Подлинные мемуары поручика Ржевского

ЗАГАДКИ ДРЕМУЧИХ ДЖУНГЛЕЙ

Возможно, другие медицинские светила считают иначе, но я однозначно утверждаю, что самая ответственная и хитрая операция — это роды. Потому что любой человеческий орган подчиняется определенным закономерностям, отклонения от которых проявляются крайне редко. Но встречали ли вы хоть одну женщину, подчиняющуюся хоть каким-нибудь разумным закономерностям и не способную в любую минуту на самый неожиданный фортель? Вот тут-то и может понадобиться весь опыт, все искусство врача, чтобы с честью выйти из сложившейся ситуации.

В качестве примера я хочу рассказать об одном случае из своей колониальной практики. Как-то раз, обуянный тоскою и идеей классификации тропических лихорадок, упросил я губернатора заслать меня на год в самые дебри джунглей к племени катамауи. Ну и жил там, помаленьку изучал лихорадки всех цветов радуги, водившиеся в окрестных болотах в богатейшем ассортименте, а на досуге врачевал этих наших собратьев и охотился с ними на бегемотов. Надо отметить, что вообще-то ихние бабы рожать у меня не любили. Говорили, что это щекотно, и никакого удовольствия при таких родах не испытываешь. Другое дело, мол, когда по ихней традиции положат на плоский камень, сверху на пузо доску взгромоздят, а на доске или буйвола гоняют, или подразделение воинов исполняет Танец Слона Весело Подпрыгивающего От Удовольствия При Мысли О Молодых Бамбуковых Побегах. Вот это, говорили, действительно, рожать так рожать, а с доктором — так, баловство одно, даже непонятно, зачем беременной ходила. А беременными, скажу вам, они там ходили постоянно — одного рожает, а следующий уже на подходе, месяце на четвертом — на пятом. И если кто-то попытается возразить, что подобное противоречит всем законам медицины, то я отвечу — если б законы медицины были хоть чуть-чуть применимы к этим катамауи, все племя вымерло бы недели за две, а то и за двенадцать дней, это просто очевидно, если поближе разглядеть их еду, обычаи и образ жизни.

И вот как-то пришло время рожать любимой жене вождя. Кажется, Муталапа или Балапама ее звали. А вождь считал себя человеком прогрессивным, раз десять в жизни видел белых, имел настоящие башмаки, которые носил в ушах вместо серег, и иногда съедал по страничке миссионерского календаря, дабы вкусить европейских знаний. Кроме того, он вынашивал заветную мечту; чтобы один из его детенышей непременно стал депутатом парламента. Естественно, такому реформатору не пристало держаться старины, и для произведения на свет потомства были избраны современные методы. Признаюсь, что к этому времени лихорадки, охота на бегемотов и зашивание колотых, резаных и жеваных ран мне уже порядком осточертели. Принять обычные роды — и то казалось каким-никаким разнообразием. И в назначенный час заявляется в мою хибару эта самая Балалапа или Мутамапа. Ясное дело, накрасилась, глазки подвела, причесочку нафуфырила, татуировочку на заднице подновила — не каждый день выпадает у белого доктора рожать. Уложил я ее на пол — такую тушу все равно никакая кровать не выдержала бы — и начинаем рожать.

Сперва изрядно пришлось потужиться. Мне, а не ей. Пока кое-как, обеими руками, ее левую грудку в сторону не сдвинул. А потом, отдышавшись, правую. А как иначе, если у нее пышный бюст ниже пупа спускался и то, что у нас в просторечии срамом зовется, не хуже передника прикрывал? Между прочим, у тамошних мужей подобный эталон красоты очень ценится, потому что позволяет на перьях и листьях экономить. Дальше уже легче, не менее изящные бедрышки она сама раскинула — видимо, рассчитывая, что прежде извлечения из нее этой партии я подготовлю задел на следующую. Когда растолковал, что по нашим обычаям так не полагается, явно огорчилась, но стерпела и изъявила готовность подчиниться требованиям цивилизации. А я взял ножик охотничий, отколупнул и отскреб им грязь, насколько получилось, и полез, значит, в ее подсобное хозяйство.

Для начала выгреб кучу всякой дряни, которую они по своим традициям туда засовывают — и бананы, и мяса куски, и насекомых, и мышь дохлую, и чуть ли не ананас. У них считается, что если ребенка еще в утробе подкармливать, то он сильнее будет. Хотя я думаю, что под этим предлогом они просто от мужей лакомые кусочки для себя прячут. А дальше, вроде, уже и дитенок. Только этот дитенок мне в палец вцепился. Ну да ладно, пока он там визжал и пальцем моим давился, я потихонечку сзади другой рукой подобрался и хвать его за шкирку! Вытащил. Поглядел так и эдак — кто его знает? Может, и вправду дитенок, а может, макака какая туда забралась бананами подхарчиться? Но хвоста, вроде, не было. Опять же, я этой Балабале или Мулапупе не судья — мало ли, с кем в джунглях могла спутаться? Так какая разница? Кинул сей плод в приготовленную корзину, полез за следующим. Тот, к счастью, задом лез. Пока он спохватился и соображал, какую пакость учинить, я его уже за ноги ухватил и выдернул — будто пробка хлопнула. Полез проверить — все или не все? Нет, еще третий копошится. Ну, этого-то я, наученный опытом, раз-два и в корзине! Вытащил, а у самого аж глаза на переносицу съехали… Потому что дитенок-то белый! Вы бы куда меньше удивились, если б ваша супруга вдруг черного родила. Ведь единственным белым во всем обозримом прошлом здесь был только я сам!..

Словом, нехорошо получается. Скандал назревает в самых, так сказать, высших кругах местного общества. Вождь-то как на это посмотрит? Может и не принять за дружескую милую шутку. Гляжу на его Мутапому или Лапатупу — хохочет, аж сваи ходуном ходят. Щекотно ей было, видишь ли, успокоиться не может. И пока она так заливалась, я белого дитенка пихнул незаметно в шкаф платяной. Закрыл, а ей корзинку протягиваю — нате, мол, ваше сокровище. Скалится, радуется, предлагает отблагодарить по-своему, пока лишний раз не вставала. Я вежливенько отказываюсь, ссылаясь на наши обычаи — сейчас, дескать, мне положено одному плясать Танец Доктора Принявшего Роды В Четверг и пить огненную воду. Тут уж она напрашиваться не стала — знала, что огненной воды ей все равно не дам. Еще раз поблагодарила, корзинку подхватила и домой пошла.

А я голову ломаю — что ж с этим-то делать? Ведь не выкинешь — какое ни есть, а живое. И чем черт не шутит, вдруг и впрямь свое? И у себя держать больно уж проблематично при его-то повадках. Открыл шкаф — так и есть. До чего мог дотянуться, изжевал и изгрыз. Два костюма к чертям. Хорошо еще, что до возвращения в город мне костюмы нужны чуть поменьше, чем осьминогу моток колючей проволоки. Оно визжит по-своему, продолжает бесноваться, а я сижу в трансе и не знаю, как выкрутиться. И вдруг вспоминаю, что на днях должна мне от губернатора почта прийти на слонах. Сразу же план родился. Живность я пока в шкафу запер — костюмам все равно хана, так и пусть дальше развлекается. Вечером взял бадейку с буйволиным молоком, покрошил туда насекомых, которые в сумерках на крыльцо наползли, и осторожненько в шкаф засунул. Слышу — чавкает. Ну и хорошо, от сердца отлегло.

Назавтра прием пришлось отменить, но уже через день — почта. Тогда зову вождя и показываю дитенка. Говорю, мол, так и так, тетушка своего сынка в банке прислала. Я вождя-то еще раньше за бутылкой угощал и тушенкой, и персиками консервированными, так что в банку он поверил. А я объясняю положение — дескать, написал дуре-тетушке, какие здесь люди замечательные, вот она и загорелась, выслала своего — чтобы здесь из него настоящего мужчину сделали. А мозгами своими бабьими не додумала, как такую кроху мужику растить — ему ж и молоко требуется, и ласка материнская. Вождь головой покачал, попенял тетушке за ее легкомыслие и сказал, что дело легко поправимое — почти все женщины в племени молочные, какая им разница, одним больше или одним меньше кормить? А ласку вполне Лапамапа или Баламупа обеспечит. Да и вообще, кстати, им удобнее будет из моего кузена настоящего мужчину делать, если я в этот процесс вмешиваться не стану. Как сами понимаете, я его чрезвычайно поблагодарил от своего и тетушкиного лица, и мы скрепили наш договор бутылкой свежеприсланного бренди.

Через два месяца, когда я уезжал, меня настоятельно просили не беспокоиться о юном родственнике и передать тетушке, что желание ее непременно исполнится, потому что пострел подает все задатки настоящего мужчины, и живет у вождя на правах его собственного любимого сына — поскольку сумел уже искусать всех прочих сыновей, даже старших. И вполне вероятно, что сейчас этот вундеркинд занимает видное место в племенной иерархии катамауи, если, конечно, его не слопали бегемоты или он не стал, во исполнение мечты своего приемного отца, депутатом парламента… Но самое загадочное в этой истории, что я до сих пор так и не сумел вспомнить, когда ж я мог позариться на такую бронтозавриху? Ведь и со спиртным там было туговато, поэтому до невменяемого состояния надирался всего пару раз. Да и то, если память не изменяет — в одиночку…

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО

Своих менее опытных коллег я категорически предупреждаю — не приведи вам Господи когда-нибудь лечить коронованных особ! Мне как-то довелось выхаживать одного короля, и поверите ли, до сих пор как вспомнишь, дрожь пробирает! Правда, все его королевство было чуть больше приличной больницы, на придворных балах у него танцевали отнюдь не менуэты, а ритуальные пляски, да и его фаворитки вставляли себе страусовые перья вовсе не в прическу, а в другое место. Но в остальном король был самый натуральный, и наше правительство в тот момент как раз заигрывало с ним по каким-то высокополитическим соображениям. Поэтому и от нас потребовали окружить его максимальной заботой и вниманием.

Поступил он к нам со сложным диагнозом. Во-первых, застарелый сифилис и хронический алкоголизм, что считается чуть ли не обязательной принадлежностью у любого уважающего себя представителя тамошних династий. А во-вторых, язва желудка, которую ему сделал копьем соперник в борьбе за трон. Капризным он оказался до ужаса. Еду нашу больничную отверг сразу же. Ему, видишь ли, мясца свеженького подавай, а по случаю болезненного состояния вообще человечинки хотелось. Ну да с этой проблемой мы, правда, довольно легко справились. Все же больница есть больница. То аппендицит удаляем, то выкидыш у кого-нибудь, то ампутация. Кое-как получилось составить приемлемую диету для его величества. Куда труднее пришлось с его сексуальными претензиями. Очень уж его халаты на медсестрах раздражали. Там ведь климат-то отличается от европейского, под халат особо много не наденешь. Если и нацепят иногда какое-нибудь бельишко, то все равно их женское естество с потом и запахами тотчас наружу выходит. А нюх-то у его величества природный, африканский, у него от этих запахов аж ноздри раздуваются. И глазенки так и шастают, где и что из-под халата мелькнет. Но невозможность все толком разглядеть его просто в неистовство приводила. И настойчиво требовал, чтобы они вокруг него безо всяких халатов прыгали — стесняться, мол, тут белым дамам нечего, потому что у него при дворе все так ходят.

Я думал хоть как-то отвлечь его, дал ему несколько рентгеновских снимков — разглядывай, сколько влезет, здесь-то уж точно безо всяких покровов. Но вышло еще хуже. Для него ведь увидеть то, что под кожей, оказалось все равно, что европейцу увидеть скрытое под одеждой. От созерцания подобной степени наготы его величество настолько перевозбудился, что мне пришлось дежурным сестрам специальные гипсовые бандажи сооружать наподобие поясов верности. Чтобы, значит, король не залез к ним куда не надо, покуда они с ним возятся. И ведь в анатомии разбирался, троглодит окаянный! Когда принялся потом клянчить еще рентгеновские снимки, отдал я ему целую пачку, все ненужные. Так он по костям быстренько сориентировался, и больше половины обратно возвращает: “Не-ет, это дядя! Ты мне девочка давай!” В конце концов, плюнул я и из своей коллекции перенес к нему в палату негритянский женский скелет. Так сказать, для персонального пользования.

С любыми процедурами тоже была морока еще та! Лекарства принимать — ни в какую, пока кто-нибудь при нем не попробует. Боялся, что его соперник или наследники подкупят персонал и отравят. А когда уколы назначили, и сестра к нему со шприцами явилась, принялся доказывать, что не она его, а он ее колоть должен, потому что он такой способ любви больше любит. Но здесь уж сами сестры выход нашли. Пообещали, что за каждый укол будут ампулки пустые отдавать, пузырьки старые, иголки затупившиеся. И клюнул от жадности. Зато дальнейшее лечение в сплошной базар превратилось. Начал и за все прочие процедуры плату требовать — и на постановку градусника таксу установил, и на перевязки, и на взвешивание. А уж если анализы сдавать — за каждый грамм своего дерьма или мочи с таким упорством торговался, словно остатки собственного королевства на огненную воду менял. А вот клизмы ему чрезвычайно понравились. Сказал, что белые очень хороший способ любви изобрели, и жаль, что он об этом способе раньше не знал, потому как еще ни разу не получал столь высокого удовлетворения. В общем, тут уже другая песня пошла — взбунтовался, чтоб ему каждый день клизмы назначали. Ну да и я, не будь дурак, сообразил — начал другие процедуры ему в качестве платы за клизмы прописывать. Так сказать, в нагрузку. А то почти вся больничная свалка уже успела в его палату переместиться.

Когда его величество в ходячие перевели, с ним вообще сладу не стало. В жилах-то, как-никак, кровь прирожденных охотников, хоть и подпорченная придворными излишествами. Может, у них там, в саваннах, подобные изъяны и сказались бы, но у нас в больнице ему равных не было. И проскользнет неслышно, как тень, и в такую щель спрячется, где, казалось бы, и кошке не угнездиться. Где только его ни обнаруживали и из каких только засад ни выуживали! И из шкафчика инструментального в гинекологическом кабинете, и из женского туалета, и из душевой, и из комнат сестер и санитарок! Строго говоря, была в его похождениях и положительная сторона — как только исчезнет очередной раз, то прежде, чем искать, можно было его палату перерыть и вернуть на место все вещи, которые он успел по больнице спереть. Но с другой стороны, медсестер он довел до полного нервного кризиса. Он им начал уже повсюду мерещиться, вездесущим казаться. До того дошли, что даже наших родных больничных крыс пугаться начали. Зашебуршит ночью крыса под кроватью, и издергавшаяся сестра с жутким визгом вскакивает. Чудится ей, что там его величество притаился.

Правда, дисциплина среди женского медперсонала заметно повысилась. Начнешь иногда рассуждать, как бы между делом, кого бы с его величеством в родные саванны откомандировать, когда на амбулаторное лечение его выпишем — и сразу все как шелковые становятся, ни единого словечка поперек не услышишь, ни одна со своими мнениями больше не лезет, и любая за самую грязную работу хватается без малейшего понукания. Но беда в том, что и выписать-то его никак не удавалось. Раз за разом обратно в реанимацию возвращался. То откачивали после алкогольного отравления, когда он в мой кабинет забрался и банки опустошил с коллекцией заспиртованных лягушек, употребив самих земноводных в качестве закуски. То с крыши сверзился, пытаясь оттуда в окна женского отделения подглядывать. То в замочную скважину увидал нечто до такой степени интересное, что подавился фамильными драгоценностями, которые во избежание хищений предпочитал за щекой хранить.

Вот так и выхаживали его величество снова и снова, так и возились с ним, борясь за его жизнь венценосную. И все же спасти его так и не смогли. Медицина тут оказалась бессильной. Особенно после того, как он все запасы мышьяка у меня вылакал. Решил, баобаб строеросовый, что если я мышьячные растворы подальше в шкаф убираю, то это уж точно на спирту. Так что нам же за него еще и отписываться пришлось, со всякими правительственными инстанциями объясняться. С тех самых пор я и не устаю повторять своим коллегам: остерегайтесь, как огня, коронованных пациентов! Хлопот с ними не оберешься.

ДРЕВНЯЯ МАГИЯ

Что касается традиционной народной медицины, то я считаю ее неисчерпаемым резервом современной науки, и сам порой обращался к ее методам, когда средства обычной медицины оказывались бессильны.

Так, однажды я получил предписание сделать прививки племени масаи. Ну что ж, велел шоферу грузить в машину сыворотку, оборудование, взял с собой медсестру самую надежную и неприхотливую, да и поехали. Прибыли в главную ихнюю деревню, развернули за околицей передвижной медпункт, поставили на плиту стерилизаторы… Только все это оказалось напрасным. Поначалу-то нас любопытствующие облепили, словно мухи свежий экскремент. Но стоило им узнать, что доктор приехал им задницы колоть, по окрестностям будто самум прошелся! Тучи пыли, топот — и вмиг никого! Сколько ни зазывали, сколько ни умоляли, думаете, хоть один явился? Угадали, ни одного. Вокруг медпункта только кусты иногда шевелятся, да тамтамы дальние перекликаются — дескать, белые еще здесь, и высовываться пока не стоит. Попробовали было сами по деревням хоть кого-нибудь отловить, да куда там! На нашем грузовике, и то не угонишься. Масаи, они же в саванне живут, и быстрее них бегают разве что страусы. Да и то навряд ли, потому что страусятиной они частенько лакомятся.

Ну и что делать? Остались куковать в ожидании, пока сыворотка протухнет и можно будет с чистой совестью доложить о невыполненном задании. Медсестра моя загорала целыми днями, надеясь шофера соблазнить. Да только, по-моему, обратного результата достигла — под здешним солнцем почернела она в два счета, а шофер-то в Африке уже десять лет работал, попробуй-ка соблазни его черной кожей! Ну а я от нечего делать зачастил к местному знахарю. Он один изо всего племени нас не боялся, будучи уже настолько старым, что его высохшие мослы все равно ни один шприц не взял бы. У нас с ним что-то вроде взаимовыгодного обмена установилось. Я ему некоторые европейские способы лечения объяснял, а он мне взамен — свои. Тоже ведь полезно узнать и о свойствах трав здешних, и о методиках их массажа. А однажды прихожу к нему, смотрю — у него человеческая фигурка в руках. И он эту фигурку со всяческими песнопениями иголками утыкивает. Спрашиваю, чем он занимается? Объясняет, что так, мол, пустяк — просто заказали ему на одного человека порчу навести.

Тут-то и осенила меня идея, как здешнюю традиционную медицину на службу прогресса поставить! Этим же вечером приказываю шоферу к медпункту кучу глины привезти и воды несколько ведер. Медсестре даю указание всю свою косметику мобилизовать и макияж навести, чтоб по полной программе, и помада, и тени, и румяна, и пудра. В общем, накраситься именно так, как я ей всегда запрещал при исполнении служебных обязанностей. Получилось как раз то, что надо — похлеще любых местных ритуальных масок. Потом разрешил ей еще в самый сексуальный из своих купальников вырядиться — тоже, надо отметить, зрелище не для слабонервных.

Сажаю ее в таком виде рядом с глиной и прошу песни петь, какие знает. Бабы-то ведь все в душе великими певицами себя считают, так что она рада стараться. Сидит, завывает и по моей команде начинает человеческие фигурки лепить. А я при свете костра выхожу чинно, в полном врачебном облачении — в халате, шапочке, марлевой повязке, всевозможными стетоскопами, градусниками и клистирными трубками обвешанный. Усаживаюсь на скамеечку и принимаюсь священнодействовать. Беру у сестры очередную куклешку, пошепчу над ней пару слов по латыни и втыкаю иглу шприца в то место, где предполагается зад. А моя ассистентка тем временем уже следующую глиняную фигурку готовит…

Слышу — в кустах шебуршание все ближе. Потом вдруг из темноты староста деревни выныривает. Мнется, близко не подходит, в любую секунду готовый задать стрекача. А я делаю вид, что и внимания не обращаю, колю себе куклешек одну за другой. Тогда он разговор заводит — тоже вроде как окольно, между делом. Шел, дескать, мимо — дай, загляну. И интересно, чем это таким странным обана доктор занимается на ночь глядя? Я жму плечами, объясняю, как само собой разумеющееся, что предписание сделать прививки всему племени получил от самого губернатора, а значит должен выполнить. Ну а раз люди ко мне не идут, то придется прививать их заочно, с помощью простейшей магии.

Хоть у негров курчавые волосы, но в тот раз я убедился, что и они могут дыбом вставать. Впрочем, столь редкостное зрелище довелось мне наблюдать всего одно мгновение, так как в следующее мгновение если и можно было чем-то полюбоваться, то лишь сверкающими пятками старосты, стремительно удаляющимися в глубины африканских просторов. Посидели мы еще какое-то время, пока не надоело, и пошли к себе в медпункт.

Поспать этой ночью нам так и не удалось толком, потому что по всем окрестностям вовсю грохотали тамтамы. А наутро медсестра по нужде отправилась, дверь открыла — и как завизжит! Я следом выскакиваю и окружающего пейзажа не узнаю. Обширная лужайка перед медпунктом, сколько хватает глаз, черным-черна. И даже не сразу поймешь, что черна она от подставленных в нашу сторону задниц. Изо всех, даже самых отдаленных деревень народ собрался и послушно ждал прививок, благоразумно решив, что с магией лучше все-таки не связываться.

НА ПУТИ РЕФОРМ

Однажды и мне довелось занимать видный государственный пост и даже, так сказать, стоять во главе реформаторского кабинета. Случилось это в Океании, когда я на пари решил в одиночку отправиться в этнографическую экспедицию, по примеру Миклухо-Маклая. Был я в тех местах уже человеком опытным, и о многих особенностях туземной жизни хорошо знал. В частности, знал и о том, что алкогольные напитки там приготовляют из забродивших кокосов, пережеванных старухами. А потому, рассчитывая на долгое пребывание, счел необходимым прихватить с собой пару бочонков любимого сорта бренди.

И вот, стоило лишь мне высадиться на острове Аху-аху, в хижине обосноваться и раскупорить один из бочонков за новоселье, как на запах, словно магнитом, притянуло здешнего вождя. А там ведь правила известные — если уж пронюхали, то приходится либо все племя поить, либо одного вождя, чтобы он остальных отгонял. И я выбрал, как мне казалось, меньшее из зол. Мой новый друг Булунгу оказался человеком любознательным, вдумчивым, и после очередного стаканчика, выразительно косясь на бочонки, ударился в философию — почему, мол, белые так хорошо живут, а они так плохо? Я, как помнится, тоже пребывал в разговорчивом настроении, и принялся ему рассказывать о преимуществах западных демократических принципов.

На следующий день, признаюсь, голова была тяжеловатой, и проспал я довольно долго. А разбужен был самым бесцеремонным образом опять вождем. Он объявил, что пока я тут спал, у них на острове уже победила демократия, потому что он с самого утра собрал своих подданных, и они единогласно избрали его Президентом, а заодно и Парламентом. И что по этому поводу провозглашен общенародный праздник, для чего только что национализирована свинья у некоего Блебонгу. Праздник, надо отдать должное, получился пышным и красочным. Пели, плясали, скакали, даже нечто вроде конкурса красоты провели, предоставив победительнице в качестве приза право первой ночи с первым Президентом Аху-аху. А сам он по мере перехода торжественного обеда в торжественный ужин проявил себя подлинным демократом — лично исполнил для народа традиционный Танец Пьяной Свиньи, облевал половину острова, а на остальной половине лобызался с согражданами и бескорыстно предлагал: “Др-руг, бери что хошь, мне не жалко… Др-руг, ты меня уважаешь? Р-рви на мне рубаху!”…

Впрочем, наутро он показал и качества дальновидного государственного деятеля, потому что едва продрал глаза, издал два своих первых указа, суть которых заключалась примерно в следующем: “Указ, запрещающий брать у Президента что хочешь, даже если он сам об этом просит” и “Указ, запрещающий рвать на Президенте рубаху, даже если она у него появится”. После чего назначил меня премьер-министром и сказал, что это дело надо обмыть. Ну, раз так, то я продолжил знакомить его с достижениями цивилизации и рассказал о принципах демократического судопроизводства. Президенту они пришлись очень по душе. Он немедленно вызвал старейшин и объявил, что отныне суд над провинившимися будет сопровождаться новым ритуалом. Один из старейшин должен будет доказывать, какой обвиняемый плохой, худой и костлявый, а другой — какой он хороший, жирный и вкусный. А по жребию будут выбираться двенадцать человек, которым и предстоит этого обвиняемого кушать. Старейшины закивали головами и согласились, что это весьма мудро и справедливо, потому как по старинке преступника на всех делить — даже распробовать не хватает, а на двенадцать человек в самый раз получится.

На четвертый день Президент назначил меня по совместительству еще и министром здравоохранения. И первое, что он поручил мне в данном качестве — быстрее подлечить его стаканчиком-другим. Теперь речь у нас зашла о демократических свободах. С ними, как выяснилось, на острове обстояло почти благополучно. Была свобода слова, поскольку Президент никому говорить не запрещал, кроме самых назойливых. Была свобода демонстраций — рыбаки, например, каждый вечер спешили продемонстрировать свой улов. Была свобода вероисповеданий — у них там каждый верил, во что горазд, а что касается главного идола, стоящего перед президентской хижиной, то поклонение ему являлось скорее актом политическим, чем религиозным — ведь все приношения этому идолу съедал сам Булунгу. Существовала даже свобода печати, так как моряки, иногда причаливающие к Аху-аху, бросали там обрывки газет самых различных направлений, и никто не запрещал гражданам пользоваться этими газетами в своих нуждах. Но вообще мой рассказ о наших средствах массовой информации вызвал у Президента самые положительные эмоции. И он в тот же день учредил свою независимую газету. Саму газету он, правда, выпросил у меня — я в нее белье запасное заворачивал. Но читать-то у них все равно никто не умел, поэтому главным редактором был назначен местный сплетник Дудуси, а в обязанности ему вменялось ежедневно ходить с газетой по домам и сообщать, что в ней сегодня написано. Еще сильнее захватила Президента идея создания национальной телерадиокомпании. На это направление он определил самого настырного и голосистого из здешних подростков по имени Булалаку. Отныне он должен был каждый день забираться на самую высокую пальму, с которой как на ладони открывался весь остров, и вещать оттуда в прямом эфире свежие новости — кто в море вышел, кто с чьей женой в кусты подался, к кому в хижину чужая свинья влезла. А в перерывах между информационными передачами ему предписывалось транслировать песни и музыкальные номера.

В пятый день мы детально обсудили пользу наук и образования. Неожиданно выяснилось, что Президент был, по здешним меркам, человеком весьма просвещенным. Он умел, например, писать свое имя, поскольку некоторые капитаны проходящих судов имели обыкновение покупать у него остров за всякие безделушки и для этой цели научили расписываться в соответствующих договорах. Умел он и считать до 19-ти, так как большой палец правой ноги потерял еще в детстве при встрече с акулой. И неудивительно, что он, как настоящий интеллигент, сразу загорелся идеей подготовки национальных кадров и организации республиканского университета. Для этого был приглашен старик Гуалолу, все равно ни на что другое не годный, и назначен профессором. Не желая откладывать добрых начинаний в долгий ящик, Президент тут же принялся настойчиво учить его счету и письму, а по острову было объявлено, что теперь одаренные юноши и девушки, успешно прошедшие инициацию, будут приниматься в студенты и на трех факультетах в течение пяти лет станут обучаться считать до 19-ти и писать имя Президента Булунгу.

В шестой день мы занимались армейской реформой. Здесь Президент тоже проявил себя не чуждым определенных познаний. Потому что, как обнаружилось, однажды на Аху-аху приходила за пресной водой шлюпка с военного транспорта, и колоритная фигура сержанта, распоряжавшегося солдатами, оставила в душе Булунгу глубочайшее и неизгладимое впечатление. В результате, назначив себя Главнокомандующим, он присвоил себе звание Самого Старшего Сержанта и призвал на действительную службу пять островитян. Вооружив их самыми современными дубинами, имевшимися в республике, он разделил созданные Вооруженные Силы на восемь дивизий, каждой из которых определил места расквартирования и сектора обороны на побережье, предварительно уточнив у меня, какие государства расположены с той или иной стороны, и объяснив подчиненным, какие потенциальные противники им могут противостоять.

В день седьмой, честно вам признаюсь, меня уже очень тянуло последовать совету Библии и просто отдохнуть. Но куда там! Булунгу, похоже, только вошел во вкус реформаторской деятельности, и пришлось проводить очередное заседание кабинета, посвященное внешней политике. Надо отдать должное, тут Президент продемонстрировал полную готовность следовать миролюбивым курсом, поскольку рассудил, что покорить соседние острова все равно не получится — у них народу больше, а что касается Америки, Австралии или Китая, то они расположены слишком уж далеко. Впрочем, возможность войны с ними в будущем он решил все же не отбрасывать и поручил самому талантливому из местных мастеров, Патупату, заложить судоверфь имени Президента и Парламента для постройки стратегической пироги дальнего радиуса действия.

Да, много еще задумок оставалось у нас. И о создании национального банка, куда предполагалось собрать накопления всех граждан. И аграрная реформа с раздачей всем островитянам земли и песка, сколько они смогут унести. И денежная реформа с заменой ракушек-каури ракушками-рапанами. И развитие рыночных отношений… Но я вдруг почувствовал, что продолжение столь интенсивных преобразований чревато для меня белой горячкой и поспешил подать сигнал бедствия проходившей мимо шхуне. Так я и покинул молодую демократическую державу, поэтому до сих пор не знаю, каких вершин процветания сумела она достичь на пути прогрессивных реформ.

ВЕЩАЯ ПТИЦА

Я берусь утверждать, что заболевания бывают не только индивидуальные и наследственные, но и, так сказать, национальные. Разве трудно, например, убедиться, что французы, русские и латиноамериканцы больны революциями? Причем у русских и французов эта хворь протекает в острой форме — тряханет так, что весь народ на ладан дышит, а потом помаленьку к жизни возвращается. А у латиноамериканцев болезнь носит явно выраженный хронический характер — то маленько отпустит, то опять скрутит. Не буду врать, что мне удалось найти вполне надежное лекарство для снятия революционных приступов, однако кое-какой положительный опыт работы в данном направлении у меня все же имеется, и я охотно готов им поделиться.

В самую гущу революции мне довелось попасть в Сан-Хуане. Это примерно посередке между Каракасом и Гондурасом. Ну, может, не совсем посередке, а чуть левее. Признаюсь, застрял я там по собственной вине. Возвращаясь из Амазонии, должен был делать пересадку, да и загулял, дорвавшись после глухомани джунглей до благ цивилизации. Крепко загулял, на неделю. А когда очухался, то в стране уже вовсю бушевала революция, и никакие пароходы больше не ходили. Между нами говоря, революция-то была так себе, хиленькая. Старого диктатора, как обычно, свергли, а нового, революционного, который бы их еще сильнее в бараний рог скрутил, подыскать почему-то забыли. Ну и пошла заваруха — партии, фракции, движения, течения. Одни за всеобщее благо, другие тоже за всеобщее благо, третьи тем более за всеобщее благо. Блажат, одним словом. То языками молотят, то кулаками, то из ружей.

А мне и делать-то нечего. Хоть вступай с тоски в какую-нибудь из этих самых местных партий и тоже начинай за всеобщее благо другим челюсти крушить. Но подобного шага я не мог сделать по двум причинам. Во-первых, потребовалось бы научиться говорить по-ихнему — хотя в революционный период для этого вполне хватает десятка слов, каждое из которых повторяется в одной речи не меньше трехсот пятидесяти двух раз. А во-вторых, нужно было бы научиться по-ихнему такие речи целыми днями выслушивать, восторгаясь и уши развешивая. Ну а это уж задача слишком сложная для нормального человека, без навыка никак не осилить. Так я и околачивался в Сан-Хуане без дела, пока случайно не повстречал матроса Лопштофа. Я его в свое время от тропической гонореи вылечил, а сейчас, как выяснилось, его с корабля списали, и он тоже заторчал здесь против собственного желания. Обрадовались мы встрече — вместе все веселее, да и средства у обоих были под диагнозом сильного истощения. Сняли на двоих комнатушку с видом на задворки старого монастыря и принялись совместными усилиями за выживание бороться. Революция утихать и не думает, наоборот, бултыхается пуще прежнего. А деньжата у нас совсем иссякли, стали уже кое-какие вещички продавать.

Ну а рядом, как я упоминал, большой монастырь располагался, уж не помню, то ли Святых Гувернанток, то ли Сестер Шансонеток. Считался он главной местной святыней, и паломники туда отовсюду толпами шли. А с началом революции стало их еще больше, ведь народ там шибко религиозный, и поводов для обращений к Небесам сразу резко прибавилось. Левые свечки ставят за победу левых, правые молят о победе правых, а противники тех и других, чтобы они побыстрее друг друга изничтожили и третьим силам дорогу открыли. Так что монастырь процветал вовсю. Революция была лишь на начальной стадии, когда с продуктами бывает еще нормально — сначала-то как раз изобилие обычно наблюдается, пока склады громят, а хозяева норовят побыстрее распродать неразграбленные запасы. Это уж потом голод приходит, а пока в Сан-Хуане жрали вполне удовлетворительно. В монастыре тем более от пуза, и на свалку, которая как раз к нам под окна выходила, объедков выбрасывалось изрядное количество. Не удивительно, что туда каждый день масса воронья слеталась. Тут-то и вспомнил Лопштоф, как на Цейлоне он тоже на мели очутился и жил тем, что учил попугаев говорить, сбывая их за неплохую цену.

Попугаев в окрестностях не значилось, но воронье-то — вот оно! Подманили одного ворона, поймали и засели за его обучение. Повозились-повозились, кое-чего добились. Однако ворон — все же не попутай, да и богатых туристов, падких на подобные диковины, здесь теперь не обреталось. Потаскали свою птицу без толку по базару, да и выпустили… А назавтра слышим — мать честная! Весь город о великом чуде толкует. Потому что в монастыре вдруг вещая птица объявилась и заговорила человечьим голосом! Правда, в действительности наш ворон мог сказать лишь одно — “Пр-ривет!”, больше он на тот момент еще ничего не умел. Но монахиня, первой это услышавшая, сразу в обморок хлопнулась и, видать, ей там в дурняке еще что почудилось. А теперь каждый вороновы речи пересказывал, собственные подробности присовокупляя. Ясное дело, толпы паломников сразу же в целые стада превратились, так и прут к месту происшествия. Причем всякий чудесное знамение на свой лад объясняет. Одни — что это к скорой победе левых, другие — что к победе правых, а третьи — что вообще конец света близок, и пора к страшному суду готовиться. Как они с помощью кулаков и дреколья общую точку зрения искали, мы теперь имели возможность каждый день в окошко наблюдать. Я, конечно, ситуацией сразу воспользовался, Лопштофа в санитары произвел и открыл частную практику по оказанию первой помощи. Так что и материально наше положение резко в гору пошло, и от скуки избавились.

Но однажды после чересчур плотного ужина обуяло нас любопытство продолжить свои опыты с птичкой. Подманили нашего знакомца из общей стаи — он уж нас знал, это совсем нетрудно оказалось, и определили на дальнейшую учебу. А дальше, видимо, сказалось то, что с финансами у нас был теперь полный порядок, то бишь в бутылочке-другой мы себе больше не отказывали. Так пернатого выучили, что результаты превзошли все ожидания. Да, чуть не забыл упомянуть, что Лопштофа списали с парохода именно за сквернословие по настоятельным просьбам пассажиров, которым надоело в течение всего плавания женам и детишкам уши ватой затыкать. И когда чудесный вран снова явился паломникам да клювик свой раскрыл, те же толпы из монастыря в панике побежали. И что характерно — все, кто его услышал, сразу меняли свои убеждения на противоположные. Те, кто за левых глотку драл, вдруг осознали, что скоро их так отделают, как солдат во сне собственный матрац отделывает. Те, кто за правых стоял, теперь волосы рвали в раскаянии, узнав из уст вещей птицы, сколь далеко они посылаемы. А те, кто страшного суда ждал, приходили к однозначному выводу, что спешить с этим мероприятием, в общем-то, не стоит, потому что раньше и десятой доли не представляли из тех процедур, которые им ворон наобещал. За разбежавшимися толпами другие потянулись, и тоже, бледнея от ужаса, птичьи прорицания выслушивали. И что б вы думали? Народ взбудораженный начал буквально на глазах в себя приходить, и вся их революция как бы сама собой на убыль пошла.

Правда, окончания этого процесса мы так и не застали. Как только обстановка чуть-чуть нормализовалась, в порт заглянула первая яхта с контрабандой, а после разгрузки на ней нашлись места для двух пассажиров. Между прочим, Лопштофа, поднабравшегося перед отъездом, так и тянуло в монастырь зайти, со своим воспитанником попрощаться. Насилу я его отговорил — узнает ведь, тварь, из чьих рук кормился, к хозяину полетит, а потом последствий не оберешься. То ли на штыки поднимут, то ли воспримут за очередное знамение и объявят вождем революции. А тогда уж здешняя каша вовек не успокоится. Потому что если будут сторонники, то наверняка появятся и противники. Ведь революции у латиноамериканцев — болезнь хроническая…

ЗАРЯД КУПИДОНА

Нет, что бы ни говорил этот выскочка Фрейд, а область психологии до сих пор состоит из сплошных загадок. Возьмите к примеру собаку, кошку, жирафа, еще кого-нибудь — нетрудно заметить, что на некоторые очевидные для них вещи они будут реагировать одинаково, хотя и принадлежат к разным биологическим видам. Но возьмите любую, пусть даже самую близкую для вас женщину, которая, вроде бы, относится к одному с вами виду “хомо сапиенс”. Уверены ли вы, что она нормально, по-человечески, отреагирует на совершенно очевидную для вас вещь? А? То-то же!

Опять же, стоит сравнить эту модную теорию “либидо” и старую, дедовскую, о стреле Купидона, и я готов доказать, что именно прежняя теория дает надежные положительные результаты в таких условиях, где ни о каком “либидо” вообще слыхом не слыхивали. Говорю вам это вполне определенно, ибо однажды в образе Купидона довелось побывать мне самому. Случилось это на островах Литонезии, куда я поехал собирать кое-какие лекарственные растения. С местными племенами у меня были давние дружеские отношения, принимали они меня со всем радушием, вот и лазил потихоньку по горам, ночуя то в одной, то в другой деревне и изучая туземный фольклор. И вдруг получаю приглашение на Большой Праздник Охоты. А когда прибыл туда, то узнал, что вдобавок мне на празднике отведена самая почетная роль. За мной тогда уже укрепилась репутация лучшего охотника во всей Литонезии, и естественно, сначала подобная честь мне польстила. Но когда подробнее узнал, в чем суть дела, то крепко призадумался.

Пожалуй, нелишне пояснить, что здешние племена, в отличие от своих прибрежных собратьев, уже не были отъявленными каннибалами, но в особо торжественных случаях побаловаться человечинкой еще не отказывались. И к ежегодному Празднику Охоты выбирали одного пленного либо покупали у соседей бабу, и определяли на должность дичи. Запускали в долину и предоставляли право лучшему охотнику душеньку потешить. Причем он должен был прикончить свою дичь до заката, после чего и угощал все племя свежатинкой. А если до заката добычу упустит, то его лицензия вроде как кончается, и эту дичь отпускают куда глаза глядят. Но старейшины, непроизвольно облизываясь, утешили меня тем, что долина замкнутая, и на их веку неудач еще не случалось.

Можете представить, насколько энергично я отказывался, ссылаясь на белые табу. Однако старейшины возразили, что наши табу на их территории все равно не действуют, и, хитро перемигиваясь, звали хотя бы поглядеть на дичь. Специально, мол, ради меня расстарались. Ладно, пошел, рассчитывая по дороге придумать более веские поводы для отказа. Заводят в хижину — и у меня аж челюсть до аппендикса отвисла. Потому что сидит там блондиночка лет двадцати, а формы такие, что даже не у людоеда слюнки потекут. Видать, туземцы мою реакцию растолковали по-своему и радостно поясняют — дескать, в знак уважения к великому белому охотнику нарочно приобрели сей экземпляр у береговых племен, которые ее просто так, безо всякой культуры, скушать намеревались. Смотрю, девка сидит совсем ошалелая. Если кого вокруг себя и замечает, то лишь по исконной женской привычке примеряя на себя ихние желудки — в котором она будет выглядеть симпатичнее. Вот и гадай, что делать? Отказаться — они другого охотника найдут. Согласиться и до заката впустую пробегать? Можно, конечно. Но что тогда станет с моей репутацией лучшего охотника в Литонезии? Да и девица, судя по всему, не из умных, ну как такую не поймаешь? Это уж совсем опозориться. Хорошо, думаю, соглашусь, а потом что-нибудь придумаю.

Мысль о побеге пришлось сразу отбросить. Далеко ли с такой дурехой пришибленной по горам от моих здешних корешей уйдешь? У них ведь дружба-дружба, а приличий не нарушай. И представьте, нужную идею мне подал как раз Купидон с его стрелами. Если строго подойти — тоже оружие, а люди-то ему за каждый выстрел благодарны бывают! Пошел к старейшинам и удочку закидываю: чья, мол, после охоты добыча будет? Отвечают — твоя, того, кто ее добыл. “А раз так, заявляю, то я ею делиться ни с кем не стану”. Вижу — приуныли, даже про жадность белых людей ворчать кто-то начал. Но я как просек, что возражать им обычаи не позволяют, твердо встал на своем. А уж когда дал им денег на трех свиней, то и совсем повеселели — много ли толку от одной девицы на такую толпу?

И вот, начало праздника. Выводят под барабаны мою дичь, а она уже, судя по всему, с белым светом окончательно распрощалась, вся в себя ушла и мысленно сервирует там грядущий обед на сотню кувертов. Но когда выпустили, рванула — ого-го! Будто это ее любимое занятие, с утра пораньше нагишом по джунглям бегать. Тут и я приготовления начал. Советчиков, конечно, толпа. Один копье предлагает, другой лук, третий силки. Ну да я, как положено признанному охотнику, советчиков поразогнал и достал свою двустволку. В одном патроне пулю оставил, а из другого дробь высыпаю и забиваю туда пригоршню соли. Народ кивает с пониманием знают, дескать, что все белые любят мясо только с белой гадостью. Выждали еще какое-то время и пошли. Болельщиков за мной — толпа, как на приличном стадионе. И всего через какой-нибудь час мы девицу настигли. Она ж, как и следовало ожидать, по прямой бежала. А тут уже выдохлась, едва бредет. И только болельщики мои заулюлюкали, она нет, чтобы в кусты стрекануть, а давай на открытый пригорок карабкаться. Вскинул я ружьишко — здесь-то уж промазать грешно было. Задница широкая, круглая, как мишень. Чуток к ее колыханиям приноровился, да и вмазал солью. А пулей — в белый свет. И все вышло как по писанному. Девица ведь уже совершенно извелась, каждую секунду конца ожидая. А как попало — брык, и в обморок.

Я подошел, убедился, что все в порядке. Правда, и болельщики, прыгающие вокруг от восторга, тоже обратили внимание, что дышит. Но я их от своей добычи быстренько шуганул и сказал, мол, при этом способе заготовки дичи так и положено. Чтоб, значит, сначала соль разошлась, а то мясо на жаре протухнет. Туземцы еще раз подивились великой мудрости белых людей, а я побыстрее взвалил на себя девицу и поспешил распрощаться с гостеприимными хозяевами.

Сразу же, как она маленько оклемалась, мы с ней, естественно, этот остров покинули. И даже потом поженились. Вот только продолжался наш брак недолго. Сперва-то, пока впечатления о пережитом свежими оставались, просто на шее висела, боготворила за спасение. А дальше пошло-поехало… И то не так, и это не эдак. Во-первых, после всей этой истории заделалась она ярой вегетарианкой, причем вздумала и меня от мяса отучать. Во-вторых, изображений Купидона совершенно не выносила. В гости ли придем, где картина висит с амурчиками, прогуливаемся ли мимо здания, где они на фасаде вылеплены, пришлют ли открыточку соответствующую к годовщине свадьбы, она сразу настораживается и начинает мысленно траекторию высчитывать, куда ей эти амурчики целятся? И уж вообще оскорбительным намеком считала похлопывание пониже спины — а разве при такой заднице удержишься?

Ну а потом, скорее всего, мой купидоновский заряд окончательно рассосался, все же соль — не стрела, материал недолговечный. И тогда она пришла вдруг к выводу, что я ее не люблю и никогда не любил. Иначе, мол, если бы любил по-настоящему, то никаких хитрых планов спасения изобретать не стал бы, а без рассуждений вступил бы сразу в бой против всего племени. А уж когда я по пьяни имел неосторожность проболтаться, что вместо порции соли имелась еще возможность не поймать ее до заката, тут же на развод подала. И совершенно не смогла понять такую очевидную вещь, что в этом случае погибла бы моя репутация лучшего охотника во всей Литонезии!

КЛИНИЧЕСКИЙ СЛУЧАЙ

Я убежден, что некоторые душевные сдвиги можно вправлять без каких-либо заумных методик, вполне доступными физическими способами. Тонкость заключается лишь в диагностике. Потому что при телесных расстройствах сразу видно, что и в какой степени у человека не на месте очутилось. А при расстройствах душевных остается только догадываться и вычислять, что там и куда могло сместиться, и чисто теоретически прикидывать, какое воздействие и к какой точке приложить следует.

Кстати, подобные выводы я сделал из наблюдений за практикой индейских колдунов в Бразилии. А там, надо сказать, всякие сдвиги по фазе — явление вполне обычное, примерно как у нас — простуда. Один вдруг ни с того ни с сего ягуаром себя вообразит, другой начинает жену ревновать к какому-нибудь муравьеду, а у третьего появится внезапная потребность на ядовитых змей испражняться. Ну да это не удивительно, климат там уж больно тяжелый — жара, влажность, болотные испарения, так что поневоле свихнешься. И вот представьте, местные колдуны подобные расстройства в два счета излечивают безо всякого психиатрического оборудования и психологических выкрутасов. Лишь собственными руками немытыми. А то и ногами или еще кое-чем, при дамах обычно не называемым. Правда, колдунам-то как раз с диагностикой легче, чем нам. У них ведь клиентура все темная, необразованная, а значит, какой он диагноз поставит, такой и будет. Так что им мешает выбирать диагноз из тех, которые они заведомо лечить умеют? С белыми у них это не получилось бы. Белые пациенты нынче все начитанные пошли, сразу сами прикидывать начинают, подойдет им такой диагноз или не подойдет. Вот и приходится попотеть, пока диагноз однозначно и грамотно под их ситуацию не подгонишь.

Но были и у меня случаи весьма успешного лечения душевных недугов. Например, однажды прибегают ко мне две девицы. Старые девицы, разумеется. Молодые по таким глупостям не бегают. Молодые бегают по другим глупостям. Настолько взволнованные, что свою полную родословную и исчерпывающую историю семейных отношений сумели всего-то минут за сорок изложить. А потом наперегонки сообщают, что племянник их совместный, которому обе они, значит, тетушками и опекуншами приходятся, с ума съехал, и, видать, серьезно. До того серьезно, что пребывает в неустойчивом равновесии и никак не может решить, чем же ему полезнее заняться: то ли для разнообразия в петле покачаться, то ли поехать к эскимосам проповедовать магометанство, то ли с тоски любимых тетушек ножиком поковырять. Тут они, понятно, целую арию на два голоса прорыдали и маленько в обморок похлопались. А дорогие тетушки, с пеленок сего несмышленыша растившие, так его любят, так любят — в этом месте они, помнится, по стопарю валерьяночки за мое здоровье хлопнули — словом, уж так любят, что просто не в силах сдать его в дурдом, где наверняка не умеют даже кофе настоящего приготовить.

Ладно, говорю, приводите свое человекообразное — может, чего и придумаем. Приводят эдакого ясноглазого ребенка лет тридцати. Выглядит, откровенно признаюсь, неважно: либо как разочаровавшийся чайник, либо как задумавшийся о своем месте в обществе прокисший помидор. Тетушек я в приемную удалил, а ихнему отроку предлагаю рассказать о себе все по порядку, не стесняясь. Он отвечает, что стесняться ему уже нечего, потому как все одно дальше не жить — только пока он еще не выбрал, что вместо жизни делать будет. И завел ту же историю с самого начала, как он рос, как его дорогие тетушки любили. Уж так рассказывал, что они дуэтом за дверью подвывали, и слезы фонтанчиками из замочной скважины брызгали. А потом, мол, решили тетушки его женить и повезли к соседу-плантатору, у которого одна дочь уже замужем была и еще три на выданье оставались. Ну и девки, не будь дуры, как только свежую кандидатуру увидели, так и рады стараться, каждая спешит себя разрекламировать. Одна песенки поет, другая на клавикордах бренчит, третья норовит какой-нибудь округлостью прижаться, а четвертая прямо в кусты тащит. Причем в кусты тащит уже замужняя, а остальные готовы были и без кустов обойтись, на любом видном месте. Вот и зашел ум за разум у моего пациента, который кроме собственных тетушек баб вблизи видел разве что на картинках — если, конечно, Библия у них дома была иллюстрированной.

Словом, глаза разбежались. Ну и все остальное тоже. То принялся было планы строить, как бы со всеми четырьмя по очереди жениться и разводиться, но сразу в тупик зашел — с которой начать? Потому что тогда ведь остальные могут огорчиться, а он при своей пламенной любви ко всем четырем допустить этого никак не мог. То совсем было собрался в мормоны перейти, чтобы сразу на троих жениться, но так и не сумел придумать, куда же в данном случае четвертую девать, которая уже замужем? А дальше вообще в буйные фантазии ударился: нельзя ли, например, с какой-то одной из избранниц размножением заняться, а уже потом, размножившись, на остальных пережениться? И тут уж он, как сами понимаете, окончательно запутался.

Вижу, действительно, свихнулся парень. Нормальный-то человек на подобном перепутье просто монетку кинул бы или, на худой конец, на картишках разыграл бы. Но мне его случай показался вполне поправимым, больно уж явная физическая аналогия напрашивалась. Вот и говорю ему — дескать, ничего страшного нет, у тебя обычный душевный вывих. Он обрадовался, что его хоть кто-то понимает, подтверждает — да, действительно душа болит. А я разъясняю — что ж тут, мол, удивительного? Нога между камней попадет — и готово. А у тебя душа между четырех особей застряла, отсюда и вывих. Ага, дошло, кивает понятливо, а тетушки за дверью вообще дыхание затаили. Продолжаю и для него, и для них, что для современной медицины вывихи не проблема, и сейчас мы его быстренько вправим. Укладываю пострадавшего мордой вниз и предупреждаю, что придется потерпеть, мол, больно будет. Размахиваюсь посильнее и ка-ак дам ему ботинком по заднице! Ойкнул, чего-то там покумекал и спрашивает: «Уже все?» Я тоже покумекал и говорю: «Нет, потерпи еще чуток». И добавляю затрещину хорошую, чтоб уж наверняка и мозги на место встали. Вот теперь, объявляю, все, а если снова что-то неладное почувствуешь, то приходи еще, посильнее вправим.

Он встает, благодарит. Гляжу, вроде, помогло. Зову тетушек и объясняю, что травму мы ликвидировали. Но во избежание рецидивов в ближайшее время нужен полный покой и никаких дальних поездок, особенно к соседям-плантаторам. А потому я предписываю их племяннику на недельку строгий постельный режим с каким-нибудь лицом противоположного пола. И порекомендовал им одну из своих сиделок, для данного случая как раз подходящую. Вот и все. Ума у молодого человека, конечно, не прибавилось, но все прочие симптомы как рукой сняло!

Между прочим, столь же явные аналогии между физическими и душевными явлениями помогли мне потом разработать и весьма эффективный метод лечения словесного поноса. Чтобы понять его, достаточно вспомнить органическую взаимосвязь входного и выходного отверстий пищеварительного тракта. И если обычный понос представляет собой самопроизвольное истечение из заднего прохода, то останавливают его введением в противоположное, ротовое отверстие активированного угля, дубовой коры и прочих лекарств. Но ведь словесный понос, если разобраться, есть не что иное, как самопроизвольное истечение из входного, ротового отверстия! Следовательно, чтобы от него избавиться, достаточно примерить обратный принцип и ввести те же лекарства в противоположное отверстие, заднепроходное! В случае, если кто-то из ваших близких, знакомых или товарищей по работе будет страдать словесным поносом, вы сами можете опробовать на нем данный способ и убедитесь, какие превосходные он дает результаты.

КЛЯТВА ГИППОКРАТА

Когда спорят о Клятве Гиппократа — должен ли врач лечить заведомого злодея, проходимца или даже собственного врага, я утверждаю — должен! Мало того, он должен уделить такому больному впятеро, вдесятеро больше сил и внимания, чем обычному пациенту! И лучшим доказательством этому служит мой собственный опыт.

Однажды экспедиция, в которой я участвовал, пересекала пустыню. И в песчаной буре дернула меня нелегкая заблудиться, от своих отбиться. Словом, остался я в гордом одиночестве играть в куличики на барханах, покуда случайный караван не подобрал. Но на дорогах пустыни свои законы: монетку подобрал — твоя, кувшин подобрал — твой, мужика подобрал — тоже твоим стал. Караван-баши довез меня до Тунгази — и работорговцу, а тот — на базар. На базаре-то после песков даже интересно было, какое-никакое, а все же общество. Только вот жмоты там ужасные. Одежку, видать, отдельно загнать решили, а вместо нее дали клочок мешковины, который лишь одно место прикрывает, да и то разве что в спокойном состоянии. А какое спокойное состояние, если там не только мужики, но и бабы продавались, и одежки на них ничуть не больше? Правда, самыми редкостными красавицами они отдельно, в шатрах торговали, но что такое по-ихнему красавица? Это когда задница двухспальная и при плюсовой температуре жир каплями вытапливается. Либо в той поре цветущей юности, когда еще на горшок ходить необучены. А второго сорта — то бишь, по-нашему, хоть на рекламную картинку, вместе с мужиками прелестями сверкали. Главным образом, понятно, негры и арабы, из белых я один попался, так что на недостаток спроса пожаловаться не мог. В принципе, я человек не бедный, поэтому мог бы и сам себя купить, да еще пару девиц прихватил бы приглянувшихся. Но счет мой банковский больно далеко остался, а по-нашему там никто ни бум-бум. Как ни старался объясниться — ни хрена не поняли.

Так и попал я к одному из местных шейхов. И прямо скажу, худшей дыры я даже в дикарских деревеньках не видел. Все княжество жмется к единственному источнику с мутной водой, которая на вкус противнее касторки. Замок шейха в виде глинобитного балагана, плюс жара, плюс насекомые, плюс песок, который из каждой дыры на теле пальцами выковыривать приходится. Сами понимаете, что о каком-то здоровье тамошних обитателей при подобном образе жизни особо и гадать не нужно. Но каюсь, на первых порах вступил я в противоречие с великой Клятвой Гиппократа. Не совсем благоразумным мне показалось свою профессию раскрывать. Не сумеешь вылечить какой-нибудь запущенной хворобы — того гляди, голову снимут. А если сумеешь — вовек оттуда не вырвешься, за столь ценного раба руками и ногами ухватятся. Опять же, кого пришлось бы лечить на этом островке среди пустынь? В первую очередь, шейховых жен с наложницами. Баб ведь хлебом не корми, только дай полечиться. Но прежде чем гарем обслуживать, могут сначала самому кое-какую хирургическую операцию произвести, там у них это запросто.

Короче, как ни угнетало меня сознание неисполненного долга, временно переквалифицировался я в чернорабочие. Хотя какая уж там работа! Скота раз в десять меньше, чем у нашего среднего фермера, поля — с носовой платок величиной, а в доме уборку производить все одно без толку, ну какие могут быть уборки, если глина и песок кругом? Раз в полгода змей с ящерицами из ковров повытрясут — и ладно. В общем, рабов полно — к этому шейха положение обязывало, а делать им нечего. То есть переутомление здесь не грозило. Вот со жратвой значительно хуже. Попробуй-ка прокорми с подобного хозяйства всю ораву! Жиденькой и явно антисанитарной бурды, и то не хватало, потому что украсть любую съедобную крошку норовили и повара, и надсмотрщики, и евнухи, и жены с детьми шейховы, тоже вечно голодные. А рабы, как легко догадаться, у них крали — и так все приходило в некое равновесное состояние.

Но что уж совершенно невыносимым оказалось — это сам шейх. И не то чтобы разбойник или злодей — эдакие подвиги для него давно в прошлое канули, а теперь его брюхо уже никакой скакун не поднял бы. Однако в том-то и дело, что шейх тоже со скуки подыхал. Поэтому он с утра до ночи слонялся по своему хозяйству и задавал выволочки рабам, которых заставал, естественно, околачивающимися без дела. Ох, и надоел — хуже хронического радикулита! И ведь никуда от него не спрячешься — там же все на одном пятачке! Появится, скажем, в поле, где ты с товарищами по несчастью в смертной тоске день коротаешь, и сразу ему развлечение на пару часов — орать, визжать, слюной брызгать. Потом мобилизует надсмотрщиков, на ходу глаза продирающих, и те с рукоприкладством и ногоприкладством переводят вас с земледелия на скотоводство — к пастухам, которым и самим делать нечего. А назавтра, сочтя, что на полях порядок уже навел, он может направить стопы как раз к пастухам…

Но нет худа без добра. Общаясь то с одними, то с другими, стал я помаленьку языком местным овладевать. И как только сумел связать несколько фраз, то сразу объяснил надсмотрщику, какой за меня выкуп получить можно. Он шейху доложил, и тут мне труднее всего пришлось — терпеть его рожу три дня подряд, поскольку по здешним обычаям требовалось изрядно поторговаться. Но все же человеком он был дальновидным, ради денежек мог иногда даже своим сварливым нравом поступиться, и наконец-то мы поладили. Пообещал шкуру содрать, если обманываю, набросал я текст телеграммы управляющему нашей компании, и с попутным караваном записка отправилась к ближайшему телеграфу. А через месяц обрел я свободу.

Правда, при всей своей дальновидности шейх не смог учесть одного — силы Клятвы Гиппократа, которая давно уже мою совесть терзала и сейчас осталась лежать на душе тяжким грузом. Мог ли я, врач, так и бросить этих сынов пустыни на произвол их недугов? Нет уж, как только добрался до цивилизованных мест, я даже личных сбережений не пожалел. Нанял десяток санитаров покрепче и покруче, взял переводчика, зафрахтовал несколько аэропланов, и свалились мы к шейху с ясного неба, словно птичий помет на голову. Без единого выстрела установили там строгий постельный режим, а чтобы случайных посетителей отвадить — соседей или караваны какие-нибудь, я в оазисе карантин объявил по подозрению в верблюжьей чуме. И приступил к лечению. Возможно, для вас будет интересным узнать, что к шейху и его ближним я применил самую интенсивную терапию. Врачевал своего благодетеля, не покладая рук, со всей щедростью изливая на него багаж моих медицинских познаний. И представьте, курс лечения оказался настолько успешным, что вскоре шейх, как в молодости, смог бы уже и на скакуна взгромоздиться, если бы к тому моменту был в состоянии вообще хоть на чем-нибудь сидеть. И что самое примечательное, благодаря усилиям медицины ума у него тоже явно прибавилось. Потому что через неделю он объявил себя совершенно здоровым и согласился в качестве платы за лечение вернуть весь выкуп и возместить расходы по моей экспедиции к нему.

Каюсь, глодало меня сомнение, не назначить ли еще дополнительные процедуры, чтобы он уж совсем в спортивную форму пришел, а заодно и в счет оплаты остальных рабов освободил. Но поверите ли — они сами отказались. И как раз из-за отсутствия работы в шейховом хозяйстве. Считали, что таких благодатных мест на свете раз-два и обчелся. А с отрицательными сторонами своей жизни они давно свыклись, оценивая их как весьма умеренную компенсацию за главные удобства. Потом мы еще в Тунгази остановочку сделали, где я бывшего своего работорговца изолировал по подозрению в проказе. Ну его-то я быстро исцелил, воздушными ваннами — всего за три дня стояния на солнцепеке в чем мать родила. И обошлось ему мое лечение со справкой о выздоровлении лишь в двух рабынь, да и то, по ихним понятиям, “второго сорта”, не из самых дорогих. После они у меня сменными секретаршами работали.

Пытался я найти и Караван-баши, меня подобравшего, но так и не разыскал. А жаль. Ведь, судя по моему предварительному диагнозу, ему вообще требовалось срочное хирургическое вмешательство. И желательно, без наркоза…

ТУРИСТИЧЕСКИЙ РАЙ

Я уверен, что любая медицинская процедура может вызвать порой самые непредсказуемые побочные эффекты. И пришел к этому выводу после того, как меня направили для обычного медосмотра в архипелаг Будубуни. Поездка предполагалась несложная, особых трудностей не ожидалось, поэтому медсестер я с собой взял из новеньких — пусть набираются опыта. Ну а они, впервые очутившись на тропическом острове, совсем ошалели от экзотических красот и, прыгая по пляжам, не уставали щебетать, что тут был бы настоящий рай для туристов. Не учли, что каждый белый в здешних условиях сразу становится центром внимания, в любую минуту за ним подглядывают десятки глаз, и подслушивают его десятки развешенных ушей.

И вот заявляется ко мне делегация островитян с вопросом: кто такие туристы, и почему на Будубуни их надо определять в рай? Стараюсь объяснить — мол, туристы, это такие белые, которые приезжают куда-нибудь отдыхать, бездельничать, развлекаться, а потом уезжают. И вообще-то в период отдыха попадать в настоящий рай они не очень стремятся, поэтому “раем для туристов” называют такие места, где их собирается особенно много. Делегация загалдела, засовещалась, и сообщает свои выводы — дескать, это им очень даже подходит, ведь если белые понаедут развлекаться, то оставят после себя массу вкусных объедков и других полезных вещей, вроде банок и стеклянных осколков. И на полном серьезе спрашивают, чем обычно туристов привлекают? Я-то еще думал общими фразами отделаться и брякнул, что по-моему, больше всего они любят выпивку и баб погорячее.

Зашептались, в головах зачесали. И говорят: выпивку пусть лучше туристы с собой привозят, у белых ее больше. А женщин они для подобной цели готовы выделить, и если их прямо с огня подавать, то будут очень даже горячие. Чувствую, как-то сомнительно дело оборачивается, пробую растолковать, что горячие не в кулинарном, а в сексуальном плане требуются. Чем привел островитян в полное недоумение. Жмут плечами — как же это в сексуальном плане с горячей женщиной? Ведь мужчина обжечься может! И даже среди белых, мол, в такой странный способ не верится — например, когда господин доктор вчера с медсестрой уединялся, то вовсе ее не подогревал, они это сами подсматривали и хорошо помнят. И позавчера, когда медсестры господина доктора друг с дружкой уединялись, они тоже никакими нагревательными устройствами не пользовались. Вздохнул я, принимаюсь объяснять, что вчерашняя ассистентка и на солнышке перед тем хорошо разогрелась, а позавчера они, видать, вообще перегрелись — изнутри, огненной водой. Наконец-то дошло! Заулыбались и уверяют — солнышко у них всегда есть, так что их женщины всегда разогреты и к употреблению готовы, поэтому огненную воду на них переводить вовсе не понадобится, лучше мужчинам отдать. И туристы могут приезжать хоть завтра.

Тут уж смекаю — настроились они фундаментально. Тогда начал тоже серьезно для них разбирать, какое непростое дело туристический бизнес. Тут и экзотика нужна, чтобы отдыхающих привлекать, и цивилизация, чтобы удовлетворять их запросы. Отвечают туземцы, что людей с такими именами у них и вправду нет, но проблема-то пустяковая, это они прямо сейчас решат, кого Экзотикой назвать, а кого Цивилизацией. Что тут поделаешь? Продолжаю ликбез. Дескать, экзотикой называется все необычное, на что туристы глазеть любят. Здесь, к примеру, можно было бы местные пляски им показать, воинские состязания, рыбную ловлю, охоту на акул. Вижу — не понимают. Соглашаются, что можно состязания необычными сделать, если копья не руками, а ногами кидать, но вот как же необычно рыбу ловить? Пробую им как-то разжевать, что их обычное для туристов как раз и есть необычное, за которое они денежки платить готовы. Тут туземцы головами закивали — да, мол, если деньги будут платить, то действительно необычно получится. Ладно, разобрались с экзотикой, переходим к цивилизации. Здесь-то я и попытался было их пыл охладить. Припомнил, что там примерно в туристические комплексы входит, и перечисляю — прежде чем рай для туристов открывать, строят для их проживания отели с разным количеством звездочек, киоски с сувенирами, бары со стриптизом, рестораны с национальной кухней, публичные дома… Ага, примолкли озадаченно мои энтузиасты. И я уж считал было вопрос исчерпанным.

Как бы не так! На следующий день ко мне опять толпа прется. Они, мол, весь вечер обсуждали полученные сведения, и теперь им некоторые уточнения требуются. С отелями уже все решено — под отели они готовы собственные хижины отдать, и сейчас на них местный умелец звездочки рисует. А вот что такое “сувениры”? Объясняю — это разные ненужные безделушки, вроде ихних амулетов. Обрадовались они и тут же определили, что и с сувенирами у них полный порядок. Один соглашается челюсть своего прадедушки пожертвовать, поскольку она ему все равно плохо помогает. Другой предлагает свою сушеную ящерицу, у которой хвостик обломился, и она стала хуже действовать. Третий отдает ком волос из свиного желудка, потому как недавно он новый нашел, лучше прежнего. Короче, в пять минут сувениров набрали на целый магазин.

Со стриптизом оказалось сложнее. Как узнали, что в стриптизе женщины одежду снимают, очень долго совещались и согласились — раньше, чем через год, такое не получится. Ведь сначала их женщинам надо научиться хоть какую-нибудь одежду надевать. Чтобы быстрее освоить подобную премудрость, выделили они самых умных представительниц своего прекрасного пола, то бишь тех, кому лет под семьдесят. И жизнь моих медсестер сразу существенно осложнилась. Теперь группа будущих стриптизерш таскалась за ними буквально по пятам. По нужде пойдут — те мгновенно рассаживаются вокруг, как в театре, и наблюдают, как и что снимается. На море, так вообще хоть не ходи — едва в воду влезут, а старухи уже тут как тут, и пробуют, каким же это хитрым способом платья напяливаются, которые раза в четыре уже их чресел. А когда имели неосторожность бельишко постирать и сушиться развесить — налетели, будто воронье голодное. В секунду расхватали, и глядь — одна трусы на голову натягивает, другая в лифчик ягодицы запихивает, а третья бельевой веревкой обматывается.

Но главные споры у туземцев вызвали рестораны с национальной кухней. Весь остров разделился на сторонников и противников, утверждающих, будто у них с продуктами и без того хреново. Чуть до копий не дошли. Еле-еле их старейшины примирили логическими рассуждениями — дескать, чем больше здешней дребедени они белым скормят, тем больше те привезенных с собой продуктов недоедят и повыбрасывают, так что все равно окупится. А если вдруг туристов понаедет чересчур много, и еды на них не хватит, то можно будет как раз излишки самих туристов в котел пустить. Раз их все равно много, то тогда-то какая разница, парочкой больше или парочкой меньше?

Кучу неясностей вызвало у островитян и понятие публичного дома. Когда сказал, что это такой дом, где трахаются, очень они удивились и заявили, что у них во всех домах трахаются. Попробовал уточнить: это, мол, дом специально для траханья. А они опять плечами жмут — мол, для чего же еще дома строят?

Объясняю — публичный дом для траханья не со своими женщинами, а с чужими. Они и это воспринимают, как должное — дескать, у них во всех домах с чужими трахаются, своя-то для работы нужна. Я толкую, что в публичном доме это происходит за плату — так оказывается, и у них принято за плату, если кого-то соблазняешь, надо рыбину дать или еще чего. Тогда начал с другого бока. Говорю — ваши все дома индивидуальные, а слово “публичный” означает для публики, общего пользования. И только тогда их лица наконец-то озарились пониманием. Хлопая себя по лбу, наперебой загалдели, что ведь действительно при большом наплыве туристов такое здание крайне необходимо. А уже на следующий день посреди деревни застучали топоры и вырос свежесрубленный публичный дом на четыре очка.

Хотя некоторые аспекты все же остались для местных жителей непонятными. Долго они гадали, почему белые любят трахаться в таких местах, а не в обычных домах? И если любят, то почему мы с медсестрами ходили туда не вместе, а по очереди? Ну а дальше, поскольку все вопросы оказались решенными, зашла речь и о рекламе. Выпросили у нас десяток пустых бутылок, уломали меня написать в десяти экземплярах объявление об открытии нового курорта и раскидали в бутылках по морю в разные стороны. А когда мы уезжали, все население вышло провожать, в качестве подарков даже часть белья медсестрам вернули, и умоляли, чтобы мы в странах белых людей обязательно про их рай для туристов рассказали. Что я сейчас, собственно, и делаю. А от себя хочу обратить ваше внимание, какие сложные побочные явления может иногда вызвать даже столь безобидная медицинская процедура, как медосмотр!