Подлинные мемуары поручика Ржевского

ПАЦИФИСТ

— Обходи справа!.. Ура!.. Тра-та-та-та-та!.. Бабах! Бабах!

— Витька, а я твоих танками, танками! Ура!

Игорь Павлович закрыл уши пухлыми ладонями. Отложил газету с ласкающими душу миролюбивыми публикациями о конгрессе домохозяек за разоружение и тревожным сообщением о конфликте на Мальдивских островах. Сын за стенкой продолжал громить своими солдатиками Витькиных. Заслоняясь от их кровожадных выкриков, Игорь Павлович нажал кнопку телевизора. Первая программа. Немецкие танки по вине Сталина плющат гусеницами нашу землю. Зажмурившись, переключает на вторую. Советские танки, изрыгая огонь и смерть, рвутся от Бердичева к Берлину. Третья… Какая-то годовщина конфликта в Персидском заливе… Четвертая… Мордастый супермен одного за другим расстреливает своих мордастых противников… Когда по пятому каналу зазвенели шпаги Монтекки и Капулетти, Игорю Павловичу становится дурно. Трясущейся рукой он хватается за провод. Из розетки. С корнем. Как злобу из сердца. И тотчас же слышит опять:

— Витька! А я твоих танками, танками! В лепешку!

Это с детства. С маленьких красивых танков и пластмассовых солдатиков, не воняющих потом и кровью. Прививка злобы. Оружия. Попрание права на жизнь.

— Тра-та-та-та-та!..

Дверь в детскую. Куча солдатиков на ковре представляется грудой мертвецов с вытекшими глазницами и разорванными внутренностями.

— Папа! Отдай солдатиков! — орет сын, но Игорь Павлович, намертво вцепившись в коробку, закрывается в уборной.

— Пап-ка! Отда-ай!..

Подлая жалость лезет в сердце. Начиная размазывать слезы по лицу, Игорь. Павлович хватает ножницы. Пластмассовые винтовки отстригаются легко, чуть похрустывая. Как ногти. Нет смерти. Нет оружия. Танки — в унитаз!

— Пап-ка-а-а!

— Сынок… на! — в пухлых ладонях он тянет сыну демилитаризованных граждан. Тружеников. Созидателей.

— А-а-а! Мам-ка, гляди, что он наделал!

— Игорь! Ты пьян? — в дверях кухни раздраженное лицо жены. — Зачем ты обидел ребенка? Это жестоко. Пойди и купи ему новых солдатиков.

Ага. Они заодно. Она отягощена злом с детства. Зло стало ее натурой.

— Ну сходи, Игорь! Он же житья не даст!

— В магазин? — Игорь Павлович ухмыляется. Достает все деньги, сберкнижку, и вон, вон из квартиры! А во дворе детские голоса хлещут перекрестным огнем:

— Тах! Тах! Колька, ты убит!

В глазах темнеет. Как радостно, со смехом, мальчик произносит слово “убит”. Если бы он только представил своего друга синеющего, корчащегося последней судорогой в луже свежей крови!

— Дядя, ты чего?…

Деревянный автомат — об колено! Надвое! И пластмассовый!

— Я маме скажу! А-а-а… Ма-ма-а-а!..

Хлопают окна. Разъяренные физиономии, с которых брызжет зло. Они не поймут. Прочь, прочь отсюда!..

Магазин игрушек, Вот он, рассадник! Все, все, на сколько хватит денег! Танки, пушки, ракеты, батальоны пехоты. Ого-го! Берегись, милитаризм! И в костер, в костер! На пустыре, за стройками… Игорь Павлович скребет в карманах. Пусто. Только жетон на метро. Ничего, сейчас в Сбербанк, а потом — в Детский Мир!

Солнце клонится к закату, когда на пустыре снова взвивается костер, плавя оловянными и пластиковыми лужицами маленьких идолов войны. Кончено. Игорь Павлович дотошно собирает несгоревшие жестянки и таскает в канализационный люк. Домой он идет умиротворенный. Он объяснит. Он должен объяснить, какое сделал сегодня нужное дело. Из лабиринта построек сбоку выныривает фигура милиционера. Придирчиво оглядывает Игоря Павловича, но предлога для задержания не находит. Лишь спрашивает:

— Вы тут никого не видели?

— Нет.

— Ладно. А то развелось хулиганья. Костры палят…

Милиционер обгоняет его и идет впереди. И вдруг Игорь Павлович замечает. Пистолет. Оружие. Оружие на поясе человека!

— Товарищ!

Милиционер останавливается.

— Разоружитесь, товарищ!

— Чего?!

— Освободитесь от оружия! У вас чистые глаза. У вас душа, не признающая насилия! Освободитесь от зла!

— Ах ты, гад! — доходит до милиционера, когда рука Игоря Павловича тянется к кобуре. — Бандюга!

Они катятся по щебенке в битве за очищение души. Душа милиционера очищаться не хочет. Пальцы отыскивают горло Игоря Павловича. В глазах круги. Тошнота. Он автоматически нащупывает кирпич и бьет… С диким воплем победы несет в канализацию пистолет. Потом возвращается. Милиционер лежит все так же, неловко вывернувшись. Под разбитой головой — лужа крови и мозга. И сердце екает — кирпич! Тоже оружие, которое он не учел! Вот он — красный, потрескавшийся, с налипшими милиционеровыми волосами. Вспышка отчаяния, смешанного с ненавистью. Удар с визгом по кирпичу. И тот разваливается на две одинаково убийственные половинки… Оружие размножается! Оно почкуется! Оно расползается по миру! Боже!.. Игорь Павлович возводит глаза к небу и падает, подавленный открывшимся зрелищем: вокруг него целые стены кирпичей! Тысячи, сотни тысяч, миллионы кирпичей! И он понимает, что мир переполнился оружием. Мир перегружен оружием. И спасения миру больше нет. Игорь Павлович безысходно воет и целует остывающие руки младшего сержанта милиции Горелкина Петра Никифоровича.

АЛЛЕЯ

Глухая, запущенная аллея старого кладбища шебуршит опавшими листьями под ногами председателя Шульгина. Шур-р-р… шур-р-р… Будто перешептываются призраки. Или шелестят подписываемые бумаги. Шур-р-р… шур-р-р… Сюда уж точно не совали носа ни кладбищенские работники, ни их непосредственное начальство. Эх, нагрянуть бы сюда с ревизией!.. Но мертвые листья шуршат под ногами тихо, густо, вязко, затягивая в темную глубину запущенной аллеи. Шур-рр… шур-р-р…

Сгнивший, черный, кособокий крест. Столетний, небось. Ничего себе! Букетик свежих цветов! Кто ж о нем, интересно, вспомнил? И вдруг из шороха листьев, из ветра, из воздуха, минуя органы слуха, врываются голоса. “За контрреволюцию золотопогонную сволочь и беляка поручика Глинского приговорить к расстрелу! Председатель ревкома красный матрос Гаркуша…” И другой голос: “Товарищ командир! Товарищ командир! — выговор, как у сибирского мужика. — Гаркуша, мать твою так!”… “Чего, Иванов?”… “Командир, ты глянь на его сапоги — английские, небось! Что, попили народной кровушки, падлы? Хватит!”… Потом хохоток: “Что, суки, тыщу лет правили, а копать не научились?…”

Недоверчиво оглянувшись на крест, Шульгин шагнул дальше. Заросший бурьяном бугор. Тоже, наверное, был когда-то могилой. И опять он слышит голоса. Уже новые: “Бывшего матроса, бывшего председателя Гаркушу за анархию, развал революционной дисциплины, мародерство и грабежи именем революции и ее вождей, товарищей Ленина и Троцкого, приговорить к высшей мере наказания… Председатель Коркис…”

Шур-р-р… шур-р-р… Строгая пирамидка со звездой. И снова слышится: “Троцкиста Коркиса согласно статье 58 и разъяснениям товарища Ежова… к высшей мере социальной защиты… Председатель Березюк…”

Еще шаг. Потрескавшаяся безымянная плита. “Гражданина Березюка, пособника врага народа Ежова… за беззакония… согласно циркуляру и директиве товарища Берия… к высшей мере… Лунев…”

Шур-р-р… шур-р-р… где ж ты, Лунев? Ага, вот он! “Сообщника английского шпиона Берии гражданина Лунева… к высшей… Гуня…”

Новая могилка. “Бывшего председателя Гуню… за хищения социалистической собственности… Турсубаев…”

Шур-р-р… шур-р-р… Мертвые кладбищенские листья… “Турсубаева… за коррупцию и взятки в особо крупных размерах… Параев…” Это когда было-то? Восемьдесят пятый. Шульгин оценивающе глядит на памятник. Солидно, солидно. А Турсубаева, помнется, еще в живых застал. Не повезло мужику. Еще чуть-чуть, еще одну ступенечку вверх — и на пенсию бы по состоянию здоровья. А вот не дотянул ступенечки — и высшая мера. Покачав головой превратностям судьбы, Шульгин шагает дальше. Шур-р-р… шур-р-р…

Ого, какой бюст! И очередной голос разнообразие вносит: “Мы ж тебе, гаду, писали: делись нахапанным, делись нахапанным, а ты?…” И тот же самый голос: “От рук мафии пал наш бессменный председатель, кристальный человек и прекрасный работник Параев…”

Шур-р-р… шур-р-р… “Послушайте, председатель, вы же получили предписание областной мафии сдать дела мне и проситься на пенсию? Почему ж не послушались? Глупо. Приступай, Иванов…”

Шур-р-р… шур-р-р… И шаги выводят к новой могиле. Почти свежая… “За активное участие в деятельности мафии, убийствах, противозаконных махинациях… Бывший председатель Котов… к высшей мере… председатель Шульгин.” Несмотря на ситуацию, горделивая тень пробегает по лицу Шульгина. Это ведь он Котова… того! Когда взяли курс на очередное оздоровление общества и искоренение коррупции. Забывшись в сладких наплывах прошлого, он едва не прошел. Но за спиной шуршание листьев смолкло, и грубый толчок приклада в плечо вернул председателя на кладбищенскую аллею:

— Стой, сволочь. Пришли…

Сибирские мужицкие морды. Один швырнул к ногам лопату:

— Копай… председатель!

Щеголеватый поручик брезгливо покосился на пухлые, распирающие пальто телеса Шульгина, прихлопнул хлыстиком по голенищу и закурил, не снимая перчаток.

— Ваше благородие, дозвольте обратиться! — неуклюже козырнул конвоир.

— Чего тебе, Иванов?

— Ваше благородие, да вы только гляньте на его сапоги! На меху — импортные, небось! Попили народной кровушки, падлы! Хватит! — и залязгал затвором.

А поручик, разворачивая бумажку с приговором, вежливо улыбнулся уголками рта и счел возможным пошутить:

— Что ж вы, голубчики, столько лет правили, а копать так и не научились?

ПОДВИГ

Чернильное пятно взрыва уродливо вспухло на экране телевизора. Владислав закрыл глаза. Он думал о подвиге. И еще думал о том, что если жить не ради подвига, то для чего, собственно, вообще жить? Если не ради подвига, то жить на Земле получалось и незачем.

— Героем может стать каждый, — беззвучно повторяли губы фразу, сказанную только что простым белобрысым пареньком в солдатской телогрейке. Вот так просто — рывок кольца гранаты среди хохочущих врагов, и уродливо вспухает пятно взрыва.

Друзья… друзья никогда ни о чем не узнают. Не надо им этого знать. Это уже не настоящий подвиг, когда он ради того, чтобы знали. Настоящий подвиг возникает в глубине сознания. Наедине с самим собой. Свои нервы. Свой разум. Своя воля.

А так ли важны враги? Что значат для огромной войны пять или десять зачуханных солдат, которых, возможно, и так убило бы завтра шальным снарядом? Снарядом, обваливающим теперь опустевший блиндаж? Нет, они не имеют никакого значения для подвига, эти пять или десять солдат. Разве меньше стал бы подвиг, если бы их было трое? Двое? Если бы все осколки гранаты пролетели мимо? И Владислав стал думать о войне. Об огромной войне, для которой не имеют ни малейшего значения пять или десять зачуханных солдат. Но кто посмеет сказать, что не имеет значения на войне подвиг?

И вдруг он понял, что война тут вообще ни при чем, что подвигу всегда есть место в жизни. Подорваться на войне не мудрено. Это может сделать любой, и даже случайно. Но вот подорваться без войны — это действительно подвиг. На это способен только настоящий герой…

Ржавая граната жестко легла шершавыми, облезлыми боками осколочной рубашки в ладонь И треснувший запал с трудом вошел в распухшее ржавчиной гнездо. Он был наедине с самим собой. Нервы. Разум. Воля. Разум. Воля. Нервы. Будто теплый, ласкающий ветерок пробежал, погладив его лицо, и на душе стало легко, умиротворенно и чисто… Чернильное пятно взрыва уродливо вспухло на пустыре, и звук его, громыхнув по ближайшим окнам, затихая и слабея, покатился по городу, теряясь в лабиринтах дворов и улиц…

— Дедушка! — спросил Витя Гундарев, прислушиваясь. — А когда у машины колесо лопается, она еще ехать может?

Иван Викторович Гундарев потянул зачем-то носом морозный воздух и ничего не ответил. Ему почему-то вдруг вспомнился Сандомирский плацдарм и маршал Конев, дважды виденный издали. Иван Викторович вздохнул, положил под язык таблетку валидола и грубоватыми старческими руками поправил шарфик внука.

СЕКС И ПИЛОТКА

Вы можете спросить, причем тут пилотка — и секс? А вы сначала посмотрите на пилотку, а потом спрашивайте. Две складки. Темная глубина щели между ними… Дошло? Вот рядовой Карпов тоже однажды посмотрел, и до него тоже дошло. Это еще полбеды. Но дело осложнялось тем, что сержант Мансуров, в полной мере пожинающий плоды своего дедовства, взял за моду ежедневно отбирать и выпивать карповские кисели и компоты, поглощая таким образом и порцию брома, законно положенную государством каждому своему защитнику. Поэтому мучился Карпов давно и тяжко. То в навязчивой полудреме замаячат голые ноги абстрактных подруг детства, то во сне приходит дикторша из программы “Время” — единственная женщина, которую он регулярно видел в этих степях, и начинает стягивать платье, чулки, белье, облизывая сочные, хорошо передаваемые цветным экраном губы, хищным и острым кончиком языка…

Но и это полбеды. От навязчивых образов через раз можно отвлечься, а когда старшина милостиво включал программу “Время”, Карпов выходил в туалет. Неудобства были в общем-то терпимыми до тех пор, пока он не глянул на собственную пилотку. Внимательно так… Ну, посудите сами — от абстрактных подруг детства можно легко увильнуть, ассоциируя их с домом, со школой, с родителями. Программу “Время” можно просто не смотреть. Но куда денешься от своей пилотки — постоянно, ежечасно, ежеминутно представляющей все обнаженные подробности? То она бесстыдно растопырится на тумбочке, развалив в стороны складки и выпятив интимный промежуток. То целомудренно сложится, зажав его глубоко внутри. То она в руке, и пальцы ощущают теплые, мясистые дольки краев. То в строю прямо перед глазами несколько рядов одинаковых пилоток шевелятся и дергаются в такт музыки…

А однажды, в карауле, когда дневная жара сменилась прохладой, и в степи ночь разлила свои ароматы — казалось бы, невозможные здесь, раз и навсегда выжженные и пропитанные пылью, Карпов вдруг ощутил свою пилотку близким и родственным существом в огромной, пустой ночи. И неожиданно для себя самого погладил ее теплые складки. Было ощущение, что пилотка чуть вздрогнула, отвечая на прикосновение. Пилотка остро пахла потом, а вонзенный в нее металл звездочки сверкал на ней в полутьме, будто украшение варварской жрицы — болезненное, непристойно-извращенное и возбуждающее…

Построив сменившийся караул, старшина надолго замер, уставившись на Карпова и наливаясь предвкушением своего торжествующего красноречия.

— Карпов! Шо в тэбэ з пылоткою? Ты шо ии, обспускав, чи шо?

Солдаты традиционно ржали. Старшина победно ухмылялся — сдерживаясь, чтобы не раскланяться. И вовсе не слушал бормотания про разлитый клей. Карпов думал, что сейчас умрет, но не умер. Да и солдат его бормотание тоже не интересовало, как, впрочем, и перлы старшины. А ржали они лишь потому, что ритуал этого требовал.

Вечером, силясь заснуть, Карпов считал оставшиеся дни службы сержанта Мансурова. А потом ему впервые приснилась собственная демобилизация. Ему снилось, будто он спит, а лицо прикрыто пилоткой. И летняя казарменная духота — просто от пилотки, мешающей дышать. А потом пилотка вдруг разошлась по шву, и сквозь образовавшуюся узкую щель блеснул яркий свет. И он с криком свободы полез в эту щель, цепляясь и раздирая руками теплые, чуть шершавые складки. А пилотка конвульсивно сокращалась, исторгая из себя Карпова. Глаза, привыкшие к темноте, тут же ослепли, но он упрямо лез вперед и твердо знал, что где-то там, в глубине разливающегося света, ждет его много людей, абстрактные подруги детства и дикторша программы “Время”…

МАЛЕНЬКАЯ ВЕРА

Маленькая Вера была очень маленькая. Она была такая маленькая, что учитель физкультуры, изнасиловавший ее, долго плакал, а потом покончил жизнь самоубийством. И позже все парни, тащившие ее с дискотеки домой, в постели первым делом тщательно мерили ее растопыренными пальцами и удивлялись: “Надо же, какая маленькая!” От этого Вера всегда расстраивалась, огорчалась, и все получалось неуклюже, а заканчивалось слезами. Ведь ей очень хотелось быть большой и жить в большом и светлом мире на равных с большими и сильными людьми. Ее душе было тесно в маленьком теле, и каждое очередное напоминание совершенно не чувствующих этого парней было болезненным и обидным. А когда приезжий журналист однажды сравнил ее с Дюймовочкой, Вера не выдержала и убежала, отхлестав его по щекам и едва натянув одежду. Она пошла к морю, такому большому, ласковому и никого не унижающему линейными сравнениями. Решив укрыться от ветра под старыми лодками, Вера нашла там старого бомжа Михаила и, сама одинокая, потянулась к этому одинокому, мудрому, как бродячий кот, существу. И разрыдалась, выплакивая все обиды в заскорузлое сукно его демисезонного, на голое тело, пальто.

— Глупыха! — осторожно, будто птенчика, гладил ее бомж Михаил негнущейся, задубелой ладонью. — Да ведь у тебя вся сила в величине… А фуфнарика у тебя, случаем, не сыщется?

И Вера доверчиво протянула ему флакон только что купленного лосьона.

— Надо же, — уважительно сказал бомж Михаил, — маленькая-то маленькая, а сердце, видать, большое.

Он выпил лосьон, долго и вкусно запивал его водой из лужи, а потом захрапел, аккуратно расправив под пальто позавчерашний номер “Комсомольской правды”. А маленькая Вера долго сидела рядом, слушала море, укутывала Михаила старым половиком и поправляла на его голове свалявшуюся шапку… Когда она шла домой, улыбающееся большое солнце первыми лучами, будто растопыренными пальцами, пробежалось по ее фигурке, но Вера не обиделась и лишь улыбнулась в ответ. У открывшей дверь мамы почему-то замерли на губах обычные упреки и причитания, а Вера, повинуясь внезапному порыву, вдруг поцеловала ее, поднявшись на цыпочки. И уже засыпая, она услышала, как мама шепчет умывающемуся отцу: “Неужели наша дочь стала большой?”

Новое, незнакомое чувство не ушло со сном. Оно проснулось вместе с Верой и сильной, большой пружиной толкнуло ее из старой, еще подростковой кроватки в бурлящую круговерть жизни. Настоящей жизни. И на дискотеке взгляды всех парней потянулись именно к ней, но Вера прошла сквозь эти взгляды, как через мешающий, бесполезный кустарник. В самом углу на скамеечке она увидела одиноко сгорбившегося паренька в очках и подошла к нему. Он замешкался. Он снял очки и начал протирать их. Он поднял на нее глаза, и она вдруг увидела, что они такие же, как у старого бомжа Михаила, слушающего сейчас море у перевернутых лодок. А когда ночь сравняла все предметы, большие и малые, Вера, уловив смущение паренька, сама предложила зайти к нему выпить чаю. И полуподвальная тусклая комнатушка со швейной машинкой и журнальными вырезками на стенах стала, кажется, светлее, больше и выше, едва Вера вошла в нее. А она, сияющая и солнечная, распустив волосы, повернулась к мальчишке: “Ну как, нравлюсь я тебе?”

“Очень нравишься,” — пролепетал он, и его робкие глаза скользнули по Вере, по смятой кушетке и по свалившейся на пол змейке сантиметровой ленты…

Жизнь лежала вся впереди, как большая интересная дорога. Бесконечная дорога, сходящаяся на горизонте в маленькую, не имеющую размеров точку.

ХОР

Огромный хор, сто человек, пел прекрасную песню о Родине.

— Не забыть бы слова, а то влетит, — думал первый.

— Как затянулось мероприятие! Опять будет скандал дома, — думал второй.

— Успеть бы после концерта за хлебом, за мясом, за картошкой, — думал третий.

— Надо ж было вчера так нализаться! — думал четвертый.

— Ну и морды! Неужели им интересно слушать эту чепуху? — думал пятый.

— Досочка хорошая за кулисами. Не стибрили бы раньше меня, — думал шестой.

— Как ни крути, а балбеса устраивать надо, — думал седьмой.

— Ну и ножки у той, в первом ряду. Сейчас ногу на ногу закинет, юбчонка-то задерется, — думал восьмой.

— А потом в ванну… И тишина! И пивка! — думал девятый.

— Худрук, стерва, опять обманул, — думал десятый.

— Эти гости сведут с ума кого угодно, — думал двадцатый.

— Значит, свою курицу в мой огород? Ну погоди! — думал тридцатый,

— Опять зуб… м-м-м! — думал сороковой.

— Брюки надо новые покупать, а то уже неудобно, — думал пятидесятый.

— Духотища-то, духотища! И как от костюмов нафталином разит! — думал шестидесятый.

— Как бы с такта не сбиться, позора не оберешься! — думал семидесятый.

— Дирижер-то дурак, ну и дурак! — думал восьмидесятый.

— У кого бы десятку занять? — думал девяностый.

— Ох, тоска-а-а…, — думал сотый.

Огромный хор, сто человек, пел прекрасную песню о Родине.

В ПРЕЗИДЕНТЫ — САМОГО АКТИВНОГО!

Выборы у нас идут за выборами. Только одни миновали — уже к следующим надо готовиться. Выдвигаются и задвигаются кандидаты, выбираются и разбираются депутаты. Первые поливают вторых, вторые первых. Но только вот, знаете, если поначалу все это интересно было — ново, свежо, современно, то теперь, пожалуй, приедаться стало. Уж больно как-то все однообразно: одни и те же лозунги, одни и те же физиономии, одни и те же слова. И процедура предвыборных кампаний одна и та же, с теми же самыми раскладами, оценками и комментариями. Ну никакой свежей струи!

А помните, как в свое время пыталась вписаться в политическую жизнь Лига Сексуальных Меньшинств? Даже кандидатов своих выдвигала и зарегистрировать хотела. Что-то у них тогда не заладилось, затерли их ретрограды — время еще не то было. Но почему бы им не повторить свою попытку теперь, когда к этому открылись все возможности? Вот кого нам уж точно стоило бы всемерно поддержать! Взвесьте трезво, и вы тоже поймете, что для подобного шага имеются все основания.

Во-первых, только голубых властей у нас еще не было, остальных всех перепробовали.

Во-вторых, за свою новейшую историю XX столетия страна заслужила как раз гея-лидера. Это было бы ярким символом, венчающим наши заслуги на путях коммунистического, а потом демократического строительства. Именно этого штриха еще не хватает нашему обществу для полноты и целостности картины

В-третьих, когда весь базис через задницу, надо чтобы и надстройка ему соответствовала.

А в-четвертых, как красочно и неповторимо выглядела бы тогда окружающая действительность! Представим на минутку, что Россия уже занесена по этому поводу в Книгу Гиннеса, войдя в анналы и прочие места всемирной истории, и что после красных, красно-коричневых, бело-сине-красных и т. д. к власти пришли голубые с розовыми.

В президенты, разумеется, стоило бы двинуть активного гея. Это звучит солидно. Активный! Лидер! Энергия, сила, напор! А в вице-президенты или премьер-министры — пассивного. Чтобы был полноценной президентской опорой. Чтобы всегда нашел с президентом общий язык… ну, или что другое. И уж он-то ни за что не стал бы президентскую роль для себя примерять… Исходя из принципа равенства полов, в спикеры парламента лучше всего подошла бы лесбиянка — там ведь, главным образом, языком работать приходится, а для этого и опыт нужен, и сноровка, и навыки. Опять же, у такого спикера не нашлось бы причин для конфликтов с президентом: их сферы влияния, вроде, не пересекаются, и друг на дружку они уж точно не полезут.

Правительство и парламент занялись бы проведением радикальных сексуальных реформ и наконец-то перестали бы мешать развитию экономики. И она, экономика, развивалась бы естественным путем, спокойно и без оглядки на очередные пертурбации. Усилился бы приток иностранного капитала, потому что новому режиму взялись бы помогать все зарубежные Лиги, а также миллиардеры, относящиеся к данному слою. Педофилы успешно занялись бы системой воспитания подрастающего поколения. Наверное, это получилось бы у них получше, чем у нынешнего Наробраза. По крайней мере, школы и дошкольные учреждения у них в забвении ни за что не окажутся. Зоофилы отвечали бы за сельское хозяйство. В конце концов, они хоть знают, как коровы с козами устроены. Некрофилы, наверное, занялись бы вопросами собеса. Возможно, решили бы наконец и проблему мавзолея. Вуайеристам стоило бы поручить госбезопасность — они-то уж ни одного заговора, ни одного путча не проморгают. Садистов кинуть на сбор налогов, а мазохистов — на здравоохранение. Может, хоть они от нашего здравоохранения удовлетворение получат.

Естественно, при новом государственном устройстве первым перестроилось бы телевидение. Дикторы, во времена застоя щеголявшие четкой выправкой, металлическими голосами и строгими костюмами, а потом быстро усвоившие развязные демократические манеры, появлялись бы теперь с подкрашенными губами, томным взглядом и подведенными глазами. А ведущие информационно-аналитических программ, снисходительно улыбаясь, намекали бы, что они и сами иногда… того. Публицистические передачи вовсю интервьюировали бы жертв репрессий, некогда пострадавших за свои сексуальные убеждения. А деятели культуры рассказывали бы о том, что на самом деле в искусстве преобразования начались гораздо раньше, чем в верхах, приводя примеры известных артистов, режиссеров, художников, композиторов и модельеров. Ну а сексуальные меньшевики из числа известных деятелей разоблачали бы реакционеров и конъюнктурщиков, которые только сейчас к ним примазываются.

Как обычно, с запозданием, но четко и единогласно, перестроились бы гуманитарные науки. Ортодоксальные марксисты накопали бы цитат, доказывающих, что и Владимир Ильич… того. И что в политическом завещании он имел в виду как раз такой путь развития. А все беды свяжут со Сталиным, нарушившим ленинские голубые мечты. Нам еще разок подробно расскажут, как на сексуальные меньшинства обрушились тюрьмы и лагеря, как уничтожались видные политические проститутки Троцкий, Зиновьев, Каменев… Кроме того, людям объяснят, что только благодаря однополой фронтовой любви комиссаров к подчиненному личному составу, народ, вопреки Сталину, выиграл войну.

Следом перестроились бы творческие союзы. Перемены вызвали бы новый бум литературы из цикла “теперь об этом можно говорить”. Журналы переполнились бы соответствующими зарубежными произведениями и шедеврами отечественных авторов, десятки лет пролежавшими в ящиках столов. Шатров тут же написал бы пьесу “Ближе! Ближе! Ближе!”, а Рыбаков получил бы возможность диалектически продолжить линию своих героев: если в “Кортике” и “Бронзовой птице” они помогали чекистам ловить врагов народа, а в “Детях Арбата” сами переквалифицировались во врагов, то в новых продолжениях поголубели бы, встретив в лагерных бараках трогательную любовь и переняв опыт старых антисталинистов.

А национальный вопрос? Да он просто перестал бы существовать, заменившись всей богатейшей гаммой половых вопросов. Надо думать, некоторые из южных республик сразу захотели бы снова к нам присоединиться. А какое поле деятельности открывается для армейской реформы! Солдаты получили бы серьезный стимул для поддержания дисциплины. А у офицеров появилась бы естественная социальная защищенность от генеральского самодурства — поскольку генералы на очень активные действия уже, как правило, не способны.

Зато у президента имелся бы мощный рычаг воздействия на нерадивых подчиненных. Проштрафился — становись! Прожженные аппаратчики будут, разумеется, записываться в пассивные и всеми фибрами тела угождать начальству, чтобы со временем выслужиться в активные. И срок пребывания на руководящих постах был бы, кстати, четко определен физическими возможностями.

Но только представьте, какая бы жизнь была у нас с вами! Да мы бы про все невзгоды и неурядицы забыли, получая столько развлекухи на каждом шагу! Представьте, например, программу “Время” или “Вести” — весь народ смотрел бы, от экранов не оторвать! “…Встреча в Кремле. Сегодня президент принял того-то… Встреча прошла в теплой, дружественной обстановке. При встрече присутствовали…” Или заседание Думы. Обсуждение законопроекта об однополых браках. Спорят, с какого возраста допустимо регистрировать активных супругов, а с какого — пассивных. А фракция некрофилов на своем кулуарном заседании опять поднимает вопрос о приватизации кладбищ… Каким грандиозным зрелищем стал бы каждый визит наших лидеров за границу! По трапу самолета спускаются президент и его пассив-супруга. Какой-нибудь Клинтон очень опасливо обнимается с главой государства, а их разнополые жены чмокаются в щечки. Потом официальные переговоры, а в это время российская супруга посещает музеи с детскими приютами, дает интервью и учит, какими путями должно идти сближение культуры двух великих народов.

Эх, братцы! Живем в бардаке, так хоть жили бы в нем весело и в свое удовольствие!

Поэтому я призываю к следующим выборам начать выдвижение кандидатур от сексуальных меньшинств и организовать сбор подписей в их пользу! Неужели во всей России не найдется достаточного количества народа, для которых участие секс-кандидатов в предвыборном марафоне окажется настоящим душевным праздником? Взываю и к меньшинствам — не замыкайтесь в своем кругу! Смелее выдвигайтесь к вершинам власти и оповещайте об этом пошире! Мы здесь, в большинствах, хоть и не разделяем, но поддержим! Правда, поддержим из своих, так сказать, корыстных соображений, но ведь политика есть политика. В ней соображения не играют роли, а важен лишь результат.

ИЗ ИСТОРИИ РОДНОГО КРАЯ (Посвящается сколько-то-летию города Рязани — впрочем, как и любым другим годовщинам прочих городов)

Название “Рязань”, как известно, происходит от слова “резина”. Именно этот предмет прилип к сапогу князя Святослава на берегу Оки, где он решил высадиться с ладьи. Заметив прилипшее, его дружина подняла “галдеж и трубеж”, от чего и получила наименование река Трубеж, в устье которой был заложен новый город. Летописи сообщают, что в честь основания города князь со сподвижниками скинулись “по рублю”. Это первое упоминание такой денежной единицы на Руси. Само же слово “рубль” происходит от глагола “рубить”, из чего мы можем сделать вывод, что уже тогда рубль был деревянным.

В древности эту землю населяли племена вятичей — сосланных при Сталине на Вятку, кривичей — уехавших на освоение Криворожского месторождения, а также финно-угорские племена, выехавшие в Финляндию, где их дела быстро пошли “у гору”. В 5 веке до нашей эры эти места посетил отец истории Геродот со своей дочерью. Потом он долго плевался и называл здешних жителей “гипербореями”, “меланхленами”, “неврами”, “андрофагами” и другими непотребными словами. Хотя по-настоящему русские племена именовались “славяне”, прозванные так соседями из-за патологической привычки славить своих вождей.

Когда-то в здешних местах проходил древний путь “из варяг в глюки”, впоследствии переименованный в “путь Ильича”, отчего рязанских железнодорожников до сих пор иногда называют “путейцами”, а районы, лежащие в стороне от этого пути, считаются “непутевыми”. Славилась Рязань своими женщинами, носившими длинные косы, которые они обычно перекидывали на живот, отчего и пошла в народе поэтическая поговорка “Рязань косопузая”.

До сегодняшнего дня в рязанских географических названиях можно найти отголоски седой старины. Например, Московский район, основанный некогда Московскими князьями. Или Октябрьский район, основанный Октябрьскими князьями. Железнодорожный район получил свое наименование потому что как раз здесь проходила та самая дорога, которую железные рязанские рати преграждали вражеским полчищам. А Советский район получил свое историческое имя из-за того, что здесь находилось большинство церквей и, по преданиям, когда люди ехали сюда венчаться, их напутствовали пожеланиями “Совет да любовь!”. От славного прошлого сохранились и другие наименования — Окружная дорога, по которой рязанцы обычно окружали врага, а место, где ратники любили отдыхать после побед, до сих пор зовется Центральным парком культуры и отдыха.

Издревле Рязань стала крупным центром не только российской, но и международной жизни. Так, доподлинно известно, что уже в 13 веке ее посетил виднейший международный деятель того времени г-н Батый с сопровождающими лицами и был вполне удовлетворен результатами визита, заложившего основы восточноевропейской политики на ближайшие 250 лет. По его примеру многие иностранцы, посещавшие Россию в 13–15 веках, любили начинать с Рязани свое турне по городам Золотого Кольца.

Первым идеологом и основателем Советского Союза уверенно можно считать рязанского князя Олега, который в 14 веке вел советы и заключил союзный договор с Литвой и татарами. Но, сверкнув яркой путеводной звездой во мраке средневековья, новая историческая общность быстро распалась, причем и тогда первой откололась Литва.

Рязанцы всегда были в первых рядах защитников отечества. На Куликовом поле плечом к плечу с москвичами, ярославцами, белозерцами сражались воины Рязанского высшего воздушно-десантного училища имени Ленинского комсомола, созданного на базе остатков добровольной народной дружины Евпатия Коловрата, отпущенных правоохранительными органами на поруки.

Новый этап исторического развития начинается в 1521 г., когда к Рязани решило присоединиться Московское княжество. Уже в 17 веке здесь начинается строительство правового государства, первым этапом которого стало введение крепостного права и приватизация крестьян. А в 18 веке, когда рязанцы раскатали губы на петровские реформы, образовалась Рязанская губерния. С 19 века на Рязанщине начался бурный рост капитализма, который и продолжается по сей день, периодически перемежаясь бурным ростом социализма.

Город издавна был крупным культурным центром, вдохновляя писателей и поэтов. Так, А.С. Грибоедов по дороге из Персии в Москву издали увидевший факел Рязанского нефтеперерабатывающего завода, написал волнующие строки “и дым отечества нам сладок и приятен”, в честь чего одна из красивейших улиц была названа именем Грибоедова. А Пушкин писал о русалках и следах невиданных зверей на неведомых дорожках Лукоморья, имея в виду пляж и зону отдыха в районе Луковского леса. В 1858 г. вице-губернатором Рязани был назначен М.Е. Салтыков-Щедрин, но прожил здесь всего два года, а потом глупо захихикал в кулачок и умчался писать “Историю одного города”. О, страна березового ситца и березовой каши! Только здесь мог родиться и пить, не просыхая, самобытный, уникальный талант Сергея Есенина. Родным местам он посвятил свой патриотический цикл “Москва кабацкая”. А Солженицын, любуясь на разливы и острова в пойме Оки, создавал свой живописный “Архипелаг ГУЛАГ”…

Рязань с полным правом может гордиться земляками, прославившими отечественную науку. Например, в конце 19 века здесь однажды встретились и крупно погуляли Павлов, Мичурин и Циолковский. Причем после вечеринки Циолковский остался за столом считать звездочки на этикетках и совсем улетел, Павлов зарезал свою первую лягушку и ушел на речку ловить других, а Мичурин, желая разобраться, как же все-таки деревья размножаются, засунул сучок яблони в дупло груши.

Уроженец микрорайона Борки поручик Гобято, размышляя о том, как можно оттуда в часы пик попасть в центр города, изобрел миномет, обеспечивающий попадание навесным огнем в любую точку.

С 1893 г. в городе образовалось марксистское подполье. В частности, в это подполье ушла речка Лыбедь и до сих пор оттуда не вернулась. Рязань мечтал посетить Володя Ульянов, но ему объяснили, что он ошибся, и что университет находится в Казани, а не в Рязани. Тогда-то он и сказал свое знаменитое: “Что ж, мы пойдем другим путем”. В память об этом событии одна из главных улиц получила имя Ленина. Где-то приблизительно в 20 веке в Рязани существовала Советская власть, установленная решением обкома КПСС и им же потом отмененная. В этот период город посетила Н.К. Крупская, разыскивая В.И. Ленина, сбежавшего от нее куда-то с Инессой Арманд. А в годы первых пятилеток здесь родилось и пошло шириться на всю страну знаменитое стакановское движение.

В тяжкую годину испытаний, когда немецко-фашистские полчища рвались к Москве, И.В. Сталин принял решение о переносе в Рязань столицы советского государства. Московские кремлевские звезды уже были упакованы для отправки их сюда и установки на соборных главах и колокольнях Рязанского кремля вместо крестов, а бригада строителей уже начала разметку, чтобы перед кремлем построить мавзолей и уложить в него рязанский памятник Ленину. Кроме того, были разработаны и утверждены проекты строительства гранитных набережных Оки и Трубежа, а также Рязанского метрополитена, первая линия которого, Кольцевая, должна была соединить вокзалы Рязань-1 и Рязань-2. Но реализации этих планов помешала победа в Великой Отечественной войне и начало строительства Берлинской стены, куда и ушли все лимиты материалов.

В период экономического соревнования двух систем Рязань оставила далеко позади страны Запада. Если тамошние капиталисты привыкли драть только три шкуры, то рязанцы научились драть со своего скота три плана по мясу. В 1978 г. за особые заслуги на пути исторического развития, весомый вклад в разгром немецко-татарских захватчиков и в связи с 883-летием Рязани было присвоено высокое звание Город-Герой с вручением ордена Ленина и очередной медали Золотая Звезда Леониду Ильичу Брежневу.

Рязань — город-курорт. Это любимое место отдыха рязанцев, которые проводят здесь не только свои уик-энды, но и все свободные вечера. Плывут века над седыми главами городского правления. Но всегда молодой остается красавица-Рязань. Ведь недаром гласит рязанская народная мудрость: “Седина в голову — ну и бес с ней!”

НАВСТРЕЧУ ЗНАМЕНАТЕЛЬНОЙ ДАТЕ

Первого мая все прогрессирующее человечество отмечает исторический праздник международной солидарности — Вальпургиеву Ночь. В мрачные годы реакции и застойного средневековья лучшие сыны и дочери разных стран в эту ночь на метелках пролетали над угнетенной землей, отчего и заслужили гордое название “пролетариев”. На тайных сходках своих кружков они имели возможность пожать друг дружке руки и другие места, прослушать доклад представителя глубокого подполья или подземья, отчитаться о проделанной работе и получить инструкции для дальнейших действий против самодержавия и церковного засилья. А также спеть революционные песни, станцевать революционные танцы, после чего пролетарии всех стран соединялись. Сгорая на кострах правительственной охранки, они твердо верили в светлое будущее, в победу нового социального общества — общества чертовщины, мракобесия, хаоса и бардака.

В эпоху бурного роста капитализма и беспощадной эксплуатации паровых машин люди не забывали о своих заветных чаяниях. Все более массовыми становились традиционные шабаши, которые пролетариат любовно назвал “маевками”. В укромных местах собирались работники и работницы, дабы вкусить запретных учений, поклониться эмиссарам из потусторонних центров, поучиться у них заговорам и формулам заклинаний, отправить ритуалы культа темной личности и другие естественные надобности.

Только 1917 год открыл широкую дорогу прогрессивным течениям средневековой мысли. Огромной Лысой Горой стал маленький, неприметный человечек, сняв кепку и забравшись на броневик.

Социализм сделал возможным претворение в жизнь извечного стремления человека к строительству земного ада. Наконец-то празднование Вальпургиевой Ночи смогло открыто и всенародно совершаться при свете дня, выплеснувшись из лесных чащ и катакомб, с пустырей и заброшенных кладбищ на главные улицы и площади городов пред лицом непогребенных мумифицированных трупов или их истуканов из гипса и бронзы. Человечество получило неотъемлемое право многотысячными толпами демонстрировать поклонение старшим иерархам своего культа, совершать ритуальные беснования с портретами мертвецов, флагелляцию с флагами и камлания с другими шаманскими атрибутами. Только при социализме человек обрел возможность открыто целовать задницы своих владык.

Люди получили широкий доступ к трудам классиков чернокнижия, с пеленок и детского сада заучивая из них заклинания на все случаи жизни. Благодаря этому человек обрел власть над силами природы, поворачивая вспять реки, превращая леса в болота, высевая в снег семена и собирая богатые никем не виданные урожаи. Он научился прорицать с потолка планы и прогнозы на будущее, высасывать из пальца изобилие и создавать благосостояние из воздуха и цветущей липы. Всего лишь написав несколько тайных слов на бумажке, каждый смог безотказно поражать своих врагов, опуская эту бумажку в почтовый ящик и обрушивая на их головы громы небесные. Крепли братские интимные связи с родственными странами Европы, Азии, Африки и Латинской Америки. Человек получил даже силу оживлять неодушевленные предметы, повторяя в их адрес слова “да здравствует”.

“Шабаш” и “шабашка” стали любимыми словами трудового народа, а “зашабашить” и “пошабашить” — его любимыми занятиями. Для широких слоев общественности открылся доступ к приворотным зельям, распиваемым при каждых воротах, причем люди научились употреблять и зелья, способные одним глотком перенести их в мир потусторонний. Весь народ научился летать безо всяких метелок, вечно оставаясь в пролете. Сплошной веселой оргией стала жизнь, трахавшая каждого по сто раз на день всеми способами. А призывы принести очередную жертву всегда вызывали в народных толщах горячие отклики поддержки и одобрения.

В годы советской власти облик русской женщины наконец-то приблизился к облику настоящей ведьмы. Наши скромные труженицы, перевыполняя планы, изготовляли разные адские варева в количествах, достаточных, чтобы сорок раз уничтожить население Земного шара, начиная с себя. Ведовство стало жизненной нормой, поскольку каждая женщина привыкла не расставаться с метлой или шваброй, врачевать всех близких подручными средствами, снимать порчу с тухлых продуктов, рассылать проклятия направо и налево, умащать себя кремами и мазями, сделанными из некрещеных трупов или другой подобной отечественной продукцией. Советская женщина научилась такому колдовству, которое и не снилось средневековым предшественницам. Например, стоять одновременно в четырех очередях. Всю весну и осень ходить по воде, аки посуху. Набирать полные сумки покупок при совершенно пустых прилавках. Переноситься на любые расстояния по воздуху, подвешенной между пассажирами общественного транспорта. Одеваться, когда нечего одеть. Привораживать мужчин безо всякой эротики. И безо всякого секса получать чувство глубокого удовлетворения.

Сложности перестройки и демократии не смогли сломить твердой веры нашего народа в родную чертовщину, и не смогли загасить его героического стремления в тартарары. Природные русские сверхъестественные способности к одержимости бесами, обычно выражающиеся в раскатывании губ и развешивании ушей, проявляют устойчивую тенденцию к дальнейшему развитию, развешиванию и раскатыванию, о чем красноречиво свидетельствуют данные всех опросов и выборов, митингов и рейтингов. Пролетарии всех стран, совокупляйтесь! Все на первомайский шабаш!!!

ОСТРОВ СОКРОВИЩ

Меня зовут Дима Гокин, и я подрабатывал мальчиком на побегушках в правлении жилищного кооператива, когда произошли жуткие и таинственные события, о которых я собираюсь здесь рассказать.

В тот день ко мне зашел старый друг нашей семьи доктор Лившиц. Он спросил, помню ли я старого коммуниста Вилена Бонча, который проживал у нас, а недавно скончался от апоплексического удара, выпрыгнув с десятого этажа. Конечно, я помнил его, меня тогда приглашали понятым. Помнил, что товарищ Бонч в последние недели постоянно чего-то боялся. Поговаривали даже, что раньше он был немалой шишкой в темных партийных делах и слишком много знал о тайных богатствах КПСС.

— Да, — подтвердил доктор, — за годы своего пиратства партия награбила столько, что ничтожной части этих сокровищ хватило бы нам и нашим потомкам до Страшного Суда! Как ты знаешь, я не только врач. На полставки я работаю еще и патологоанатомом. Мне довелось производить вскрытие Бонча, и в его желудке я обнаружил вот это…

И доктор протянул мне карту какого-то острова с указанием географических координат. Подлинность карты не вызывала сомнений — она была совершенно секретной, с лозунгом “Пролетарии всех стран — соединяйтесь!”, и отпечатана в типографии газеты “Правда” в одном экземпляре. А в середине острова бросался в глаза крестик, возле которого было написано: “Главные ценности зарыты здесь”.

Разумеется, нам двоим подобное предприятие оказалось бы не по силам. Однако среди пациентов доктора был депутат Думы Треплонин, к которому мы и обратились за содействием. Выслушав нас, он тоже загорелся энтузиазмом, и мы немедленно организовали акционерное общество по поиску сокровищ. Благодаря депутатскому мандату, нам удалось быстро получить ссуду в банке и зафрахтовать в речном пароходстве отличный корабль под командованием опытного капитана Смолина. Некоторые трудности возникли с набором команды. Но однажды депутат Треплонин, прогуливаясь по набережной, случайно познакомился там с отставным матросом Яном Сильверсом, убежденным демократом и инвалидом войны. Добродушный старый Сильверс, едва разузнав о наших проблемах, сразу выразил готовность помочь, и уже назавтра привел целую колонну отчаянных молодцов в тельняшках. Загрузив припасы и инструменты, мы отчалили.

После долгого плавания перед нами наконец-то предстал Остров Сокровищ. Он выглядел мрачно и угрюмо, заросший лесом и кустарником. На каждой поляне стоял памятник Ленину, а между деревьями густо свисали плакаты “Слава КПСС!” Каждый шаг в этих жутких джунглях приходилось прорубать топорами, потому что поперек тропинок перехлестывались и переплетались сплошными непроходимыми преградами транспаранты и лозунги с призывами выполнять решения съездов, цитатами классиков и плановыми показателями. Сам воздух был душным и тяжелым, как в зале после многочасового партсобрания. Остров оказался необитаемым. Даже звери тут не водились, а птицы облетали его далеко стороной.

С трудом пробравшись через чащу, мы обнаружили на лужайке здание островкома КПСС. Конечно же, мы его сразу приватизировали и отправились на поиски клада. Место нашли довольно легко, ориентируясь по скелетам репрессированных — главные коммунисты считались изрядными шутниками и любили отмечать подобным образом свои рубежи. Уже начали копать, но не тут-то было!

Вся команда нашего судна вдруг оказалась подпольной парторганизацией, а добродушный Ян Сильверс, как выяснилось, был вовсе не демократом, а полковником КГБ, которого в свое время побаивался сам Дзержинский. И ногу он потерял тоже не на войне, а при штурме Зимнего от выстрела крейсера “Аврора”. Теперь коммунисты начали путч на борту и подняли на мачте “веселого Йосифа” со скрещенными серпом и молотом. Сперва они, как водится, захватили судовую радиорубку и стали транслировать свои речи вперемежку с классической музыкой. Но у нас нашелся транзисторный приемник, и мы в ответ принялись слушать “Би-Би-Си”. Потом мятежники запретили судовой журнал. Однако, у доктора был блокнот, и мы все равно писали правду на листочках. Тогда они ввели комендантский час и высадили на остров вооруженный десант. В знак протеста мы сплотились, как один, объявили забастовку и преградили им дорогу к зданию бывшего островкома, окружив его живой цепочкой. Мятежники испугались, вывели войска с острова, а затем пошли сдаваться. Мы посадили их в матросскую тихую каюту и решили предать суду, когда найдутся смягчающие обстоятельства.

А сами взялись за лопаты и продолжили мирный труд. Вскоре показалась потемневшая от времени крышка огромного сундука. С замиранием сердца взломали мы замок, и перед нашими изумленными взорами открылись главные ценности КПСС — полное собрание сочинений Ленина. Глядя на монолитные ряды синих томов, я, кажется, начал понимать, почему товарищ Вилен Бонч, став обладателем такого богатства, выскочил из окна…

Каждый из нас получил свою долю сокровищ и распорядился ею по-своему. Капитан Смолин подарил Музею Трудовой Славы речного пароходства. Доктор Лившиц загнал на толкучке. Депутат Треплонин украсил книжными полками интерьер своей очередной новой квартиры. А я открыл собственное дело — книготорговую точку. Но до сих пор мне снятся по ночам буруны, разбивающиеся о берега проклятого острова, и я в ужасе вскакиваю с постели, когда в завывании ветра мне чудятся хриплые голоса, горланящие старую коммунистическую песню:

ПРИРОДА НЕ ШУТИТ!

Конец XX века, экологические изменения, уже принесли человеку достаточно неприятностей. Катастрофическое уменьшение популяции одних животных и катастрофическое увеличение числа других, мутации флоры и фауны, непредсказуемые отклонения стереотипов поведения…

Новое бедственное явление отмечено в Московской и Рязанской областях. Это нашествие диких веников. Ученые предполагают, что мягкая зима и ранняя весна способствовали их небывалому размножению. Дикие веники могут гнездиться в квартирах — за шкафами, холодильниками, под диванами и кухонными плитами, в мусоропроводах и под лестничными площадками. Они очень агрессивны. Выждав удобный момент, выскакивают из своего укрытия, набрасываются на человека и начинают его подметать.

Поскольку никогда не известно, что или кого они подметали перед этим, дикие веники являются опасными разносчиками инфекционных заболеваний. Особенную угрозу они представляют для домохозяек и одиноких людей, которых постоянным выскакиванием и подметанием могут довести до нервных припадков. Избавиться от диких веников очень непросто. Даже если основательно протравить квартиру сильными инсектицидами, они по дымоходам, отдушинам, вентиляции и балконам переползают к соседям. Поэтому травить их нужно комплексно, во всем доме сразу, с привлечением опытных специалистов санэпидемстанции.

Дикие веники, попав в квартиру, могут маскироваться, прикинувшись домашними. Мы настоятельно рекомендуем обматывать ручки ваших домашних веников изолентой. Во-первых, это поможет вам своевременно распознать непрошеного пришельца, а во-вторых, эффективно предохраняет ручные веники от одичания при общении с бродячими собратьями.

В настоящее время ряд научных учреждений, исследуя повадки диких веников, пытаются найти надежное средство, которое позволило бы сократить до разумных пределов их популяцию и сдержать нашествие в рамках двух областей. Ну а нам остается ждать результатов и тщательно соблюдать меры предосторожности. Ни в коем случае не покупайте веники с рук у незнакомых людей!

КАПИЩЕ

В воскресенье с утра празднично одетые жители Старосвинска ручейками потекли к окраине. Мероприятие намечалось необычное и историческое — открытие первого в России капища Перуна. Изначально открытие и посвященные этому ритуалы намечались на полночь, но областное телевидение подобный вариант не устроил за ненадежностью осветительной аппаратуры. И сейчас телевизионщики опутывали лужайку перед капищем своими кабелями, среди которых спешили занять места зрители и зеваки.

Событие отнюдь не было неожиданной сенсацией. Скорее — логическим завершением давнего процесса. Кутерьмой вокруг капища Старосвинск жил уже несколько лет. Сначала коммунистические власти преследовали группу энтузиастов-язычников, милиция устраивала облавы на Перуновой пустоши, а районная газета “Красный Коммунист” изливала на них крокодильское остроумие фельетонов. Но репрессии лишь способствовали количественному росту и сплочению идолопоклонников. Поговаривали даже, что сначала началась кампания репрессий, а уже потом под ее влиянием идолопоклонники появились. Потом коммунистов переместили в оппозицию, и их лидеры в поисках союза со всеми гонимыми и ущемленными уже сами увеличили ряды язычников. Но тут как раз за идолопоклонников крепко взялась церковь, понося их с амвонов, местных телеэкранов и радиоточек, и требуя от новых властей оградить от посягательств неверных Перунову пустошь как церковную собственность — там некогда стояла часовня, варварски разрушенная безбожниками в 13 веке. Однако язычники и теперь не сдались. Устраивали на пустоши манифестацию за манифестацией, осаждали инстанцию за инстанцией и дошли аж до президентской администрации, куда направили свою делегацию — пешком, босиком и с петицией, вырезанной глаголицей на дубовых бревнах. Копии этой петиции были высланы в Совет Европы и Генпрокуратуру с жалобами на антиконституционное нарушение свободы совести и вероисповеданий в Старосвинске и с доказательствами, что пустошь принадлежала идолопоклонникам еще в 11 веке, а уже потом была незаконно занята христианами. И, наконец, когда правда восторжествовала, верующие и просто патриоты-энтузиасты целый год на свои средства и пожертвования сограждан трудились в свободное время над реставрацией древней святыни.

К полудню лужайка была уже целиком заполнена горожанами и приезжими. Коллегия жрецов — школьный историк, директорша Дома культуры, художник-любитель и пенсионер-энтузиаст, наполовину еще в галстуках, наполовину в русских рубахах, буквально разрывалась на части. Уточняли по бумажкам сценарий ритуала, обхаживали столичных гостей, встречали и размещали участников церемонии, лезущих из подруливающих автобусов. Существенно нервировала жрецов и Танька-Комбинашка, то и дело нарушающая всю торжественность праздничной обстановки. Эта городская сорвиголова и притча во языцех прославилась пару лет назад убедительной победой в конкурсе “Мисс-Старосвинка”, а затем упрочила свою славу местной порнозвезды, став первой и единственной исполнительницей стриптиза в вокзальном ресторане, а также единственной фотомоделью районной газеты “Красный Демократ”. Понятное дело, в таком ответственном и современном мероприятии участие знаменитости было признано весьма желательным, и Таньку постарались привлечь к язычеству вместе с остальными видными деятелями старосвинской культуры, что оказалось совсем не трудно, поскольку слово “язычница” она понимала по-своему. Но теперь звезда совсем некстати настырно лезла из-за кулис на публику, перекликаясь через всю лужайку с каждым из многочисленных знакомых и всячески стараясь продемонстрировать, что под расшитой рубахой на ней ничего нет.

Из города запылила, прыгая на ухабах, колонна легковушек. Прибыли депутаты городской Думы во главе с председателем и муниципальное руководство во главе с мэром. Встреченные жрецами, они заняли первые ряды на специально сколоченных для них скамеечках, и для всех стало ясно, что сейчас наконец-то начнется. Бледный от волнения жрец-конферансье мысленно вознес молитву Перуну, и объявил ритуал открытым.

Сначала выступил высокий гость из Москвы, профессор и зам. председателя Всероссийского общества идолопоклонников. В своем докладе он рассказал, что язычество является единственной исконно-славянской религией, остальные же культы пришлые и чужды истиннорусскому человеку. Что с отходом от поклонения Перуну нарушилась органическая связь людей с родной природой и ее силами, откуда и пошли российские несчастья, начиная с княжеской междоусобицы и татаро-монгольского нашествия. Поэтому возврат к вере предков знаменует начало духовного и нравственного возрождения нашего народа. За ним выступил другой москвич, кажется — из художников. Он попытался было атаковать господствующую религию и разъяснять, что христианство пришло из Иудеи — а значит, вполне может являться частью всемирного жидомасонского заговора. Но чтобы не спугнуть сразу же насторожившихся телевизионщиков, оратора деликатно оборвали и выпустили местного юмориста из “Красного Демократа”, который прошелся крокодильским остроумием фельетона по посрамленным гонителям язычества.

Потом выступали мэр города, школьный историк — от коллегии жрецов, кто-то от спонсоров и экзальтированная дамочка средних лет от группы поклонников Перуна из Верхнего Устюга. Говорилось об энтузиазме верующих при восстановительных работах. О гуманной направленности язычества и его демократизме в отличие от тоталитарного монотеизма. Подчеркивалось, что с открытием первого капища Старосвинск выдвигается в число мировых религиозных центров наряду с Римом, Иерусалимом, Меккой и Лхасой. Высказывалась твердая уверенность, что отныне язычество будет распространяться семимильными шагами, покрывая всю Россию сетью капищ истинных славянских богов. Когда отзвучали речи, духовой оркестр Старосвинского гарнизона заиграл что-то древнеславянское, а коллегия жрецов вручила мэру кривой жертвенный нож для разрезания ленточки. Причем главе городской администрации явно льстило, что при этом ему кланяются до земли и величают князинькой.

Традиционно цепляясь и путаясь, поползла вниз холстина, и перед зрителями предстал идол Перуна с рекламными плакатами спонсоров — местной спичечной фабрики и совместной российско-папуасской фирмы “Эдельвейс”. Вообще-то Перуна брался изваять известный столичный скульптор, приставший было к Всероссийскому обществу идолопоклонников. Но он в порядке обмена опытом и утечки мозгов совершенно не вовремя уехал за границу, где его вдруг признали. Так что пришлось и здесь довольствоваться местными силами. Поэтому изготовленный умельцами Перун чем-то напоминал Ленина с указующей дланью, только без кепки, с большими зубами и голого. Но жрецам после некоторых размышлений сходство даже понравилось, потому что такой Перун для новообращенных был вроде как ближе, роднее и привычнее.

Перед открывшимся идолом начались игрища. Группа девушек из хореографии Дома Культуры в сарафанах и венках из искусственных цветов некоторое время покружилась хороводом. Потом качки клуба имени Шварценеггера показали свои плавки и вымазанные вазелином бицепсы. А в их мускулистом окружении появилась Танька-Комбинашка и продемонстрировала собственный ресторанный номер, стилизованный под древнее идолопоклонство. Затем довольно известный народный шоу-хор из Северодымова, по личному знакомству домкультуровской директорши приглашенный на торжества, исполнил народные шоу-песни и шоу-пляски Северодымщины. Воины местного гарнизона показали приемы рукопашного боя, а детишки из школьной самодеятельности сплясали разученный по недоразумению перуанский танец.

Чуть не сорвался кульминационный обряд жертвоприношения. По сценарию, на роль жертвы уговорили все ту же Таньку-Комбинашку, для которой оказалось абсолютно все равно, каким образом стать центром внимания и шокировать публику — будут ли ее раздевать или резать. Но когда дошло до дела, вдруг выяснилось, что легкомысленная звезда уже куда-то упорхнула на машине с северодымовским режиссером, успевшим выразить восхищение ее исключительным талантом, пообещать ангажемент и гастроли по Белоруссии. Лихорадочные попытки найти замену к успеху не привели. Все опрошенные активисты-язычники отказывались, одни — ссылаясь на неподготовленность и отсутствие сценического мастерства, другие — на непрезентабельное состояние белья, третьи — на семейные обстоятельства или служебную необходимость. Пришлось жрецам срочно вытряхивать из карманов всю наличность и посылать бегом отроков к старой Шеманаихе, которая разводила кур и торговала ими на базаре. Тем временем еще разок запустили минут на сорок домкультуровский хоровод.

Наличности хватило на две курицы. Но пройдоха-Шеманаиха в спешке подсунула отрокам таких доходяг, что кровь из них чуть сочилась. Ее едва-едва хватило, чтобы торжественно вымазать губы Перуну и, в порядке благословения, мэру с председателем Думы. Перед остальным начальством, уже выстроившимся в очередь согласно табели о рангах, пришлось конфиденциально извиниться и попросить их обождать с благословением до следующего раза. Тут церемония сама собой подошла к концу, потому что пламя жертвенного костра как раз добралось до куриных трупов, а ветер некстати потянул в сторону зрителей… В живописных окрестностях Перунова капища начались народные гуляния.

РАССКАЗИКИ О РЕВОЛЮЦИИ / Посвящается Д. Хармсу /

ТЫСЯЧА ВОСЕМЬСОТ ДВЕНАДЦАТЫЙ К очередной годовщине Отечественной войны 1812 года мы публикуем воспоминания ветерана этой войны, пенсионера и активного общественника, генерал-ефрейтора в отставке П. РЖЕВСКОГО.

Как сейчас помню, сто восемьдесят семь лет назад я, будучи еще поручиком, стоял со своим полком у Немана, и в аккурат 31 декабря был выпущен с гарнизонной гауптвахты, куда угодил за дуэль со шляхтичем Шпенторпшецким. Наш полковник фон Бокт вкатил мне 10 суток за факт дуэли с сопливым шляхтичем и еще ровно столько же за незастреление оного до смерти. Но в канун Нового года шляхтич Шпенторпшецкий все-таки преставился, и полковник фон Бокт, размягченный проводами старого, 1811 года, скостил мне оставшийся срок, чем подарил возможность встретить 1812-й в кругу своей офицерской семьи.

Погоды (как сейчас помню) стояли чудные. Падал легкий снежок. Из штаба доносился торжественный, как органная фуга, храп полковника фон Бокт и зычный голос ротмистра Буженинова, читавшего в ритме рондо секретные приказы Барклая-де-Толли. На плацу красовалась пышная елка, подле которой полковник выставил пост, дабы игрушек не поперли. У серебрящихся инеем дверей штаба супруга нашего командира, г-жа фон Бокт, завязав платком глаза часовому, целовалась с корнетом Сосискиным. Причем госпожа фон Бокт предлагала лечь в сугроб тут же, а более трезвый корнет Сосискин советовал прежде подстелить ее шубу или хотя бы подложить его высокоблагородие полковника фон Бокт, вытащив оное тело из штаба.

Подставив разгоряченное мечтаниями лицо студеному ветру, я пошел по берегу Немана, где солдатушки 4-го эскадрону, встав шеренгою, мочились в реку, дабы “спортить гадам-хранцузам воду, нехай пьют!” — как сказал мне фельдфебель Колбасов, будучий здесь за старшего. Я поразился патриотизму этого старого, суворовской закалки солдата и записал в книжку, чтоб при случае представить к поощрению в дисциплинарном порядке полтиною или еще чем.

Далее толкнул я дверь офицерского собрания и встречен был бурею оваций. Дал по уху подпоручику Сервелату, неудачно сострившему нечто про незваного гостя и инородцев (ибо при закупке шампанского на меня не рассчитывали). Облобызался с секундантом своим, прапорщиком Холодцовым. А после, по традиции тайного общества, в коем состоял, прострелил висевший в красном углу портрет Государя Императора из пистолета поручика фон Шпрот, ибо мой по нерадивости денщика Митьки так и пролежал разряжон. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

И подняли мы бокалы за год наступающий, тысяча восемьсот двенадцатый, и за славу русского оружия. А штаб-ротмистр Батонов, за попадьей приударяющий, пил демонстративно из туфли ее 44-го нумера, пахнущей весьма нехорошо. Оттого и упился он раньше других, под стол свалимшись, где и накрыл его верный денщик Антошка шинелью, чтоб не озяб, а под хавальник тазик подсунул с чинопочитанием. А мы, открымши окна, вдыхали живительное веяние зимы. Слушали с возвышенным чувством скрип вековых сосен. Слушали с гордостью мерную поступь наших часовых, и с тревогою — как на том берегу Немана французы по-своему или еще по-каковски лопочут, нашим 4-м эскадроном всполошенные. Видать, в штабе тоже окна открыли — ибо слышно было, как ротмистр Буженинов, чуть запинаясь, орет секретные приказы Барклая-де-Толли, стараясь положить оные на рифму.

Корнет Ветчинкин предложил поехать в Вильну к актрискам. Но в Вильне нам скоро наскучило, и мы на тройках понеслись назад. Эх, тройка! Птица-тройка! Знать, у бойкого народа ты могла только родиться! Какой русский не любит быстрой езды! — особливо когда за ним официанты гонятся и заплатить по счету из ресторации требуют… Актрисок мы, конечно, с собой захватили. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

Приедучи в расположение части, мы прошли строем мимо штаба под мерный, будто марш, храп полковника фон Бокт. Г-жа фон Бокт приставала к часовому и значительно мерзла, ибо в сугробе, в шубу ее завернувшись, спал богатырским сном корнет Сосискин. Ротмистр Буженинов ходил кругами подле них и распевал секретные приказы Барклая-де-Толли на мотив “В лесу родилась елочка”. А 4-й эскадрон продолжал мочиться в Неман на страх супостату, чему дамы подивились немало и сами попробовали. Только не вышло у них по-нашему, по-солдатски, и подпоручик Сервелат показал им, как надо. А фельдфебель Колбасов, будучий здесь за старшего, сказал, что, мол, “ведите нас, отцы-офицера, и мы не токмо в Неман, но и в Нормандию иху тако ж наделаем”. Я поразился патриотизму этого старого, суворовской закалки солдата, и записал в книжку, дабы при случае представить к поощрению в дисциплинарном порядке полтиною или еще чем.

А французы на своем берегу устроили новомодное развлечение под названием “д‛иск-о-тек” — то бишь скачки пеший-по-конному в составе полка, чтоб нашим нижним чинам спать мешать, снижая тем самым их стойкость перед неприятелем. На это я 4-му эскадрону приказал уши заткнуть, а дело свое продолжать, как инициативу, отечеству весьма полезную. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

Войдя в офицерское собрание, штаб-ротмистр Сардель первым делом выкинул туфлю попадьихину 44-го нумера, пахнущую весьма нехорошо. Вслед за тем — штаб-ротмистра Батонова, пахнущего сией туфлей. А еще вслед за тем — денщика его верного Антошку, пахнущего штаб-ротмистром Батоновым. А я по обычаю тайного общества, в коем состоял, пульнул в висевший в красном углу портрет Государя Императора из пистолета поручика фон Шпрот, ибо свои пистолеты и денщика нерадивого Митьку оставил в залог в Вильне в сауне “Националь”. Еще малость пробавившись во славу русского оружия, пошли мы на плац к елке. Дамы немало огорчились нехваткою Деда-Мороза, но тут сумел полковник фон Бокт из штаба выползти. В обмен на три поцелуя в лысину и помощь дам в застегивании предметов парадного туалета, он разрешил им к часовому бороду приделать и в тулуп нарядить, чему часовой рад был до кричания “ура!” троекратного. Заместо Снегурочки под елку положили корнета Сосискина в шубе г-жи фон Бокт.

И решили мы наш исконный, православный крестный ход устроить в пику супостатской легкомысленной “д‛иск-о-тек”. Весь полк собрали, окромя 4-го эскадрону, который имел отлучиться, деликатному, но важному делу порученный. Впереди шел ротмистр Буженинов и пел секретные приказы Барклая-де-Толли на мотив хорала рождественского, за ним полз полковник фон Бокт, а позади командира шли мы с актрисками и нижние чины. Попа не нашли, зато попадья пришла и прыгала рядом на одной ноге, жалуясь полковнику, что кто-то туфлю ее почти новую спер 44-го нумера. А полковой любимицы нашей всеобщей, дворянской дочери Марии Никитичны Выменевой, бравой ребятенки, при сем не было.

Чистый морозный воздух, будто наполненный шелестом ангельских крыльев, оглашало торжественное песнопение секретных приказов Барклая-де-Толли. Тихо падал хлопьями снег, скручиваясь ажурными серпантинами начинающейся метели. Я шел, прижимая твердой рукой пухлый локоток своей Розали и думал о счастье… Разве мог я тогда знать, что этот год перевернет все по-иному, смешает в одной суровой метели все ажурные серпантины и бросит на одну карту меня, мою Розали, фельдфебеля Колбасова, 4-й эскадрон, полковника фон Бокт, Барклая-де-Толли и французов… Увы, мы стояли на пороге грозного испытания!

Генерал-ефрейтор в отставке, председатель

Совета Ветеранов войны 1812 года,

поручик Ржевский.