Подлинные мемуары поручика Ржевского

Глава 1 МЕСТО ВСТРЕЧИ ИЗВИНИТЬ НЕЛЬЗЯ

Бар “Ночной Мотылек" предлагал посетителям богатый выбор холодных и огнестрельных закусок. И зрелищ тоже. Стриптизерше на подиуме сунули несколько долларовых бумажек, и она, радушно улыбаясь, начала элегантными движениями стаскивать лифчик. Полковник Ломовой из разведуправления ФСБ невольно отвлекся, сравнивая ее грудь с грудью управленческой буфетчицы Фроси, а когда перевел взгляд за столик, напротив уже сидел майор Василий Хряков. Он любил возникать неожиданно и как бы ниоткуда, особенно в дни получки. Но сегодня был не день получки, и Хряков риторически спросил.

— Вызывали?

Ответить полковник не успел. Официантка, тоже одетая на грани стриптиза, чтобы удобнее было обсчитывать клиентов, принесла заказ: бутылку коньяка “Наполеон” бородинского разлива и бифштекс с кровью — видимо, на кухне кого-то прикончили. Кивнув на майора, Ломовой попросил для него граненый стакан, пачку “Примы” и рукав от армейской тужурки для занюхивания. Василий сосредоточенно нахмурился. Он знал, что если уж начальство проявляет такое трогательное внимание к его привычкам, значит, задание предстою очень серьезное.

Хряков считался одним из самых лучших и самых засекреченных агентов, и пока он пялился на официантку, сервирующую их столик, полковник перебрал его послужной список. Отличился Василий еще в 80-х, когда первым обнаружил самолет Руста, торчавший на Красной площади. Хорошо проявил себя в горячих точках, некоторые из которых ему удалось охладить. Например, деликатно и без особого шума погасил волнения белых медведей, требовавших суверенитета островов Новой Земли и задиравших русскоязычное население. Участвовал в международной операции по поимке группенфюрера СС Вольфа, привлеченного за групповуху. Улаживал скандал в Антарктиде, когда Владивостокской китобойной флотилией был избит кит Гриша. В девяносто шестом сорвал крупную диверсию большевиков, намеревавшихся через подпольную парторганизацию Кардиологического центра подменить сердце Ельцина сердцем Ленина, хранившимся у коммунистов в заспиртованном виде. И, наконец, блестяще провернул дерзкую операцию в США, познакомив Клинтона с Моникой Левински.

Стриптизерше на подиуме добавили еще несколько купюр, и она, расплываясь в улыбке, начала элегантными движениями снимать трусы. Полковник не вольно отвлекся, сравнивая ее задницу с задницей трупа, найденного вчера в дипломатической почте, а потом обратился к Хрякову:

— Ты телевизор смотришь?

— Смотрю.

— Значит, про события в Чуфырии слышал?

— Нет. У меня звук не работает.

Ломовой вздохнул, наполняя свою рюмку и стакан Хрякова:

— В общем, опять там конфликт. Южные чуфырцы с северными поцапались.

— И в чем же проблема? — видимо, рукав принесли хороший, как раз в меру потертый и в меру засаленный. Василий занюхал с таким полным, таким искренним удовольствием, что полковник в душе даже позавидовал ему и ностальгически, со щемящей доброй грустью, вспомнил свою собственную пограничную молодость.

— Главная проблема в том, что помирить их никак не могут. Северные согласны сесть за стол переговоров лишь в том случае, если южные тоже признают себя северными. А южные — если северные признают себя южными.

Разошедшаяся публика совала стриптизерше еще “зеленых”, и она, игриво подмигнув, стала элегантным движением снимать серьги. Ломовой невольно отвлекся, сравнивая ее уши с ушами генерала Свистоплясова, а Хряков задумчиво предположил:

— Так может, и ну их в баню? Подерутся — поумнеют.

— Никак нельзя. НАТО собирается ракетами врезать.

— По кому — по северным или по южным?

— Пока не решили. И только из-за этого еще не врезали.

— А может, и совсем не врежут?

— Нет. Врежут обязательно. Мы ж с ними договор об ограничении наступательных вооружений подписали? Подписали. Ну вот, наши-то козлы не доперли, и рады стараться, ракеты с бомбами демонтировать. А это ж в какую копеечку влетело — еще и в долги залезли к тем же американцам! А в НАТО, видать, поумнее люди нашлись, и прикинули, что гораздо выгоднее все излишки на кого-нибудь сбросить. Поэтому и ищут сейчас любой предлог для вмешательства…

Посетители бара изрядно мешали разговору, вовсю свистели и аплодировали, тыча стриптизерше новые порции долларов. И она, поощрительно пококетничав, начала элегантными движениями снимать накладные ногти. Полковник невольно отвлекся, сравнивая ее пальцы с отпечатками на недавнем взрывном устройстве, потом аккуратно вытер собственные отпечатки с опустевшей бутылки, подозвал официантку и заказал повторить.

— Словом, мирить их надо. И помирить их должна обязательно Россия. Сам понимаешь, это вопрос международного престижа. Мы же их всю дорогу мирили. Но раньше-то куда проще было! Намекнем, что деньги будем давать только дружественному нам и не ссорящемуся между собой государству — и куда они денутся! А теперь где их взять, деньги-то? Вон даже правительство из-за финансовых трудностей вынуждено работать на полставки-полотставки.

— Но какие-то действия, наверное, предпринимаются?

— Конечно, предпринимаются, да что толку? Президент назначил своего спецпредставителя по урегулированию — ну, сам знаешь, кого. Так он и с собственной женой никак спорных вопросов урегулировать не может. Она требует, чтобы переговоры шли в Париже — пока суть да дело, по магазинам пошататься, а он норовит, чтоб в Швейцарии, попутно там в банках свои дела уладить. А мир в опасности — НАТО уже вовсю со старых складов ракеты выгребает. Вот и получается, что вся надежда на нас…

Восторженные зрители никак не хотели отпускать стриптизершу. Добавляли еще денег. И она, с улыбкой погрозив им пальчиком, начала элегантными движениями снимать парик. Полковник невольно отвлекся, сравнивая ее волосы с волосами Натальи Гончаровой, а Василий спросил:

— Кто вероятный противник? — как всегда, после третьего стакана он умел удивительно точно схватывать суть.

— Конкурентов будет много. И конкурентов серьезных, — подтвердил полковник. — Речь ведь идет о геополитических сферах влияния бывшего Союза, поэтому мирить чуфырцев нацелились все, кому не лень. По нашим данным, операции в этом направлении разрабатывают разведки Украины, Казахстана, Латвии, Грузии, Туркмении, Башкирии…

— Погодите, а у Башкирии-то разведка откуда взялась?

— Еще на прошлой неделе не было. А в пятницу их законодательное собрание решило, что нужно тоже завести собственную разведку. Так что пока о ней мало известно.

Стриптизерша уже пыталась раскланиваться, но публика настойчиво вызывала ее на “бис”, потрясала кошельками, выуживая еще долларовые бумажки. Девица ненадолго задумалась, ободрила поклонников новой очаровательной улыбочкой и элегантными движениями принялась вытаскивать “тампакс”. Ломовой невольно отвлекся, сравнивая ее органы с компроматом на Мадлен Олбрайт, снятым в туалете скрытой камерой, и перешел к более детальным инструкциям:

— В целях конспирации поедешь под видом греческого туриста. Так что на досуге почитай что-нибудь про Грецию. Документы, пожалуй, оформим на фамилию Пердукакис.

— Почему Пердукакис?

— Запомнить легче. Через Европу посылать тебя слишком опасно. А то наворочаешь там дел — потом с очередным займом проблемы возникнут. Придется кружным путем…

— Через Кавказ?

— Нет, отпадает. Там слишком многие тебя знают.

— Это точно. Заедешь — из гостей не выберешься.

— Остается через Среднюю Азию. Заодно и противников со следа собьем…

Девица на подиуме крутилась так и эдак, норовя закруглить представление, однако перевозбудившиеся зрители не унимались, снова соблазняя ее деньгами. И она, помедлив и пожеманившись, начала элегантными движениями вынимать вставную челюсть. Ломовой невольно отвлекся, сравнивая ее зубы с фрагментом черепа Евы Браун. Потом протянул майору конверт:

— Здесь явки, пароли и шифры. Прочитаешь — сожги. Только не в лесу, сейчас повышенная пожароопасность. Завтра на вокзале получишь документы и командировочные.

— И патроны к “маузеру”, — подсказал Хряков. — А то по толкучкам ходил-ходил, нигде нет.

— Ладно, спрошу в Музее Революции, у них в запасниках должны еще остаться, — кивнул полковник. Он знал привычку майора пользоваться именно этой маркой пистолета, доставшегося ему от деда-чекиста. И знал, что со своим “маузером” Василий обращается просто виртуозно, с завязанными глазами откупоривая стволом пивные пробки.

Стриптизерша извиняющимися жестами разводила руками, раскланивалась и порывалась уйти за кулисы, а кто-то из публики, войдя во вкус, совал ей еще целую пачку долларов. Она некоторое время поколебалась, оценивая сумму. Но к пачке добавили несколько купюр, и девица, глубоко вздохнут, отчаянно махнула рукой. Изобразила кривую улыбочку и принялась элегантными движениями стягивать с себя кожу. Полковник невольно отвлекся, сравнивая ее мышцы с картинками из книжки по анатомии, которую так любил втихаря листать в детстве, а когда перевел взгляд за столик, майора Хрякова уже не было. Исчезать он любил тоже неожиданно и как бы в никуда. Особенно от начальства, таксистов и администрации гостиниц.

Глава 2 ВОСТОЧНЫЙ ЭКСПРЕСС

Чемоданная романтика поездов дальнего следования понемножку уходит в прошлое, но четыре раза в неделю, по понедельникам, вторникам, четвергам и субботам, с Казанского вокзала отправляется скорый поезд № 6 “Москва-Ташкент”, за 58 часов 46 минут покрывая по сверкающим стальным рельсам и замызганным шпалам путь в 3,5 тысячи километров, простреливая длинной очередью зеленых вагонов две части света, три государства, четыре часовых пояса…

Провожать майора Хрякова пришла целая толпа сослуживцев. Капитан Кирпичов бережно придерживал в обнимку от воришек портфель с деньгами и документами. Лейтенант Ряхин из группы захвата нес почтовые ящики для связи — огромную вязанку, громыхающую синей жестью. А управленческая буфетчица Фрося, шмыгая носом, всучила на дорогу пакет булочек, вареных сосисок, бутербродов, пирожных “эклер” и сигарет “Прима” — все, что имел обыкновение покупать у нее Василий в нечастые периоды появлений на рабочем месте. Полковник Ломовой, нарочито сдерживая волнение, похлопал по плечу:

— Ну ты держись там молодцом, ладно? А впрочем, сам знаешь… Про Грецию-то изучил?

— В дорогу взял, — кивнул майор, вытащив из сумки учебник "История Древнего Мира” для шестого класса.

— Так это, вроде, не совсем то… — озадачился полковник.

— Да нет, я смотрел, про Грецию там тоже есть.

— Ну да ладно, пойдем уж, посадим тебя в поезд.

На платформе сама атмосфера казалась преддверием сказочной азиатской экзотики. В воздухе ощущались ароматы восточных благовоний и восточных зловоний, пахло пряностями и прелостями, сандалом и сандалиями, мускатом и портвейном. Носильщики носились с писаными торбами. Цыгане предлагали любые тени для век — от дерева, от куста, от забора, а их гадалки готовы были нагадить всем желающим. С сачками для бабочек и мамиными напутствиями ехали на каникулы парламентарии. Пожилой транзитный коммерсант в тюбетейке и хромовых сапогах с галошами наблюдал за погрузкой в багажный вагон своего каравана верблюдов. Внезапно у Василия возникло чувство, будто кто-то их фотографирует, и он подсказал сослуживцам, чтобы повернулись и изобразили улыбочку. Но заметили лишь грязного до черноты бомжа, собирающего фантики от конфет.

Ничего подозрительного, вроде, не было. Сновали валютчики, обменивая рубли и копейки на манаты и манатки. А проститутки заманивали мужчин соблазнительными справками из вендиспансера и задорной песенкой “у нас еще в запасе четырнадцать минут”. Однако майор теперь приглядывался вокруг повнимательнее, и около одного из вагонов сразу вычислил латышского шпиона — проводница никак не могла его понять, но латыш упорно отказывался говорить по-русски. Хряков указал на него провожающим, и Ряхин, выразительно поигрывая горами мускулов, предложил с ним разобраться.

— Ничего, сам справлюсь, — остановил его Василий. — Двое с лишним суток ехать, все равно делать будет нечего.

У спального вагона остановились. Ряхин потащил в купе почтовые ящики, а майор напоследок облобызался с коллегами. Буфетчица Фрося все твердила, чтоб он там на чужбине как следует кушал, а если что, то она его в беде не оставит, может даже в долг до получки прислать. А полковник, неловко помявшись, сунул рукав от армейского кителя:

— От своего лейтенантского отпорол… Там ведь жарко, все без рукавов ходят…

И растроганный Хряков стиснул его в медвежьих объятиях. Уже объявляли, что пассажиров просят занять свои места, а провожающих выйти из вагонов, чтоб и духу их не было. Невозмутимому, как сфинкс, проводнику майор сунул в нагрудный карман десятку, и тот с достоинством расстелился перед ним наподобие ковровой дорожки. Прильнув к окну, кивал сослуживцам, которые пальцами на ладони показывали “пиши” и пытались докричаться сквозь толстое стекло, напоминая шифры и пароли. Поезд дернул на посошок и тронулся от такой жизни. Провожающие замахали руками, уплывая назад. Полковник смахивал скупые мужские слезы на Кирпичова с Ряхиным, а буфетчица Фрося, все ускоряя шаг, бежала за поездом по платформе, сшибая тележки встречных носильщиков.

Москва осталась позади и чуть левее. Переложив на всякий случай верный “маузер” за пояс из подмышечной деревянной кобуры, майор подумал, что в первую очередь не мешает проверить попутчиков. Чернявый сосед по купе вызывал у него нешуточные опасения — что-то в нем напоминало крутых профессионалов из азербайджанских спецслужб. Поэтому Хряков внутренне подобрался, готовя себя к любым неожиданностям. Но когда сосед отлучился с полотенцем на плече, Василий обнаружил в его чемодане портативную синагогу и с облегчением понял, что тот всего лишь из “Моссада”.

Выйдя в коридор, пошел по вагону, мимоходом заглядывая в другие купе и оценивая пассажиров. Там все было, вроде, в пределах нормы и особой угрозы не представляло. По соседству куда-то ехали чеченские террористы, обвешав стенки портретами Шамиля Басаева. За ними расположилось благополучное семейство — мать с грудным ребенком, грудным мужем и грудными чемоданами. Дальше ехал новый русский, и в его купе рабочие делали евроремонт. Рядом курьеры наркомафии горячо обсуждали фильм “Алые маки Иссык-Куля”, а в следующем купе военные собрались расписать пулю — вытащили ее из патрона и готовили краски с кисточками.

Он уже дошел почти до конца вагона, как вдруг навстречу, похоже — только что из туалета, выпорхнула знакомая физиономия. Подтягивая на ходу колготки, к нему приближалась Марьяна Голопупенко, секретарша полковника Козолупа из украинской “Службы Безпеки”. Он познакомился с ней в Киеве на симпозиуме по обмену опытом. Тогда их еще обоих наградили за служебные успехи, майора — медалью “За взятие под микитки”, а Марьяну — именным бюстгальтером, после чего они обмыли награды в ванне в его номере…

— Васыль?! — радостно захлопала она глазами и завозилась с колготками еще энергичнее.

— Марьяна! Вот так встреча?! — Хряков подождал, пока она управится, и чмокнул в подставленную щечку. — Ты в отпуск? Или со своим начальником?

— Ни, мене из секретарш в агенты повысили. Теперь я по должности як ты, — гордо расцвела дивчина, но тут же насторожилась. — А ты, часом, не в Чуфырию йидешь?

— Нет, что ты, — поспешил заверить майор. — Я в Пакистан, пришить там надо пару деятелей.

— А, ну колы так, то ладно! — успокоилась Марьяна. — А то мени казалы, шоб вас, москалив, до Чуфырии ниякой ценой не пускаты. Бо вы ту Чуфырию захапать надумали, як раньше нашу Украйну.

— Во всяком случае, до Ташкента мы попутчики, — примирительно резюмировал майор.

— Ой, як жалко, шо в разных купе! — искренне огорчилась агентша.

— Ну, уж это мы попробуем устроить. Кто с тобой едет?

— А я шо, знаю? Якись артист, все спивае да спивае.

Ее попутчиком оказался тот самый хозяин каравана в тюбетейке и хромовых сапогах. Он смотрел в окно и пел обо всем, что проносилось мимо. В данный момент — о прекрасных, как газели, бабах, копавших картошку на дачных участках. Майор отлучился к невозмутимому, как сфинкс, проводнику, сунул десятку в нагрудный карман, и тот с достоинством объяснил аксакалу необходимость перейти в другое купе, где он будет ближе к своим верблюдам, и где молодой горячий джигит будет очень рад послушать его песни. Пока Хряков перетаскивал свои вещи, Марьяна успела переоблачиться в халат и шлепанцы и читала книжку.

Вспомнив указания Ломового, он тоже достал было “Историю Древнего Мира”, однако по сравнению с коленками украинки репродукции греческих Афродит выглядели слишком уж тусклыми и несвежими. Поинтересовался, что читает она.

— Не знаю, у киоску купыла. Шось сексуальне, “За писькой охотника” называется. Тильки шось мени сейчас не читается… — зевнула она и томно потянулась, так что халат затрещал по швам на всех округлостях.

— Пожалуй, нам пора сходить в вагон-ресторан, — предложил Хряков.

— Да ты шо? На шо тратытысь? У мене курица е, яйца, пироги. Сама на дорогу пекла.

— Ну-у, раз уж ты стала агентом, то пора и кое-чему поучиться. Если хочешь, могу дать несколько профессиональных уроков. Например, запомни — в вагон-ресторан шпионы ходят вовсе не ради еды, а чтобы выявить действия противника. Вдруг, к примеру, нас там попытаются отравить…

— А, ну тоды, пидемо. Колы отравымось, то у мене угольни таблетки е, вид живота дуже гарно помогают.

Проводнику была дана очередная десятка, и он с достоинством обещал проследить за неприкосновенностью их купе. По поезду туда-сюда сновали представители частного бизнеса. Глухонемые предлагали порнографические календарики с голым Сталиным. Бабки продавали рязаньбургеры с вареной картошкой и самарбургеры с солигерной воблой. По вагонам носили комплекты женских трусов “неделька” с телевизионной программой, средство для похудения — с гарантией, что через пару дней станет совсем худо, а также оренбургские пуховые прокладки — такие тонкие, что пролазят через обручальное колечко. Как Василий и предполагал, латыш сразу же увязался за ними, но заметно отстал, отбрыкиваясь и пытаясь по-своему отбрехиваться от всех этих продавцов и коробейников.

Когда вступили в переполненный плацкартный вагон, воздух там был крепко сперт. Кто его спер, Хрякова, в общем, не интересовало, но он вдруг опять, как и на вокзале, остро почувствовал, что за ним кто-то исподтишка наблюдает. А в следующее мгновение уши заложило от громкого хлопка. Соображая, что это могло быть — выстрел или просто кто-то пукнул, майор рывком повернулся на звук, хватаясь за “маузер” и молниеносно сканируя взглядом плацкартные полки. Но обнаружить источник опасности ему помешала досадная случайность — неожиданно поезд резко затормозил. На Хрякова своими пышными формами навалилась Марьяна, на нее — бабки с самарбургерами и прокладками, а на них сверху пришлепнулся латыш. Сам же Василий уткнулся носом в чьи-то очень волосатые ноги, торчащие из-под одеяла.

Переругиваясь в этой свалке и до хрипоты споря, кому принадлежат те или иные части тела, услышали успокаивающий голос проводницы:

— Не волнуйтесь, граждане пассажиры, ничего страшного, это не авария. Это опять Анна Каренина. Ни муж, ни хахаль ее удовлетворить не могут, вот и ложится под поезда. Всегда она на этом участке. Так что не беспокойтесь, скоро уже поедем.

Пока Василий выбирался из общей кучи, пока вытаскивал Марьяну и отряхивал ее от изделий кустарных промыслов, волосатые ноги с ближайшей полки уже куда-то исчезли. А Анна Каренина, видимо, успела удовлетвориться — и поезд загудел на полную катушку, набирая ход и стуча колесами куда следует.

В вагоне-ресторане, похоже, недавно была серьезная разборка. Половина столиков так и стояла еще разобранная. Посетителей было мало, лишь в дальнем углу агент “Моссада” печально уписывал мацу, а напротив него сидел аксакал в тюбетейке и пел о том, как напротив него сидит молодой, горячий джигит и ест мацу. Еда тут оказалась и впрямь не высшего сорта. Кулебяка больше напоминала кулекаку, у глазуньи под одним глазом красовался заплывший фингал, цыплята табака вызывали прямые ассоциации о вреде курения и пагубном влиянии табака на цыплячьи организмы, а поданный к холодцу хрен был явно собачий. Василий заказал бутылку “Вдовы Клико” — судя по вкусу, овдовевшей слишком давно и не от хорошей жизни. Но Марьяне подобная сторона шпионского быта очень понравилась, и она надувалась шампанским так, будто собиралась пускать пузыри из ушей. Наконец-то и латышский агент сумел добраться до ресторана и, примостившись неподалеку, стал по-своему втолковывать официанту заказ.

— Между прочим, вон тот тип тоже из разведки, — кивнул на него Хряков. — И тоже, кстати, пробирается в Чуфырию. А сейчас следит за нами.

— Да? От гад який! Тоды мени треба его прибыты десь в тамбури, — поморщила носик дивчина, доставая из сумочки вороненый “ТТ”. — Ты мени не поможешь? А то цей пыстоль дуже громко бабахае.

— Фу, Марьяна! — снисходительно покривился майор. — Вот тебе второй урок профессионала — запомни, что громко наши дела не делаются. И к тому же, он может быть не один. Учись действовать как-нибудь потоньше. Скажем, среди твоих таблеток случайно нет слабительного?

— А як же! “Пурген”! Я як поим от души, так завсегда запором мучаюся.

Дивчина с энтузиазмом принялась за поиски, вывалив из сумки пару запасных обойм, косметичку, наушники от рации, два альпинистских карабина, наручники, фотоаппарат “Киев", сигареты “Словутич”, духи, связку отмычек, шифровальный блокнот и спринцовку. Наконец, торжествующе выудила со дна упаковку нужного препарата.

— В порошок истолки, — посоветовал Василий.

Дождавшись, когда официант понесет заказ латышу, макароны по-плотски и кофе с молоками, майор остановил его и, потрясая греческим паспортом, принялся скандалить, что под соседним столиком валяется мусор и портит им аппетит. Оробевший под иностранным напором служитель возражать не посмел, поставил поднос рядом с их тарелками и потащил валяющегося мусора под другой столик. Хряков мигнул Марьяне на обед конкурента — не с первого раза, однако сообразила. Правда, действовала не очень умело, но тут очень кстати внимание латыша отвлекли новые посетители — какой-то заслуженный басмач, едущий с юными следопытами по местам боевой славы. Веселая гурьба ребятишек бережно усадила курбаши как раз между Василием и латышом, и облепила со всех сторон, боясь пропустить очередной увлекательный рассказ. Поощряя успешный дебют Марьяны, майор заказал ей еще шампанского, и она пребывала на седьмом небе от гордости. Важно сообщила:

— Я тоби забыла казаты, шо я теперь не Марьяна, а Марианна. Я ж по паспорту теж иностранка, из Габону.

— Ну? — удивился Хряков. — Знаешь, тут у тебя вполне может прокол получиться. Габонцы-то негры.

— Да ты шо? — ахнула его подруга. — А хиба це не в Америке? Я ж специально выбирала, шоб по сериалам латиноамериканьским готовиться, дуже я их сериалы люблю…

— Нет. Габон в Африке. Я в детстве марки собирал, точно помню. И живут там негры.

— О це дило! Як же я так сплошала! — Марьяна совсем расстроилась и ушла в себя. Было отчетливо видно, как напряженно она роется в своем сознании — примерно так же, как недавно в сумочке — а потом ее лицо снова безоблачно засияло, показывая, что поиски увенчались успехом. — А чи я по дороге загорю, як негра? Мени казалы, шо там в Ташкента дуже жарко.

— Не знаю. Может и сойдет, — неуверенно пожал плечами майор. — Хотя кроме цвета кожи у негров бывают и другие отличия. Например, волосы у них курчавые. Потом, если настоящие африканцы, у них татуировка на заднице бывает, знаки их племени…

— Шо кучеряви, так можно бигуди накрутыты. А ти знаки мож ты мени намалюешь? У мене фломастеры е.

— Нарисовать-то, оно, конечно, можно, — прикинул Василий, с большим интересом представляя виды ее пышных ягодиц. — Вопрос в том, что рисовать я умею только домики и паровозы. Уж не знаю, есть ли в Габоне у какого-нибудь племени такие знаки?

Однако в это время их внимание привлекла суета по соседству. Латышский разведчик порывался вскочить и убежать, а официанты его не пускали, требуя расчета. Он что-то горячо и настойчиво объяснял по-своему, но его не понимали, да еще и позвали на подмогу поваров, чтобы удержать пытающегося удрать посетителя. Потом вдруг старый басмач потянул носом воздух и принялся рассказывать следопытам, как прятался от буденновцев в выгребной яме. За ним заерзал и агент “Моссада”, затыкая нос платком, а аксакал затянул песню о том, как молодой горячий джигит своим орлиным нюхом учуял в вольной степи запах дерьма. Атмосфера в вагоне-ресторане и впрямь все больше напоминала вагон-сортир, жалобно лопочущий латыш и обслуживающий персонал никак не могли понять друг друга, а официанты, пользуясь нетерпением пассажиров покинуть помещение, радостно начали завышать счета. Делать тут больше было нечего, поэтому майор предложил взять шампанского с собой и продолжить ужин в купе. Марьяна с готовностью согласилась:

— О це добре. А то выблюемо — тальки гроши пропадут.

— Вот тебе, милочка, третий агентурный урок, — нравоучительно поднял палец Хряков. — Убивать врага вовсе не обязательно. Но высший успех для разведчика — это когда его противник хорошо обделался.

Обратно в свой вагон добрались без приключений. Но опытным глазом окинув купе, Хряков сразу определил, что в его вещах кто-то копался — рядом с ними забыли лопату. Обратившись к невозмутимому, как сфинкс, проводнику, сунул десятку в нагрудный карман, и тот с достоинством подтвердил, что действительно, к ним заходил какой-то мужчина. Но ясно, что человек порядочный, потому что тоже заплатил. А на вопрос о внешности охотно описал во всех подробностях деньги незнакомца.

В вагоне по-прежнему было все спокойно. Наркокурьеры о чем-то оживленно беседовали с несколькими симпатичными глюками. У нового русского уже сделали кухню и теперь отделывали ванную. Военные успели расписать половину пули миниатюрными палехскими узорами. А молодая мать протянула вдоль коридора веревки и развешивала сушиться подгузники, в которых путался теперь проводник, разнося чай. Майор попробовал и определил:

— Тот самый вкус!

— Тот самый чай! — с достоинством подтвердил проводник. Прошли годы с прошлой поездки Хрякова этим поездом, а заваривали здесь все ту же самую старую заварку. Поэтому он взял два стакана, но без чая. Разливая шампанское, провозгласил:

— Выпьем за то, что между нашими разведками наконец-то устанавливаются нормальные партнерские отношения.

Однако стать партнером и партнершей двум разведкам удалось не сразу. Когда рука майора проникла в святая святых украинской спецслужбы, лицо его выразило крайнее недоумение:

— Марьяна, у вас что, при повышении секретарш в агенты меняют пол на противоположный?

— Та ни. Це мени просто казалы, шоб була секс-бомбою.

Заглянув под покровы одежды, Хряков аж присвистнул:

— Ты сама минировала или специалисты?

— Конечно сама. Бо я ж стесняюсь, — жеманно потупилась шпионка.

— И какая у тебя там стоит? Противопехотная или противотанковая?

— Хиба я знаю? Спросыла в техничном отделе, яку далы, ту и поставыла.

Василий соображал, что делать. Вызывать саперов? Но это могло привлечь к нему внимание и вызвать нежелательную задержку — поезд остановят, загонят в тупик. Не исключено, что этого и добивались враги. Но с другой стороны, оставлять как есть тоже не годилось — вспомнил, как грохнулась на него Марьяна по дороге в ресторан, и задним числом прошиб холодный пот. Приходилось заняться самому — не звать же для консультаций чеченцев, глядишь еще выкуп потребуют. На всякий случай уточнил:

— А устройства неизвлекаемости там нет?

— А шо, и таки бувают? Я не знала…

— И то, слава Богу. Тогда давай-ка ложись.

— В якой позиции?

— В позиции для разминирования. Ну примерно, как у гинеколога.

— Ох и выдумщик ты, Васыль! — погрозила пальчиком Марьяна — Все у тебе новые игры! Тоды в гостинице то в ванной, то с наручныками…

Этих приятных воспоминаний майор уже не слышал, отправившись на поиски проводника. Сунул десятку в нагрудный карман, и тот с достоинством предоставил имеющиеся в наличии инструменты — отвертку, молоток, зубило, пассатижи. Осторожно перекусив ими резинку трусов и припоминая давние уроки по обезвреживанию взрывных устройств, Хряков углубился в работу. Дело оказалось отнюдь не простым, так как Марьяна хихикала и дергалась, взбрыкивая в воздухе пятками. А когда, затаив дыхание, занялся взрывателем, расхохоталась так, что заходил ходуном весь живот, и Василий стал мысленно читать отходную.

— Слушай, если не успокоишься, твои прелести по кусочкам придется собирать. С моими вперемежку.

— А ты сам щекочешься!

— Марьяночка, лапочка, рыбонька, душечка, ну потерпи хоть чуть-чуть! — взмолился майор.

— Ой, як гарно ты говорышь! А ну кажи шось еще! — тут же разомлела она и томно расслабилась, дав ему возможность закончить операцию. Уважительно покачал головой:

— Солидный калибр!

— Нравытся? Ну так що ж ты сыдышь, иды до мене…

— Погоди уж. Прежде чем к тебе идти, мне в себя прийти нужно, — вытер Хряков обильный пот со лба. Отнес инструменты невозмутимому, как сфинкс, проводнику и купил у него бутылку водки. Вагон уже спал. Лишь из прежнего купе майора доносилась заунывная и бесконечная песнь аксакала о том, что весь вагон уже спит, не спится лишь молодому горячему джигиту, который ворочается, закрывая голову подушкой, и, наверное, думает о своей прекрасной, как газель, бабе, копающей картошку на дачном участке.

Водка помогла вернуть прежнюю твердость духа и других органов, а Марьяна по-хозяйски засуетилась, раскладывая свои продовольственные запасы:

— И то правда, а то шось я не наилась в том ресторани.

— А ты все так же предпочитаешь крутые яйца?

— Да. Очень крутые, — зарделась она, многозначительно косясь на его брюки. Только тут Хряков вспомнил, что за поясом под рубашкой у него торчит “маузер”, ствол которого оттопыривает штанину на уровне колена. И вынужден был слегка разочаровать попутчицу, выложив пистолет под подушку, а в утешение плеснув ей остатки шампанского.

— Да ты теж закусывай, не стесняйся, — гостеприимно щебетала она. Но закуски уже не требовалось — сама Марьяна, избавившись от халата, выглядела живым воплощением лучших достижений украинской кухни. Груди твердо бултыхались, как две огромных галушки. Объемистый и округлый таз ассоциировался с чугунком горячего борща, бедра — с добрыми шматками сала, а между ними как бы замаскировались под кустиком два пухлых вареника.

— Ну як? — переспросила, наслаждаясь его впечатлением.

— Только сметаны не хватает, — оценил Хряков.

— А шо, у вас в ФСБ уже про мене знают, шо я сметаною мажуся? — насторожилась она.

Василий объяснил, что это ему подсказала лишь интуиция, но все равно, воспоминание о службе всколыхнуло ее патриотические чувства. И когда Хряков уже готов был произвести воссоединение Украины с Россией, решительно закрыла ладошкой разминированное место:

— Тильки ты сначала признай, шо Севастополь наш!

Однако майор тоже был патриотом, и согласился лишь на компромисс:

— Бухта ваша, флот наш. А не нравится, могу и в Новороссийск уйти.

Марьяна поняла, что переусердствовала, и убрала руку:

— Ладно, нехай буде так. Входы своим флотом в нашу бухту. Ой, погодь-ка, а мы предохранятысь будемо?

— А как же, конечно, — заверил майор и поставил пистолет на предохранитель…

А когда ненасытную девицу все-таки удалось полностью вымотать и довести до отключки, Хряков победно и удовлетворенно прошептал:

— А Севастополь все-таки наш!

Проснулся Василий от уютного и домашнего бритвенного жужжания. В окно лезли солнечные зайчики, нахально подглядывая за неодетыми пассажирами. Мимо проплывали поля, леса и нечистоты в реках. В коридоре проводник опять разносил тот самый чай. А сияющая от удовольствия Марьяна, накрутив бигуди на патроны от “ТТ”, вертелась перед зеркалом в жовто-блакитном именном лифчике, мурлыкала песню “Купыла мамо мени коня” и скребла подмышки ею электробритвой.

Глава 3 НАСЛЕДИЛ В БУХАРЕ

Добравшись до Бухары, Хряков первым делом сдал в камеру хранения громыхающую вязанку почтовых ящиков. Явка в Ташкенте оказалась завалена всяким хламом, и пришлось тащиться сюда в надежде разыскать каких-нибудь старых знакомых. Сел на скамейку и стал размышлять, куда податься. Невольно подумалось, что сейчас делает Марьяна Голопупенко…

Избавиться от нее майор сумел еще в Казахстане, на станции Челкар. Как раз перед этим он снизошел к настойчивым просьбам дивчины и разрисовал ей заднее место домиками и паровозами. Получилось, вроде, неплохо — даже подумал, что Татьяна Петровна, его школьная учительница по рисованию, наверное, похвалила бы такой успех, потому что обычно у него получалось еще хуже. Кажется, Марьяне тоже понравилось, хотя может, просто возбудилась от щекотки фломастеров — во всяком случае, поспешила горячо отблагодарить натурой. А чуть позже, когда вышли покурить и глядели в окно на приближающуюся станцию, Василий задумчиво вздохнул:

— Эх, жаль, что сейчас времени нет. Но на обратном пути надо будет здесь обязательно остановиться.

— А шо тут тоби треба? — томно проворковала разведчица, выразительно потираясь о него сзади и норовя куснуть за ухо.

— Да понимаешь, тут открыли новый метод лечения СПИДа, стопроцентные результаты дает. Нет, не подумай, что я больной, говорят — просто вирусоноситель, это не очень опасно…

За спиной что-то сдавленно хрюкнуло, пискнуло, метеором просвистело по вагону — а через минуту Василий уже увидел Марьяну, во всю прыть несущуюся с вещами через вокзальную площадь. Окинув взглядом кучку домишек посреди степей, удовлетворенно отметил, что с одним анализом она тут не меньше недели заторчит. А если еще обратят внимание на домики с паровозами, то и гораздо дальше… Поколебавшись, оставил на заборе один из своих почтовых ящиков — вдруг соскучится, написать захочет.

А вот отделаться от латыша никак не удавалось. С прибалтийской аккуратностью и пунктуальностью так и увязался за ним от самого Ташкента. И даже когда майор терял его из вида, то все равно где-нибудь поблизости чувствовал по запаху. Он и сейчас уселся на лавочке неподалеку и делал вид, что внимательно читает газету “Ригас Балтс” месячной давности. Хряков тоже сделал вид, что не замечает его, и отправился в город.

В Бухаре вовсю бурлила предвыборная кампания — готовились к выборам в областной гарем. Все стены, заборы, автобусные остановки были заклеены плакатами и листовками с неотличимыми фотографиями кандидаток, закрытых чадрами, описаниями их прелестей и предвыборными программами. Одни обещали как следует ублажать господина, чтобы он всегда был добрым к народу и никого не обижал. Другие — использовать все свое гаремное влияние на господина для улучшения положения трудящихся и снижения налогов. Третьи — твердо загнать господина под каблук и проводить через него прогрессивную политику.

По партийным спискам предлагались готовые гаремные фракции и демонстрировались избирателям целые шеренги физиономий в чадрах. Коммунисты выставляли старых, заслуженных большевичек, партийных и советских работниц, участниц Отечественной войны и преподавательниц кафедр марксизма-ленинизма. Они обещали закатывать господину скандалы за любую попытку реставрации капитализма, уговаривать его на вступление в компартию, вернуть на прилавки колбасу по два двадцать и талоны, по которым она будет продаваться.

Демократы выдвигали когорту политических проституток, большей частью фригидных и готовых друг дружке глотки перегрызть, но умеющих хорошо работать языком и старающихся привлечь избирателя тем, что на рынке вместо продуктов появятся рыночные отношения. Кроме того, они обещали вскружить голову господину до состояния радикальных реформ и гарантировали даже печати свободу хвалить их, сколько влезет.

“Союз правых сил” подобрал солидную коллекцию разведенок, прежде уличенных в супружеской неверности, легкомысленном поведении или обокравших свои прежние гаремы. Сторонницы Либерально-Демократической партии собирались восстановить Великую Бухару в границах 1598 года и нарожать батыров для укрепления обороноспособности. А плакаты партии “Яблоко” изображали мудрую даму, протягивающую глупому мужчине-правителю яблоко с древа познания. При этом пояснялось, что только они могут научить господина правильно руководить областью и собираются капризничать при любом несогласии с их мнением.

По одномандатным округам выдвигалось по одной ман… то есть, кандидатуре: победительница конкурса “Мисс-Бухара”, знатная хлопководка, выдвиженка наркомафии, солистка оперного театра… Полным ходом шла заборная война компроматов — по всему городу, перехлестываясь и наезжая одна на другую, виднелись надписи, сделанные баллончиками с краской. О том, что у той-то из кандидаток кривые ноги, вторая страдает дурной болезнью, третья — дочь шакала, поскольку ее мамаша была подвержена зоофилии, демократка была любовницей Березовского, а коммунистка спекулирует на бирже акциями протеста и мастурбирует с портретом Ленина.

Согласно решению городских законодателей, в целях экономии средств одновременно с гаремом выбирали и евнухов. Поэтому рядом с перечисленными плакатами лепились другие, поскромнее и на более дешевой бумаге — с портретами благообразных мудрых граждан, преисполненных ответственности и интеллекта. Перечислялись их послужные списки и излагались программы искоренять в гареме коррупцию и взятки, повышать нравственность и уровень трудовой дисциплины, ужесточить экономию бюджетных средств на шаровары и благовония, твердой рукой прекратить разворовывание гаремной собственности, строго следить за соблюдением Гаремного Кодекса или обеспечить свободный доступ к гаремным прелестям всем нуждающимся.

Почитав плакаты, Хряков оглянулся. Латыш околачивался здесь же и старательно делал вид, что переводит листовку на латышский язык, И майор пожалел, что не попросил у Марьяны слабительного про запас.

Знакомый с жизнью и обычаями Востока, Василий, конечно же, направился на знаменитый бухарский базар. Попетлял между горами арбузов, грудами дынь и финансовыми пирамидами всяческих фруктов, лишний раз убедившись, что противник не отстает. Задержался у лавок важных менял, пробующих на зуб рублевые бумажки и меняющих фальшивые доллары на фальшивые таньга, фальшивые рупии и фальшивые динары. Здесь же раскинулись мастерские ремесленников. Оружейники выделывали изумительной красоты сабли, кинжалы и минометы. Портные предлагали широкий выбор портов и портянок. Чеканщики чеканили шаг, а гончары лепили туфту.

Чуть поодаль экстрасенсы заряжали энергией автомобильные аккумуляторы. Седобородый лекарь предлагал людям с пониженной потенцией шпанских мушек, а страдающим бессонницей — мушек цеце. Хряков проследовал дальше, в торговые ряды, где отчаянно торговались. Продавалось все, что душе угодно — плоскогубцы и тупоумны, босоножки и голопопки, махорка “Мальборо” с обрывками “Плэйбоя” на закрутку, и жевательные резинки от трусов, а солидные букинисты демонстрировали свежие буки. От мангалов и котлов тянуло аппетитным дымком — там наваривали прибыль. Пахло пловом, шашлыком и крупными неприятностями. Майор вдосталь налюбовался великолепными коврами для вызова подчиненных и подковерной борьбы, после чего стал протискиваться к центральной площади.

Окруженные гомонящими толпами, здесь плясали дервиши, подогреваемые выкриками разбитного диск-жокея. А рядом хозяин караван-сарая безуспешно пытался впихнуть в свой сарай караван верблюдов. Владелец каравана, аксакал в тюбетейке и сапогах с галошами, оказался знакомым и пел очередную песню о том, как его верблюдов не могут впихнуть в сарай, и как ему не хватает общества молодого горячего джигита, которого в городе Ташкенте увезла белая машина с красным крестом и прекрасной, как газель, бабой в белом халате.

В чайхане по случаю жары подавали зеленый чай, зеленые лепешки и зеленое мясо. Хряков с надеждой стал присматриваться, не соблазнится ли латыш на это угощение, но тот отказался, примостившись в углу и развернув свою “Ригас Балтс”. Чайханщик вел увлекательное ток-шоу с многоопытными странниками и бывалыми людьми, после которого посетителям стали показывать танец живота. Большой толстый живот довольно забавно станцевал кадриль, раскланялся, изображая пупком подобие улыбки, и мягко покатился по зрителям собирать деньги. А чайханщик объявил предвыборную дискуссию между представительницами каких-то партий.

Две группы женщин с кошачьими воплями вылетели стенка на стенку и покатились, вцепившись друг в дружку и норовя выцарапать глаза. Клочьями полетели выдранные волосы, которые тут же начали собирать владельцы ковровых мастерских. Чайхана тоже была заклеена избирательными плакатами, и Хряков, с интересом выискивая среди них участниц дискуссии, вдруг наткнулся на очень знакомое лицо. С какой-то из листовок кандидатов в евнухи на него смотрел Курбан Керимов — его платный осведомитель в одной давней операции. Сразу приободрившийся Василий прочитал адрес его предвыборного штаба и решительно зашагал туда, уже не оглядываясь на назойливого латыша.

Штаб у Курбана оказался бедненьким и состоял из нескольких комнатушек на окраине, заваленных уже виденными плакатиками и банками с клеем. Обнявшись со старым приятелем, поинтересовался:

— Что, в придворную политику решил податься? Или думаешь, что там, в закрытом заведении, еще не все разворовали?

— Вай! — обреченно махнул Керимов. — Шансов никаких. Соперники слишком серьезные — один генерал, другой бывший секретарь обкома, третий денежный туз. А мне и наобещать толком нечего, кроме заверений, какими завидными штуками готов ради общества пожертвовать. Но разве это аргумент, это и остальные готовы — место уж больно заманчивое, перспективное.

— Да? Тогда у меня деловое предложение. Ты мне поможешь, а я тебе помогу выиграть.

— Вай, серьезно! — ахнул Курбан. — А как поможешь?

— Ну например, дам тебе греческий паспорт. На фамилию Пердукакис.

— Почему Пердукакис?

— Чтоб запомнить было легче.

— Что-то я не понимаю. И что из этого?

— Как что? Во-первых, ты заинтересуешь местных предпринимателем, сможешь пообещать им связи с греческим бизнесом. Чтоб, значит, всякие Онассисы в ваши дыни деньги вкладывали. Во-вторых, посулишь гарему льготные путевки на греческие курорты — что будешь каждое лето задарма всю ораву в Анталию возить…

— Анталия не в Греции.

— Какая разница, ну так на Кипр. Наконец, и избирателям будет лестно, что у них в областном гареме иностранец служит.

— Вай! А потом-то спросят — и насчет путевок, и насчет Онассисов?…

— Да потом тебе какая разница? Когда инаугурацию — или как это у вас называется — пройдешь? Кто же потом о предвыборных обещаниях всерьез вспоминает? А на первое время я тебе литературу про Грецию подброшу — почитаешь, подготовишься, — видя, что Керимов заколебался, взвешивая новые возможности, добавил. — А для подрыва авторитета конкурентов могу еще подкинуть взрывное устройство. Хорошее, украинское, прекрасная специалистка монтировала.

— А тебе какая помощь нужна?

— Да так, пустяки. Проводник через горы, вьючные лошади и припасы на дорогу.

Было заметно, что в душе Курбан уже решился, но все еще боится продешевить:

— Эх, вот если бы ты мне еще связи с Москвой дал! Чтоб для большего веса считали, что за мной стоят иностранные спецслужбы…

— Нет проблем. Так и быть, уступлю тебе десяток наших почтовых ящиков. Сможешь демонстрировать работу на русских сколько хочешь, хоть на базарной площади. Только потребуется машина или ишак, чтобы их из камеры хранения перевезти. Тяжелые, заразы!

— Вай, идет! — обрадовался Керимов. Хлопнув в ладоши, позвал из задней комнаты молодую, интеллигентного вида супругу. Оказывается, она трудилась там над текстом очередной листовки, где свидетельствовала о высоких моральных качествах мужа и на правах очевидицы расписывала великолепие тех частей его тела, которыми он готов пренебречь ради общего блага. Сунула было на показ Курбану готовую часть работы, спеша обратить внимание на удачные обороты и объяснить, почему не успела закончить, но он отмахнулся, не читая. Возбужденно объявил, что в связи с новыми обстоятельствами все равно придется переписывать, и велел накрывать достархан для дорогого гостя.

— Кстати, — попутно поинтересовался майор, — ты не знаешь, тут кому-нибудь нужен бача? Ну, мальчик для удовольствий. Мне как раз золотишка на дорогу не помешало бы, поэтому возьму недорого.

— Это, смотря какой бача.

— Хороший бача. Красивый, стройный, блондин. По-русски, правда, не говорит, но почти все понимает. И очень послушный. Да впрочем, сам посмотри, — показал в окно на латыша, пристроившегося напротив дома под развесистой чинарой. — Пять процентов комиссионных.

— Вай, пятьдесят!

Тут уж хочешь — не хочешь, приходилось следовать исконным традициям Востока и начать торговаться. Часа через три сошлись на пятнадцати и ударили по рукам. Латыш все так же торчал под чинарой и даже не сменил неудобной позы.

— Да, бача и правда хороший — спокойный, терпеливый, — по достоинству оценил этот фактор Курбан, — такие высоко ценятся. Кому же его лучше предложить? Старый Юсуп совсем молоденьких предпочитает. Кара-Рустам таких любит, но скряга, мало заплатит. Пожалуй, Толстому Ниязу предложим. Жаль только, что я своих людей разослал плакаты клеить!

— А зачем тебе люди?

— Как зачем? Бачу твоего к Ниязу доставить.

— Да брось ты. Я ж тебе говорю — он послушный, сам пойдет.

— Точно? — глянул в окно Керимов, с сомнением рассматривая мускулатуру латыша. — Ну тогда пойдем. Заглянем к Ниязу, потом в камеру хранения, а потом сведу тебя с проводником. Или нет, сначала за ящиками — у Нияза опять торговаться будем, камера хранения может закрыться.

Когда вывели из гаража ишака и двинулись по улице, латыш аккуратно свернул свою “Ригас Балтс” и засеменил следом, стараясь не отставать.

Глава 4 ГОРЫ И ОРУЖИЕ

— Па-аберегись! Лавина! — крикнул проводник, и Хряков едва успел придержать лошадь. Груды камней и снега просвистели прямо у него перед лицом, оцарапав кончик носа. Это была уже пятая или шестая лавина за сегодня, и все норовили свалиться точно им на головы. Майор мысленно поблагодарил Керимова и пожелал ему успешного избрания на привилегированную гаремную должность — проводника он нашел действительно бесценного. Старенький и скрюченный, как саксаул, он, тем не менее, был полон энергии, не знал усталости, с легкостью находил выход из любой трудной ситуации, а чутье на лавиноопасность оказалось у него прямо таки сверхъестественным. Если б не он, у Василия вряд ли получилось бы каждый раз так удачно уворачиваться.

Уже давно они миновали предупреждающий плакат “Граница на замке! Ключ под ковриком”. Окно в границе, которым пользовался майор в прошлые переходы, было теперь разбито, и из-за рубежа на территорию СНГ лезли сквозняки. Отметил про себя, что надо будет доложить об этом начальству, пусть пришлют стекольщика.

Удачно преодолели хребты Тянь-Шаня, полюбовавшись памятником Семенову Тянь-Шаньскому, а сейчас вокруг высидись неприступные Гималаи и памятник пану Гималайскому. Дорога неровно прилепилась к отвесному склону, как сопля на стене. Ревели потоками водопады, словно бачки неисправных унитазов. Далеко позади остались яркие и веселые альпийские луга, где порхали по цветам альпийские стрелки дивизии “Эдельвейс”. Миновали и высокогорные пастбища, где трудолюбивые пастухи клеймили скот позором. Дальше горы пошли совсем дикие и невоспитанные. Впереди один за другим громоздились перевалы и перевалочные базы. К небу вздымались пики различной величины, от шестерки пик до туза пик. Вокруг было пустынно. Только прыгали по камням архары с архаровцами и горные козлы с горными придурками, где-то в глубинах снегов бродили снежные люди со снежными бабами, а высоко в горах бастовали горняки.

— Осторожно! Дальше крутой спуск! — предупредил проводник. — Очень крутой, чуть что — в морду. Никому спуску не дает.

Василий кивнул, и со всеми мерами предосторожности кое-как миновали опасный участок. На небольшой площадке возле перекрестка с указателями дорог на Афганистан, Таджикистан, Пакистан, Индию и Китай толпилась группа странников со странностями поведения и рюкзаками, набитыми книгами Блаватской. Чрезвычайно обрадовавшись встрече, они принялись наперебой расспрашивать, как тут пройти в Шамбалу.

— Точно не знаю, я сам не здешний, — пожал плечами майор, — но по-моему, прямо и направо. По крайней мере, предыдущих интересующихся я почему-то направил туда же.

Энтузиасты поблагодарили, восторженно взревели и с бурным топотом ринулись в указанную сторону. Проводник, проследив им вдогонку острым прищуренным взглядом, обратился к Хрякову:

— Тут твоя-моя привал делать надо. Дальше дорога лучше будет.

— Привал так привал, — кивнул Василий и начал приваливать лошадей подручными предметами. А обернулся от злобного и ехидного хихиканья. Из-под халата проводника на него выразительно смотрело дуло обреза. Потянулся за “маузером”, однако старичок лишь рассмеялся пуще прежнего, тыча пальцем вверх:

— Стрелять нельзя. Лавины. Тут тихо надо, — и вытащил здоровенный кинжал. — Золот давай, таньга давай! Чуфырий не пойдешь…

— А откуда ты знаешь, куда я иду?

— Я про твоя все знай! — покатывался дедок. — И меня в ваших орган хорошо знай. Майор Пронин служит еще?

— Эк кого вспомнил! Он уже давно на пенсии внучат нянчит. Его только наш начальник, генерал Свистоплясов застал — да и то когда сам в лейтенантах был.

— Свистопляс моя не знай, а Пронин знай. Балшой началник был, шибко умный, всегда Каракурт хвалил. Твоя не слыхал про Каракурт?

— Постой-постой…, — в памяти Василия смутно стали всплывать какие-то стенды кагэбэшного музея, выцветшие фотографии людей, браво подкручивающих усы, и лошадей, браво подкручивающих хвосты, — неужели ты и есть тот самый знаменитый помощник чекистов? Да ведь это когда было-то?

— Давно было! Хороший время было! — расплылся польщенный проводник. — Басмач ходил, анаша носил. А Каракурт хитрый! Басмач ловил — медал получал, сапога получал. Анаша продавал — таньга получал. Хорошо жил!

— Сколько же тебе лет тогда? — искренне удивился майор.

— Ой, много, не сметал. Сталин двадцать пять лет давал. Хрущев пятнадцать давал. Брежнев десять давал. Андроп пять давал. Но Каракурт хитрый, хорошо жить всегда умел.

— Так что ж ты не на пенсии, как твой шеф Пронин?

— Э, в наш Туркменистан на пенсий разве проживешь? Опять служить пошел.

— Вишь ты как, — посочувствовал Хряков. — Значит, на туркмен работаешь?

— На туркмен работай — таньга получай, на узбек работай — таньга получай, на таджик работай — таньга получай.

— Выходит, двойной агент? Или тройной?

— Когда двойной — двойной таньга получай, когда тройной — тройной таньга получай.

— Ага, а теперь что, тоже Чуфырию мирить направили?

— Чуфырий мирить — таньга получай. Твоя лошадь продай — таньга получай. Твоя золот бери — в землю закопай. Каракурт хитрый! А твоя молодой, зеленый, куда с Каракурт тягаться? Лошадь мне дал — Каракурт не платил. Припасы брал — Каракурт не платил. Самый трудный дорога помогай мне пройти. Дальше дорога лучше, Каракурт сам дойдет. Таньга, золот давай, ну! — и многозначительно поиграл кинжалищем в высохшей, но твердой, как саксаул, ручонке.

Василий прикинул, что надо бы ему дать “маузером” по сопатке. Но в старинных чекистских легендах часто рассказывалось о поразительной ловкости Каракурта, и оставалось неясным, насколько она утратилась с возрастом. Поэтому Хряков решил понапрасну не рисковать. Сказал:

— Золото? Ладно, бери, — извлек мешочек, подержал на виду, чтобы глазенки старика достаточно заблестели, и кинул в пропасть.

— Эй, зачем твоя золото бросай? — озадаченно ахнул проводник.

— Чтобы ты сдуру меня не прибил.

— А почему моя твоя не прибьет? — удивился тот.

— Потому что один золота не достанешь. Тут же вдвоем нужно. Ты страховать будешь и лошадей караулить, а я за золотом полезу.

— Э-э не-ет! — захихикал старик. — Твоя золот возьмет, назад не придет! Каракурт хитрый, Каракурт не проведешь! Твоя будет страховать, а моя лезть!

— Как знаешь. Я ж из уважения к твоему возрасту хотел, — равнодушно согласился Хряков. Ловкости у проводника и в самом деле сохранилась изрядная толика. По опущенной с обрыва веревке он карабкался вниз похлеще иных заправских альпинистов. А следом Василий сбросил и веревку.

— Эй, а веревка твоя зачем кидай? — недоуменно донеслось из глубины.

— Да она мне, вроде, больше не нужна. Сам же сказал, что дорога лучше пойдет.

— А как моя выбираться будет? — возмутился тот, обнаруживая со всех сторон вокруг себя вертикальные скалы, отвесно опоясавшие расщелину.

— Ну, вот это уж не мое дело. Каракурт хитрый — Каракурт пусть сам думает.

И когда старикашка заорал в бессильной ярости, размахивая обрезом, Хряков нравоучительно приложил палец к губам и указал вверх:

— Только стрелять тут нельзя. Кстати, и кричать тоже. Лавины.

Впрочем, их переклички оказалось уже достаточно, чтобы с ближайшей вершины на хитрого проводника ухнул изрядный сугроб. Налюбовавшись, как он там барахтается, майор дружелюбно помахал ему рукой, построил отдохнувших лошадей в колонну по одному и двинулся в путь. Вскоре ему встретилась еще одна группа энтузиастов-путешественников, принявшаяся наперебой расспрашивать, как пройти в Шамбалу.

— В Шамбалу — не знаю, — охотно пояснил Василий. — А вот снежного человека только что видел. Как до площадочки с указателем дойдете, там он внизу в расщелине и сидит. Самый натуральный, весь в снегу, совсем дикий и злой, как каракурт. Рычит, беснуется и камни грызет.

Группа восторженно взревела и с бурным топотом ринулась было в указанную сторону, но одна хрупкая одухотворенная девушка — в очках, с фотоаппаратом и рюкзаком, набитым книгами Блаватской, вдруг спохватилась и остановила товарищей. Видимо, в ее восхищенно распахнутых глазах майор представлялся кем-то вроде служителя местного зоопарка, и она, краснея и сбиваясь от смущения, начала выяснять, можно ли кидать снежным людям лакомства, и что именно они предпочитают. С высоты своего авторитета и лошадиного седла Хряков объяснил, что бросать лакомства не только допускается, но и рекомендуется всеми специалистами. И насколько он знает, чем существеннее и весомее, тем лучше.

— Можно хлеб, только не кусками, а буханками. Можно банки консервов, молоко в бутылках, картошку тоже хорошо, если крупная. Но учтите важную особенность — кидать надо поточнее, и желательно попасть по башке, иначе снежные люди не понимают, что это предназначено для них.

Девушка детально записала все в блокнот, вежливо поблагодарила и вприпрыжку понеслась по дороге, потрясая банкой с консервированными помидорами, а вслед за ней со счастливыми воплями устремились и ее приятели. А Василий продолжил свой путь, углубившись в философские размышления об очевидном и невероятном. Но сверху обрушилась очередная лавина, и снова, казалось, норовила накрыть именно его. Груды камней и снега просвистели прямо под хвостом замыкающей лошади и заставили ее от испуга перепачкать дорогу. Хряков оторвал ей кусок туалетной бумаги из переметной сумы и внимательно оглядел горные склоны — теперь, без колоссального опыта Каракурта, ему приходилось быть вдвойне осторожным.

Глава 5 В ДЕБРЯХ ЗАГАДОЧНОЙ ИНДИИ

В джунглях было жарко и душно, как в бане. Василий с удовольствием попарился и похлестался веничком, нарезанным из лиан, поддавая водой на раскаленные солнцем камни. Хотел сгонять мартышек за пивом, но то ли они не понимали по-русски, то ли пиво здесь уже кончилось.

Дополняя сходство с баней, из чащи показалась вереница святых мудрецов, важно шествующих в чем их мама родила. Хряков попытался расспросить их о дороге и возможных местах ночлега, однако голые мудрецы невозмутимо проходили мимо, никак не реагируя на его речи — может, были глухонемыми, а может, слишком уж глубоко ушли в свои мудрые мысли. Последний в их цепочке резко выделялся чрезмерной волосатостью и огромными размерами мужского органа, и майор подумал было, что сзади к ним пристроилась какая-нибудь горилла, по извечной обезьяньей привычке подражая действиям людей. Но при ближайшем рассмотрении это оказался тоже человек, только в отличие от коллег покрытый густющей черной растительностью. И на вопросы Хрякова он неожиданно откликнулся, даже по-русски, хотя и с акцентом:

— Ты туда нэ хады, ты суда хады. Храм увидышь, там начлэг дадут, еда дадут, все дадут.

Василий поблагодарил и направился по тропинке, откуда пришли мудрецы. Вокруг раскинулись дремучие тропические леса. В чаще рычали тигры, пантеры и фердинанды, слоны хлопали ушами и раскатывали губы, дикобразы топорщились небритой щетиной, многочисленные попугаи кричали “попка дурак”, обезьяны обезьянничали, а змеи прикидывались шлангами. Уже смеркалось, когда на поляне перед майором предстал древний храм, наполовину вросший в землю, а наполовину выросший из земли. Но сколько он ни звал хозяев, никто не откликнулся. Постучав в одну из замшелых колонн, аккуратно вытер ноги о пригревшихся на ступенях гадюк и вошел вовнутрь. Опять покричал, а ответило лишь гулкое эхо, сообщившее, что никого нет дома и предложившее оставить сообщение после сигнала.

Пошарил вслепую по стенкам, так и не найдя выключателя, и кляня волосатого типа, очевидно что-то напутавшего, двинулся на ощупь. В храме было темно и пусто. Лишь в главном зале на алтаре горел огонь перед статуей какой-то многорукой богини со свирепым лицом и огромным красным камнем в пупке. Прикинув, что это все же лучше, чем ночевать под открытым небом, он выбрал место почище, пристроил в головах вещи и улегся, настроив бурчащий пустой живот на мелодию “Спят усталые игрушки” и прихлопнув нескольких зудевших над ухом назойливых скорпионов.

Приснилось Василию, что пришел он домой после бани, а жена со свирепым лицом, совершенно позабыв накормить ужином и не дав остограммиться, настойчиво лезет заниматься сексом. При этом у жены почему-то восемь рук, она навалилась сверху и давит своей тяжестью. Там, во сне, у Хрякова мелькнуло подозрение, что это может быть вовсе и не жена, а переодетый Каракурт, вздумавший его задушить, для чего он и принял восьмилапое паучье обличье. Поэтому следовало дать ему “маузером" по сопатке. Но настойчиво, не умолкая, в сон врывался звон будильника, и Василий старался объяснить не то Каракурту, не то жене, что ему пора на службу. И далеко не сразу осознал, что уже проснулся. Восемь оплетающих его рук принадлежали четырем мрачным индусам в одних набедренниках, навалившихся на него и пытающихся скрутить. Хряков стал деликатно объяснять, что они его с кем-то спутали, поскольку он отнюдь не голубой, и если не отвяжутся, вынужден будет набить им морды. Но индусы продолжали молча пыхтеть, налегая жилистыми мослами и мешая друг другу.

Сбивал с толку и дребезжащий посторонний звук — тот самый, который во сне ассоциировался с будильником. Оглянувшись, Хряков увидел, что подзуживая нападающих, на алтаре прыгает пухленькая молодая индуска, одетая чуть побольше, чем они. Кроме набедренника, на ней красовался еще пышный тюрбан, изящные ножки обвивали живые змеи, а в глубинах пупка блестел такой же камень, как у статуи, только на два размера меньше. Похоже, девица была из поклонниц какого-то нового направления “хэви металл”, так как все смуглое тело отягощали металлические браслеты, кольца, цепи и подвески с колокольчиками на самых интересных местах — они-то и звенели при каждом движении. Но как следует разглядеть эти интересные места мешали агрессивные индусы.

Василий стал было вспоминать уроки каратэ и самбо, но спросонья и в суматохе не приходило в голову ни одного приема. Пришлось бить морды по-простому, без выдрючивания. Майор во всем любил порядок, поэтому уложил всю четверку вдоль стеночки ровненьким рядком с одинаково свороченными челюстями. Сплюнул:

— Предупреждал ведь по-хорошему, мать вашу через дышло!

— Так ты русский? — ахнула вдруг жрица, расплываясь в умильной улыбке.

— А то кто же? Китаец, что ли? А вы-то тут чего, совсем сдурели, на людей бросаетесь?

— Работа такая, — пожала она плечами, — Это ведь храм богини Дурги, а ей приносят человеческие жертвы. Может, слыхал про секту тагов-душителей? Обычно это место люди далеко стороной обходят.

— Не помню. Вроде, что-то такое в разведшколе рассказывали. А ты где так хорошо научилась по-русски говорить? В Лумумбе, что ли?

— Нет, здесь, — жрица казалась радостно взволнованной, не знала, где и как поудобнее усадить гостя. — Здесь Россию знают и любят. Давным-давно сюда приезжал один русский, Афанасий Никитин. И его тут до сих пор чтут и помнят, потому что он был сильный, смелый и добрый, не обижал маленьких, заступался за слабых, дружил с простыми людьми, сочувствовал угнетенным и помогал в борьбе с колонизаторами. И о России он много хорошего рассказывал — про Москву, про Красную площадь, про ГУМ, про Большой театр, про Гагарина. У нас его рассказы в храмовых летописях записаны, из поколения в поколение передаются.

— Значит, ваши индусы Россию уважают?

— Не только индусы. Вот в этом храме Афанасий Никитин подружился с несколькими танцовщицами, и от него пошли русские дети. Сейчас тут три деревни русских — и сама я, кстати, тоже русская. Вера только прежняя осталась, ведь танцовщицы храму принадлежали. А школа у нас русская, грамоте учимся по “Хождению за три моря”. Детей по-русски воспитываем, обычаи русские соблюдаем, костюмы русские носим…

— Ну, знаешь, — Хряков покосился на колокольчики на сосках, браслеты и змей, ласково потирающихся о босые ноги, — в России в таком виде девушки редко ходят. Разве что самые крутые.

— Ах, это! — отмахнулась она. — Так это спецодежда, в рабочее время. Сейчас приведу себя в порядок.

Смахнув змей, сказала им “брысь”, и они шустро уползли ловить мышей. А жрица упорхнула куда-то в подсобку, откуда выплыла в лаптях, цветастом сарафане и кокошнике.

— Как же звать-то тебя? — поинтересовался майор.

— Никита. У нас всех мальчиков называют Афанасий, а девочек — Никита. Стало быть, я — Никита Афанасьевна. А тебя?

— Василий. Можно Вася.

— Ой, что ж это я! — всплеснула она руками совсем по-русски, отчего все побрякушки отчаянно громыхнули, — Как у нас на Руси говорят, соловья баснями не кормят. Ты ведь, Вася, голодный, небось!

— Да уж, не отказался бы от хорошего бифштекса.

— Говядину нельзя, — искренне расстроилась хозяйка. — Корова у нас — священное животное.

— Да ладно, фиг с ней, с коровой. Я сейчас так жрать хочу, что и мартышку слопал бы или крокодила.

— И обезьяна — священное животное. И крокодил тоже. Лучше я тебе щей разогрею. Правда, капусты здесь нет, так мы из квашеных бананов варим. Есть еще каша кокосовая. А хочешь — блинков из киви напеку?

— Давай уж что есть, — вздохнул майор.

Жрица сердито залопотала по-индийски, бесцеремонно пиная валяющихся душителей. И приведя их в чувство, отправила работать, подгоняя с помощью рукоприкладства и ногоприкладства. Побитые индусы резво забегали, притаскивая чугунки, миски, деревянные ложки и начищенный медный самовар.

— Чай у нас хороший, настоящий индийский, не подделка какая-нибудь, — не без гордости заверила Никита Афанасьевна, отослав слуг прочь и поставив еду разогреваться на огонь алтаря.

— А покрепче чая ничего не найдется?

— Да это сколько хочешь! Самогон-то у нас, считай, в каждой избе гонят. Правда, нам в храме не положено, но для гостей держим — ну сам понимаешь, вдруг кого-нибудь подпоить потребуется, чтоб схватить и в жертву принести.

Когда она достала большую мутноватую четверть, заткнутую ананасовой кочерыжкой, Василий почувствовал, что ему здесь определенно нравится. Мечтательно вздохнул:

— Эх жаль, граненого стакана нет!

— Есть! — жрица аж захлопала в ладоши и подскочила в приступе детского восторга. — От самого Афанасия Никитина остался! Он тоже из граненого стакана предпочитал, и мы его как величайшую реликвию храним! Надо же, счастье-то какое, что он снова человеку из России послужит!

С глубоким поклоном Никита Афанасьевна взяла стакан с подножия главной статуи и, протерев подолом сарафана, почтительно подала Василию. Смущенно потупилась:

— Только Афанасий Никитин, говорят, рукавом занюхивал, а у нас в храме никто рукавов не носит. Если хочешь, я могу у слуг набедренник взять…

— Не стоит. Рукав у меня свой есть. Полковник Ломовой подарил, как на задание отправлял. Хоть и начальник, а настоящая русская душа.

— Ой, и как же все-таки хорошо, что традиции нашего народа не умирают! — умиленно всхлипнула она носиком, украшенным крупными серьгами. Пристроилась напротив, совсем по-русски подперев щечку пальцем, и благоговейно, как за священным ритуалом, наблюдала за процедурой выпивания и занюхивания. — А ты, значит, из разведки? И холостой, небось?

— Да нет, женатый. А что, уже глаз положила, в женихи прочишь?

— Глаз-то я на тебя сразу положила. Но замуж за тебя, пожалуй, все-таки не пошла бы. Больно работа у тебя опасная. Я же не самоубийца, в конце концов.

— Но жены у нас на задания не ходят, дома сидят.

— Тем более. Сидеть в неведении и переживать — как он там? А вдруг убьют? И ложись тогда с мужем на погребальный костер!

— Понимаешь ли, у нас обычаи немножко другие. И вдовы чаще предпочитают ложиться не с мужем. Впрочем, и жены тоже. Например, насколько я знаю, моя от моих отлучек не особо страдает и не шибко беспокоится.

— Да, прямо железная женщина! Такое самообладание!

— Иногда само, иногда с соседом, тут уж как получится. Но что железная, это точно.

— Настоящий русский характер! Как бы мне хотелось ее представить! У тебя нет фотографии?

— Личные фото на задания брать не положено. Но вообще я тебе и без фотографий объясню — она очень похожа вот на эту, — указал майор на многорукую статую свирепой богини.

— Да ты что? На саму великую Дургу?! — в почтительном изумлении обмерла Никита Афанасьевна.

— Определенно похожа. Особенно когда одновременно занимается стиркой, готовит обед, делает уборку и пребывает по этому случаю в плохом настроении.

— Ой, ты настоящий счастливец, раз имеешь жену-богиню, — уважительно констатировала жрица. — И это лишнее доказательство, как близки наши культуры! Эх, я вот тоже мечтаю в России побывать. Как думаешь, а нельзя у вас филиал нашей секты открыть? Я слыхала, что там даже “Аум Сенрике” свободно работала…

— Погоди, это как — филиал? Людей душить, что ли? — строго нахмурился Хряков.

— Так мы можем ведь не кого попало, а по согласованию. Вдруг вам и самим потребуется кого-то придушить? Замолвил бы словечко, а?

— Ладно, начальству я, конечно, доложу, а там уж как оно решит.

— Да ты кушай, не стесняйся! Чувствуй себя, как дома. Какая все-таки радость в нашей глухомани земляка встретить! — расщебеталась жрица, пододвигая то одно, то другое.

— Да уж, встреча была очень гостеприимной!

— Так мы же не знали, что ты русский. Нам сказали только, что придет козел, ублюдок, подонок, рохля и сволочь.

— Сказали? Так вы что же, ждали меня?

— Конечно. Специально засаду устроили и караулили, когда уснешь.

— И кто же вас, интересно, мог обо мне предупредить?

— Какая-то странная негритянка. Вся пятнистая и с паровозиками на заднице.

— Вот даже как! — профессионально вскинулся Василий. — И куда же она ушла потом?

— Никуда. От нас попробуй, уйди! — тоже профессионально, весомо, хмыкнула Никита Афанасьевна. — В подвале сидит до очередного жертвоприношения.

— Что-то я не понял… Она вам меня сдала, а вы, выходит, и ее прихватили?

— Чего ж тут непонятного. Как у нас на Руси говорят, одна голова хорошо, а две лучше.

— А можно на нее глянуть?

— Отчего ж нельзя? За показ денег не берут. Так, по-моему, у нас на Руси тоже говорят?

В подвале вдоль стен выстроились большие клетки, как в зверинце. Почти все они пустовали, но в одной сидела собственной персоной Марьяна Голопупенко, загорелая до черноты и связанная.

— Какие люди! — радушно поприветствовал ее Хряков. — И какими судьбами на этот раз? Я ж тебя в Челкаре оставил!

— Оставыв? — взвилась Марьяна. — Обманув, москаль проклятущий! Бросыв, шоб тоби повылазыло! Дывысь, вже и тут соби якусь москальску корову знайшов!

— Кажется, она пытается мне льстить, сравнивая со священным животным? — неуверенно уточнила Никита Афанасьевна. Майор не стал ее переубеждать. Спросил:

— Да как же ты сюда-то попала, как смогла через горы перебраться?

— Я ж не така избалована, як вы, кацапы! — гордо задрала нос разведчица. — Я ж, промежду прочим, альпинизмом занымалася…

— Стоп-стоп-стоп… — насторожился Василий. — Ты ведь как-то и впрямь про это рассказывала. И про то, что альпинизмом занималась ты на турбазе в Боржоми. А насколько помню, любимым инструктором у девушек там раньше был Гиви Дидклеани. По прозвищу Черный Гиви — который сейчас служит в грузинской разведке.

И части загадочной мозаики сразу сложились в сознании в единое — дочерна грязный бомж на вокзале… волосатые ноги в плацкартном вагоне… прицельные лавины в Гималаях… странный волосатый мудрец с кавказским акцентом, направивший его в храм Дурги…

— Значит, украинская разведка заключила союз с грузинской? Что ж, спасибо, Марьяночка, за ценную информацию, — и обратился к жрице. — Слушай, твои головорезы могут для меня перехватить одного из этих голых отшельников, которые тут поблизости крутились? Далеко они наверняка еще не ушли, а опознать его легко по черной шерсти и величине органа.

— Нет. Это джайны, их нельзя трогать, они святые.

— Ну так хоть проследить, куда они направляются?

— Это я тебе сразу могу сказать. В Калькутту. Там скоро большой священный праздник.

— Значит, и мне срочно нужно в Калькутту. Слона у вас можно нанять? Ну хоть подержанного, бэ-у?

— Слон-то у меня есть — хороший, работящий, мы на нем и пашем, и запрягаем, когда на ярмарку ездим. Я бы тебе и за так его дала, но через джунгли ты сейчас не проберешься.

— Почему?

— Там один проходимец объявился, Маугли. Поссорил волков с тиграми, и идет такая месиловка, что и думать нечего проехать.

— А как же джайны?

— Я ж тебе говорю, они святые, их никто не трогает.

— Понятно. Выходит, Гиви самый хитрый способ нашел!

— Да ты не переживай, я тебе еще хитрее способ найду. У нас ведь тут покойников много бывает. И люди для жертвоприношений ловятся самые разные — попадаются и состоятельные, знатные, из хорошей семьи. А таких положено в Ганге хоронить, в священной реке. Вот и оформим тебя эдаким покойником — доедешь без проблем, на носилках, со всеми удобствами.

— Ладно. Но только оформляй таким важным и привередливым покойником, которому приспичило не просто к священной реке попасть, а еще и непременно успеть к священному празднику. А с этой что делать думаешь?

— Как что? Придушим на алтаре в ближайшие моления. Конечно, не высший сорт, но тоже сойдет — девка сильная, упитанная.

— Хто, це я упытанна! — забушевала Марьяна, сотрясая всю клетку. — Ты на себе глянь, скоро сарафан лопне! Пупки нагуляла, шо тильки каменюки туда вставляты, бо нияки трусы не нализут!

— Да ты чего, Марьянку душить? — с сомнением покачал головой Василий. — Не стоит. Конечно, недостатки у нее имеются, но в целом дивчина неплохая, жалко по пустякам переводить. Может, еще кому-нибудь сгодится.

— А куда ж ее девать, раз уже поймали? — удивилась Никита Афанасьевна. — Да и не нравится она мне. То льстить пробует, то грубит. И ко всему прочему — явная обманщица, сам посмотри.

Она поднесла факел поближе, и Хряков невольно расхохотался. То, что он принял в полутьме за белое бикини, на самом деле оказалось незагорелым следом от бикини на коричневой коже. А полустершиеся рисунки домиков и паровозов, подновленные кем-то еще более неумело, чем в оригинале, сразу притягивали взгляд к этой контрастной белизне.

— Марьяна, ты что же, обжаривалась под негритянку в купальнике?

— А як же? Я ж стесняюсь. Я ж порядочна дивчина, а не твои бесстыдни индуски, шоб голышом скакаты тай колокольцы на сиськи чипляты!

— Вот видишь, опять грубит, — укоризненно нахмурилась Никита Афанасьевна. — Прямо и не знаю, что делать…

— Ай-яй-яй! — попенял Хряков разведчице. — Марьяночка, я, помнится, уже начинал тебе давать некоторые профессиональные уроки. Так вот, урок четвертый — грубить нехорошо. Потому что еще пара твоих комплиментов, и боюсь, спасти тебя уже не смогу. Впрочем, если ты предпочитаешь посверкать своими паровозами на алтаре, в горячих объятиях симпатичных душителей, то как знаешь.

Марьяна сосредоточенно ушла в себя, напряженно порылась в сознании, перебирая наличные мысли и идеи, и наконец, выбрала самую подходящую:

— Ни. Я бильше не буду.

— Ну вот, она уже исправляется. Так что можно взять ее на поруки.

— У тебя настоящая русская душа! — восхитилась жрица. — Она тебе погибель готовила, а ты всеми силами ее выручаешь! Ты великодушен, как сам Афанасий Никитин! Но неужели ты хочешь взять эту подозрительную девку с собой?

— Нет, конечно. Душа-то у меня русская, но не до такой же степени дурная. Будет лучше, если вы пока оставите ее у себя в храме.

— Служанкой? Вообще-то для девки-чернавки вид у нее подходящий, и мне в самом деле требуются служанки для ухода за священными змеями. Но ведь змеи ласку любят, а она такая грубая… А что еще она умеет?

— О, многое. Умеет исцелять и от запора, и от отравления. Знает очень любопытные способы косметики — она, между прочим, для красоты сметаной мажется. А можно ее храмовой проституткой назначить, у нее для этого тоже все задатки есть. Думаю, классная баядерка получится.

— Шо? Шо ты казав, москальска морда? Яка така балядерка?! — задохнулась от гнева Марьяна, а Никита Афанасьевна, уже не обращая на нее внимания, терпеливо разъяснила:

— У нас нет проституток. А баядерки, выполняющие такую обязанность — это храмовые танцовщицы. Но они сначала проходят очень трудную и длительную подготовку, священным танцам учатся лет по десять.

— Именно то, что надо! — с радостью подхватил Василий, — У нее к танцам тоже талант исключительный! Видела бы ты, как гопака отплясывает, когда поднапьется и запоет “Купыла мамо мени коня”! Так что глядишь, даже в пять лет сумеет уложиться.

— Пъять рокив? Здеся? А як же мое задание? Опъять обманув, ирод! — взорвалась ошеломленная Марьяна, норовя через решетку брыкнуть его связанными ногами. А он, со всем вниманием наблюдая за ее яростными телодвижениями, авторитетно кивнул Никите Афанасьевне:

— Кстати, и к вашей основной работе способности неплохие — видишь, сколько злости? Со временем из нее хорошая душительница выйдет.

— Та жаль, шо я тебе ще в поезди не прыдушила! — выкрикнула вдогонку Марьяна, когда Хряков и Никита Афанасьевна пожелали ей спокойной ночи и приятных сновидений.

Поднимаясь из подвала, жрица упруго коснулась Хрякова горячим бедром. Прошептала: «Я должна тебе показать еще одну нашу достопримечательность».

Повела вдоль стен, зажигая развешанные светильники, и перед Василием предстали многочисленные барельефы и скульптурные группы откровенно порнографического содержания. Во всех мыслимых и немыслимых вариациях пышногрудые женщины совокуплялись с круглозадыми мужчинами, мужчины с женщинами, женщины с женщинами, мужчины с мужчинами, и те и другие с козами, лошадьми, слонами, черепахами, жуками, цветами, булыжниками, тряпками, утюгами и чайными сервизами на двенадцать персон.

— Ничего не скажешь, хорошо кто-то развлекся, — укоризненно констатировал майор. — Кто же это вам так храм разукрасил?

— Не знаю, это очень древние изображения, двенадцатый век.

— Ага, — понимающе посочувствовал Хряков, — такое и у нас порой еще бывает. Помню, под Новгородом видел развалины церквушки — тоже, кстати, двенадцатый век, а на стенах такое намалевано — еще и похлеще, чем здесь!

— Ну правильно, я же говорила, что наши культуры имеют общие корни. А вот эта стена поновее, пятнадцатый век…

Тут изображения немножко отличались. Один и тот же бородатый мужик в расшитой рубахе занимался различными видами секса с одной, двумя, тремя и четырьмя пышногрудыми и круглозадыми красотками, точными копиями его спутницы, если без сарафана.

— Афанасий Никитин! — благоговейно пояснила жрица. Лицо ее разрумянилось, дыхание стало глубоким и прерывистым, а сердце колотилось так сильно, что удары прокатывались по всему телу металлическим лязгал украшений:

— Ты когда уезжаешь?

— Чем раньше, тем лучше. Желательно, утром.

— Значит, у нас впереди еще целая ночь! — Никита Афанасьевна прильнула к нему, и он даже сквозь одежду ощутил возбужденную твердость ее колокольчиков и подвесок. Кивнул:

— Ну что ж, это можно.

— Надеюсь, твоя жена-богиня не разгневается за одну ночь, подаренную ее скромной служительнице?

— Конечно, нет. Откуда ж она узнает?

— Возьми это кольцо, — жрица стащила с пальчика один из золотых перстней с миниатюрным изображением многорукой богини. — Это вручается каждому моему избраннику. Бери-бери, не стесняйся, у меня в запасе еще целый сундук.

На сброшенные лапти с кокошником полетел сарафан, и освобожденные колокольчики весело зазвенели в такт вибрациям бюста. А Никита Афанасьевна, лихо запрыгнув на камень алтаря, потопала ножками и прислушалась, проверяя настройку навешанного на ней оркестра. Объяснила:

— Только я все-таки жрица, поэтому сначала должна исполнить для тебя священный танец.

— А долго это? — зевнул Хряков.

— Да, это один из самых древних и сложных танцев, он длится часа три-четыре…

— Ладно, валяй, — благосклонно согласился майор. Он прикинул, что как раз успеет выспаться.

Глава 6 АХ, КАЛЬКУТТА, ЖЕМЧУЖИНА У МОРЯ!

К священной реке Ганге, где нетрезвые хмыри, монополизировавшие берег спекулировали по бешеным ценам местами для погребальных костров, дровами и прочими ритуальными услугами, четверо жилистых индусов с одинаково выбитыми челюстями притащили очередные носилки с крупным широкоплечим мужчиной. Как обычно, в предвкушении лакомого зрелища тут же устремились с разных сторон группы туристов, щелкающих фотоаппаратами, стервятников, щелкающих клювами, а также плакальщиц и крокодилов, умильно размазывающих по щекам слезы.

Но похоронная мафия и прочие заинтересованные особи остались в этот раз ни с чем. Покойник вдруг открыл глаза, сбросил свое богатое покрывало, шумно высморкавшись в него, и встал, потягиваясь и разминая затекшие от неподвижности ноги. Разинувшим рты туристам небрежно пояснил:

— Больно уж тут на Ганге воздух здоровый! Прямо-таки живительный! — а разинувшим рты крокодилам показал кукиш. Индусам, принесшим его, он в виде благодарности вставил на место челюсти четырьмя точными ударами слева, и они, почтительно поклонившись и подхватив пышные носилки, со всех ног припустили обратно.

— Ну, чего уставились? Воскресшего, что ли, не видели? — отмахнулся Хряков от все еще пребывающих в трансе зевак и зашагал в город. Попетляв по улицам, обнаружил за собой четыре хвоста. Три из них принадлежали увязавшимся голодным дворнягам, а четвертому пришлось дать трепку. Он взял трепку и ушел, поблагодарив с гондурасским акцентом.

Перед майором раскинулась знаменитая Калькутта в крайне неприличной позе. Чего тут только не было — не было ни порядка, ни тишины, ни спокойствия. Туристический бизнес был здесь поставлен на широкую ногу, и так и стоял, балансируя на одной ноге. Женщины торговали своим телом по десять рупий за килограмм. Подозрительные притоны предлагали опиум для народа. Вовсю шла подпольная торговля органами для трансплантации, и в подворотне смурного вида индус совал из-под полы туристам чьи-то грязные почки. Из кварталов трущоб доносилась стрельба и завывание сирен — там местная полиция вела напряженную погоню за прибылью.

Василий направился к морю, внимательно приглядываясь по сторонам. На набережной огромными грудами продавались свежие дары моря — только что выброшенные волнами тряпки, банки, пакеты и презервативы. Радостные рыбаки потрошили капиталистическую акулу, а рыбачки предлагали морскую капусту, морскую картошку и морскую свеклу. Местный зоомагазинчик рекламировал породистых сторожевых змей, убеждая покупателей, что для охраны квартир и служебных помещений они гораздо эффективнее собак и намного экономичнее в питании. Рядом у нетрезвого моряка с серьгой продавался попугай-автоответчик, а сердобольная бабушка задаром отдавала щенков крокодила в хорошие, вкусные руки.

Целыми рядами, завлекая туристов, расположились йоги, застывшие в позах лотоса, рака и оскорбленного достоинства. Факиры на забаву публике глотали огонь, воду и медные трубы, а заклинатели заклинали своих кобр не кусать зрителей, пока они не заплатили. Знаменитые индийские маги ловко снимали с клиентов порчу, сглаз, часы и золотые украшения. Предсказатели-хироманты гадали по линиям руки, ноги, живота и других органов. А филиппинские хирурги выражали готовность кого угодно без ножа зарезать. Василий подошел к одному из йогов, уныло восседавшему на доске с гвоздями, и остановился рядом. Сказал:

— Здорово. Меня, что ли, ждешь?

— Тс-с-с!.. — опасливо прошептал йог, — Вон третий слева…

— Да, я уже обратил на него внимание, — покосился Хряков на типа в синих семейных трусах, с дудкой и коброй. — Настоящие заклинатели столько перстней не носят.

— Да вы присаживайтесь, в ногах правды нет, — засуетился собеседник, широким жестом уступая половину доски с торчащими вверх остриями.

— Ничего, я постою, — успокоил майор. — Но что-то я тебя не помню.

— А я вас знаю, — расплылся в улыбке йог. — На доске почета видел. Только я не к вам, а по другому заданию. Я из отдела экономических преступлений. Лейтенант Зеленкин, можно — Коля.

— От наших какие новости? А то у меня связи давно уже не было.

— Да так, по мелочам все. Женю Культяпкина в звании повысили — ух и обмывон был! А капитана Кирпичова в Бурунди послали, у них там государственный переворот.

— Что-нибудь серьезное?

— Нет, случайность. Проходило мимо стадо слонов и неосторожно перевернуло государство. О вас все беспокоятся. Полковник Домовой велел привет передавать, если вдруг увижу, а буфетчица Фрося интересовалась, не надо ли покушать прислать.

— А ты тут что делаешь?

— Танкер пасу с паленой водкой.

— А этот третий слева?

— А он меня пасет. Из братков он. Так насел — совсем житья не дает, — печально вздохнул Зеленкин.

— Понятно. Танкер-то куда гонят, от нас или к нам?

— Сначала от нас. А здесь индийской мафии перепродадут, и обратно к нам, чтоб вроде уже как импортная, цену взвинтить.

— А с местной полицией не пробовал связаться?

— Бесполезно. Мафия им платит, а мне их и перекупить нечем — еще за май получку не перевели. Так и торчу тут, не знаю, что делать.

— Ладно, Коля, — сосредоточенно закурил Хряков, взвешивая ситуацию. — Давай так договоримся: с танкером я тебе помогу, могу даже вообще эту проблему на себя взять. Только и мне некоторая помощь требуется. Корабль или другую подходящую посудину нанять.

— А документы у вас есть какие-нибудь?

— Есть. Справка о смерти.

— Нет, это, пожалуй, не стоит. Здешние моряки ужас какие суеверные. Давеча тоже нанял джонку, хотел за танкером в море последить — и представляете, обычной летающей тарелки перепугались, за “Летучий Голландец” приняли. Так и повернули обратно.

— Ну а без документов разве никак нельзя?

— Какое нельзя! Можно. Я бы вас хоть сейчас с лучшими контрабандистами свел, только ведь под колпаком торчу — заметит противозаконное, враз настучит, чтоб избавиться.

— Ах, этот! Я про него и забыл. Тогда посиди еще маленько, что-нибудь придумаем.

Майор потолкался на толкучке и вскоре увидел то, что нужно. Один из оккультистов продавал на счастье белых мышей, и Василий купил самую откормленную. Незаметно пряча ее в кармане, подошел к заклинателю. Мордоворот с наколкой “не забуду мать родную” и в тюрбане из грязного вафельного полотенца старательно выдувал заунывную индийскую мелодию, а перед ним, распустив капюшон, тащилась от народной музыки обшарпанная кобра. Послушав и полюбовавшись, Хряков невзначай спросил:

— А “Мурку” можешь?

— Обижаешь, начальник, — хмыкнул тот и задудел “Мурку”. А когда сообразил, что делает не то, было уже поздно. От незнакомого мотива кобра озадаченно завертела башкой, а майор, показав ей мышку, быстрым движением запустил грызуна в штанину трусов заклинателя. В следующие несколько минут счастливые туристы имели возможность полюбоваться уникальным зрелищем: как индийский факир исполняет какой-то очень редкий танец с воплями, перепрыгиванием через головы людей и торговые палатки, стремительными верчениями на месте, а потом, будто даже и не устал, легко обгоняет в беге автомобили по пути к ближайшей больнице.

— Вот это да! Высший класс! — восхищенно встретил Василия лейтенант. — Теперь воочию убедился, что не зря вас всем в пример ставят! Кстати, а как же вы вычислили, что я тоже из русской разведки?

— Очень просто, — снисходительно потрепал его русые вихры майор. — Доска-то у тебя березовая. И гвозди тоже наши, стопятидесятки, если не ошибаюсь, Череповецкого завода.

— Ах, это… — смущенно потупился Зеленкин. — Это из-за ностальгии, уж очень по России соскучился. Хочется, знаете, под собой ощущать хоть что-то родное… Извините, вы мне встать не поможете? — он достал из узелка гвоздодер, и Хряков пособил ему отделиться от доски.

— Ну что, пойдемте, познакомлю вас с этими головорезами.

— Погоди, у меня еще один должок есть неоплаченный. Ты, как йог, должен быть в курсе, — здесь, вроде, большой праздник намечается, куда собираются святые отшельники — ну эти, которые голышом ходят…

— Так это как раз сегодня! Главная церемония возле храмов скоро начнется.

— Тогда поспешим. Проводи-ка меня к этим храмам…

На празднестве помощь Зеленкина оказалась как нельзя кстати. Сюда стекались огромные массы народа, чтобы поглазеть, как мудрецы и святые, собравшиеся со всех концов Индии, важно шествуют в натуральном виде, а на площади перед храмовым комплексом протыкают себя вдоль и поперек стальными спицами и пляшут на горячих углях. Туристы все так же щелкали фотоаппаратами и разинутыми хлебальниками, а многочисленные местные болельщики подбадривали участников и приветствовали самые удачные протыкания восторженными криками. Однако под напором лейтенантской доски, утыканной гвоздями, зрители волей или неволей вынуждены были расступаться, и благодаря этому Хряков с Зеленкиным сумели протиснуться в первый ряд.

Гиви Дидклеани в вереницах шествующих джайнов заметили издалека по выделяющей его из общей колонны густой черной растительности. Да и размеры органа вызывали дружные вздохи и аханье обомлевших туристок — и это аханье так и катилось волной за ним следом по мере движения. Похоже, что в данный момент такое повышенное внимание в планы Черного Гиви не входило, и он старался прикрыть ладонью свои мужские части, для чего потребовалось бы, по крайней мере, еще пять ладоней. А сам явно замедлял шаг, озираясь и высматривая возможность нырнуть в толпу. Но удрать ему не удалось. Потому что рядом вдруг образовался майор Хряков. Он любил возникать неожиданно и как бы ниоткуда. И приветливо помахал сопернику рукой:

— Привет, Гиви! А ты знаешь, что в Индии очень строгие законы насчет нравственности? Тут даже поцелуи из фильмов вырезают, а уж голышом разгуливать — сразу за решетку загремишь.

— Я нэ Гиви! — мотнул головой Гиви. — Я святой, а святым можьна!

— Ах, ты святой! Прости, значит обознался. А что ж ты тогда на сторону косишь? Раз святой, иди уж исполнять ваши ритуалы, — Василий сделал пригласительный жест к главной площади, где полным ходом шло протыкание собственных конечностей, щек, носов, мышц груди и живота. Гиви было заколебался, но Хряков выразительно показал на ближайшего полисмена. — Нет, наверное ты не святой. Наверное, все же придется тебя заложить…

И Дидклеани обреченно шагнул вперед…

— Пойди, помоги нашему другу, подай ему нужные инструменты, — заботливо попросил майор Зеленкина. Неуверенно вертя в руках первый острый штырь, Гиви еще раз с надеждой оглянулся, однако Хряков с лейтенантом надежно перекрывали ему пути отступления.

— Давай-давай, генацвали! У тебя же такой большой опыт! На турбазе-то сколько раз баб на шашлыки водил, мясо на шампуры нанизывал!

— Я нэ гэнацвали! — упрямо выкрикнул тот, как партизан на допросе, и с размаху просадил себе обе щеки. А Зеленкин уже услужливо протягивал ему новые спицы.

— Нэ гэнацвали!.. Нэ гэнацвали!.. — распсиховавшись, он вонзал их себе то в одно, то в другое место, все больше напоминая ощетинившегося ежа. Но майор и не думал отвязаться:

— Эй, сачкуешь, кацо! Помнишь, кино такое было — “Конец агента”? Разве настоящий святой эту штуку бережет? Зеленкин, подай-ка ему штырек потолще!

— Я нэ кацо! Нэ агэнт! И ныкакой минэ нэ канэц! — гордо бросил Гиви в лицо врагу, и затаившие дыхание туристки хором вскрикнули, хлопаясь в обморок, когда гипнотизирующий их орган тоже затрепыхался на железяке.

— Вах, молодец! Только ведь еще не все! Нанизал шашлычок — на мангал давай!

Испепеляя Хрякова взглядом ненависти и презрения, Дидклеани двинулся к собратьям по святости, пританцовывающим на пышущих жаром углях. И с отчаянным криком “асса!” вступил в их круг, лихо отплясывая лезгинку. А в следующую минуту толпы зрителей шарахнулись прочь, затыкая носы, потому что от пляшущего в костре отшельника пошли густые клубы черного дыма, воняющие паленой шерстью.

— Вот теперь все дела тут, вроде, сделаны, — удовлетворенно кивнул лейтенанту Василий. — Aйда к контрабандистам!

И под прикрытием стелющейся по площади дымовой завесы исчезнуть им удалось именно так, как больше всего любил исчезать майор — неожиданно и как бы в никуда.

Глава 7 ОДИНОЧНОЕ ПЛАВАНИЕ

Свежий морской ветер надувал паруса и доверчивых граждан. Шхуна “Крутая Медуза” лихо резала волны, словно правду-матку. Команда подобралась отчаянная — настоящие морские волки, морские койоты и морские шакалы. Индусы, малайцы, китайцы — словом, бродяги и бомжи южных морей. Только капитан и владелец шхуны Хрякову определенно не нравился. Хотя на первый взгляд он немногим отличался от подчиненного сброда — в рваной тельняшке, с выглядывающей из дыр татуировкой какого-то азиатского владыки, но вел себя весьма подозрительно. С самого выхода в море передал командование старпому и почти не показывался из своей каюты. А при редких появлениях бросался в глаза странный, землисто-зеленый цвет физиономии — похоже, хватил лишку опиума.

До поры, до времени цель плавания Василий предусмотрительно не раскрывал, предпочитая каждый день лично вносить уточнения. Выйдя на палубу, подозвал в качестве переводчика боцмана, объехавшего весь свет и усвоившего многие языки, в том числе и русский мат. В рубке штурман прокладывал курс с помощью гигиенических прокладок. Барометр падал, то и дело стукаясь об пол

Видимо, в связи с расширением Северо-Атлантического блока на восток, с Северной Атлантики шли циклоны. Море вовсю качало права, и пучину сильно пучило от несвежей рыбы. А между тучами и морем гордо реял буревестник, вздернутый на рею во избежание бури. Василий спросил, где находится шхуна.

— На траверсе остров Цейлон.

— Какой сейчас курс?

— Двадцать шесть рублей за доллар.

— А ход какой?

— Десять узлов.

Он велел завязать еще два узла на память. Смуглые матросы, покрытые наколками и матюгами боцмана, ловко лазили по мачтам и по карманам друг у дружки. Палуба уходила из-под ног на обед, и жизнерадостно неслись команды — “Спустить в паруса!”… “Поднять фор-брамсель и бром-штепсель!”… “Отдать концы!”… “Вахтенный, фигли ботик потопили!”… Полюбовавшись этой суетой и проверив, надежно ли заперты в клетке корабельные крысы, чтобы не сбежали, Хряков решил спуститься к себе.

Дойдя до кают-компании, он вдруг замер, гадая, что же за компания здесь побывала. На грязном полу виднелись какие-то загадочные следы. Отчетливой цепочкой в пыли проступали отпечатки правой человеческой ладони. А далеко в стороне удалось обнаружить другую цепочку следов — левой ладони. Между ними грязь была основательно вытерта, словно здесь протащили что-то тяжелое. Присмотревшись повнимательнее, майор заметил и отпечатки ног — но только пальцев, без ступни. И подумав, пришел к выводу, что тут кто-то ползал по-пластунски. И ползал не один человек — следы ладоней были и поменьше, и побольше. А, судя по многочисленным царапинам на досках, они еще волочили какую-то непонятную металлическую конструкцию. Сняв отпечатки пальцев, Василий понял, что где-то их определенно видел, и кажется, не так давно. Но где, и кому именно они принадлежали, припомнить не удавалось.

Следы вели по коридору, делали отчетливый поворот у дверей его каюты, а дальше уходили к люку трюма. Подергав его, майор убедился, что люк закрыт снаружи висячим замком. А когда возвращался, напряженно размышляя над загадкой, его внимание привлекли странные звуки, доносившиеся из капитанской каюты — будто большим резиновым вантузом прокачивали засорившуюся канализацию. Осторожно заглянув в замочную скважину, Василий увидел, как капитан, высунувшись в открытый иллюминатор, раз за разом выворачивается наизнанку.

Пожав плечами, пошел к себе. И сразу почувствовал, что в каюте есть кто-то еще. На цыпочках, стараясь не шуметь, приблизился к койке и приподнял одеяло. В его постели, положив на тумбочку очки и уютно пристроив на подушку чернявую головку, сладко посапывала очковая змея. Это была уже третья гадина, которых настойчиво подкладывали ему после отплытия из Калькутты. Он потихоньку открыл окошко, ухватил змею за хвост, и пока она спросонья хлопала близорукими глазами, швырнул за борт, отчего следовавшие за кораблем акулы перепуганно шарахнулись в стороны и покрутили пальцем у виска. Да, на судне явно творилось что-то неладное, но как это наладить, Василий пока не знал.

Некоторое время Хряков постоял у открытого иллюминатора, любуясь на волны, покрытые белыми барашками и белыми овечками, разбивающимися о борт густой пеной шампуня “Хэд-энд-Шолдерс”. В прозрачных толщах воды стайками резвились сельди, кильки и спинки минтая, а на безрыбье важно выползали раки. Скакали морские коньки, мычали морские коровы, мяукали морские котики и хрюкали морские свинки. Носились торпедные катера, предлагая морякам торпеды от алкоголизма. А на отмелях ловцы губок старались поймать губки смазливых купальщиц.

Но и наслаждаясь этой идиллией, майор оставался настороже, поэтому сразу различил в коридоре крадущиеся шаги. Половицы поскрипывали все ближе, и за дверью раздался шорох, переходя в сосредоточенное пыхтение. Василий небрежно подошел к постели и принялся расстегивать рубашку, делая вид, что собирается лечь. А затем, выхватывая “маузер”, прыгнул к двери и резко рванул на себя. В каюту ввалился боцман, очевидно пытавшийся подсматривать и подслушивать, а кинжал в его руке свидетельствовал не о праздном любопытстве.

— Стучаться надо! — поучительно попенял ему Хряков и показал по роже, как это делается. После чего поинтересовался, что он тут, собственно, вынюхивает, и кто его подослал. Сначала боцман совершенно безосновательно счёл, что сумеет отмолчаться, но майор задумчиво поковырялся у него в носу стволом “маузера”, и это народное средство оказалось довольно действенным для развития ораторских способностей.

— Я ничего плохого не хотел, господин!.. Но на корабле едут два святых человека, и они потребовали проверить, как вы будете ложиться в кровать.

— Вот как? Интересно. Ну-ка пойдем, покажешь, где они прячутся.

— Нельзя, господин! — со страхом залепетал боцман. — Они не велели! Они очень святые и могущественные, их вся команда боится! Если рассердятся, испортят мне карму!

— А если рассержусь я, то испорчу тебе не только карму, но и корму.

Моряк тяжело вздохнул, выбирая, и под дулом пистолета покорно зашагал к люку трюма. Ключ от замка, оказывается, пребывал в его кармане.

— Отопри и лезь первым! — подтолкнул майор. В трюме было совсем темно. Спускаясь вслед за бормочущим молитвы боцманом, он услышал, как во мраке шепнули “тс-с-с!” А в следующее мгновение кто-то выдернул из-под ног лесенку, и на башку обрушился тяжелый удар…

Когда майор пришел в себя, он почувствовал, что связан. Боцман уже исчез, а над ним в мрачном свете коптилки грозно возвышались Марьяна Голопупенко с вороненым “ТТ” и Гиви Дидклеани с его “маузером” в руках. Впрочем, узнать их сейчас было довольно трудно. Гиви все так же украшали многочисленные штыри, продетые через различные органы, а вместо волос голое тело покрывала золотистая поджаристая корочка, от которой аппетитно тянуло шашлыком. Марьяна приобрела вид не менее экзотический. На ней была жовто-блакитная набедренная повязка, а на запястьях и лодыжках бренчали металлические браслеты от часов, от наручников и просто гнутые железки. Что-то болталось и в носу, уши отягощали подвески из альпинистских карабинов, а на выразительных блямбочках сосков повисли большие самодельные колокольцы из консервных банок, наподобие коровьего ботала. В дополнение ко всему, вокруг шеи изящным галстучком обвивалась змея, а в пупке сверкало стекло объектива от фотоаппарата “Киев”.

— Надо же, какое богатое сегодня меню! — удивился Хряков. — Сразу и украинская, и грузинская кухня, да еще и с индийскими приправами!

— Я ось тоби дам прыправы! Попався накинец! — зашипела Марьяна так злобно, что змея в крайнем недоумении оглянулась на хозяйку и на всякий случай попробовала пошипеть, как она.

— Тэперь нэ уйдешь, зладэй! — Гиви попытался пнуть его, но воткнутой в голень спицей задел ногу союзницы, и та с писком отскочила, разглядывая свежую царапину.

— Марьяночка, в каком же салоне ты сделала такой чудесный пирсинг? — поинтересовался майор.

— Ось ты зараз посьмеешься у мене! — взвыла она.

— За все ответишь! — вторил ей Дидклеани.

— За что же это я отвечу? — изобразил оскорбленную позу Василий. — За то, что одного не стал выдавать полиции, а другую от жертвоприношения спас?

— Ни, вы тильки послухайте, шо вин каже! — задохнулась от праведного гнева Марьяна. — Вин мене спас! Да я ж из-за тебе должна була через всю Индию ось в таком виде идты! Босая по каменюкам тай колючкам, с тими змеюками проклятущими!

Змея обиженная таким определением, надулась и хлопнула ее хвостом по губам.

— Ай видстань, не до тебе, дура— отмахнулась от нее хозяйка. Хряков обратил внимание, что прежде белые участки ее тела действительно потемнели, и счел нужным уточнить:

— Неужели прямо так и шла? Ну вот, а говорила, что стесняешься!

— Чого не зробышь ради батькивщины! — гордо вскинулась она и добавила, стараясь прикрыть груди пистолетом. — А ты на наши украиньски богатства не пялься, москаль! Ишь вылупывся!

— Нэчего с ным разгаварывать! Прикончить нада! — бесновался Черный Гиви, вновь замахиваясь ногой, но на этот раз Марьяна оказалась предусмотрительнее и вовремя отпрыгнула, поэтому спица зацепилась за мешок с сухарями, и сам Гиви обрушился на груду бочонков и ящиков.

— Ты что же, сбежала из храма? — любопытствовал Василий.

— Як же, сбежишь из той клетки! Прышлося в балядерки запысыватысь, ось и отправылы мене в командировку.

— В какую еще командировку?

— А я пообещала у нас на Украини ту секту организоваты, а по пути еще в Габони и Чуфырии.

— Ну-у, милые! Предположим, что Чуфырии не видать вам, как своих ушей…

— Эта тэбэ нэ видать уже! А нам пачему? — удивился такой нелепости Дидклеани, выбираясь из-под завала.

— Да потому что вы под колпаком.

— Пид яким таким ковпаком? — в свою очередь недоверчиво уставилась Марьяна.

— Под самым элементарным. Вы, братцы, слишком увлеклись своими успехами и даже не заметили, что работаете уже не на себя, а на дядю. Ведь наш капитан — казахский агент!

— Як казахский? — опешила Голопупенко. — Вин же мени сам казав, шо малайский пират!

— Марьяночка, во-первых, где это ты видела пирата, который страдал бы морской болезнью?

Гиви и дивчина озадаченно переглянулись.

— Ну а во-вторых, у него на груди татуировка Назарбаева.

— А ведь точно! — трагически ахнула подруга. — А я усе думаю, де ж я тий портрет раньше бачила? А в Челкари бачила — и в больныци, и на станции!

— Ну и что, если агэнт? — начал было хорохориться Дидклеани. — Нычего он нам сдэлать нэ сможет, ми святые!

— Фу, Гиви, по-моему, у тебя мания величия. Конечно, на тебя и впрямь молились русские бабы на турбазе, но только по одной-единственной причине. А сейчас даже эта причина у тебя испорчена, одну Марьянку, и ту удовлетворить не сможешь с такой поперечиной.

— Издываешься?! Или хочешь нас пассорыть?! — снова вскипел Черный Гиви, однако вмешалась дивчина, благоразумно переместившись подальше от штырей и исподволь косясь то на негодное к употреблению богатство союзника, то на брюки майора:

— Погодь! Нехай каже! А то я теж шось не поняла, шо тий казах може нам зробыты, колы вся команда нас слухае?

— А разве вам не показалось странным, с чего бы это капитан позволил своей команде вас слушаться, а сам заперся в каюте, будто и вовсе ни при чем?

Марьяна и Дидклеани опять переглянулись, и в глазах их была уже явная растерянность.

— Ладно, если для вас это слишком сложно, могу и подсказать. Сам он не может меня убрать, чтобы не испортить отношения с Россией. И как раз для этого взял вас. Чтобы вы от меня его избавили, а он будет вовсе ни при чем. Но разумеется, это не все. Как только вы меня ликвидируете, команда сразу поймет, что никакие вы не святые — святым-то людей убивать не положено — и за обман растерзает вас. А он снова будет ни при чем, и поедет себе без помех мирить Чуфырию.

Противники напряженно молчали, не в силах сразу переварить столь катастрофическую информацию. А Хряков для удобства переваривания счел полезным еще подогреть ее:

— Так что давай, Марьяночка, стреляй, не стесняйся. Пистоль твой, помнится, бабахает громко. Да и боцман, небось, уже о нашей встрече разболтал. Получишь массу удовольствий — уж тебе для начала хорошую групповушку со всей командой устроят. Впрочем, и Гиви тоже, контрабандисты в этом отношении народ не брезгливый. А уж потом сами оцените мастерство, как вас выпотрошат, чтобы акулы слишком крупными кусками не подавились…

— Ой лышечко! Шо ж робыть-то? — совсем упав духом, запричитала Марьяна, и змея на шее беспокойно засуетилась, не понимая, чем можно ее утешить. Черный Гиви молчал, но тоже был не в своей тарелке. И майор прикинул, что они, пожалуй, дозрели. Посочувствовал:

— Положеньице у вас, определенно, аховое. Как видите, капитан — агент очень высокой квалификации и предусмотрел все варианты. Кроме одного. Если мы втроем объединимся против него.

— Як объедынымось? — не поняла Голопупенко, высморкавшись в хвост своей змеи и подтирая им слезки.

— Очень просто. Вы меня развяжете, и неожиданно нагрянем.

— Тыбя развязать? — сразу насторожился Дидклеани, а Марьяна, подозрительно прищурившись, горячо запротестовала:

— Ни за шо не развъязуй! Опъять обмане! Нехай тут лежить, а мы з тобою вдвох пидемо!

— Тоже можно, — согласился Хряков. — Так даже еще лучше получится. Вы прикончите капитана, команда растерзает вас, а я поеду в Чуфырию…

На некоторое время воцарилось молчание. И Марьяна, и Гиви сосредоточенно рылись в сознании, перебирая наличные мысли и идеи. Но ничего более подходящего и безопасного, видимо, не отыскивалось.

— А мож и вправду развъязаты? — наконец заколебалась дивчина.

— Пагады! — решил сначала все уточнить Дидклеани. — А если капитана уберем, кто Чуфырию мирить будыт? Украина, Грузия или Россия?

— Чего ж шкуру неубитого медведя делить? Надо сначала главную проблему решить — чтоб акул нам мирить не пришлось. А там уж как-нибудь разберемся — ну, разыграем или на пальцах кинем. Да чего вы боитесь-то? Вас двое, я один, да и команда будет на вашей стороне…

Этот довод заметно приободрил противников. Они, как им казалось — незаметно, перемигнулись между собой и принялись распутывать веревки. Разминая затекшие конечности, майор протянул руку к Черному Гиви:

— Кстати, ты уж и “маузер” верни. Вдруг до свалки дойдет, а ты же с этой системой и обращаться не умеешь. Да и вообще вам, как святым, стрелять противопоказано.

— Ладно, тильки ты першим пидешь! — погрозила пистолетом Марьяна, передергивая затвор. — И не вздумай шуткуваты чи убигты!

— Вот уж не надейся, что я отсюда убегу! — искренне заверил Василий.

Даже выбраться из трюма, и то не удалось без приключений. Черный Гиви, полезший вторым, зацепился своими штырями за края люка и прочно застрял. Суча внизу ногами, чтобы протиснуться, сшиб с трапа карабкающуюся за ним Марьяну, и та загромыхала со ступенек всеми жестянками. Потирая бока и успокаивая ушибшуюся змеюку, долго искала между мешков и бочек свой “ТТ”. А когда Гиви, кое-как все же сумевший пролезть, нагнулся подать ей руку, то одной из спиц чуть не высадил глаз. Майор подумал, что при желании, он мог бы смыться уже тысячу раз, но в данный момент новые союзники его устраивали. Поэтому он вежливо отстранил Дидклеани и галантно помог Марьяне вылезти. Пояснил:

— Кстати, если помнишь наши прошлые уроки разведки — так вот тебе пятый урок. В нашей профессии постоянно на кого-то злиться нельзя, потому что вчерашний противник может вдруг превратиться в друга.

Здесь было светлее, чем в трюме, и, вытаскивая дивчину, помогая ей отряхнуть клочья пыли и паутины, Василий обратил внимание, что окончательно избавиться от пятнистости ей не удалось. Холмы бюста и ягодиц, тесно прорезанных жгутом набедренника, негритянских тонов так и не приобрели, а дошли лишь до цвета вареных раков. И домики с паровозами, многократно размытые и подновлявшиеся, смотрелись теперь как бы на фоне алой зари. Участливо похлопав по рисункам, посочувствовал ей:

— Ой, Марьяночка, да ты, кажется, обгорела.

— А то ж! Де ж в той Индии сметаны визьмешь, шоб намазатысь? — пожаловалась она. — Тильки ты не разглядуй так, бо смущаешь, а я бильше и покрасниты не могу.

— Чего ж смущаться, раз в баядерки записалась?

— Я ось одного не пойму, — остановилась вдруг Голопупенко, напряженно наморщив лобик. — Як ты казав, шо нам тебе застрилиты нельзя, то я ж в секти душителив! Чому ж мы тебе придушиты не могли?

— Ну, подруга, опять ты за свое! — укоризненно вздохнул Хряков. — А причин я тебе сколько хочешь назову. Например, команда сразу бы туфту распознала. Ты ж сама работница храма, должна знать, что абы как такие дела не делаются. Даже в вашей секте душат-то по определенным праздникам, в святилище, после соответствующих молений, танцев, ритуальных совокуплений…

— Ишь, чого захотив! — игриво заржала Марьяна, грозя пальчиком. — Як трахатысь, то ты сам кого хошь задушишь, ведмедь эдакий!

— Хватыт вам! — возмущенно шикнул Гиви. — Дэлам нада заниматься, а аны какэтнычают!

— Ну и что? — отмахнулся Василий. — Сам-то, небось, в Гималаях вволю накокетничался, а теперь завидно!

— Ни, в тих Гималаях дуже холодно, — поморщилась Голопупенко. — Без штанив сразу задныця мерзне. В поезди краще було…

Подкравшись к капитанской каюте, по очереди заглянули в замочную скважину. Владелец шхуны все так же травил, высунувшись в иллюминатор.

— Ось так с заду подобратысь, да и пидтолкнуты в воду! — возбужденно зашептала дивчина.

— Ага, а потом получить разборку со всей командой? Если еще учесть, что ты бабаханья своего пистолета боишься, а у Гиви ствол только тот, что от природы, да и то неисправный, — охладил ее пыл майор. — Лучше попробуем мирно уладить. Сейчас мы находимся вблизи острова Цейлон — вы, как святые, должны знать, есть ли там какие-нибудь важные места поклонения?

— А як же! Там их дуже богато!

— Да, много храмов, очэнь дрэвних и пачитаемых.

— Вот и отлично. Тогда вашим авторитетом отправим его туда на поклонение святыням.

Дверь была заперта, и Василий поманил Марьяну:

— Раз вы в мою каюту проникали, у тебя должны быть отмычки.

— Ось воны, — указала она на связку в носу и нагнулась к замку, чтобы он мог подобрать.

— Только ты змею придержи, пожалуйста. И колокольчики тоже, — кивнул Хряков на свесившиеся вниз ботала. — А то слишком шумят. Кстати, это что, Никита Афанасьевна такие дала для пущего уважения к священным животным?

— Ни, це я сама зробыла, специально шоб прикрывалы побильше. Я ж стеснительна. А ты чем пялитысь, подбирай ключи скорийше, бо мени неудобно рачци стояты.

Бесшумно открыв дверь, проникли в каюту, и Василий приставил “маузер” к спине капитана:

— Игра окончена. Руки за голову и не рыпаться!

— Извините, еще одну минуточку, — попросил тот и еще разок, покапитальнее, вывернулся наизнанку. Потом повернул обессиленное, бледное лицо и, шатаясь, побрел к дивану. Майор опередил его и, пошарив под подушкой, вынул кривой малайский крис.

— Что ж ты, сын степей, моряком прикидывался?

— Да вот так маху дали… Вроде, все продумали, легенду хорошую сочинили, язык выучил, денег на шхуну у спонсоров нашли, а не учли, что я на море ни разу не был.

— Значит так, — обратился Хряков к спутникам. — Идите на палубу и взбунтуйте команду, а я его пока покараулю. Только пистолет, Марьяна, ты лучше спрячь. Понимаешь, святая со шпалером как-то нехорошо смотрится.

Стыдливо отвернувшись, она засуетилась, пихая “ТТ” под жовто-блакитный набедренник, но сей наряд, сделанный из именного лифчика, оказался слишком узким, и высовывались то рукоятка, то ствол, вызывая совсем уж неприличные ассоциации, С подозрением глянула на майора:

— Ни, тоби не оставлю! Лучше заховаю десь подальше!

Скользнув следом к двери и убедившись, что союзники удалились, Василий подмигнул капитану:

— Кстати, уж с тобой-то мы могли бы и договориться. Конечно, если твое руководство поменьше будет с Байконуром выдрючиваться.

— Какой еще Байконур? — изумился тот. — Я из Башкирии.

— Да ну?! А зачем же тогда Назарбаева себе наколол?

— Это не наколка, а переводилка. И не Назарбаев, а Ким Ир Сен. Я ж по паспорту из Малайзии.

— А-а-а, понятно. Слушай, тогда ведь вообще все проблемы снимаются. Раз из Башкирии, то ты в моем федеральном подчинении.

— Разве? — засомневался капитан. — Нет, у нас же приняли решение о самостоятельной разведслужбе…

— Так это когда еще было! А как раз в день отплытия мне передали, что подписали с вашей разведкой договор о разграничении полномочий. И большой привет тебе от твоего начальника, полковника Ишанова.

— Какой еще Ишанов? — недоуменно заморгал квази-моряк. — Мой начальник — полковник Шамигулов.

— Правильно. Молодец. Это я тебя проверял, тот ли ты, за кого себя выдаешь. Привет тебе от Шамигулова. Кстати, велели передать, что на прошлой неделе сменились пароли. Тебя должны спросить: “Как повысить непотопляемость флота?” — а ты должен ответить: “Строить дерьмовые корабли”. Запомнил?

— Запомнил.

— Так как повысить непотопляемость флота?

— Строить дерьмовые корабли.

— Вот теперь все в порядке. Значит, свои. Только для начала представьтесь по форме.

— Капитан Вахитов.

— А я майор Хряков. Плохо работаете, капитан Вахитов! Что же это вы позволили иностранным спецслужбам так разгуляться на вверенном вам судне?

— Да откуда ж мне знать, кто они такие? Они сказали — им в Чуфырию надо. А мне и самому туда надо, но как туда плыть, не знаю, в картах морских не разбираюсь. Вот и взял. А как в море вышли, мне уже не до того стало.

— А насчет Чуфырии какой-нибудь план действий придумал?

— Пока нет, разве тут хоть что-то полезет в голову? Я теперь даже и не знаю, как туда живым добраться. — и извинившись, снова кинулся к иллюминатору.

— Ладно, — покровительственно похлопал его по плечу Хряков. — Не расстраивайся, с кем не бывает. Так и быть, от этой напасти я тебя избавлю. Потому что в нашей с тобой совместной операции сейчас самое главное — убрать с пути эту сладкую парочку. Вот и поможешь их на берег увезти.

— А как же Чуфырия?

— Как-нибудь разберусь. Не волнуйся, попробую справиться.

— Но вы только если справитесь, пожалуйста отметьте где-нибудь насчет участия разведки Башкортостана.

— Обязательно отмечу в докладе, это я тебе обещаю. А твоему начальству я прямо сейчас служебную записку напишу, что ты сдал мне свой пост по требованию сложившихся обстоятельств, — отыскав на столе листок бумаги и ручку, майор стал составлять документ.

— Так мне можно будет… домой?

— Конечно. Отконвоируешь подальше наших конкурентов — и пожалуйста.

— Как-то неудобно. Вы один останетесь, а я — домой.

— Ничего. Такая уж наша служба.

— А может, вам еще чего помочь надо? Или своим что передать, если я домой поеду?

— А что, это мысль! Я ж, понимаешь, жене говорил, что недельки на две уеду, а затянулось все не пойми как, — углядев на полке открытку с видами индийских дворцов и подлаживаясь к корабельной качке, наспех нацарапал, что жив, здоров и надеется скоро вернуться. Растроганный Вахитов бережно спрятал открытку в карман вместе со служебной запиской, а Хряков уже торопил:

— Айда наверх, пока там обстановка совсем из-под контроля не вышла!

В кают-компании, проходя мимо шкафчика со скатертями и постельным бельем, он пошарил между простынями и вытащил вороненый “ТТ” Марьяны. Протянув его Вахитову, философски изрек:

— Ты не замечал, что все женщины прячут свои ценности одинаково?

На палубе “Крутой Медузы” происходило что-то вроде митинга вперемежку с рок-концертом. Бренча всеми браслетами и колокольцами, на капитанском мостике извивалась Марьяна Голопупенко и под напев “Купыла мамо мени коня" бойко притоптывала пятками, отплясывая перед матросами какой-то ритуальный гопак. А Черный Гиви, пользуясь привлеченным вниманием, что-то горячо, с кавказским темпераментом, втолковывал собравшимся. Возбужденная команда сверкала тесаками и злобно скалилась, уже определившись, что предстоит заварушка, но еще не определившись, кого именно резать. Вопросительно крутили головами, прикидывая друзей и врагов, и хищно ощупывали глазами то играющий стеклом объектива живот баядерки, то прободенные спицами телеса агитатора, то появившихся из каюты капитана с майором.

— Ша! — гаркнул во всю глотку Хряков, пальнув вверх из “маузера”.

Сразу стало так тихо, что было даже слышно, как пролетел в воздухе и шмякнулся на голову боцмана сбитый с реи буревестник, черной молнии подобный.

— Раз вы по-ихнему кумекать научились, то для начала переведите, что я — ваш друг, — обратился Василий к Марьяне с Гиви. По толпе прошел ропот — видимо, эта новость оказалась неожиданной и совсем сбила их с толку.

— А дальше ты переводи, — толкнул под локоть капитана. — Что я еще больший святой, чем эти двое.

Бандитские рожи всех моряков исказились явным недоверием.

— Если сомневаются, то вот у меня справка есть, — достал Василий потертую бумажку, выписанную Никитой Афанасьевной. Она тут же пошла по рукам, сопровождаясь спорами и комментариями самых авторитетных командных специалистов.

— Да, они узнают печать храма великой богини Дурги… — переводил Вахитов. Внезапно матросы наперебой заахали, и даже узкие малайские глаза расширились до калибров блюдца. — Но в справке написано, что ты умер.

— Ха, в том-то и вся соль. А я вот живой.

— Они спрашивают, не тот ли ты покойник, которого воскресила священная река Ганга, и о котором ходили разговоры по всей Калькутте?

— Конечно, он самый и есть. Ну неужели там кто-то еще кроме меня воскресал? Да, между прочим, вот еще есть доказательство, если кто не верит, — порывшись в кармане, он нашел подаренный жрицей золотой перстенек с изображением богини. Матросы, придвинувшиеся было разглядеть поближе, что он показывает, отшатнулись прочь и затрепетали, готовые рухнуть на колени:

— Это кольцо избранника!..

Гиви и Марьяна, похоже, совсем растерялись от столь неожиданной выходки союзника, и лишь беспомощно хлопали раскрытыми ртами, будто силясь таким образом поймать ускользающую инициативу. Но майор как ни в чем не бывало послал им лучезарную улыбочку:

— Дальше снова вы переводите. Как все знают, на нашего доблестного капитана рассердились морские духи и наслали на него порчу, постыдную для моряка. И мы втроем, собрав консилиум святых, посовещались и пришли к выводу, что исцелить его может только паломничество в знаменитые древние храмы Шри-Ланки. Так что просим матросов спустить шлюпку.

Сразу приободрившиеся конкуренты залопотали с прежней горячностью и убежденностью, и моряки с полным пониманием поспешили исполнить распоряжение.

— А ты переведи, — мигнул Василий капитану, — что командование шхуной передаешь мне. А чтобы паломничество было результативным, берешь с собой этих двух святых для совместных молений.

Ошеломленные бывшие союзники, обнаружившие вдруг, что вместо триумфа они почему-то очутились в луже, выглядели несчастными и обиженными, как ребенок, у которого отобрали папин презерватив. Рука Марьяны по инерции сунулась было в набедренник, но ничего там не обнаружила, кроме своего женского естества. Глядя на нее, Гиви тоже сунулся с досады почесать естество, однако оцарапался о торчащую спицу. А майор с капитаном выразительно поигрывали пистолетами, и команда была уже целиком на стороне Хрякова, деловито подталкивая отъезжающих на посадку.

— Все ж обманув, москаль! Я ж так и знала! — сокрушенно всхлипнула Голопупенко, а Черный Гиви процедил, скрежеща зубами и штырями:

— Пагады, падлэц, ми еще встретимся!

Василий вежливо напомнил ему, что святым ругаться не положено, а то матросы могут ведь и усомниться в святости. А Марьяне на прощание помахал рукой:

— До свидания, золотце! Если в дороге скучно будет, рекомендую капитана Вахитова. Без морской болезни он, вроде, мужик крепкий. И не взыщи уж, что так все вышло. Кстати, если хочешь, шестой профессиональный урок — постоянных союзников у нас тоже не бывает, потому что вчерашний друг может превратиться в противника.

— Ось ты сам у мене цей урок узнаешь! — донеслось из удаляющейся шлюпки.

— Узнаю, милая, непременно узнаю, — успокоил Хряков и подозвал боцмана. — Пошли кого-нибудь вытряхнуть постель в моей каюте, по-моему, где-то там наша красавица опять забыла свою змею.

А потом обратился к команде:

— Ну вот что, ребята! Хватит фигней заниматься! Есть настоящее дело: нужно будет захватить один танкер…

Матросы восторженно взревели, потрясая кинжалами, и по их воодушевленным мордам было видно, что с таким капитаном они готовы идти куда угодно…

Глава 8 ХОЖДЕНИЕ ПОД МУХОЙ

Когда спецсамолет спецпредставителя президента России заходил на посадку в спецаэропорту Чуфырии, высокий государственный деятель собрал в своем салоне советников и помощников, чтобы напоследок еще разок уточнить с ними стратегию и тактику делегации:

— Итак, самая главная и трудная задача сейчас — усадить враждующие стороны за стол переговоров. А дальше-то уж как-нибудь, помаленечку…

Но действительность сразу же перепутала все планы. Лидеры северных и южных чуфырцев вдруг встретили спецпредставителя у трапа, крепко обнявшись друг с другом. А при ближайшем рассмотрении стало ясно, что порознь они просто не устояли бы на ногах. От толпы встречающих, где тоже перемешались северные с южными, не выказывая при этом ни малейших антипатий, разило спиртным на все летное поле. А почетный караул, хотя и старался держаться в строю, но икал и заметно пошатывался. Все наперебой выкрикивали невнятные здравицы во славу России, а из приветственной речи высокого гостя о необходимости сесть за стол переговоров оба местных лидера, похоже, уловили лишь слова “сесть за стол” и ответили на них бурным ликованием.

Спецпредставитель глазами поискал в своей свите генерала Свистоплясова из разведки ФСБ и неслышно спросил: “Ваши сработали?” Тот показал, что уточнит, обернулся к своей свите, и поманил полковника Ломового:

— Твои?

— Мои.

Не оборачиваясь и не поднимая руки, генерал незаметно нащупал ладонь полковника и крепко пожал. Уголком рта шепнул:

— Кто действовал?

— Майор Хряков, — так же тихо, одними губами, доложил Ломовой.

— Высочайший класс! — удовлетворенно кивнул Свистоплясов. — Готовь представление к награде. На обратном пути подсунем, чтоб сразу на доклад президенту попало.

Ломовой начал искать среди встречающих майора, чтобы представить его лично, но углядел далеко не сразу — Хряков любил возникать неожиданно и как бы ниоткуда. А когда возник, полковник понял, что в таком виде перед начальством ему появляться не стоит. Сделал знак, чтобы тот выбрался из толпы в сторонку и сам постарался тихонько отделиться от делегации:

— Ну, здравствуй! Как ты тут?

— Как видите. Задание выполнено, — тяжело прохрипел Василий, устало хлопая мутными глазами.

— Уже оценили. Поздравляю. Велено к награде представить.

— Эх, да мне б пивка! — мечтательно вздохнул майор.

— Ладно уж, сообразим! Заслужил! — по-отечески добродушно усмехнулся Ломовой. — Сейчас спрошу у стюардессы, в самолете должно быть. А ты лучше не маячь, садись в замыкающую машину. По дороге поговорим.

— Погодите! — упрямо задержал его Хряков. — Вы там подскажите нашим, чтоб позицию заняли потверже. То есть чтоб сначала переговоры, а уже потом за стол. Они сейчас с такого бодуна, любые условия подпишут, абы поскорее до опохмелки дорваться.

“Надо же! — с невольным восхищением подумал полковник, — В таком состоянии, а как о деле соображает!” Поспешив сообщить начальству эти важные данные и сгоняв одного из телохранителей за пивом, Ломовой как раз успел к отъезду кортежа и плюхнулся в машину, передавая на заднее сиденье закрытую сумку, волшебно позвякивающую тяжестью стеклотары. Майор ловко, с хлопком, поддел пробку мушкой “маузера” и жадно присосался к горлышку. Облегченно вздохнул, утирая со лба испарину:

— Уфф… Хоть снова человеком себя чувствуешь…

— Ну тогда докладывай, как же тебе такое удалось-то?

— Ничего особенного. Вы ж сами говорили, что чуфырцы согласны мириться только когда северные признают себя южными или южные северными. Вот и оставалось довести их до такой кондиции, чтоб север от юга уже не отличали. А с технической стороны вышло еще проще. Со своими ореликами… то есть, с малайскими пиратами, захватил я танкер с паленой водкой. Да нет, вы не волнуйтесь — он ведь вроде как ничейный был, уж мафия-то нам за него претензий не станет предъявлять. А потом курс — сюда. Причалили наугад, в расположении северных. Представляюсь им, так мол и так, я — русский офицер, честь имею. Они, понятно, обрадовались, что Россия их поддерживает, сразу инструктором назначили. Ладно, соглашаюсь, проведу с вами учения. Только современная военная наука выделяет на первый план психологический фактор. А значит, чтобы научиться воевать, как русские, надо сначала научиться пить, как русские. А потом, чуть они завелись, я и подначил — дескать, южные хвастают, что запросто северных перепьют. Они в крик, за оружие, в атаку, а я разъясняю: если и перебьете их всех, то превосходства все равно не докажете. Давай, мол, лучше пригласим их и проверим — танкер большой, на всех хватит. И все. Дальше уже само собой пошло…

Ломовой похвалил, но по должности все же счел нужным и пожурить:

— Сработал ты все здорово, но сам-то чего ж так налимонился?

— Ну-у, товарищ полковник! — укоризненно надулся Хряков. — Что ж, все вокруг будут гудеть на халяву, а я — трезвым ходить?

И Ломовой понял, что он прав, со щемящей доброй грустью вспомнив вдруг собственную боевую молодость, пограничную заставу и судьбу захваченной у контрабандистов цистерны спирта. Признавая в душе, что, наверное, даже завидует майору, ностальгически вздохнул:

— Извини, не подумавши сорвалось. Тогда ведь, пожалуй, и не поверили бы, что ты русский, еще приняли бы за какого-нибудь хлюпика из ЦРУ. Да, чуть не забыл, — порывшись в дипломате, достал сверток в промасленной оберточной бумаге. — Тут тебе буфетчица Фрося передала — бутерброды, сардельки какие-то. В последний момент к самолету прибежала. Небось, жрали-то без закуски?

— Да я уж не помню. Не до того было, — пшикнул Хряков очередной пробкой и зашуршал свертком.

Кортеж подрулил к зданию правительственной резиденции, прорубленному на две части глубокими траншеями и опоясками колючей проволоки. Часовые у дверей кое-как держались на ногах лишь из-за того, что опирались на карабины, но, тем не менее, с завистью посматривали на караульное помещение, где вовсю звенело и булькало. А на стенах там и тут были расклеены свежие приказы коменданта, объявлявшие комендантский час для зеленых чертей. Переговоры предполагались в узком кругу, и Ломовому присутствовать на них не требовалось. Разминая затекшие в дороге ноги, он хотел было по старой пограничной привычке прогуляться к демаркационной линии, однако Хряков вовремя предупредил:

— Не ходите туда. Опасно.

— Заминировано?

— Нет. Заблевано.

И полковник, опять примостившись в машине, начал составлять доклад о проведенной операции.

— Пожалуй, представим тебя к ордену “За заслуги перед Отечеством второй степени тяжести”.

— Еще нужно поощрить лейтенанта Зеленкина из экономического отдела, здорово он мне помог, — походатайствовал Василий. — И особо отметьте капитана Вахитова из разведки Башкортостана. Кстати, проблему с ними я попутно тоже решил, де-факто они нам уже подчиняются. Так что поощрить их с нашей подачи было бы полезно. От наград-то не откажутся, а тем самым признают и подчинение де-юре.

— Тонкий ход, — не смог скрыть одобрения полковник и еще раз внутренне отметил поразительный талант Хрякова решать столь сложные вопросы даже в самом абстрактном виде.

Как и предсказывал Василий, переговоры закончились очень быстро и по результатам далеко превзошли самые смелые надежды.

— Все подписали! — радостно сообщил Ломовой, отлучившись к генералу. — Единственная заминка была — никак не могли вспомнить, из-за чего же, собственно, поссорились. А теперь осталось уточнить лишь технические детали — ну там, сколько голубых касок сюда направлять…

— Да голубых-то не стоит, — авторитетно посоветовал майор. — Тут и баб хватает…

Неофициальная часть тоже длилась недолго — то ли обоим лидерам Чуфырии уже много не требовалось, то ли сам спецпредставитель президента решил поскорее ее закруглить по состоянию здоровья. И его кортеж вместе с нахлынувшими массами иностранных репортеров отправился осматривать позиции противоборствующих сторон. Картины по пути открывались примерно одинаковые. На обширных пространствах, где еще недавно люди резались друг с дружкой, теперь уже все нарезались.

На военных аэродромах приткнулись в бездействии самолеты и вертолеты, а летчики с техниками выписывали ногами штопоры, бочки и мертвые петли, причем исключительно на автопилоте. В оружейных мастерских вовсю перековывали мечи на орала, орали песни и занимались оральным сексом. За леском гудели бронетранспортеры и их экипажи. Танкисты надирались глухо, как в танке. А самоходные орудия ходили сами, без водителей, уже неспособных ходить.

На поле между двумя деревнями, северной и южной, лежали вповалку тела мужчин, женщин, стариков, и западные журналисты ринулись туда снимать доказательства этнических чисток. Однако были жестоко разочарованы, так как все валяющиеся оказалось просто в глубоком отрубе.

— Послушай, — Ломового стали разбирать сомнения, — А тебе не кажется, что вместо одной гуманитарной катастрофы ты здесь другую учинил?

— А на этот счет никаких инструкций не было, — невозмутимо пожал плечами майор. — У меня был единственный приказ — замирить любой ценой.

— Да, пожалуй ты прав, — вынужден был согласиться полковник. — Главное было — прекратить кровопролитие и удержать мир от более серьезной войны, не дать НАТО повода к бомбардировке. А уж остальное можно считать рабочими издержками.

Сделали остановку в штабе одного из соединений. Командир, запинаясь, доложил, что продержится еще часа два-три, больше не сможет, потому что очень спать хочется. Туда-сюда сновали связные, не способные связать двух слов. А на столе начальника штаба надрывались полевые телефоны:

— Срочно нужна поддержка на правый фланг!.. С той стороны движутся до двух батальонов пехоты… да, с танками… Подбросьте литров двести, а то на всех не хватит…

Начальник штаба устало и нечленораздельно отругивался:

— Какие два батальона? У тебя наверняка в глазах двоится, значит только один… Ладно, сотню литров подброшу, а остальное — пускай со своим приходят…

— Слушай, а одного танкера хватило? — подозрительно стал прикидывать Ломовой, озирая окрестности.

— Кто его знает! Я ж тут тоже не сидел, сложа руки. Как процесс пошел в нужное русло, на всякий случай и с населением поработал, местные ресурсы мобилизовал…

— А, ну это ладно, — с явным облегчением вздохнул полковник. — А то я уж грешным делом подумал, может ты с пиратами еще чего захватывал…

— Обижаете! Я же сказал — только один. Содержимое — мне, а танкером со своими ребятами расплатился.

Выехали на передовую. На батареях сушились чьи-то носки, а артиллеристы звонко чокались шрапнельными стаканами. Зенитчики заливали зенки. Стрелки в окопах пили залпами и одиночными. А снайперы делили бутылки поровну с помощью оптических прицелов. Из воронок тянуло свежим перегаром. По нейтральной полосе по-пластунски ползали разведчики, не в состоянии подняться. Какой-то героический боец так и замер неподвижно, не дотащив до передовых постов ящик с бутылками. А связисты раскручивались на полную катушку и тянули за собой провода, чтобы потом не заблудиться.

На обратном пути завернули в полевой госпиталь, куда со всех сторон тащились вереницы солдат подлечиться после вчерашнего — поддерживая друг друга, опираясь на палки и заборы, с обвязанными головами. И медсестры, сами еще не отошедшие с ночи, с припухшими физиономиями и в полурасстегнутых халатах, сбивались с ног, оказывая первую помощь лечебными дозами. Из одной палаты разносились громкие женские крики, и репортеры опять было с энтузиазмом рванулись туда интервьюировать жертвы среди мирного населения и разоблачать зверства. Но все обнаруженные там оказались уже разоблаченными, а сестры и врачихи, исходившие стонами в чьих-то объятиях, были к беседе абсолютно не расположены. И лишь одна, успевшая отстонаться и блаженно расслабившаяся поверх одеяла, на просьбу дать интервью смогла внятно ответить, что больше давать уже не в состоянии.

Воочию оценив царящие по всей стране хаос и разруху, Ломовой задумчиво констатировал:

— Да, для восстановления хозяйства тут и времени немало уйдет, и гуманитарная помощь наверняка потребуется.

— А как же, само собой, — подтвердил Хряков. — Рассолу надо будет побольше прислать, пива. По линии Красного Креста — несколько машин спецмедслужбы, бригаду хороших наркологов…

— Ну да это уж не наше дело, — счел тему исчерпанной полковник. — Мы свою задачу выполнили, теперь пусть другие разбираются. И твоя миссия здесь тоже окончена, так что — домой. Вот только сам понимаешь, в салоне лететь тебе неудобно. Но что-нибудь придумаем, ты же у нас в отношении удобств не избалован. А там отдохнешь, подлечишься и снова за работу…

— Уже что-нибудь еще наклевывается? — по заботливому тону начальника догадался Хряков.

— Не исключено, что наклюнется. Дело в том, что в Бухаре начали твориться странные вещи. Что-то там замышляет латышская разведка, а вот что именно, ну никак понять не можем. Представляешь, один из их лучших агентов вдруг организовал там лигу сексуальных меньшинств и развернул борьбу за равноправие мужчин быть наложницами в гаремах. Вот и гадаем — к чему бы это, и куда такой хитрый ход может быть направлен?… Да, и оттуда же, ко всему прочему, какой-то евнух нас донесениями завалил. Неизвестно с чего вообразил себя нашим резидентом и угрожает забастовать весь областной гарем, если мы ему не перечислим зарплату за несколько месяцев!

— Ладно, разберемся, — широко зевнул майор. — А кстати, как там дела у других разведок, которые тоже на Чуфырию нацеливались?

— Точных данных у меня нет, но слышал, что полковника Козолупа из украинской “Службы Безпеки” наградили именным оружием. И одним именным патроном.

Вернувшись в столицу, спецпредставитель президента России устроил итоговую пресс-конференцию, и западные журналисты тут же обрушились на него с провокационными вопросами:

— Правда ли, что в Чуфырии русские применили свое новое оружие массового поражения?

— Химическое, — уточнял один. — Я понюхал — чистая химия…

— Нет, психотронное! — перебивал другой. — Потому что все психически тронулись…

На что глава делегации дипломатично изложил официальную позицию России по данной проблеме:

— Политика нашей страны основывается на строгом соблюдении принципов международного права, международного лева, уважения суверенитета и невмешательства во внутренние дела других государств. И если какому-нибудь народу вздумалось нажраться в задницу — это его полное суверенное право…

Найдя кабинет с телефонами и убедившись, что хозяин кабинета пребывает в достаточной отключке, Ломовой позвонил в аэропорт. Связавшись с командиром российского экипажа, попросил его без лишнего шума, не привлекая внимания, подготовить лежачее место в багажном отделении для особо ценного сотрудника, после чего трубку у командира отняли стюардессы и начали наперебой предлагать для обслуживания багажного отделения свои кандидатуры. А когда полковник вернулся к машине, майор Хряков крепко спал, свернувшись калачиком на заднем сиденьи. Он сладко посапывал и причмокивал, обнимая неразлучный “маузер” с пустой бутылкой, а на губах его блуждала по-детски счастливая улыбка. Наверное, ему снилось что-то очень хорошее…

Глава 9 И ДЫМ ОТЕЧЕСТВА НАМ СЛАДОК И ПРИЯТЕН…

Дородная, могучая супруга, живописно задрапированная в засаленный халат как обычно, с порога встретила майора Хрякова грозовым шквалом:

— Явился-не запылился! Где ж тебя, обормота, черти носили!?

— Я ведь тебе говорил — в командировке, — пожал плечами Василий, попытавшись примирительно чмокнуть ее в щечку. Но жена, лишь фыркнув, яростно увернулась:

— Знаем мы твои командировки! Говорил — недельки на две, а сам сколько шлялся?

— Ну, это не от меня зависело, — неуверенно повторил он попытку поцелуя и с тем же результатом.

— Фу-у! Факел-то, как из винной бочки! Оно и видно, что у тебя за командировки, алкаш проклятый!

— Так по работе иногда нужно бывает. Для успеха дела…

— Да уж, конечно! Было бы желание, а повод всегда найдется! Хорошо хоть дети у бабушки, вот уж полюбовались бы на своего папочку! Ох, наказанье-то на мою голову…

Но к подобным сценам майор давно привык и относился к ним философски — как, например, к неизбежности зимы или очередного подорожания. Пожалуй, эти домашние разборки даже помогали ему по-особенному полно любить свою жизнь и быть счастливым — как все счастье неболящих зубов может по-настоящему оценить лишь тот, у кого они иногда болят. Такие встряски оказывались весьма полезными и в профессиональном плане — именно они вырабатывали его прославленное хладнокровие в самых катастрофических ситуациях. Сняв кобуру с “маузером”, попросил:

— Повесь, пожалуйста, в шкаф.

— Ага, прислуга понадобилась! Самому за собой и прибрать лень! — не преминула отреагировать супруга, однако оружие взяла. — Давай уж, а то опять засунешь невесть куда и не будешь знать, где найти!

Воспользовавшись ее отлучкой, Василий попытался было закрыться в ванной, но не тут-то было — жена этот маневр хорошо знала и мгновенно взяла его в кольцо, грозно встав и сзади, в дверях, и спереди, отражаясь в зеркале:

— Правильно, давай, умой рожу, а то я гляжу, совсем опух! Да еще, может, губная помада где припечаталась…

— Ну что ты, милая, — майор постарался, чтобы зеркало отразило ей самую кроткую и искреннюю улыбку. И мысленно поблагодарил благоверную за напоминание, исподтишка оглыдывая на предмет улик щеки и шею. — Я скучал и думал только о тебе…

— Будет врать-то! Совсем изоврался, ни одному слову верить нельзя! Что мне заливал? За границу еду, за границу еду… А открытка твоя из Уфы пришла, я не такая уж дура, чтоб штампа не рассмотреть! А какой обратный адрес начирикал! Индийский океан, борт шхуны “Крутая Медуза”! Сразу видно, в каком состоянии писал, да и почерк с головой выдает — наперекосяк, едва разберешь!

— Как знаешь. Но вообще-то я действительно был за границей.

— Ха! Не смешите меня! Из-за границы в таком виде, как из вытрезвиловки!

— Не веришь — позвони полковнику Ломовому, он подтвердит.

— Да уж ясное дело, твои собутыльники любую чушь подтвердят! Все вы одним миром мазаны! — гордо перепахнув полу халата, как римский патриций тогу, она наконец-то презрительно уплыла, освобождая выход.

В комнате под диваном майор сразу заметил забытые носки соседа, но сделал вид, что не обратил на них внимания. Он от всей души наслаждался домашней атмосферой и не хотел накалять обстановку по пустякам. С удовольствием плюхнулся в любимое кресло и вытянул усталые ноги.

— Во! Только посмотрите на него! Как пришел, так и прирос задницей! У других мужья как мужья — из командировки, так и поцелуют, и приласкают, и поговорить с ними интересно, а этот же — столько пропадал, а слова доброго не дождешься! — продолжала бушевать его половина, втихаря шаркая шлепанцем, чтобы запихнуть чужие носки подальше. Открыв дорожный портфель, Хряков извлек несколько бутылок пива, собранных на прощание заботливыми стюардессами, и, как и ожидалось, реакция не заставила себя ждать:

— Только одно на уме! От одного загула еще не просох — и опять жрать! Хоть кол ему на голове теши!

— Да будет уж тебе! Тут и на твою долю хватит — давай за встречу, — очередной раз попробовал он деликатно нажать на тормоза. — Газеты были сегодня?

— Какие газеты — сегодня понедельник! Совсем до ручки дошел, счет дням потерял! — пиво она взяла, но тормозить явно не спешила. Тем более, Хряков включил телевизор, а звук по-прежнему не работал, что и дало благодатный повод для новой атаки:

— Нормальный мужик давным-давно уже в починку отнес бы, одному тебе все до лампочки! Уже который месяц об одном и том же тебе долдоню! Все не как у людей, живешь, как в глухом лесу! Ни сериала по-нормальному посмотреть, ни новостей послушать! Только на работе и узнаешь от подруг, что в мире делается — а я перед ними должна уши развешивать, как последняя дура! А там вон, говорят, уже и Чуфырию наши замирили. Да это еще ладно, ерунда — в Гималаях-то снежного человека нашли! А на Шри-Ланке, говорят, двое чудотворцев объявились, мужчина с женщиной — исцеляют людей от запоров и отравлений и предсказывают будущее в песнях и танцах… Э, да с тобой говорить, как со стенкой, тебе же ничего не интересно!

— Кстати, — вспомнил майор, приходя от пива во все более благодушное настроение. — А я ведь тебе из-за границы подарок привез.

Порывшись в кармане, отыскал там кольцо из индийского храма и протянул благоверной.

— Из-за границы нормальные люди целые чемоданы барахла привозят! — презрительно поджала она губки — Небось, у какого-нибудь алкаша на базаре по дешевке купил!

Однако колечко примерила — оно пришлось как раз впору и, похоже, понравилось. Своих излияний супруга не прекратила, но тон сбавила. Все же оценила, что каким бы непутевым не был ее муженек, а выходит — вспоминал о ней, что-то там в его пропащей душе еще шевелилось… А может, загадочная индийская богиня как-то подействовала? Еще раз повертела на свету рукой, полюбовалась, как поблескивает и сидит на пальце, а потом завела нравоучительную лекцию о необходимости жить как люди и отправилась разогревать ужин.

А Хряков, блаженно откинувшись в кресле, смотрел на облупившуюся штукатурку потолка, на выцветшие разводы обоев, слушал ворчание жены, ощущал запахи подгоревших котлет, и всей душой, каждой ее клеточкой, с неизъяснимым удовольствием чувствовал, что наконец-то он дома!

На экране телевизора шел какой-то репортаж из Средней Азии. По барханам беззвучно брели караваны верблюдов, и седой аксакал в тюбетейке и хромовых сапогах с галошами беззвучно открывал рот в нескончаемой песне. Но майор и без слов знал, о чем он поет…