потому что новорожденные тут же расползлись по всему замку, как тараканы, и стали цепляться за мечи и алебарды, развешанные на стенах.

Удивительные истории случались порой в старые времена!

22. Нечисть

В старую часовню одного из монастырей повадилась Нечисть. Пробовали ее вывести и святой водой, и молитвами, и дихлофосом — ну ничего не помогает! А кого на ночь в часовне оставляют — утром мертвым находят. А тут как раз проезжал мимо рыцарь Магнус. Услыхал он про это бедствие, да и решил поправить свое материальное положение. Подрядился с монахами за хорошую плату переночевать в часовне. Только отзвонили полночь, заявляется Нечисть.

— Ага, — говорит, — это ты, рыцарь Магнус! Ты чего меня не боишься?

— А с чего это мне тебя бояться? — жмет плечами Магнус.

— Как — чего? — удивляется Нечисть. — Морда-то у меня гляди какая страшная!

— Подумаешь! — отмахивается Магнус. — Видел бы ты старого хрыча, с которым я свою пассию недавно застукал! Пострашнее тебя будет. Так неужели девчонка не испугалась, а я, рыцарь, бояться буду? Мне ж с тобой не целоваться.

— Но ведь я — все-таки нечистый! — не унимается Нечисть.

— А ты считаешь, мне при дворе приходится чистыми делами заниматься? Чистых там, считай, и не бывает. И попробуй-ка откажись!

— Так у меня… у меня… а у меня рога есть, вот! — выложил Нечисть последний козырь.

— Ну и что, нашел чем хвастаться! У тебя одна пара, а мне жена целую коллекцию презентовала! Так-то, брат!

Аргументы у Нечисти кончились, и он растроганно протянул Магнусу лапу. Потом они пили вино, принесенное Нечистью, потом мочились по углам, потом резались в карты, которые нашлись у Магнуса, потом плясали в притворе и блевали с чердака.

Утром Магнус, покидая злосчастный монастырь, потребовал у пораженных монахов сверх платы ковш пива на опохмелку. Нечисть больше в часовне не появлялся. Чего не сделаешь для хорошего человека!

23. Учения

Герцог Бальтазар и герцог Крукнер постоянно враждовали и год за годом наращивали свои войска. В конце концов две огромных армии маневрировали у границ, косо поглядывая друг на дружку и опасаясь нападать первыми. Но армии нельзя оставлять без дела, иначе они теряют боеспособность, и оба герцога постоянно проводили учения, отрабатывая действия в обороне и наступлении, при форсировании рек и штурмах крепостей.

А однажды герцог Крукнер при встрече с герцогом Бальтазаром вдруг предложил: “Я прошу разрешения провести учения на вашей территории. Мы отработаем наступление на вашу столицу и ее штурм. А потом ваша армия сможет провести аналогичные учения на моей территории. Таким образом, мы с вами сможем существенно повысить боеготовность наших войск”. Бальтазар затаил хитрую усмешку и тут же поспешил согласиться. Он понял, что во время учений армия Крукнера неизбежно нанесет ему какой-то ущерб. А когда придет время Бальтазара, то он, тщательно подсчитав убыток, уж, конечно же, сумеет напортить врагу вдесятеро больше.

Армия Крукнера начала отрабатывать наступление. Войска шли широким фронтом, вытаптывая поля и расхищая скот. Отрабатывали окружение, разоружение и пленение отрядов Бальтазара. Когда ему об этом докладывали, он хитро усмехался, досконально записывал ущерб и приговаривал, потирая ладошки: “Ничего! Придет мое время — я уж за все рассчитаюсь!..”

Армия Крукнера подошла к столице, обложила ее и стала отрабатывать штурм. В целях дезинформации потенциального противника Бальтазар распорядился ворота не запирать, а пушки со стен попрятать. И армия Крукнера, войдя в город, начала отрабатывать избиение защитников, мародерство и грабежи. “Ничего! — думал Бальтазар, хитро усмехаясь. — Они, дурачки, забыли, что следующая очередь — наша… Ужо я с ними посчитаюсь!”

Он как раз наблюдал из окна на отрабатывание солдатами противника связывания пленных, как дворецкий доложил, что отряд во главе с самим Крукнером только что успешно отработал врывание в его дом, а теперь отрабатывает изнасилование жены и дочерей герцога. “Ничего! — хитро усмехнулся Бальтазар, потирая ладошки. — Вот уж придет моя очередь, я им все припомню!”

Когда гвардейцы Крукнера отрабатывали волочение Бальтазара по двору и отсечение ему головы, он хихикал, расплывался в хитрой, счастливой улыбке и думал: “Ничего-ничего! Придет мое время, я им еще не то придумаю! Вот уж совсем забыли они, дурачки, что следующая очередь будет моя! Ох, посмотрю я тогда на физиономию Крук…”

24. Спешка

Как-то раз, гуляя по базару, славные витязи Данила и Гаврила услышали от бродячего гусляра о прекрасной Марье-Царевне, томящейся в плену злого Чудища. Данила тут же вскочил в седло и ринулся ее спасать. А Гаврила был мудрее. Он сказал: “Поспешишь — людей насмешишь!” — и начал основательные сборы. Подготовился, как следует, навел все нужные справки, разузнал дорогу, заготовил припасы и двинулся шагом, не торопясь.

Вскоре на дороге он заметил загнанного коня своего товарища, и осуждающе покачал головой: “Вот-вот, я же говорил, поспешишь — людей насмешишь…” И еще немножко сбавил ход, чтобы не повторять чужих ошибок.

Потом до него дошла молва, что Данилу, кое-как пытающегося бежать бегом, видели на дороге совсем выбившимся из сил и изголодавшимся. “Поспешишь — людей насмешишь”, — пожал плечами Гаврила и в ближайшем городишке сделал продолжительную остановку для отдыха и пополнения запасов продовольствия.

А дальше он узнал, что Данила все же добрел до замка Чудища, с ходу кинулся в бой, и конечно же, усталый и изможденный, сразу погиб. “Поспешишь… — развел руками Гаврила, — сами понимаете…” И начал делать регулярные дополнительные стоянки для воинских упражнений.

Наконец, и он добрался до цели. Только добрался уже напрасно. Потому что Марья-Царевна давно зачахла в плену, да и сам он слишком постарел, чтобы сражаться с Чудищем. Тратить несколько лет на обратную дорогу тоже не имело смысла, так как ни на какую службу его все равно уже не приняли бы. Он сделался скоморохом и пошел смешить людей.

25. Маг и волшебник

Мага и волшебника Абрахаса приговорили к сожжению. Не раз грозил он своим судьям, предупреждая, что если приговор не отменят, он превратит всех жителей города в камни. Но люди только смеялись над ним. Когда его стали привязывать к столбу на площади, маг и волшебник снова предупредил народ о своей угрозе. Горожане встретили его слова очередным взрывом хохота и требовали у палачей поскорее начать казнь.

И лишь когда пламя, охватив хворост, лизнуло ноги, маг и волшебник Абрахас исполнил сказанное и превратил весь город в камни. Так стоял он на костре, сгорая среди царства камней, и думал — в чем же он ошибся? Где же закралась та чудовищная оплошность, из-за которой теперь приходится расставаться с жизнью? Может быть, стоило предупредить своих гонителей еще раз?

26. Город счастья

Город Счастья жил в жестоком и порочном мире по своим идеальным законам. Здесь царила идеальная справедливость, не было угнетенных и обездоленных. Здесь жили идеально честно, говорили идеально правильные слова и делали идеально правильные дела. А новое идеальное правительство, придя после старого идеального правительства, следовало тем же идеальным политическим курсом. Тут рождались идеально счастливыми, жили идеально счастливо, и даже умирали тоже идеально — спокойно и умиротворенно, с сознанием выполненного долга.

Так они жили много лет, а потом без боя сдали город варварам. Не то, чтобы людям понравились варварские обычаи и порядки, свои были куда лучше. Просто надоело. Обрыдло. Скучно стало.

27. Спрос и предложение

Когда кончились добрые старые рыцарские времена, идальго Дон Кихот не придумал ничего лучшего, как сражаться с мельницами. А идальго Дон Фернандес придумал умнее. Он уехал куда-то в Африку, где Средневековье еще только-только начиналось, и сотворил там много славных дел и великих подвигов. До сих пор гласят предания племени Бумбу-Думбу об убитых им драконах, побежденных колдунах и спасенных красавицах.

28. Слава

Прогоревший циркач, фокусник Монтани, решил любой ценой прославить свое имя великими делами. Он бросил арену и поступил на государственную службу. Долго и упорно карабкался он к высоким чинам и верхушке общества. Отыскивал покровителей по нюху, как когда-то его дрессированная собачка отыскивала нужные цифры. Проявлял чудеса усидчивости и терпения, как проявлял их раньше, высиживая на гвоздях. Тасовал бумага так, что верхней всегда оказывалась угодная начальству. Наконец, он все-таки добился своего, и его сделали генералом.

Но первое же сражение генерал Монтани, естественно, проиграл, и вынужден был сдаться с остатками армии. А когда его офицеры сдавали оружие, он снова вдруг вспомнил старое ремесло и проглотил свою шпагу на глазах изумленного неприятеля. И победители, и побежденные устроили ему единодушную бурную овацию. Так к генералу Монтани пришла громкая слава.

29. Научная основа

Царь Горох Пятнадцатый решил поставить свое правление на научную основу и для этого занялся изучением фундаментальных дисциплин. Результатом его многолетних исследований и осмысления сделанного стал многотомный теоретический труд “Что такое хорошо, и что такое плохо”. В нем царь логически обосновал и однозначно доказал цитатами из своих придворных речей, что “плохо” — это то, что творилось в стране до него, при Горохах Тринадцатом и Четырнадцатом. А “хорошо” — это то, что наступит когда-нибудь, примерно при Горохах Двадцать Пятом — Двадцать Шестом. Нынешний же день он весьма четко определил, как “улучшенное более-менее”.

30. Подвиг

У рыцаря Бельтрана случилась несчастная любовь. Тогда он поехал в горы и, не особо долго раздумывая, сиганул в пропасть. А по дну этого ущелья как раз проходил вражеский отряд, решивший незаметно проникнуть в королевство. Бельтран сверзился прямо на голову их полководцу и свернул ему шею. А остальные враги подумали, что попали в засаду, и в панике разбежались. Поистине, любовь творит чудеса!

31. Гонец

Гонец привез королю очень важную и очень секретную весть. Весть была настолько важной, что гонца весьма щедро наградили. Но на всякий случай убили, потому что с такой щедрой наградой он наверняка пошел бы в кабак, где мог выболтать все секреты в пьяном виде.

32. Критика

— Заслуги ваши, разумеется, огромны! И никто не пытается их отрицать или, Боже упаси, принизить! Мы склоняем голову перед вашими достижениями и всячески их приветствуем. Но ведь нельзя и самоуспокаиваться, правда? Наоборот, нужно приложить все усилия, чтобы изжить имеющиеся у вас недостатки. В конце концов, разумная критика, если вы воспримете ее правильно, пойдет вам только на пользу, — заключил судья, отправляя на костер Жанну Д’Арк.

33. Степень фантазии

Когда королева Мария-Антуанетта правила французским народом, она приказала изготовить чашу по форме собственной груди. О достоинствах и недостатках ее фантазии можно спорить, но безусловно, в этом что-то есть — изыск, утонченность, вкус. Да и с практической точки зрения — себе польстила, людям приятное доставила.

А когда французский народ совершил революцию и начал править сам собой, его фантазии хватило лишь на то, чтобы отрубить Марии-Антуанетте голову. Во-первых, не очень-то справедливо. Другие королевы и ногтя своего людям не предлагали, а она — целую грудь. Во-вторых, никакого полета мысли — грубо, вульгарно и безвкусно. И даже с практической точки зрения — ну кому польза от отрубленной головы? Ни себе, ни людям.

34. Икона

Жил-был на свете святой великомученик. Он был настоящим святым, поэтому сама жизнь его была сплошным великим мучением. А уж окружающие, видя, какой он святой, постарались быстрее сделать его великомучеником. И как обычно, лишь после этого принялись поклоняться его святости.

По воспоминаниям очевидцев святого великомученика нарисовали на иконе и повесили ее на стене храма. И к ней стали приходить молиться, чтобы обрести частицу святости великомученика. А за иконой поселились тараканы. Они постепенно уверовали и в свою святость, считая себя законными наследниками и правопреемниками великомученика. Ведь они испокон веков жили за его иконой и не только имели ежедневную возможность касаться ее, но и рождались за ней, и умирали тоже. Тараканы жили, надежно защищенные иконой от всех внешних напастей, и искренне почитали святого, твердо веря, что своей праведной жизнью и мученической смертью он обеспечил их роду привилегированное и безбедное существование.

35. Кащей

В один прекрасный день Кащею Бессмертному надоело, что все люди его ненавидят. И он решил покончить жизнь самоубийством. Это была довольно долгая и муторная история. Ведь чтобы расстаться с жизнью, ему пришлось добираться на попутках через тридевять земель в тридесятое царство, отстоять очередь за билетом до острова Буяна, карабкаться на дуб, разбивать хрустальный ларец, ловить выскочившего зайца, пороть ему брюхо, ловить вылетевшую утку, потрошить ее, доставать из нее яйцо, бить, вытаскивать иглу… Но Кащей оказался упорным. Он терпеливо одолел все трудности, оставил записку: “Да идите вы все к лешему!” — и хрустнул иголкой.

И тогда людям почему-то вдруг стало жалко этого мерзопакостного, злого и неуживчивого старикашку. И многие почувствовали, как не хватает его на земле.

36. Секреты волшебства

У доброго волшебника Магуса внук однажды спросил:

— Дедушка, ты делаешь людям столько хорошего. Но разве не проще было бы открыть им секреты твоего волшебства? Тогда все они стали бы волшебниками, смогли творить чудеса и жили бы счастливо.

— Нет, малыш, — засмеялся Магус. — Все не так просто. Как только кончается секрет, тут же исчезает и само волшебство. Вспомни, как произошло с огнем. Он гоже был волшебством, но едва лишь секрет его стал известен, как огонь превратился в обыденное средство приготовления пищи. А разве для счастья людей так важны новые средства приготовления пищи? Гораздо важнее, чтобы в жизни сохранялась возможность чуда. Волшебство. Только добрых волшебников должно быть больше, чем злых.

37. Трус и храбрец

Ортек был трусом. Он спрятался от боя в канаве. А Годек был храбрецом. Он из общего строя побежал на врагов. Врагам это не понравилось, и они влепили в Годека тысячу стрел. А остальные, которые благоразумно не побежали вслед за Годеком, выпустили свою тысячу стрел и перебили тысячу врагов. А враги не смогли сразу же ответить, потому что свою тысячу стрел влепили в храброго Годека. Они увидели, как много их перебито, и побежали. И тогда их всех перебили в спину.

Трусливого Ортека выволокли из канавы, рассказали ему про храбрость Годека и изрубили на куски. То, что осталось от Годека, похоронили на высоком холме, а то, что осталось от Ортека, выбросили в болото. Долго еще в королевстве издавали поучительные указы и слагали песни о славе мертвого Годека и позоре мертвого Ортека. А строго конфиденциально отцы семейств учили детишек, что их папка остался жив только потому что не был глуп как храбрый Годек или трусливый Ортек, потому что выделяться из толпы как в ту, так и в другую сторону, опасно. И дети вырастали уже в твердой уверенности, что лучше быть все же не такими, как трусливый Ортек или храбрый Годек, а такими, как их отцы — то есть живыми.

А соседнее королевство, проигравшее битву, тоже сочло это мировоззрение весьма мудрым, не имея возможности противопоставить собственных взглядов. Ведь все их воины погибли, потому что у них не нашлось храброго Годека, который принял бы на себя все стрелы… И не нашлось трусливого Ортека, который смог бы потом рассказать об этом остальным жителям.

38. Две принцессы

По окончании многолетней войны в залог мира и дружбы султан отдал в жены вдовому королю Роберту свою дочь Гюзель, а Роберт отдал в жены султану свою дочь Цинтию.

Юная Гюзель томилась в мрачном дворце среди камня стен, в плену серых дождей, холодов и туманов, скучая по яркому и ласковому солнцу. Там, на родине, она могла бы стать жемчужиной любого гарема и вести жизнь, полную неги и наслаждений, окруженная роскошью, толпами веселых, жизнерадостных рабынь и мудрых евнухов. Она возлежала бы с кальяном на коврах, плескалась в хрустальных фонтанах и играла с подругами в волшебных садах. Здесь же ее давили узкие, неудобные платья, целыми днями она должна была просиживать за пяльцами или простаивать на молитвах, а по праздникам напяливать еще более неудобные наряды и скакать в глупых танцах с пьяными и разящими потом кавалерами…

А Цинтия чахла от тоски в гареме султана, окруженная глупыми сплетницами-рабынями и спесивыми тупыми евнухами. Она изнемогала от зноя на колючих коврах в пропыленных садах, давилась кашлем от едких благовоний, смущалась от бесстыдных одежд. И изводила себя мыслями о северных милых дождях, освежающей прохладе туманов, об увлекательных беседах с подругами и наставницами за рукоделием. И, конечно же, о балах, где шелестят кружевом платья дам, звучит музыка, а изящные и остроумные кавалеры спешат пригласить на танец.

39. Откровение

Король Эдуард слыл великим мудрецом, и не раз удивлял всех приближенных глубиной своих суждений. Однажды он хитро подмигнул им и задал вопрос:

— Как вы думаете, почему меня любят все подданные?

Придворные, не зная, что и ответить, лишь низко поклонились и промели по полу плащами.

— Не знаете? — засмеялся Эдуард. — А я понял! Они любят меня только из-за того, что я — их король!

И придворные снова почтительно склонились перед великой мудростью своего короля. Ведь они действительно не задумывались над этим вопросом и не знали, почему столько лет любили Эдуарда. А он, оказывается, это знал. Правда, и он не знал, что под плащами у придворных спрятаны кинжалы, и что их любовь к нему будет продолжаться всего лишь несколько минут.

40. Дракон

Старый дракон издыхал. Он нашел удобную, довольно сухую пещеру, и забравшись в нее, утешал себя воспоминаниями. Сейчас у него было достаточно времени на анализ и сравнение. А сравнение прошлого с настоящим выглядело неутешительно. Нынче и охота была совсем не та, что в юности, и дичь поизмельчала. Ну где сейчас найдешь дичь, достойную порядочного дракона? А козявками разными замучаешься, пока досыта наешься. Наверное, поэтому и крылья рано отказали. А крылья отказали — считай, совсем хана. Разве без них, по земле ползая, угонишься за живностью, которая бегает по лесам? Вот и ищи другой рацион. Речку высосешь, а что в зубах застрянет, то и твое. Или эти двуногие жучки, которые жилища себе кучками строят. Противные они, эти жучки, вонючие и невкусные. Но чего не сожрешь с голодухи? Зато если уж нашел кучку их жилищ, можно обмануть желудок, набив его подобной дрянью.

Старый дракон хорошо изучил повадки животных, и невольно вспомнилось, как забавно ведут себя такие жучки при появлении дракона. Обязательно высыпают навстречу всей толпой, смешно кланяются, что-то пищат по-своему и как будто даже угощение предлагают. Иногда рогатеньких букашек, которые обычно пасутся вокруг их муравейников. Но это редко, чаще — какую-нибудь свою же жучиху помоложе. И дракон уже привык, доставив себе маленькое удовольствие столь потешным зрелищем, сначала слизнуть то, чем угощают, а потом набить брюхо остальными. А сейчас и это кончилось. Его пищей оставалась лишь живность, случайно забредающая в пещеру, да иногда вылизывал летучих мышей с потолка и крыс из складок кожи. Но осталось, видимо, недолго, и дракон, сознавая это, спокойно ждал своего часа.

И вдруг однажды у входа в пещеру появился блестящий двуногий жучок, который махал лапками и назойливо верещал:

— Эй, дракон! Выходи на битву!

Дракон подумал, что надо бы его сожрать — все лишние калории. Но вылезать ради одного жучка, пожалуй, не имело смысла. И решил подождать — может, насекомое само приблизится. И действительно, оно двинулось к дракону, продолжая жужжать:

— Выходи, чудовище! Ужо я проучу тебя, как разорять деревни!

Ох, как не хотелось выходить из полузабытья, так уютно скрашенного молодыми воспоминаниями. Но жучок не унимался, и дракон почувствовал, как его прямо в нос тычут какой-то соломинкой. Тогда он открыл пасть и нехотя тяпнул двуногое. Только панцирь у него оказался почему-то очень твердым, и обломился гнилой кончик зуба. Было больно, обидно и очень досадно. А жучок продолжал все так же противно верещать и приставать.

— Тьфу, пропасть, ну и времена! Издохнуть, и то спокойно не дадут! — простонал дракон и пополз в болото.

41. Производственная травма

При дворе царя Варфоломея случилось несчастье. Его казначей так рьяно растаскивал казенное добро, что надорвался и набил себе горб.

— Ах, неприятность какая! — сокрушался царь. — Что ж теперь делать-то?

— Да уж, нехорошо. Очень даже некрасиво! — осуждающе кивали бояре.

— Чего уж красивого в горбе! — соглашался Варфоломей. — И пострадал-то, бедняжка на работе. Да еще и в неурочное время трудился, ночей не спал. Надо помочь ему, выделить средства для лечения.

— Выделим! — единодушно приговорили бояре, и тут же оживленно засуетились, стараясь вылезти друг перед дружкой. — А казначеем теперь кого назначишь? В казне-то еще кое-что осталось.

— А чего назначать? — зевнул Варфоломей. — Пусть и дальше трудится. Специалист опытный, самоотверженный — на работе себя не жалел. Из прошлых ошибок сумеет сделать для себя выводы. А что горбатый — то ведь рано или поздно должен исправиться.

42. Дороги прогресса

После долгих и утомительных войн великий азиатский владыка решил встретиться для переговоров с великим европейским владыкой. Беседа проходила в теплой, дружественной обстановке, стороны вполне договорились о нужном им временном перемирии, но перед самым расставанием азиатский владыка ядовито пошутил:

— А в принципе, ваше сопротивление не имеет смысла. Мы же все равно, рано или поздно, должны одолеть вас. Посмотрите на небо. Солнце приходит с востока и побеждает ночь на западе. Ночь приходит с востока, и гасит день на западе…

Европейский владыка долго размышлял над этими словами, проверял их и так, и эдак, и пришел к выводу, что хитрый азиат прав. И что единственным аргументом, способным опрокинуть его доводы, был бы тот случай, если Земля вдруг окажется круглой. Тогда ведь не разберешься, что откуда идет, и что где побеждает. Поэтому великий европейский владыка созвал всех пиратов и честных моряков, приказал им плыть куда глаза глядят, и разузнать, не круглая ли Земля?

Пираты и честные моряки поплыли куда глаза глядят, и узнали, что Земля действительно круглая. А на всякий случай еще и открыли Америку.

43. Вольная республика

Возмущенный кровавыми злодеяниями тирана Дионисия, народ взялся за мечи, сверг диктатора и провозгласил вольную республику. Первым президентом ее стал Архей, главный предводитель восставших. Но сразу же после его избрания второй предводитель, Мархей, сумел неопровержимо доказать народу, что Архей мечтает стать новым тираном. Возмущенная толпа снова взялась за мечи и истребила Архея. Мархей, занявший его пост, просидел на нем недолго. Третий предводитель, Дархей, тут же открыл людям, что и он метит в диктаторы. Те, разумеется, опять взялись за мечи, и вместо изрубленного Мархея провозгласили президентом Дархея.

Потом в президентском кресле по очереди посидели четвертый, пятый и шестой предводители, и только седьмой из них, Зархей, оказался более расторопным. И быстренько объявил всех прочих уцелевших предводителей явными кандидатами в тираны. А когда толпа с энтузиазмом взялась за мечи и измельчила их, Зархей разъяснил, что теперь, за неимением предводителей, тиранической власти может возжаждать любой другой, и поэтому вполне логичным шагом было мечи у народа отобрать.

Кроме того, он раскрыл людям глаза на новую угрозу их вольной республике. Ведь если уничтожили всех явных кандидатов в диктаторы, значит остались тайные — куда более опасные. И для их поиска пришлось создавать тайную полицию, тут же начавшую весьма эффективно вылавливать и истреблять всех, обладающих хоть малейшими тираническими задатками. Многим, правда, постепенно начинало казаться, что потенциальных тиранов обнаруживается слишком уж много. Но вслух этого не говорили, да и вообще теперь старались привлекать к себе поменьше внимания. А то вдруг выяснится, что и ты сам где-нибудь в глубинах подсознания метишь в диктаторы?

Вольная республика жила и процветала, десятками тысяч уничтожая несостоявшихся кровавых тиранов.

44. Вериги

Жили некогда два брата, Жан и Жак. Один отличался крайним благочестием, а другой — крайним беспутством. Свою долю наследства Жан отдал в монастырь и принял постриг. А Жак свою долю быстро промотал и удрал от кредиторов в крестовые походы. Встретились они через двадцать лет.

— Я все это время жил подвижником, — сообщил о себе изможденный Жан.

— Я тоже совершил немало подвигов, — кивнул цветущий Жак.

— Я всю жизнь ношу на теле эти вериги.

— А я латы. Они, пожалуй, потяжелее будут.

— Я напутствовал в мир иной многих грешников.

— Я, наверное, побольше. Уж скольких туда отправил — со счета сбился.

— Я наставлял на путь истинный негодяев. Правда, многие потом снова сходят с пути истинного.

— Ну, те-то, кого наставил я, грешить уже больше никогда не станут.

— Я утолял страждущих и согревал своим теплом замерзающих.

— О, скольких я страждущих баб утолил и согрел, даже не упомню.

— Я постоянно открывал для себя новые духовные богатства.

— Насчет богатств мне тоже везло. После каждой победы все новые и новые.

— Мне удалось достичь чистоты помыслов, избежать соблазнов и уберечься от грехов.

— Чудесно! — искренне порадовался за него Жак. — Значит, в раю будем вместе. Мне за подвиги тоже все грехи уже простили, и прошлые, и будущие.

— Да, — вздохнул Жан, — и все же мало я успел сделал на пути благочестия. Пожалуй, надо будет принять еще обет молчания. Прощай, брат!

— И я сделал еще маловато, — согласился Жак. — Сейчас как раз готовят новый крестовый поход. Так что прощай, братишка!

45. Рыцарь и смерть

С позором изгнанный со службы, проигравшийся до нитки, лишенный наследства и потрясенный изменой невесты, рыцарь фон Макс искал смерти. Он нашел ее на старом кладбище. Смерть сидела за треснувшей надгробной плитой и разбирала груды своих бумаг.

— Здравствуй, Смерть! Я искал тебя! — воодушевленно воскликнул фон Макс.

— Короче. Что вам угодно? — буркнула Смерть, не удостоив его взгляда.

— Как это — что? — опешил фон Макс. — Раз искал, следовательно, хочу умереть.

— Ладно, — недовольно скривилась Смерть. — Валяйте, только побыстрее, я занята. Давайте документы. Паспорт, справку о рождения, справки с места работы и места жительства…

— Но… у меня нет никаких справок, — совсем растерялся фон Макс.

— Нет, так и разговаривать не о чем, — равнодушно пожала плечами Смерть и снова углубилась в бумаги.

— Так зачем же справки, если я и так живой! — возмутился фон Макс. — А хочу умереть.

— Мало ли, кто чего хочет! — возразила Смерть. — И кто вас знает, живой вы или нет?

— Но… но я же дышу, — попробовал возражать фон Макс.

— Ну и что? Тесто тоже дышит.

— А у меня в груди стучит!

— Так и в часах стучит. И вообще, мало ли, кто и где стучит?

— А я… а я… — фон Макс лихорадочно старался найти нужные аргументы, и вдруг, озаренный решением, выхватил меч и пронзил себя насквозь. — Видите! Из меня кровь льется!

— Да что вы безобразничаете, гражданин! — рассердилась Смерть, сгребая подальше от брызг свои бумаги. — Ну и что тут такого? Бурдюк проткни — и из него тоже польется.

— Но я же себя насквозь пронзил! Теперь-то вы просто обязаны мною заняться!

— Я никому ничего не обязана! Мало ли, кто себя пронзить захочет, а я — отвечай, возись, да? — проворчала Смерть, собрала с плиты бумаги и заковыляла прочь.

— Постойте! Куда же вы! — в отчаянии завопил ей вслед фон Макс, стоя на четвереньках и силясь вытащить из себя меч. — Да вы посмотрите, какую я себе рану нанес! Разве я смогу жить с такой дырой?

— А мне какое дело? Сам дырявил. Как хочешь, так и живи. — отмахнулась Смерть и ушла.

Вот так он и жил.

46. Охота на ведьм

Однажды король Уильям начал в своем государстве охоту на ведьм. Ведьмы, естественно, переполошились и ринулись за границу, в государство короля Марвина, где и получили политическое убежище. Уильям счел этот шаг Марвина враждебным и объявил ему войну. Но в генеральном сражении над армией Уильяма вдруг показалось целое полчище ведьм на метелках и забросало ее сверху кирпичами.

Завоевав королевство Уильяма, Марвин принимал поздравления. Однако кое-кто из осторожных придворный все же высказал обеспокоенность:

— Победа — вещь хорошая… Только вот как бы нам из-за этих ведьм не нажить неприятностей с самим папой римским!

— Ведьмы? — удивленно переспросил их Марвин. — Неужели в моем королевстве действительно есть ведьмы? Что ж вы мне раньше не сказали? Если так, то пора, наверное, начать на них охоту.

47. Остроумие

Принц Эдуард слыл записным остряком и чрезвычайно любил все острое — острые ощущения, острые шутки, острую еду. И поскольку слыл человеком остроумным, решил однажды соединить все эти острые удовольствия вместе, подсыпав папаше в пищу толченого стекла.

Когда в результате такой проделки королем стал сам Эдуард, он пришел к выводу, что острое довольно вредно для здоровья, и изменил прежние привычки. Напрочь исключил из своего рациона острые блюда, а любителям острых ощущений, позволяющим себе острые шутки по поводу самой остроумной выходки его юности, приказал рубить головы тупым мечом.

48. Экономия

Царь Берендей был человеком очень бережливым и без крайней нужды не тратил ни одной копейки. Но когда его дворец, много лет не знавший ремонта, совсем обветшал и со дня на день грозил развалиться, тут уж волей-неволей пришлось раскошеливаться. А, подсчитав, во что обойдется капитальная перестройка аварийного сооружения, царь за голову схватился. И принялся выискивать, за счет чего можно сократить столь катастрофические расходы. Кое-что удалось выгадать на дешевом кирпиче, немножко — на рабочей силе, чуть-чуть на отделке. Но в общей массе экономия все равно выглядела слишком ничтожной. И вдруг привалила удача — при разборке старых конструкций оказалось, что одна из стен сохранилась относительно хорошо и выглядела еще довольно прочной.

Ликующий царь Берендей даже приказал на радостях выдать рабочим двойную порцию каши, а стену не рушить и пристраивать к ней все остальное. А когда дворец был сдан в эксплуатацию, и в честь новоселья начался торжественный ужин, старая стена рухнула, увлекая за собой всю новую постройку и бесплатно похоронив царя Берендея, его родню и приближенных. К счастью, немногих, так как ужин, конечно же, был очень скромным, и пригласили на него всего лишь несколько человек.

49. Семейное счастье

Когда Иванушка-дурачок привел к себе после свадьбы Марью-Искусницу, от сказал:

— Ну вот, милая, теперь ты хозяйка в доме!

Марья-Искусница с восторгом хотела было согласиться, но вдруг заподозрила, что в его словах может скрываться какой-то подвох. И на всякий случай возразила:

— Почему это — я?! Нет уж, ты хозяин в доме!

Так они с самой свадьбы потом и спорили. И прожили жизнь в полном согласии.

50. Бессмертие

Когда престарелого короля, поддерживая под руки, вывели к войску и усадили на лошадь, чтобы вдохновить армию перед битвой, смирная королевская кобыла вдруг перевозбудилась, почуяв запах кавалерийских жеребцов, вырвала у пажей поводья и понесла вскачь. Воины немало удивились, что их дряхлый король решил лично возглавить атаку, дружно ринулись вслед за кобылой и опрокинули врага.

И лишь тогда заметили, что король с перепугу помер. Перед ним торжественно склонили знамена и объявили, что только величайший герой всех времен, даже будучи мертвым, способен вести свою армию к победе. Поэтому специально для него придумали новый титул — Бессмертный.

Потом принесли присягу наследнику. И тоже единогласно присвоили ему титул Бессмертного. Ведь и он, разумеется, был величайшим героем всех времен, а значит вполне мог вести армию к победе в любом состоянии, как живом, так и мертвом.

51. Кавалер

В сонный провинциальный городок приехал как-то по своим делам блестящий придворный кавалер де Гильом. В него пылко влюбились сразу десять местных дам — стоило лишь им сопоставить кавалера с собственными расплывшимися мужьями, страдающими одышкой и запорами. Дамы бегали за де Гильомом до тех пор, пока он не согласился их соблазнить. Мужьям, разумеется, это не понравилось, и они вызвали кавалера на дуэль. И когда в назначенный час они сошлись на пустыре, всех своих расплывшихся противников, страдающих одышкой и запорами, придворный кавалер нанизал на шпагу безо всякого труда.

Но стоило об этом узнать женам, они взвыли от жалости к своим благоверным, толпой прибежали к кавалеру де Гильому, избили, искусали, выцарапали глаза, и искололи булавками. И лишь сполна насладившись отмщением этому столичному выскочке, они победно удалились, утирая скорбные слезки с разгоряченных лиц и гордо задрав хлюпающие носики.

52. Пираты

Пираты Гайнанского архипелага совершенно обнаглели. Они грабили и топили все торговые суда, попадавшие в их радиус действий. Они дограбились и дотопились до того, что сильно поредевшие корабли купцов вообще перестали заглядывать в Гайнанский архипелаг, зная, что там их наверняка ограбят и потопят.

Тогда пираты созвали береговое братство, долго обсуждали катастрофическую ситуацию и решили запретить хищнический грабеж и потопление торговых судов. Они нашли где-то еще не раскуренную красную книгу, переписали в нее еще не потопленные корабли и постановили, чтобы они плодились и размножались, восстанавливая купеческое поголовье. На отстрел, отграб и оттоп каждого судна теперь нужно было получать лицензию у берегового братства, а браконьеров решили строго наказывать вплоть до вручения черной метки.

53. Пещерная живопись

Племя зимовало в пещере. Охотники спали у костра или ласкали женщин. Детишки наблюдали, как это делается. А юношей старики учили рисовать на стенах.

— А почему мы изображаем только мамонтов, быков, оленей и других животных, а людей нет? — поинтересовался один из юнцов. — У меня уже неплохо получается. Я мог бы нарисовать, например, какую-нибудь из наших женщин. Или то, как вождь сейчас забавляется с двумя моими сестрами…

— Бесстыдник! — взревел вождь, от возмущения забывший о своих партнершах и схватившийся за дубину. — А ты подумал, что скажут о нас потомки? Увидят твою пещерную живопись, и обнаружат, что мы ходили голые, что бабы у нас были общие, и сочтут нас совершенно безнравственными людьми. Нет, я решительно запрещаю тебе рисовать всякую порнографию!

54. Отец

Когда граф Фиораванти заметил, что его дочь с кем-то согрешила, предпринимать какие-либо предупредительные меры было уже поздно. Но, сообразив, что будущему ребенку все равно понадобится отец, граф призвал свое чадо и сказал:

— Назови мне, кто этот подлец, и клянусь, я заставлю его жениться на тебе!

— Ах, батюшка! Он забрался ко мне ночью, и я не видела его лица, — скромно потупилась дочь. — Но мне кажется, что в той же обстановке и в темноте я узнала бы его и на ощупь.

В следующие несколько недель граф пропустил через ее покои всех слуг, вассалов, соседей и друзей, после чего снова призвал свое чадо и спросил:

— Ну что, ты узнала, кто же отец моего внука?

— Да, батюшка, — радостно улыбнулась дочь. — Пусть это будет синьор Пентичелли. У него лучше всех получается.

55. Кредит

Князь Гвидон занял у ростовщика Самуила крупную сумму денег. А когда пришло время платить, взял у ростовщика Мафусаила вдвое большую сумму и вернул долг Самуилу. Самуил был настолько удивлен и обрадован своевременным возвратом, что через несколько лет охотно ссудил князя Гвидона суммой, вдвое большей, чем была взята у Мафусаила.

А наследники князя Гвидона регулярно брали в долг у наследников Мафусаила для уплаты наследникам Самуила, и аккуратно занимали у наследников Самуила для возврата наследникам Мафусаила. И все были довольны.

56. Культура

Когда князь Пупыркин вернулся из посольства во Францию, он рассказывал супруге:

— Представляешь, мон шер ами, какой культурный народ! Там любой горожанин лопочет по-французски похлеще наших придворных! Но хозяевам даже этого показалось мало, и они демонстрировали мне крестьян, которые тоже вовсю шпарили по-французски. И крестьянских детишек, едва научившихся ходить, но уже прекрасно знающих французский. С крестьянами-то еще ладно, хотя я и заподозрил уже, что меня надувают, но еще сомневался. А уж с детишками они явно перестарались. Зачем, спрашивается, разве я и без того их культуры не заметил бы?

57. Гуманист

Когда к королю Францу приводили побежденного врага или бунтовщика, ставили на колени и смиренно излагали просьбу казнить или миловать, король торжественно объявлял:

— Милую!

По этому сигналу палач махал топором, и голова провинившегося катилась к ногам его величества. После чего король Франц имел обыкновение разъяснять приближенным, как гуманно он поступает:

— Осужденный всегда так радуется прощению — и умирает в прекрасном настроении. Понимаете, у самого на душе хорошо, когда делаешь людям что-то приятное.

58. Провожатый

Дворянин де-ля-Пистоль был назначен сопровождать и охранять в дальней поездке девицу де Шантан. На первом же ночлеге де-ля-Пистоль сразу набросился на девицу де Шантан и овладел ею.

— Ах, сударь! — возмутилась девица де Шантан. — Я-то думала, что вы настоящий дворянин!

— Простите, сударыня, бес попутал! — бормотал смущенный де-ля-Пистоль. — Я ведь тоже думал, что вы настоящая девица. Иначе, честное слово дворянина, ни за что не позарился бы.

59. Воля провидения

Раз пять или шесть смутьяны и заговорщики во главе с неуловимым бунтовщиком Маккарони пытались взорвать короля Сигизмунда, но всякий раз его величество спасала какая-нибудь непредвиденная случайность. А окончательно он уверовал в волю провидения, когда неуловимый бунтовщик Маккарони оказался все же уловимым и предстал перед королевским судом. Торжествующий Сигизмунд приговорил его к сожжению, самолично примчался на казнь и от великой радости принялся бегать вокруг костра, собственноручно подкидывая дрова и выкрикивая в лицо погибающего врага, что пути провидения неисповедимы, и против воли провидения не попрешь.

Увы, против воли провидения действительно не попрешь, и пути его в самом деле неисповедимы. Потому что для избавления от мучений своего главаря смутьяны и заговорщики сумели тайком заложить в костер бочку взрывчатки.

60. Инквизитор

Инквизитор Якоб был железной личностью. По эффективности истребления ведьм он не знал себе равных. Он не пил хмельного, спал по три часа в сутки, ел урывками, чуждался всяких развлечений, и с раннего утра до поздней ночи занимался только одним делом — упорно, одну за другой, уничтожал ведьм. Была у него единственная маленькая слабость — инквизитор имел обыкновение лично обыскивать всех симпатичных подозреваемых и над их прелестями наставительно подшучивал:

— Жаркое из тебя, милашечка, попадет в желудок дьявола. Только боюсь, оно будет слегка пережаренным.

Выявив и истребив всех ведьм в государстве, Якоб отнюдь не успокоился и поехал продолжать свою работу в колонии. Жаркое из него попало в желудки дикарей. Но оно было ужасно недожаренным. Просто, можно сказать, полусырым. Какой ужас!

61. Шкуры драконов

Рыцарь Джон всю свою жизнь сражался с драконами и убил их аж восемь штук. Это принесло ему бессмертную славу, упоминание в песнях, радикулит и ни гроша денег. Даже собственное хозяйство во время походов совсем развалилось, замок обветшал, и Джон вынужден был ютиться в каком-то уцелевшем сарае вместе с женой, сыном и восемью драконьими шкурами.

Тогда он придумал совсем продать фамильные развалины, на вырученные деньги переоборудовал сарай в мастерскую, нанял нескольких хороших кожевников и начал из драконьих шкур делать дамские сумочки.

Прошел всего год. Джон стал самым богатым человеком королевства. Ему был пожалован титул герцога. В прихожей его дворца, о роскоши которого ходили легенды, считали за честь потолкаться самые знатные дамы и вельможи, а через свои обширные связи он заправлял политикой не только своего, но и соседних государств. Хотя вся драконья кожа была уже израсходована, и сумочки делались теперь из обычной коровьей — с изображением дракона на фирменных этикетках, продукция Джона все так же шла нарасхват и стоила бешеные деньги, а вместо прежнего сарая была построена огромная мануфактура с филиалами в нескольких городах.

Хорошенько все взвесив и обдумав, сын герцога Джона решил не тратить драгоценных лет молодости на всякую нечисть, и сразу заняться выпуском штанов из чертовой кожи.

62. Муки творчества

Граф Сигетти решил заняться искусством и погрузился в муки творчества. Он мучился и творил, мучился и творил, мучился и творил. Он совсем измучился, и все же творил. Потом он такого натворил!.. И отмучился.

63. Отставка

Фельдмаршалу Гутенбергу предложили уйти в отставку по причине преклонных лет и состояния здоровья. Все его попытки доказать королю, что он мужчина еще хоть куда и вполне способен командовать армией, закончились неудачей. Король его только на смех поднял. Тогда фельдмаршал напросился на аудиенцию к королеве и доказал ей, что он мужчина еще хоть куда. Отставка была отменена.

64. Голова

— Ох, не сносить тебе головы! — говорили все родные принцу Ардариху, беспутному гуляке, повесе и бузотеру. Они ошиблись. Принц не только сносил свою голову до состояния глубокой ветхости, но и посносил головы им самим.

65. Конфуз

Как-то граф де Бурзиль, известный по прозвищу “неуемное брюхо”, изрядно перебрав за королевским столом, вызвался на пари высосать залпом бочонок пива. А придворные, обрадовавшись такому развлечению и желая над ним подшутить, подсунули ему бочонок пороха. И когда граф де Бурзиль все-таки высосал его залпом, королевский шут, прославившийся своими оригинальными каламбурами, дал ему закурить. Ну и конфуз приключился!

66. Авгиевы конюшни

Чтобы очистить от накопившегося дерьма конюшни царя Авгия, знаменитый герой древности Геракл пустил туда под напором воду двух соседних рек. И изобрел таким образом первый в мире ватерклозет.

67. Леший

Однажды студиозус Игнатий решил подшутить над приятелем, который должен был приехать к нему поздно вечером. Написал ему, чтобы тот был осторожнее, потому что в их краях завелся леший, пугающий странников, а в назначенный день заранее притаился в придорожной чаще. Как только показался приятель, Игнатий принялся дико хохотать, ухать, вопить и подвывать. Приятель заорал от ужаса, и его перепуганная лошадь понеслась во весь дух. Довольный Игнатий потирал руки, предвкушая, как будет расписывать подробности розыгрыша, но тут кто-то тронул его за плечо. Он обернулся и увидел что-то большое, темное и лохматое.

— Тебе что, делать больше нечего? — спросило это большое, темное и лохматое. И покрутило лохматым пальцем у лохматого виска…

Когда ошалевший приятель на взмыленной лошади прискакал к дому Игнатия, он уже застал там студиозуса. Тоже почему-то совершенно ошалевшего и настолько взмыленного, будто тот по крайней мере бежал наперегонки с его лошадью.

68. Мода

Императрица Тереза, в свободное от развлечений время правившая страной, была, конечно же, абсолютной законодательницей дамской моды и непререкаемым авторитетом в этой области. Поэтому когда она однажды на пиру случайно пролила на платье бокал вина, все дамы тотчас же опрокинули на себя по аналогичному бокалу, а главные модницы даже по бутылке.

Когда по пути на очередной бал платье императрицы нечаянно зацепилось за гвоздь, все дамы немедленно нашли по подходящему гвоздю и сделали точно такие же дыры. А главные модницы даже по несколько.

Когда у Терезы начало слабеть зрение, тут же пошла мода на очки, а главные модницы стали носить морские подзорные трубы. Позже дамы, глядя на императрицу, принялись усердно вырывать себе зубы, а главные модницы выпиливали настоящие челюсти и покупали вставные. Потом вошли в моду искусственные морщины и седина, ожирение и одышка. А главные модницы даже спали на льду, чтобы заработать натуральный радикулит, и курили чай с куриным пометом для модного порока сердца.

На похороны императрицы дамы пришли в изящных лакированных гробах. И тут вдруг увидели, что безнадежно отстали от моды. Потому что наследницей Терезы стала ее двухмесячная правнучка, и главных модниц уже приволокли в изящных пеленках — теперь они кричали “уа-уа” и временами издавали модное зловоние.

69. Русалки

У русалок недоброй славой пользовалось одно место возле песчаного плеса, где в лунные ночи так чудесно серебрятся водоросли… На этот плес приходил дивный юноша с золотыми волосами. Своими песнями, нежным голосом и глубокими, как омут, глазами, против которых невозможно устоять, он подманивал неосторожных русалок, а потом мог защекотать их и утащить к себе на сушу, где ходко торговал русалочьими чучелами, а потроха сбывал подешевке в окрестные рыбные лавки.

70. Эликсир жизни

Король Филимер на досуге любил заняться алхимией, покопаться в трудах чернокнижников, и вообще не чужд был научной деятельности. И однажды загорелся он идеей найти эликсир жизни, ее экстракт. Несколько лет не выходил он из своих мрачных подземелий, давно пользующихся у народа дурной славой. Одни опыты следовали за другими. Он собирал в пробирки кровь самых жизнерадостных, ловил ретортой последнее дыхание юных, пытался извлечь реактивами ароматы лучших цветов и сконцентрировать в колбе буйство дикого коня. Все эксперименты кончились неудачей. Жизнь не хотела собираться в колбах и ретортах. Кровь сворачивалась бурыми потеками. Цветы превращались в зловонную грязь. Дыхания и голоса замирали могильной тишиной. И тогда Филимер призвал дьявола, предложив ему душу за эликсир жизни.

Дьявол не преминул откликнуться и тут же явился, раздвинув плечом кладку стен. Галантно улыбнувшись королю, он счел нужным уточнить:

— Что вы имеете в виду под эликсиром жизни?

— Я имею в виду вещество, концентрирующее целую жизнь в одной капле. Вещество, вобравшее в себя и вечную молодость, и мудрость старости. Вещество, способное наполнить любого жаждой жизни и открывающее все ее радости.

Дьявол понимающе улыбнулся, кивнул и протянул склянку, в которой перекатывалась одна единственная капля. Жадно поднес ее к губам Филимер, но выпив, выразил недоумение:

— Разве это эликсир жизни? Я почему-то ничего не чувствую.

— Выйди из подземелья, — посоветовал, улыбнувшись, дьявол.

Король поднялся по лестнице, и едва открыл тяжелую дверь, как сырой воздух закружил ему голову. Струи теплого дождя хлестанули в лицо и заставили засмеяться от счастья. Окружающий лес обрушил море шумов и мокрых свежих запахов, а на опушке посреди этого великолепия и буйства природы, танцевала под дождем девушка в промокшем платье, не ведая, что за ней кто-то наблюдает.

— Что это за вещество? — восхищенно ахнул Филимер, грудь которого одновременно распирали восторг, радость жизни и такая жажда прекрасного, которая возможна разве что в цветущей юности.

— Ты выпил яд, — спокойно пояснил дьявол. — Поэтому вся оставшаяся жизнь сконцентрировалась у тебя в нескольких последних мгновениях. Поэтому и проснулась в тебе такая жажда жизни, и открылись все радости, которых ты раньше не замечал. Ведь по-настоящему у вас ценится только то, что вы теряете. Ну что, а теперь пойдем… — улыбнулся дьявол, раздвигая плечом кладку подземелья.

71. Осада

Герт наголову разбил войско Бурдеса. А тот с оставшимися солдатами засел в крепости и защищался, благо припасов было в избытке.

— Хорошо! — заявил Герт после очередного отбитого штурма. — Я потерял много воинов, и больше не потеряю ни одного. Подожду, пока ты сам сдашься.

И началась осада. Минуло лет пятьдесят, а она еще продолжалась. Там, где стояли отряды Герта, выросли деревни, зазеленели сады и пашни. Солдаты переженились, наплодили детей и внуков. По вечерам к Герту сходились старики-офицеры, выслушивали очередной приказ на продолжение осады и разбредались по своим селениям, где дымились очаги, раздавался детский смех, и парни за кустами подстерегали девушек. Иногда делегация осаждающих ходила к крепости и предлагала Бурдесу сдаться. Выслушивала отказ и возвращалась. Старикам, не пойми зачем живущим в крепости и никого не пускающим к себе, детишки показывали языки, женщины сплетничали об их нравах, а молодежь сочиняла страшные небылицы и насмешливые частушки.

Но осажденных, как и тех, кто начинал осаду, становилось все меньше. Они старились, дряхлели и умирали. Когда похоронили последнего из прежних соратников Герта, он с кладбища завернул к вражеским воротам и увидел, что там тоже остался один только Бурдес. Герт еще раз предложил ему капитулировать, обещая место в общинной богадельне, но старый солдат Бурдес лишь красноречиво посмотрел на свое выцветшее знамя, вьющееся на башне. И тогда испугался Герт, что может умереть раньше Бурдеса, так и не взяв крепости. Разослал по деревням сыновей и собрал все население — всех потомков своего почившего воинства. Глянул с крыльца — и возрадовался. Раз в десять их было больше, чем прежних солдат. Где уж противиться такой силе старику Бурдесу?

И рассказал им Герт, как и зачем обосновались здесь их предки. Объяснил, что все они, в сущности, воины, и не просто живут тут, а держат в осаде крепость. А старик, в этой крепости обитающий — не просто чудак, выживший из ума, а их давний исконный враг. Загомонили жители, обрадовались — так вот, чего не хватало им в жизни-то! Вот он кто, их обидчик и оскорбитель, корень всех зол! Вот она — возможность покрыть себя славой и войти в историю!

На бой все вместе собрались, даже дети — разве откажешь соплякам в таком развлечении? Оружие ржавое из чуланов повытаскивали, кому не хватило — нового наковали. А как вооружились, сразу и не узнать — сильные стали, подтянутые, блестящие! Одно слово — воины, а не крестьяне какие-нибудь. Все женщины на шеях виснут, а потом и сами распалились, дреколье похватали, Бурдеса проклятого по-своему, по-бабьи поносят и на расправу требуют. Взяли сыновья и внуки Герта под руки, и огромное войско на приступ двинулось.

А Бурдес в это время часовым на башне стоял — больше-то ведь некому. Увидел атаку начавшуюся и, кряхтя, еле-еле ногами перебирая, начал спускаться вниз. Осаждающие до стен дошли, лестницы приставили и полезли. Кричат, пихаются — всем интересно. С шуточками баб подсаживают, за ляжки пощипывая. Забрались на стены, Герта кое-как втащили и возопили в честь желанной победы. А когда принялись старое линялое знамя на трофеи сдирать, Бурдес наконец-то добрел до пороховых погребов и взорвал крепость.

72. Высокая цель

— Я возьму штурмом и разрушу проклятый замок злого Тролля! — воскликнул могучий Хоттерн, отправляясь в поход с огромным войском. Гиблые леса поглотили воинов Хоттерна, болезни унесли одних, звери искалечили других, непогода доконала третьих. Лишь с небольшой дружиной дошел Хоттерн до стен замка.

— Я не смогу взять штурмом замок злого Тролля, но хотя бы истреблю его солдат! — выкрикнул отчаянный Хоттерн, бросаясь в атаку, Камнеметные машины и туча стрел встретили рыцарей Хоттерна, и не стало у него дружины.

— Я не смогу истребить солдат злого Тролля, но буду рубить их, пока хватит сил! Все же кому-то другому будет легче! — прорычал упрямый Хоттерн, направляя коня на самых сильных вражеских рыцарей. Камни сломали его оружие, а стрелы убили коня и ранили его самого.

— Я не смогу рубиться с войском злого Тролля, но я убью хотя бы одного его воина! — прохрипел обессилевший Хоттерн и с обломком меча побрел к ближайшему тщедушному солдатику. Но силы покидали его, и обломок меча он тоже выронил.

— Я не смогу убить даже одного воина. Но я искалечу его, все же кому-то другому будет легче, — прошептал израненный Хоттерн, с усилием делая шаг за шагом. Солдат бросил копье и пронзил Хоттерна. И последнее, что увидел он, упав на землю, был здоровенный паук, копошащийся в луже его крови.

— Ну хоть это я смогу сделать! — выдохнул умирающий Хоттерн и раздавил паука. Он уже не видел, как из сплетения паутинок вырвалась большая зеленая муха…

Вскоре злой Тролль и весь гарнизон его замка вымерли от жестокой дизентерии.

73. Статуя

Одна девушка мечтала о большой любви, сильной, чистой и благородной — такой, о которой обычно рассказывают книги. Но в обыденности ей встречались лишь гораздо более слабые образцы этого чувства, и девушку охватил страх, что она так и состарится, не встретив своего избранника. Тогда она обратилась к колдунье — нельзя ли ей как-то сохранить молодость и красоту до того момента, как она отыщет настоящую любовь. Колдунья долго думала, чесала в голове и копалась в старых заплесневелых фолиантах. Наконец, она пришла к выводу, что это возможно — нужно лишь превратить девушку в статую. А заклинание настроить на определенную силу любви, как только у какого-нибудь человека, увидевшего статую, чувства превысят заданную величину, колдовство спадет, и она вновь оживет.

Самоотверженная девушка согласилась с ее планом, купила кусок мрамора под пьедестал и долго репетировала перед зеркалом, в какой позе она будет лучше выглядеть и сможет пробудить в зрителях настоящую любовь. А в ночь, когда звезды на небосклоне заняли подходящее положение, был совершен необходимый ритуал. Девушка разделась, прихорошилась напоследок, встала на пьедестале в виде античной богини и замерла. А колдунья намазала ее своими зельями и прочла заклинания. Волшебство вполне удалось, и через пару минут живое тело превратилось в мрамор.

Но дальше ей не повезло. Сначала прекрасная статуя попала в частную коллекцию старого извращенца, коллекционирующего эротические произведения искусства. Потом при ремонте дома его наследниками попала в подвал и надолго была там забыта. Потом, проданная с молотка, пылилась в запасниках музея. И наконец, как подделку под антик — неизвестного автора и не имеющую никакой древности, а значит и особой ценности, ее установили в городском парке. А мальчишки-хулиганы отбили ей руки и на интимных местах выцарапали весьма откровенные пояснительные надписи. Так что теперь она уже вряд ли способна вызвать у кого-либо требуемые чувства. Хотя с ее запросами, может, оно и лучше оставаться статуей при нынешнем понимании любви?

74. Философия

Как-то раз на перекрестке дорог повстречались два философа, идущие из разных городов. По костюму одного было видно, что его закидывали тухлыми помидорами, а по синякам другого — что его угощали камнями. Когда они присели отдохнуть и разговорились, первый философ, оглядев коллегу, глубокомысленно изрек:

— Да, на слова истины люди реагируют по-разному. Иногда они говорят спасибо и улыбаются. Хотя чаще — глядят недоуменно.

— Это не страшно, — рассудил второй. — Даже на великих мыслителей часто глядели недоуменно.

— Мне приходилось видеть, как люди на глазах становились лучше и добрее, — мечтательно продолжал первый. — И того, кто научил их этому, забрасывали цветами!.. — покосившись на свой костюм и синяки собеседника, он поправился. — Хотя чаще все-таки тухлыми помидорами и камнями.

— Но ведь и это не страшно! — воодушевленно подхватил второй. — Даже великих мыслителей часто закидывали тухлыми помидорами и камнями.

Потом они переглянулись и дружно вздохнули:

— Только вот жаль, что когда их закидывают помидорами и камнями, великие мыслители еще не знают, что они — великие. Ведь не одних великих закидывают…

75. Череп

Десять лет воевали между собой короли Рихард и Огден. Удача клонила знамена то в одну, то в другую сторону. То Огден громил Рихарда, то Рихард, переформировав армию, заставлял отступать Огдена. Но однажды счастье отвернулось от Огдена совсем. Измена довершила то, чего не смогли сделать мечи противника. Его преемник, вступив на трон, обратился к Рихарду с предложением мира, а в подтверждение дружеских намерений прислал ему чашу, сделанную из черепа Огдена.

В тот день король Рихард впервые за долгие годы слонялся по замку без дела, и впервые с начала войны напился допьяна. Он заперся один, поставив на столе присланную чашу и сказал ей:

— Ты был достойным противником, Огден! Не так, ой не так мне хотелось бы с тобой встретиться… Но ты умер, так и не побежденный, пусть хоть это служит тебе утешением. Пожалуй, ты был единственным достойным моим противником. Но тебя убили, а я остался. И не знаю, что же теперь, без тебя, делать мне? Давай же выпьем с тобой, Огден. За тебя, которого я так и не смог одолеть! — Рихард налил череп вином и чокнулся с ним простым солдатским стаканом.

76. Рабы

Вальтер, молодой раб, сын раба, внук раба и правнук раба, бежал. Его поймали рабы, высланные в погоню старшиной рабов, избили и приволокли в рабский поселок. Тут же возмущенная толпа рабов окружила его. Отец, поседевший от горя, рыдал:

— О, позор! Как же ты смог на такое решиться, сын? Ты опозорил не только меня, перешедшего нашему господину по наследству, не только свою мать, купленную за большие деньги, ты опозорил весь наш честный рабский род, веками, по крупицам создававший безупречную рабскую репутацию! Так будь же ты проклят, я отрекаюсь от тебя!

Старейшины рабов укоризненно качали головами:

— Ах, юный негодяй! Ты предал светлую память всех наших предков, которые были честными, послушными рабами! Ты предал клятвы верности, приносимые нами хозяину и его предкам! Ты наплевал на рабскую честь и перечеркнул лучшие традиции рабства! Будь же ты проклят, отщепенец, недостойный носить высокое имя настоящего раба!

Как вихрь, ворвалась в толпу растрепанная невеста Вальтера и с воплем вцепилась ему в волосы:

— Ишь чего, подлец, выдумал! Ты что, вообразил себя лучше всех нас? Решил, что мы, честные рабы, уже не ровня тебе, свободному? Или счел, что я тоже стану предательницей и побегу, как послушная собачонка, вслед за предателем? Что я ради тебя брошу родину, где покоятся кости всех моих близких, примерных и послушных рабов? Будь же ты проклят, предатель своего рода, своего ремесла и нашего высокого рабского имени!

Беглого отщепенца Вальтера разгневанные рабы забили камнями. А потом, преисполненные чувством выполненного долга, торжественно дали себя высечь за то, что нанесли ущерб рабовладельцу.

77. Напутствие

Когда рыцарь Кольгард уходил в крестовый поход, он преклонил колено перед своей возлюбленной, мадмуазель Глорией, и она напутствовала его вдохновенными словами:

— Возвращайся с победой! Пусть рука твоя не знает промаха, и пусть навечно обнимет тебя моя любовь! — повинуясь внезапному душевному порыву, она сорвала со своей изящной шейки белый шелковый шарф и повязала его красивым бантом на локоть кавалера.

Шли годы. Мадмуазель Глория терпеливо ждала. И однажды дворецкий доложил, что в гостиной ее ожидает какой-то рыцарь. Она бросилась со всех ног, но рыцарь оказался незнакомым — одноглазый, хромой, покрытый шрамами, он вылавливал вшей из подшлемника и стакан за стаканом опрокидывал в себя поданное вино.

— Вы… от Кольгарда? — пролепетала мадмуазель Глория, силясь унять запыхавшееся дыхание.

— А вы не родственница ли ему будете? — замявшись, прохрипел рыцарь.

— Нет… — выдавила она.

— Тогда легче, можно без реверансов, — облегченно вздохнул воин. — В общем, велено передать, что Кольгард плохо кончил. Попал в плен к шайке сарацин, и они принялись спорить, повесить его или отпустить за выкуп. Уже хотели было согласиться на выкуп, потому что для повешения не нашлось подходящей веревки, но в последнюю минуту кто-то заметил шелковый шарф, который этот олух всегда таскал на правой руке. На шарфе и вздернули…

78. Весна

Марите выскочила из натопленной по-зимнему избы на крыльцо, и весенняя тугая прохлада обожгла ее, добираясь до самых колен. Она выплеснула воду из таза, поставила к стене веник и оглянулась, вытирая душный пот и убирая под чепец непослушные локоны. Царила весна. На глазах съеживались сугробы, и сосульки на крышах текли, будто опущенные носы старых дев в приступе насморка. И снегирь скакал тусклым, поблекшим пятном по темнеющему насту. Весна волной захватила и саму Марите, и она, опьянев от шалого ветра и шалой капели, сбежала вниз по крыльцу и тронула снег босой ногой. Жгучая, сладостная игла самой весны будто пронзила ее насквозь… Тут же смутившись и опасливо покосившись на окна, она затерла свой след и хотела уже бежать назад в избу. Но на секунду задержалась, бросив еще один жадный взгляд на окрестности…

Там, на фоне леса, сбросившего снежные оковы, на фоне реки, уже начавшей взламывать лед, сквозь царство всесильной весны скакал на вороном коне рыцарь в серебристых доспехах! Его юное лицо сосредоточенно вглядывалось вперед, ясно показывая, что путь перед ним лежит дальний, и что едет он по какому-то важному делу. Рука с тонкими пальцами властно покоилась на древке копья, а солнечные зайчики, ничуть не считаясь с его рыцарским положением, вовсю ласкались и резвились на сверкающих латах. И так непохож был его стройный стан на кряжистые туловища знакомых лесорубов, так непохожа его рука на их узловатые пальцы, так непохож был его чистый взгляд на их взгляды — то лукавые, то похотливые, то пьяные… Рыцарь давно уже скрылся за лесом, а Марите все еще стояла на крыльце и глядела ему вслед, захлебываясь весенним возбуждающим воздухом.

Теперь весна царила в ней самой, и прежде, чем заснуть, она вдруг представила, как этот рыцарь на обратном пути остановится у их дома. Как он попросит ковш воды. И как он изумится, разглядев под обликом простой крестьянки душу Марите. Как встретятся их глаза… А потом… потом сладко сжималось сердце. Будто от прикосновения босой ноги к талому весеннему снегу…

А потом природа расцвела, взбесились птицы в садах, заливая ночи своим пением. А цветы дурманили морями густых ароматов. И Марите часами простаивала на крыльце, каждый день, каждую минуту готовая к появлению своего рыцаря и боящаяся его пропустить. Домой она шла лишь тогда, когда сон и усталость совсем морили ее, но воздух, пропитанный весенней страстью, настигал ее и в постели. И снова приходили те же грезы. Ковш воды. Встретившиеся глаза. А птицы и цветы подталкивали к новым, все более откровенным подробностям, где одежда Марите оказывалась сваленной на полу вместе с доспехами, а тонкие рыцарские пальцы ласкали так же нежно, как теплый ветерок…

А потом пришло лето и принесло зной. Он отуплял и сковывал желания, оставляя на их месте только усталость, равнодушие и пустоту. Теперь от солнца приходилось прятаться в тень, а когда все же требовалось выйти на крыльцо, Марите безучастно окидывала взглядом пожухлый от жары лес, обмелевшую речку и пыльную дорогу. Эта дорожная пыль, то и дело поднимаемая в воздух тяжелым, душным ветром, садилась на одежду, грязным осадком покрывала ноги, въедалась в трещины загрубевших и потрескавшихся от летней работы пальцев.

Она снова вдруг вспомнила о рыцаре ранней осенью, когда повеяло прохладой, и дожди оживили пусть слабые, но такие же волнующие тени былых шалых запахов. Снова ворвались в бессонные ночи сладкие, греховные грезы. И снова сверкающий рыцарь увозил ее в дальние страны на своем вороном коне. Но осень быстро брала свое. Хлесткий колючий ветер быстро прогонял с заветного крыльца. А потом закружились первые снежинки, и холод совсем загнал ее в стены дома. Теперь Марите старалась в свободное время жаться к очагу — простому и надежному источнику тепла. Правда, иногда причудливые языки пламени напоминали ей полузабытого гордого рыцаря, но они тут же меняли свои зыбкие очертания, не скрывая нереальности этих видений. А в реальности на крыльце выл ветер, да и кому, собственно, может быть дело до какого-то проезжего рыцаря в начищенных доспехах?

А потом пришла зима…

79. Викинги

Викинги, суровые бородатые воины, свирепые бродяги соленых северных туманов, мускулистые хищники, увешанные оружием, на своих стремительных кораблях с драконьими мордами неслышно, мягко, словно стая волков, скользнули в южные моря. Раскрылся ажурный занавес белой пены прибоя и чаек, и перед северными убийцами предстала волшебная страна…

Край чудес. Дворцы вздымали вверх изящные крыши, цвели сады, и теплый ветерок перемешивал в воздухе их пряные запахи. Жизнерадостные бубенцы вьючных животных пели о богатом базаре. Беспечный звон гитар убаюкивал поэзией изысканной любви. Благовест монастырских колоколов успокаивал прихожан своей фундаментальностью. Гомон многолюдных толп разносился далеко, как гомон лежбища морского зверя, не подозревающего о приближении охотников… Губы хищников чуть скривились в непривычных гримасах улыбок. С легким шелестом поползли отточенные мечи из ножен. С плавным скрипом прошуршали по прибрежному песку смоленые носы черных кораблей, украшенные драконьими мордами…

Рушились от ударов таранов изящные дворцы, и по коридорам их неслась в панике нарядная знать, преследуемая хрясткими ударами. Горели сады, и порывы ветра кружили в воздухе удушающую гарь облетающих цветов. Звонко лопались в огне струны гитар, и певчие птицы тревожно перекликались, разлетаясь кто куда. Охрипшими от ужаса голосами орали женщины, не ощущая, как им задирали юбки и умоляя лишь о жизни. Забрызганные кровью колокола монастырей глухо гудели окоченевшими трупами звонарей, качающимися под ветром на их веревках…

Награбив груды добра, хищники раздумали возвращаться домой. Слишком уж хорошо было в этой стране, где земля рожала дважды в год, а богатства осталось еще столько, что оно никак не умещались в кораблях с драконьими носами. И викинги остались жить в захваченном краю. Выросли новые дома на месте сожженных. Восстановились разрушенные стены городов. Награбленные вещи заняли свои места в домах новых владельцев. На каждом шагу викингов ждали удивительные открытия. Они вдруг обнаружили, что пышные и мягкие одежды могут быть удобнее стальных кольчуг. Обнаружили, что жизнь в роскоши таит в себе не меньше удовольствий, чем суровая доблесть побед и лишений. Открыли, что получить женщину куда приятнее и интереснее в уютном будуаре после тонких ритуалов ухаживания, чем в луже крови под угрозой ножа. Открыли обаяние красоты и очарование музыки. И опять расцвела страна. На добытые в набеге деньги вознеслись к небесам еще более изящные кровли дворцов. На удобренной золой почве выросли еще более пышные сады. На вакантные места погибших мастеров пришли со всех концов новые, еще более искусные ремесленники. На опустошенные базары поспешили новые, еще более богатые купцы.

И викинги, иногда еще потирая по привычке обритые подбородки, поднимали в своих дворцах бокалы за жизнь, за любовь, и за дальнейшее процветание своего прочного, незыблемого государства. Пиршественные залы уютно заливал свет каминов и канделябров, и поэтому трудно было что-нибудь разглядеть в ночной темноте окон. А за окнами шумело море. А с моря неслышно и мягко, словно стая волков, надвигались под латанными парусами черные смоленые корабли с драконьими мордами… Это плыли викинги, суровые бородатые воины, свирепые бродяги соленых северных туманов. Их обветренные губы чуть скривились в непривычных гримасах улыбок и с легким шелестом поползли из ножен длинные, отточенные мечи…

80. Заколдованное место

Одно место кто-то заколдовал. Кто — неизвестно, потому что это случилось очень давно. А в результате там завелись некие странные вирусы, и человек, побывавший на заколдованном месте, очень часто заражался мечтой. Быстро обнаружилось, что неведомые вирусы особенно активны весной, погожими летними ночами, а также на восходе и на закате солнца, что они передаются от одного к другому при общении, и иногда способны вызвать подлинные эпидемии мечты. Имелись и многочисленные летальные исходы — ведь человек запросто может погибнуть за свою мечту. Если, конечно, это действительно настоящая мечта, а не что-то другое, похожее по симптомам.

Но опасность эпидемий острой и хронической мечты общество сразу же осознало, и уже вскоре научилось с ними бороться: во-первых, санитарными кордонами, во-вторых, горькими пилюлями, в-третьих, изоляцией больных, и в-четвертых, прививками населения. Чтобы не заболеть всерьез, людям начали прививать какую-нибудь ослабленную форму мечты — например, о модной безделушке, мелких выгодах или служебном повышении на одну ступень. А для тех, кто все-таки захворал, несмотря на все меры профилактики, весьма эффективным оказалось грязелечение. Больного стали в несколько сеансов закидывать грязью, и он постепенно выздоравливал.

И опасность заколдованного места быстро пошла на убыль. Теперь средний, нормальный человек не заболевал там ничем. Кроме, разве что, насморка или радикулита — да и то, если имел неосторожность сидеть на сырой земле.

81. Счастье

Как-то раз графу Феликсу колдун подарил на день рождения Счастье. Но граф Феликс решительно не знал, что делать с таким подарком, поскольку и без того был молод и счастлив. Поэтому он сунул Счастье куда-то в шкаф, да и забыл о нем, закрутившись в бурлящем круговороте юности.

Со временем он, конечно, остепенился, обзавелся семьей, занял видное положение в обществе, и однажды, благоустраивая свой дом и разбирая старые вещи, наткнулся в шкафу на подаренное Счастье. Долго думал, куда бы его приспособить, и повесил на стену, вставив под стекло в красивую рамку. Где оно быстро примелькалось, и граф перестал его замечать в бесконечных будничных хлопотах.

Но годы брали свое, и как-то вечером постаревший граф Феликс, размышляя о былом, вдруг вспомнил, что где-то у него должно быть то самое Счастье. Тогда он занялся упорными поисками и действительно обнаружил его под запыленным стеклом в облупившейся и рассохшейся рамке. Конечно, Счастье тоже потеряло свой блеск, выцвело, пожелтело и сморщилось, но граф Феликс, несмотря на протесты домашних, привел рамку в порядок и водрузил на самом видном месте своего кабинета. И всякий раз, когда становилось особенно тоскливо, он подходил теперь сюда, бережно касался стекла старческой рукой и удовлетворенно вспоминал, что ведь было же и у него свое собственное, неповторимое Счастье.

82. Демократия

Однажды султан Сулейман объявил своим подданным, что дарует им полнейшую демократию. А потом приказал ловить всех, недовольных его правлением, и казнить без суда и следствия.

— Ведь я же за демократию, — пояснил он своему визирю. — А раз они против меня, значит — и против демократии. Да за такое достижение, как демократия, я любому глотку перережу!

83. Вопрос чести

Граф Монхорст и граф Триттен вызвали друг друга на дуэль. Перед поединком секунданты попытались помирить их, но тщетно. Ведь задет был вопрос чести.

Они выстрелили, и оба промахнулись. Их кинулись поздравлять с удачным исходом, но граф Монхорст с графом Дитрихом сочли себя неудовлетворенными и потребовали вторую пару пистолетов. Выстрелили — и опять промахнулись. Им дали третью пару. Выстрелили — и промахнулись. Дали четвертую — снова промахнулись… Где-то на пятисотой или шестисотой паре они наконец-то научились стрелять и убили друг друга. Весть об их подвиге во имя чести облетела все столичные газеты.

84. Дисциплина

Перед битвой генерал Фридрихсен приказал подчиненным:

— Подпустить противника поближе! Без моей команды огня не открывать!

Он сел на высоком холме и стал наблюдать, как неприятельское войско медленно разворачивается к наступлению. Ночь перед сражением выдалась бессонная, пришлось составлять диспозиции, проверять подготовку, готовить множество приказов и директив, А на солнышке генерала разморило, и он мало-помалу начал клевать носом. Разбудили Фридрихсена вражеские солдаты, стягивающие с него сапоги и срывающие ордена с мундира. Подчиненные оказались очень дисциплинированными и огня так и не открыли.

85. Омут

Когда по стране поползли тревожные слухи о том, что в тихом омуте завелись черти, правительство, собравшись на экстренное заседание и детально обсудив этот вопрос, немедленно выступило с резким опровержением. Премьер-министр, известный своей объективностью, заявил, что такие слухи будут пресекаться самым решительным образом, как явная клевета на отечественные тихие омуты.

— У нас нет ни малейших оснований давать нашим партнерам или нашим недругам какой-либо повод для сомнений в чистоте наших тихих омутов, — авторитетно резюмировал он. — Ну а всем заблуждающимся и сомневающимся мы готовы предоставить возможность самим попасть в этот тихий омут, и лично убедиться, что никаких чертей там нет.

86. Молодое вино

Барон Помпс безвыездно жил в своем замке Момпс и мирно правил доставшейся ему по наследству Момпспомпсляндией. Обычно он с утра до вечера занимался излюбленными делами, а именно трепал по щечкам смазливых крестьянок, большими сковородками кушал поджаренную колбаску и запивал молодым вином из любимой большой кружки. Однажды пришли к нему отцы-доминиканцы и спросили:

— Как ты живешь, барон Помпс?

— Я живу хорошо, — удовлетворенно кивнул барон Помпс, предложив им для подтверждения сказанного отведать своей колбаски и молодого вина. Отцы-доминиканцы почему-то отказались и принялись уточнять:

— А что же хорошего совершаешь ты в своей жизни?

— Разве вы не видите? — удивился барон Помпс. — Я ем поджаренную колбаску и запиваю молодым вином из любимой большой кружки.

— Ты неправильно живешь, барон Помпс, — возмутились отцы-доминиканцы. — Ведь ты обязан совершать подвиги, делать карьеру при дворе, заботиться о своей репутации, искать невесту, воспитать наследников, бороться за свой престиж, оставить о себе память и благопристойно вознестись на небо под причитания домочадцев, соболезнования общественности и напутствие нашей церкви.

Ответ барона Помпса оказался не очень внятным, потому что рот его был занят колбаской, а потом он и вовсе отвлекся, потому что по двору как раз проходила смазливая крестьянка, и требовалось срочно ущипнуть ее за щечку. Отцы-доминиканцы обиделись и уехали, а вскоре сам епископ прислал барону Помпсу письмо с увещеваниями и наставлениями. Правда, дворецкий успел его только распечатать, когда принесли поджаренную колбаску и любимую большую кружку с молодым вином. А после этого из письма, на котором стояла сковородка, уже ничего нельзя было разобрать.

Когда стало ясно, что увещевания и наставления епископа не подействовали, к барону Помпсу обратился архиепископ. Потом кардинал. Потом папа римский. Потом барона Помпса отлучили от церкви и объявили вне закона. Его антиобщественное поведение обсуждалось при всех дворах Европы. Шокированные горожане перемывали ему кости на всех базарах, а деревенские жители — во всех трактирах. Его осуждали со всех амвонов, художники наживали состояния, рисуя на него карикатуры, а издатели — печатая памфлеты о нем. Студенты шести крупнейших университетов бросили занятия, толпами ходили по улицам, били стекла и распевали убийственные эпиграммы про барона Помпса. Сто двенадцать человек в знак протеста против политики барона Помпса кончили жизнь самоубийством, еще триста пятьдесят шесть объявили голодовку. Он же ничего этого просто не знал. Он кушал поджаренную колбаску и запивал молодым вином из любимой большой кружки.

В конце концов, на барона Помпса направили небольшой крестовый поход. Но половина участников по дороге дезертировала, потому что богатой добычи поход не сулил, а тащиться не пойми куда за колбаской, вином и смазливыми крестьянками было вовсе не обязательно. Другая половина войска лишь немножко не добралась до Момпспомпсляндии и утонула при переправе через безымянную речушку. А барон Помпс в это время трепал по щечкам смазливых крестьянок и кушал принесенную ими шипящую и шкворчащую на сковороде вкусную колбаску, которую так приятно запить молодым вином из любимой большой кружки.

87. Хроника смутных времен

В одном королевстве жители ужасно разложились, и развелась масса всевозможной сволочи. Чтобы хоть как-то пресечь это безобразие, король призвал подданных прекратить разлагаться и обязал всех истреблять на корню различную сволочь, объявив ее вне закона. Жители королевства обрадовались, горячо поддержали его инициативу и тут же перебили друг дружку, обвиняя в сволочизме. После этого все они разложились.

88. Старинная легенда

Как-то давным-давно, в старые добрые времена, рыцарь Фроммер пришел к любимой своей, госпоже Ландер. Только было начали они возиться да миловаться, как стук в дверь, Это муж госпожи Ландер пришел. Рыцарь Фроммер под кроватью спрятался, а госпожа Ландер открывать пошла. Входит муж и говорит:

— Ну и копуша же ты, совсем обленилась! Столько ждать заставляешь!

Рыцарю Фроммеру эти слова, к даме сердца обращенные, показались весьма оскорбительными. Вылез он из-под кровати и вызвал господина Ландера на дуэль. Они тут же скрестили шпаги, и рыцарь Фроммер убил господина Ландера. А служанка Хильда, в замочную скважину подглядывавшая, как увидела, что господина Ландера убивают, за стражей побежала. Пришла стража во главе с алькальдом, старым, почтенным человеком, и стала рыцаря Фроммера арестовывать, чтобы голову ему отрубить. Но рыцарь Фроммер этого не захотел, убил алькальда — старого, почтенного человека, стражников тоже переколол и на лошади ускакал.

Прохожие как такое увидели, побежали к герцогу. А герцог в этом городе был очень благородный. Всего лишь один грешок за ним числился — тайком он в госпожу Ландер влюбился и супругу свою поэтому ядом извел. Но справедливость ценил он превыше всего, и господина Ландера изводить не стал — терпеливо ждал, пока тот сам копыта откинет или милая женушка его отравит, чтобы чин-чином можно было ей законное предложение сделать. А тут как увидел такое беззаконие и подлое смертоубийство, лично вскочил на коня и с двумя солдатами в погоню кинулся.

А тем временем мать госпожи Ландер и мать господина Фроммера встретились на мосту и давай поносить друг дружку. “Твой сын развратник! Он мою дочку соблазнил!” — кричит мать госпожи Ландер. А мать рыцаря Фроммера отвечает: “Твоя дочь сама шлюха и сына моего с панталыку сбила!” Тут они вцепились друг дружке в глотки, упали с моста и утонули. А отец рыцаря Фроммера и отец госпожи Ландер как узнали, что жены их утонули, обнялись и напились на радостях — да так крепко напились, что с перепою оба и померли. Служанка Хильда об этом на базаре услышала, разволновалась, домой прибежала, хотела немножко успокоительного шлепнуть, которое для своей госпожи готовила, но шлепнула впопыхах заместо успокоительного ту отраву, которую по приказу госпожи готовила для господина Ландера.

Ну а герцог с солдатами почти нагнал было рыцаря Фроммера. Только Фроммер, не будь дурак, солдатам кошелек с золотом бросил и крикнул, что это, дескать, лишь задаток. Солдаты такое дело смекнули, набросились на герцога и задушили его. А потом сами за кошелек подрались и зарезали друг дружку ножиками.

А госпожа Ландер как увидела, чем история оборачивается — муж убит, родители преставились, любимый в изгнание ускакал, а успокоительное ей не несут, отыскала развесистое, живописное дерево, выбрала на нем самую красивую ветвь да и повесилась. Молва о ней дошла до рыцаря Фроммера, он сразу же прискакал назад из изгнания, еле-еле через толпы зевак протиснулся и в знак своего глубочайшего чувства повесился рядышком с госпожой Ландер. А ветка, на которой они повисли, их тяжести не выдержала, обломилась и пришибла до смерти кучу горожан столпившихся.

Пень от того дерева до сих пор благоговейно сохраняют старожилы как символ всепобеждающей любви, и показывая его приезжим, рассказывают эту красивую легенду.

89. Ворон

Старый ворон любил сражения. Он жил на этой земле долго и успел выработать привычку летать за армиями в ожидании битвы. Найдя подходящий наблюдательный пункт, ворон с чисто спортивным интересом смотрел, какая сторона одержит верх. Прикидывал, чьих мертвецов будет больше. Потом он плотно обедал теми, за кем наблюдал, и за трапезой с высоты своего многолетнего опыта сравнивал это сражение с предыдущими и этих солдат с солдатами прошлых времен — какие жирнее и вкуснее.

Он давно привык к такой жизни и считал ее насыщенной и интересной, неторопливо перелетая из страны в страну вслед за передвижениями вооруженных людей — какая из армий идет на войну, а не на парад, он уже научился определять безошибочно. Вот и на этот раз не ошибся. С высокой сосны наблюдал, как сошлись два войска, как они теснили друг дружку, маневрировали, вводили резервы и оставили большое поле заваленным трупами. Тогда ворон расправил крылья, спланировал на эти груды и приступил к еде.

— Ах, гад… — прохрипел вдруг какой-то раненный солдат. Свистнула стрела, и ворон упал, нанизанный на нее. Он искренне удивился. Что плохого сделал он этим людям? Он ведь только наблюдал, как они сами убивают друг друга. А что питался их телами — так не пропадать же добру.

90. Мельницы

Идальго Алонзо Кехано по прозвищу Дон Кихот был побежден мельницами. Победив и искалечив его в бою, мельницы стали плодиться и размножаться. Одна за другой они обосновывались на окрестных холмах и махали своими крыльями. Мельницы плодили мельников в аккуратных колпаках с солидными животиками, которые сидели на порогах своих мельниц, грелись на солнышке и покуривали трубочки. Мельники приводили мельничих, широких в кости, основательных и необычайно сварливых. Мельничихи плодили мельничат, которые носились по лужам, потом набирались ума-разума и строили собственные мельницы. И вскоре на свете расплодилось столько мельниц, что последователям идальго Алонзо Кехано уже негде стало проехать.