Подлинные мемуары поручика Ржевского

Действие первое

Хан: Это большой барабан. Только он стучит неправильно. В былые времена он стучал так — раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Это сигнал похода. Это подо мною конь. Это в руке копье. Запах конского пота. И запах степи. Бьет в ноздри, захлебывает легкие, кружит голову. Степной ветер рвет халат. А за спиной диким грохотом катится лавина атакующей конницы…

Наложница: Почему ты думаешь, что он бьет неправильно? Наверное, кто-то просто барабанит от нечего делать.

Хан: Разве может быть нечего делать, когда есть степь? В степи нужно мчаться…

Наложница: Куда мчаться-то? И зачем? Ведь ты уже завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Это самое обидное — мог… Когда-то мог! Мог ведь!

Наложница: Успокойся, повелитель. Тебе вредно волноваться. И без того день тяжелый — такая духотища!

Хан: Да, совсем нечем дышать. Откинь полог, впусти ко мне свежий воздух.

Наложница: Чтобы какой-нибудь случайный сквозняк тебя доконал? Нет, повелитель, и не проси.

Хан: Ты опять мне перечишь? А не боишься лишиться головы?

Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и моя голова в твоем распоряжении. Только это напрасно. Исполнить приказ все равно будет некому.

Хан: Неужели действительно никого не осталось?

Наложница: Я уже говорила тебе — никого. Все ушли.

Хан: Интересно, далеко?

Наложница: Разве могли они далеко уйти от государя? Да и незачем. Просто на безопасное расстояние. Слышишь, где бьет барабан?

Хан: Странно. Почему такое расстояние они сочли безопасным?

Наложница: Потому что там уже не слышно твоего голоса. Мало ли, что ты можешь сейчас приказать? У больных людей бывают самые неожиданные фантазии.

Хан: Да уж, кто знает, что придет в голову властелину напоследок?

Наложница: Не обязательно напоследок. Может, просто в плохом самочувствии или в бреду. А жить-то всем хочется.

Хан: Но если они так боятся моей агонии, почему не приблизят конец? Прислали бы убийц, и все.

Наложница: Кто ж на это согласится? Появись тут убийцы, ты прикажешь им перебить тех, кто их послал. А потом друг дружку. Разве они смогут ослушаться приказа властелина?

Хан: Поэтому я и жалею, что никто не додумался прислать убийц. Скучно.

Наложница: Единственный шанс убить тебя — застать спящим. Но кто же не знает, как чутко ты спишь?

Хан: В степи от этого часто зависит, проснешься ли.

Наложница: Кроме того, разве я не стерегу твой сон и не готова разбудить тебя при первой же опасности?

Хан: Да, я вижу твою заботу. Даже начал привыкать к тебе. Интересно, правда? Еще недавно для властелина сбивались с ног сотни слуг, а теперь управляется одна рабыня.

Наложница: Конечно, я не в состоянии заменить весь твой двор, чтобы создать для тебя привычные условия, я одна и всего лишь женщина. Но делаю, что в моих силах, да и потребности у тебя стали меньше.

Хан: А почему ты не ушла, как все?

Наложница: Куда? Снова кто-нибудь поймает и на базар — продавать. Очень не люблю, когда меня продают. Торчишь нагишом на солнцепеке, пока договариваются, разглядывают, торгуются из-за каждого медяка. И каждый норовит не прогадать — общупать, пальцы засунуть то в рот, то между ног. А руки грязнущие, того гляди заразу подцепишь.

Хан: Значит, заразы боишься больше, чем властелина? Разве ты не знаешь, сколько моих приближенных расстались с жизнью? И часто случайно, по ошибке.

Наложница: Знаю.

Хан: Врешь. Даже я этого точно не знаю.

Наложница: Зато я знаю точно, что все твои люди разбежались, опасаясь таких случайностей. Поэтому пока ты жив, здесь для меня самое безопасное место.

Хан: Да, уж если мой шатер стал безопасным местом, значит и впрямь недолго осталось. А жаль. Так хотелось еще хоть разок ощутить степь.

Наложница: Зачем хоронить себя прежде времени? Я всего лишь рабыня, но сделаю все, чтобы ты еще жил да жил.

Хан: И это ты называешь жизнью?

Наложница: А чем не жизнь? Ты привык к большему, но тут уж ничего не поделаешь. А все, что зависит от меня, я сделаю.

Хан: Не пойму, зачем ты так стараешься?

Наложница: Чтобы тебе было хорошо.

Хан: А разве ты знаешь, что такое хорошо?

Наложница: Что ж в этом сложного или особенного?

Хан: Сложного — ничего. А особенное — все. Ты знаешь, как пахнет степь?

Наложница: Знаю. Но ничего особенного в этом не нахожу. Это когда гонят с базара на базар. Жара, грязь и пыль.

Хан: Ты ничего не видела в жизни.

Наложница: Я видела базары.

Хан: То есть — ничего.

Наложница: Неправда. Я опытная рабыня. Я видела много базаров.

Хан: Я тоже. Но как раз в них нет ничего особенного.

Наложница: Те базары, до которых добрался ты, были уже мертвы.

Хан: Не всегда. В Дамаске, например, еще торговали. Правда, когда я после осады вошел в город, лучшими товарами там считались собачье мясо и человечина. Ну и что? В Ширазе наоборот, уцелело столько жителей, что цена на раба упала ниже миски плова. Все равно ничего интересного.

Наложница: О, ты видел снаружи, а не изнутри. Тебя никогда не продавали на базаре, да и сам ты никогда не продавал и не покупал. Это другая жизнь, недоступная тебе. Например, ты собираешь войско и идешь в другие страны…

Хан: Да. Для этого большой барабан бьет сигнал похода. И через степи начинает движение лавина моей конницы…

Наложница: А на базаре эти страны собираются в одном месте. Даже те, которые уже уничтожены. Меня в Хайрабаде покупали и продавали вавилонские купцы, хотя ты уже утопил их город.

Хан: Неправда. Я не топил города. Я утопил только население.

Наложница: Для тебя событие — битва. Но и для базара твоя битва — событие. Новые рабы, новые рассказы. Для тебя победа — груды богатств. Но от твоих воинов богатства все равно попадут на базар.

Хан: Тебя послушать, так твой базар и есть полнокровная жизнь.

Наложница: Одна старая славянка так и говорила. Когда было хорошо: базар — это жизнь! Когда было плохо: жизнь — это базар.

Хан: Дура она была, эта твоя старая славянка.

Наложница: Нет, она не была дурой. Ее продавали раз тридцать от Магриба до Китая. Славяне вообще хорошие рабы, послушные и выносливые.

Хан: Но разве это — жизнь?

Наложница: А чем она хуже любой другой?

Хан: Хотя бы тем, что в моей жизни нет купцов, которые засовывают грязные пальцы в рот и между ног.

Наложница: Зато много других недостатков.

Хан: Ты права. Мне труднее ощущать свою беспомощность.

Наложница: Это и не нужно ощущать. С этим приходится смириться.

Хан: В том-то и дело, что смириться с этим я не могу.

Наложница: Почему?

Хан: Потому что для меня степь пахнет совсем не так, как для тебя.

Наложница: Я могу доказать тебе, что беспомощность — далеко не самое худшее.

Хан: Нет, не сможешь. Потому что я рассвирепею и прикажу посадить тебя на кол.

Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и мой зад в твоем распоряжении.

Хан: Да, задница у тебя аппетитная. Но если ты считаешь, что это спасает от наказания, то ошибаешься. Гораздо более совершенные зады корячились на колах. Если бы ты видела, какие ягодицы были у Гюзели! Когда она мне изменила, палач Фархад аж стонал, работая над ними.

Наложница: Что ты, повелитель! Я прекрасно сознаю, что всего лишь второсортная наложница, на которую еще недавно ты и не обратил бы внимания. И что связана с тобой лишь волей случая, а не из-за каких-то своих качеств. Но Фархад уже мертв, а все остальные предпочитают оставаться живыми и ушли на безопасное расстояние.

Хан: Это правда. Недавно я и не знал о твоем существовании, мало ли вас было в гареме. И неужели все, кроме тебя, тоже разбежались?

Наложница: Все. Беспомощность властелина слишком опасна.

Хан: Действительно, хоть убийц бы подослали. А вон там — не они?

Наложница: Нет, повелитель, это просто тени.

Хан: Чьи?

Наложница: Кто знает? Я от той же славянки на базаре слышала, что к людям в их последние дни иногда приходят тени их жертв. Не знаю, правда ли, но славяне в это верят.

Хан: Жертв? Но тогда почему их всего две?

Наложница: Может, они не приходят помногу? Может, это самые важные — какие-нибудь цари, вельможи?

Хан: Я убил многих царей и еще больше вельмож.

Наложница: Тогда может, кто-то из близких, жен.

Хан: Чепуха. Я казнил многих близких и жен. Но если все же так, то вон та тень похожа на Зубейду. Веселая была женщина, задорная. И шея такая, что даже жаль было рубить. Впрочем, она сама виновата, не надо было доводить меня до такого. А другая тень похожа на визиря Юсуфа. Умный человек, всегда сидел у меня по правую руку… И на персидского шаха тоже похоже. Хотя шаха так истоптали лошадьми, что я могу и ошибиться. Все равно не пойму! Почему Юсуф, почему шах, а не Фархад? Он был мне гораздо ближе. И почему Зубейда, а не Чичак? Чичак я любил сильнее, да и казнил напрасно, по ошибке. Нет, и не спорь, Чичак была намного лучше Зубейды. И нежнее, и ласковее. И обладала редким качеством — когда не нужна, умела быть незаметной.

Наложница: Хорошо, я постараюсь подражать ей, повелитель.

Хан: Подражать все равно не получится. Мне нравились ее родинки, а у тебя таких нет. Одна, очень трогательная, на левой груди ниже соска. И три рядышком, треугольником, на пояснице.

Наложница: А может, это уже наши собственные тени? Старая славянка рассказывала, что к людям приходят и собственные тени, но уже совсем близко от смерти.

Хан: По-моему, она все-таки была дурой, эта твоя старая славянка. Близко от смерти! Ты что, решилась провожать меня на тот свет, чтобы и там оберегать от сквозняков?

Наложница: Во всяком случае, после твоей смерти я не жду ничего хорошего.

Хан: И что же еще мудрого рассказывала твоя старая славянка?

Наложница: Что умершие иногда слетаются на свежую кровь, иногда на человеческое тепло, иногда на свет.

Хан: На свежую кровь? Умершие? Нет, что ни говори, а она дура.

Наложница: Все равно ты скучаешь. Давай я зажгу второй светильник и проверим, не слетятся ли новые тени… Видишь, их стало четыре!

Хан: Опять слишком мало. И опять между ними нет Чичак. И других нет самых достойных. Нет царя Сирии, нет эмира Джафара. Нет даже Гюзели! Она была прекрасной и свободолюбивой, как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда она попала в его руки! И даже в смерти была так красива, что я поцеловал ее в губы. Несмотря на измену! И почему среди теней нет моих полководцев, Фаруха и Марбека?

Наложница: Зачем ты зовешь мертвых? Неужели тебе не страшно, если бы они все пришли — тысячи, сотни тысяч!

Хан: Больше. Наверное, миллионы. Но почему мне должно быть страшно? Я вспомнил бы их всех, от первого до последнего. У меня была богатая жизнь. Потому что я — мог! Потому что в руке было копье… степной ветер рвал халат… грохот атакующей конницы… Нет, я с большим удовольствием вспомнил бы каждого.

Наложница: Но как же их не бояться, если их так много?

Хан: А зачем бояться? Они все время со мной. Они живут в моей голове — и отдельные лица, и толпы, которые конница сгоняла в пропасть. И города, в развалинах которых сегодня гнездятся совы и шакалы. Наверное, остался я один, кто все это помнит. И все это окончательно умрет вместе со мной. Любопытно, да? Моя смерть будет смертью миллионов, которые я же убил… Только это, пожалуй, слишком сложно для тебя. Да сложно, если, ухаживая за мною, ты боишься всего лишь мертвецов.

Наложница: Боюсь. Хотя они действительно не страшнее одного живого тебя.

Хан: Едва живого.

Наложница: Разве это менее опасно?

Хан: Нет. Но более обидно.

Наложница: Это твоя беда. Это плата за жизнь, в которой не суют грязных пальцев между ног. Зато жизнь на базарах и грязные пальцы отучают от понятия “обидно”.

Хан: Тебе не кажется, что ты забываешься?

Наложница: Ох, и вправду забылась — пора готовить ужин.

Хан: А что, повара тоже попрятались?

Наложница: В первую очередь. Больному так легко не угодить. (Рабыня уходит).

Хан: Все-таки интересно, неужели барабанщик так быстро забыл самый важный сигнал? Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… (Входит Лекарь). Смотри-ка, лекарь пожаловал! А я, признаться, уже думал, что мне больше не суждено увидеть ни одной физиономии.

Лекарь: Как можно, государь! Это мой долг.

Хан: Долг? Странное слово. Разве ты у меня что-то одалживал?

Лекарь: Лекарь одалживает опыт всего человечества, когда учится. А потом он возвращает этот долг. Каждому, в том числе и тебе, которому я служу.

Хан: Мне многие служат. Но пришел только ты. Зачем?

Лекарь: Чтобы узнать, как твое здоровье.

Хан: Его нет, и тебе это известно. А я пока есть. Тут все ясно. Неясно лишь, зачем ты ходишь сюда? Я понимаю, как людям интересно знать, долго ли мне осталось. Но зачем твои визиты нужны мне?

Лекарь: Я надеюсь, что они все же приносят тебе пользу.

Хан: Какую? Правду от тебя все равно не узнаешь, потому что я знаю ее лучше тебя, а ты боишься в ней признаться даже самому себе…

Лекарь: Я принес тебе новые лекарства?

Хан: Разве они помогают от старости и беспомощности? Разве они способны вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний? В лучшем случае — продлить сегодняшний.

Лекарь: Это тоже немало.

Хан: Да кому он нужен, вот такой сегодняшний?

Лекарь: Не надо так, государь! Для твоего возраста, твоих ран и болезней состояние очень неплохое. Ты можешь видеть, немного двигаться, говорить.

Хан: Э, даже говорить, и то не с кем. Пожалуй, польза в твоем посещении все же есть, а то я уже устал от базарной бабьей болтовни. Смешно! Какая жизнь стала — чтобы поговорить об умных вещах, приходится ждать лекаря!

Лекарь: Я счастлив, если мое общество может быть приятно.

Хан: Может. Другого-то все равно нет. А ты много учился, видел много стран.

Лекарь: Это правда. Если выбрал путь служения добру, надо отдавать себя целиком. Сначала — чтобы получить знания, потом — чтобы нести их людям. Поэтому настоящий лекарь всю жизнь в дороге, как перекати-поле.

Хан: Да, перекати-поле — это жизнь. Ветер подхватывает его клубками и несет… под копыта… Значит, ты любишь степь?

Лекарь: Люблю, государь.

Хан: И я. Только никак не могу это объяснить словами.

Лекарь: Слова бедны, ими не все объяснимо. Я в степи чувствую себя иначе.

Хан: Верно! Совсем-совсем иначе!

Лекарь: Города — это люди. Но люди для меня — это еще и болезни. Болезни, болезни… Конечно, это моя работа, но беспрерывная работа отупляет, теряешь какую-то путеводную нить. А в степи этого нет.

Хан: Правильно! Правильно, лекарь! В степи нет болезни! Там есть только жизнь. И смерть.

Лекарь: Ну, признаться, я об этом не задумывался. Жизнь и смерть в компетенции высших сил, а не лекаря. Зато можно расслабиться, отвлеченно поразмышлять. Степь, с этой точки зрения — просто кладезь мудрости.

Хан: Конечно! Чего стоит один запах! Ты помнишь запах степи?

Лекарь: Честно говоря, я стараюсь не отвлекаться на такие частности, хотя это не всегда удается. Отдельные запахи лекарственных трав сознание отмечает само — профессиональная привычка.

Хан: Вот как? Может, ты и ветер умеешь не замечать?

Лекарь: Как же его не заметишь? Постоянно мешает, сбивает с мысли. Только углубишься в какую-нибудь важную проблему, а он тут как тут.

Хан: Постой, лекарь! Если убрать запах и ветер, то что вообще остается в степи? О чем же там еще можно размышлять?

Лекарь: Ученые люди привыкли размышлять о вещах более прочных и фундаментальных, можно сказать вечных. О государствах, народах, человеке.

Хан: Но эти вещи наоборот, самые непрочные! Призрачные! Сегодня они есть, а завтра — пыль! Сегодня могучая империя, а завтра забывают ее название, сегодня народ, считающий себя великим, а завтра это рассеянные вереницы нищих. Разве не глупо размышлять о таких мелочах?

Лекарь: Об этом не мне судить. У каждого свой жизненный путь и свое призвание, один служит добру, другой разрушает.

Хан: Опять ты пытаешься не замечать целого и выделять какие-то отдельные запахи! Но так не бывает! Жизнь тоже разрушает, а смерть тоже созидает. Я уничтожил много городов, но из их богатств и мастерства их жителей возникли новые. А пепелища империй расчистили и удобрили почву для свежих порослей, других народов.

Лекарь: Вот видишь, государь, всегда любопытно размышлять о скрытых от нас явлениях и взаимосвязях.

Хан: Сейчас — да. Но как можно о подобных глупостях думать в степи?

Лекарь: Просто там, как и сейчас, это лучший и полезнейший способ занять время.

Хан: Разве в степи может быть лишнее время? Ведь сама степь подсказывает, что по ней нужно мчаться!

Лекарь: С какой целью, государь? Ты уже завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Вот именно — мог. Это и есть самое горькое.

Лекарь: Что ты, повелитель! Когда знакомишься с людьми через их болезни, привыкаешь видеть жизнь несколько иначе. Это мир несчастных, и многие несут куда более тяжкое бремя, чем ты.

Хан: Несут. Только был ли хоть кто-то из них властелином?

Лекарь: Нет. Но все они — люди. Поэтому и нуждаются во мне.

Хан: А ты в них разве не нуждаешься? И в их болезнях?

Лекарь: И я в них, конечно, нуждаюсь. Какой же я лекарь, если не донесу свое искусство до человека?

Хан: А ты знаешь, что такое человек?

Лекарь: Как же мне этого не знать? Устройство человеческого тела я изучил в совершенстве.

Хан: Да, помню. Палач Фархад хвалил твои знания. Он, кажется, даже учился у тебя.

Лекарь: Он часто приходил, интересовался. Расспрашивал о болевых точках, узнавал, как работают разные органы, и как они связаны между собой. Но он и сам неплохо разбирался в этих вопросах.

Хан: Да уж, про каждую жилочку знал — не только куда ведет, но и как на человека действует. И массаж делал замечательно.

Лекарь: С ним было любопытно общаться. Он даже показал мне оригинальный способ прощупывания одного нервного узла.

Хан: Так он же не только у тебя учился — у китайцев, у европейцев. Зато уж дело знал! Казалось бы, ну чего проще — посадить человека на кол? Но он ухитрялся сделать это так ювелирно, чтобы не задеть ни одного важного органа, и тот жил на колу еще неделю! Каково?

Лекарь: Для этого нужно основательное знание анатомии.

Хан: И я о том говорю. Даже жаль, что пришлось казнить. Все жадность! Зарабатывал хорошо, одежда приговоренных тоже ему шла, так еще зачем-то понадобилось брать с них взятки! Ну и что, пригодились ему эти лишние деньги? Глупо.

Лекарь: Истинную ценность представляют только знания. Ведь они преобразуют самого человека. Увы, большинство людей в этом отношении действительно слепы.

Хан: А как же тебе удалось прозреть?

Лекарь: В процессе учебы. Благодаря тем же знаниям.

Хан: А где ты учился?

Лекарь: В разных местах, у разных учителей.

Хан: Понятно. Чтобы иметь в запасе разные точки зрения на каждый случай.

Лекарь: Просто у разных учителей разные школы и подходы. Я учился в Герате, Дели, Багдаде, Ширазе, Вавилоне и Дамаске.

Хан: Хорошие были города, я их помню. Подумать только, в Ширазе было столько жителей, что цена за раба упала ниже миски плова! А в Дамаске за время осады половина вымерла и была съедена оставшимися. Самое занятное было в Вавилоне, когда я приказал собрать всех жителей, и гнать плетьми в воду.

Лекарь: Четыреста тысяч человек…

Хан: Что ты, гораздо меньше! Перед этим были бои, штурм. Так что всего тысяч триста. Но все равно получилось впечатляюще. Представляешь — непрерывный поток голых людей во главе с царем и его семейством. Их подстегивают, и они идут топиться. Идут день, другой…

Лекарь: Мне трудно это представить. В Вавилоне я лечил людей от холеры. И остальные города помню живыми, многолюдными. Они были довольно красивы.

Хан: Да, очень красивы. Я их тоже помню еще не разрушенными. Как раз перед твоим приходом я пытался втолковать рабыне интересную мысль — в моей голове сохранились города, государства, люди, целый мир, которого никто уже не увидит. Мир, который я же уничтожил.

Лекарь: Один мудрец сказал, что каждый человек — это целый мир.

Хан: Такое могла сказать и глупая старая славянка. Разве так уж мудро изрекать очевидные вещи? (Вбегает Танцовщица и начинает танец.) А это что еще такое?

Лекарь: Кажется, это танцовщица.

Хан: Зачем она здесь?

Лекарь: Наверное, вспомнила, что во время ужина положено развлекать государя.

Хан: Она что, так глупа?

Лекарь: Может, просто дисциплинирована.

Хан: И что это она изображает?

Лекарь: Это “Бегущий ручей”, магрибский танец. Он успокаивает, несет прохладу. Здесь основное внимание надо обращать на контраст между крепостью мышц спины и мягкими движениями живота — будто вода струится по каменистому ложу…

Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне разрешить один спор. Тебя когда-нибудь продавали на базаре?

Танцовщица: Нет, повелитель. Я родилась при дворе.

Хан: И степи ты тоже не видела?

Танцовщица: Нет, повелитель. Я при дворе и росла, и воспитывалась, и училась.

Хан: Чему же тебя тут могли научить?

Танцовщица: Разным танцам и всем прочим способам угождать повелителю.

Хан: Тогда угоди мне. Сгинь с моих глаз. (Танцовщица убегает.) А где ты научился разбираться в танцах?

Лекарь: Я служил у многих владык, и везде приходилось осматривать танцовщиц на предмет здоровья.

Хан: Да, в твоем возрасте это, пожалуй, еще приятно. Аппетитные сисечки, попочки…

Лекарь: Мы привыкаем видеть это несколько иначе. Ты назвал некоторые органы аппетитными, а для лекаря это складки, в которых может притаиться лишай или грибок. Для любовника промежность — лишь вожделенная цель, а для меня — необходимость проверить, нет ли там гнойных выделений или другой дурной болезни…

Хан: Так ты что — аскет или… в этом роде?

Лекарь: На пути служения людям приходится во многом себя ограничивать. Ремеслу лекаря надо отдавать себя целиком, не размениваясь на мелочи.

Хан: Наверное, это трудно?

Лекарь: Сначала — да. А потом обретенное знание помогает не замечать второстепенного. Скажем, если человек для придворной карьеры решил стать евнухом, ему тоже сначала трудно. Но потом он переходит в другое качество с другой системой ценностей.

Хан: Как ради должностей и власти становятся евнухами, понятно. Но какова твоя цель?

Лекарь: Я же говорил — служение людям.

Хан: Это средство.

Лекарь: Служение людям — это одновременно и цель.

Хан: Как у евнуха? Он ведь тоже видит средство в служении определенным людям, а цель — в служении на более высоком посту, с большей властью и большими возможностями обогащения?

Лекарь: Есть и разница. Ведь я еще и несу людям добро.

Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро, раз в степи ты отбрасываешь ветер и запах, а в женском теле замечаешь лишь гнойные выделения?

Лекарь: Такова уж моя жизненная дорога. Хотя конечно, она не единственная.

Хан: Почему же тогда ты считаешь, что добро — одно?

Лекарь: Так уж устроен мир. В нем много сложных вопросов.

Хан: Много. Например — почему я тебя не убил?

Лекарь: Наверное, потому что я лекарь. И имею репутацию хорошего лекаря

Хан: Неправильно. Разве я убил мало хороших лекарей? В том же Вавилоне, в Индии…

Лекарь: Тогда мне просто повезло. Когда лекарь был тебе не нужен, наши дороги не пересекались. А когда тебе понадобилось мое искусство, я оказался поблизости.

Хан: Может, и повезло. Посмотрим. Но сейчас твоего искусства мне не надо. Иди и забери свои лекарства.

Лекарь: Если ты опасаешься, что они отравлены, я могу отпить.

Хан: Не надо. Вдруг мне опять захочется пообщаться с ученым человеком? А лекарства вдруг действительно отравлены? (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница.)

Наложница: Я уж заждалась, да и лепешки остывают. Ты чем-то взволнован?

Хан: Просто удивлен. Всегда считал своего лекаря трусом, который скорее сам себя оскопит, чем решится на что-то рискованное. А он не побоялся прийти сюда.

Наложница: Ты забыл, что одному человеку находиться возле тебя безопасно. Кто ж его казнит? Лекарь сидел в саду за кустами и ждал, когда я от тебя выйду.

Хан: А ты что же?

Наложница: Потом я сидела за кустами и ждала, пока он выйдет.

Хан: Погаси второй светильник, и так душно. Значит, единственный смелый человек при дворе — девчонка-танцовщица?

Наложница: Ее здесь и вырастили, и воспитали, поэтому она просто не имеет понятия, что жизнь нужно беречь. Нет, искать смельчаков вокруг тебя бесполезно.

Хан: А как же воины, которые когда-то без страха кидались вперед?

Наложница: Да, вперед. Но ведь сзади был ты. (Осторожно заглядывает Обмывальщица Трупов).

Хан: Бесполезно искать? А это кто? Ну-ка покажись!

Обмывальщица: Я заглянула узнать, не могу ли чем-нибудь услужить.

Хан: Твое лицо кажется мне знакомым. Ты давно при моем дворе?

Обмывальщица: Достаточно давно.

Хан: Странно. Почему же я тебя не помню? Может, ты убийца?

Обмывальщица: Нет, повелитель.

Хан: Не убийца, а лицо все равно знакомое. Вызываешься услужить — а я даже не помню, умелая ли ты прислужница…

Обмывальщица: На мою работу еще никто никогда не жаловался.

Хан: Не жаловался? Ты так хорошо умеешь обслуживать высокопоставленных особ?

Обмывальщица: Я обслуживала и царей. И твоих приближенных, жен… Просто обычно я не люблю привлекать к себе внимание…

Хан: Постой-постой! Кажется, узнал! Когда мы встречались в последний раз?

Обмывальщица: Не так давно. Когда казнили палача Фархада.

Хан: Точно! Ты — обмывальщица трупов!

Обмывальщица: Да, я обмываю тела, обряжаю, готовлю к погребению и оплакиваю.

Хан: То-то я сразу приметил, что лицо знакомое!

Обмывальщица: Мы ведь часто встречались.

Хан: Как интересно! Значит все, кого я отправлял на тот свет, проходили через твои руки?

Обмывальщица: Нет, только те, кого ты разрешал хоронить. Но все равно, работы хватало. ‛

Наложница: Ну и работа!

Обмывальщица: Мне она нравится. Все время новые люди, новые лица. И заработок сносный.

Хан: Вот так встреча! В конце жизни наткнуться на того, кто помнит столько соратников и близких, врагов и друзей. Да ты садись рядом, обмывальщица трупов. Бери лепешку, не стесняйся! У нас же столько общих знакомых!

Обмывальщица: Память у меня хорошая. Когда вспоминаешь и сравниваешь, возникает интерес к своему делу.

Наложница: От таких воспоминаний наизнанку воротит.

Хан: Не слушай эту девку. Она молода и глупа. Представляешь, она слушает россказни всяких старых славянок и боится покойников! А сама, небось, даже и не знает, зачем обмывают трупы.

Наложница: Велика мудрость! Чтобы смыть пыль и пот, прежде чем одеть в чистое.

Хан: Нет, ты слышала — пыль и пот! Я ж говорил, она ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали! Объясни ей!

Обмывальщица: Это же так просто. В момент смерти все перестает работать — и кишечник, и мочевой пузырь. Они сжимаются в судорогах, а потом все отверстия расслабляются…

Хан: Человек в момент смерти обделывается, понятно? Ты даже этого не знаешь, поэтому и не лезь в разговоры старших. Да ты угощайся, обмывальщица трупов, не жалей живота, пока он варит. Помнишь, так любил говаривать Юсуф?

Обмывальщица: Который?

Хан: Визирь, он всегда сидел у меня по правую руку.

Обмывальщица: Помню, совсем старенький был. Приходилось обращаться аккуратно, как с ребеночком. Все складочки ему протерла, все морщиночки. Очень я его жалела.

Хан: Я потом тоже. И Чичак жалел. Помнишь Чичак?

Обмывальщица: Разве забудешь такое роскошное тело?

Хан: Ты права, невозможно забыть. Может помнишь, у нее родинка была на левой груди возле соска?

Обмывальщица: Помню. Очень трогательная. И три рядом, треугольничком на пояснице. А работы было совсем немного, Фархад ее очень бережно заколол, почти без крови.

Хан: Да, Фархад тогда постарался, чтобы красоту такую не испортить. Что ни говори, а свое дело он знал. Уж казалось бы, чего проще — на кол посадить, а и то умел, чтобы и помучился человек подальше, и чтобы смотрелось.

Обмывальщица: Да, я и это помню — одну ты даже мертвую поцеловал. Но и она того стоила — стройная, гибкая, прямо как дикая кошка. Фархад аж стонал, когда трудился над ней.

Хан: Я ее губы как сейчас вижу. Красные, сочные, будто живые. А на самом деле холодные и вкус соленый.

Обмывальщица: Я тогда хотела предупредить, что это кровь выступила и запеклась, но не решилась. А уж потом смывать не осмелилась, так и похоронили. Но какие похороны были!

Хан: Я похоронил ее, как любимую жену. Хотя она мне и изменила.

Обмывальщица: Я вообще люблю тех, кого сняли с кола — тело и целое, и прямое, и не обделанное — кол ничего наружу не выпускает. Не то что расчлененные — все в кровище, все по отдельности, скрюченное. Хотя и тут бывали приличные трупы. У одной, помню, уж такая шея, что даже жаль, что перерублено…

Хан: А, Зубейда! Но она сама виновата, не следовало меня доводить до такого. А с умершими от пыток трудно тебе было?

Обмывальщица: Иногда неприятно, но в общем терпимо. А когда Фархад брал с них взятки, трупы были совсем сносными.

Хан: Полководцев моих тоже помнишь? Фаруха, Марбека?

Обмывальщица: О, может ли хоть одна женщина, увидевшая тело Фаруха, забыть его? Я прямо млела над ним, сердце замирало. Какой рост, какие мускулы, какие мужские части! Обмываю, а сама представляю, что ласкаю… А Марбек-то оказался евнухом! Я и не догадывалась!

Хан: Ты и не могла этого знать, евнухом он стал незадолго до смерти.

Обмывальщица: Я и чужеземцев помню. Прямо сгорала от любопытства, когда ты велел удавить черного эфиопского принца.

Хан: Погоди немножко. Эй, женщина, что ты там примолкла в углу? Обиделась, что ли?

Наложница: Нет, повелитель. Обиды — это неприятная сторона твоей жизни. А жизнь на базарах отучает от такого понятия. Она ведь не похожа на твою.

Хан: И я о том же толкую. Послушай-ка обмывальщицу трупов — тоже другая жизнь, и в ней тоже все есть — чужеземные страны, интриги, любовь, битвы.

Обмывальщица: Вот после битв как раз тяжелее всего. Тоже месиво, но с этого месива надо еще одежду отодрать, остатки доспехов, а пока найдут, принесут — уже воняет. Да еще, того гляди, в теле обломок оружия или наконечник остался, проморгаешь — и на тот свет отправиться недолго. С трупами ведь работа опасная, одной царапинки достаточно.

Хан: Так ты и в походах меня сопровождала?

Обмывальщица: А как же! В походах — самая работа. Дома ты то ли казнишь кого, то ли нет, разрешишь погребение или велишь собакам бросить? А в походе только поворачивайся, и платят с добычи не скупясь — кому друга похоронить, кому брата, кому любовника. Я в обозе всегда ездила.

Хан: Тогда ты помнишь и другое — большой барабан бьет — раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два. И сплошная лавина конницы! А кругом степь! Ты любишь степь?

Обмывальщица: Нет, степь не люблю. Жара, трупы быстро разлагаются, а воду для обмывания попробуй найди. То ли дело в городе — все тела под рукой, на виду, и для работы все удобства.

Хан: Да что в них хорошего, в городах! Вонища какая! В Герате, помнишь, как раз от трупной вони холера началась. А в Дамаске что, лучше было, где жители друг друга переели? Разве это сравнить с тем, как пахнет степь?

Обмывальщица: Государь, я не различаю запахов. Это профессиональное, мне иначе нельзя.

Наложница: А ты ее еще со своего стола угощаешь! А ей все равно, что лепешки свежие, что падаль нюхать!

Обмывальщица: Еще недавно, если бы рабыня позволила себе так дерзить государю, то вскоре я ее обмывала бы. Эту было бы приятно обмывать, у нее мягкое и гладкое тело.

Хан: Ее можно понять. Она долго стерегла меня от сквозняков и убийц, а получается, что ты ее оттеснила. Это ведь и в самом деле не очень справедливо, правда? Давай, ты лучше пересядешь рядом с ней, хорошо? Думаю, что это не помешает нашей беседе. Да ты угощайся лепешками, не стесняйся!.. Так значит, ты сочла, что я уже умер и пришла меня обмывать?

Обмывальщица: Только узнать, не нужны ли мои услуги…

Хан: Что-то ты раньше не заявлялась ко мне с такими вопросами.

Обмывальщица: Раньше меня вызывали.

Хан: А сейчас испугалась, что не вызовут? Эй, женщина, хочешь, я расскажу, почему к нам пришла обмывальщица трупов? Наверняка тоже сидела где-то за кустами. Увидела, как вылетела вон танцовщица. Как поспешно ушел лекарь и унес обратно лекарства. А потом погас светильник! И она решила, что я умер, иначе не рискнула бы! Так было, обмывальщица трупов? Говори, я же тебя насквозь вижу.

Обмывальщица: Так, повелитель.

Хан: Ты прекрасно знала, чем грозит тебе ошибка.

Обмывальщица: Мое ремесло вообще опасное. Надо быть ближе и к битвам, и к тебе. Да и с трупами возиться — иногда царапинки достаточно.

Хан: Ты хотела застать трупик посвежее, не такой опасный? Да знаю, знаю, я же сказал, что вижу тебя насквозь, даже через шаровары. Женщина, хочешь открою, почему пошла на риск обмывальщица трупов? Из жадности. Здесь оставалась ты, и она побоялась упустить столь выгодную работу!.. Что пригорюнилась, обмывальщица трупов? Уже оцениваешь собственное тело?

Обмывальщица: Нет, повелитель.

Хан: Правильно, это уже другие будут его оценивать. Ты человек опытный и знаешь, что такое принять живого властелина за покойника. Поэтому даже обижаться не на что. Женщина, убей эту обмывальщицу трупов.

Наложница: Как это?

Хан: Фархада из тебя все равно не получится, поэтому просто прирежь или пристукни чем-нибудь. Не волнуйся, если сразу не сумеешь, она потерпит. Она же слышала мой приказ.

Наложница: Нет, повелитель, я не буду ее убивать. Мне нельзя.

Хан: Почему?

Наложница: Кто ж меня потом купит? Кому нужна рабыня, убивавшая людей? Так и проторчу всю жизнь на одном базаре.

Хан: Ты так считаешь? Ладно, тогда не убивай. Обмывальщица трупов, ты можешь идти. Постой, завтра приходи еще! Поболтаем, нам есть что вспомнить. Ну ступай! (Обмывальщица Трупов уходит.)

Наложница: Почему же ты не приказал ей казнить меня за ослушание?

Хан: Пока не хочется. Тогда ухаживать за мной осталась бы она, а это как ворона возле издыхающего зверя. Раздражает… (Вбегает Танцовщица и начинает пляску.) Это еще что такое?

Наложница: Танцовщица. Наверное, вспомнила, что пора возбуждать повелителя на ночь.

Хан: Она что, так дисциплинирована?

Наложница: Может, просто глупа.

Хан: И что это она изображает?

Наложница: Это “Жаркий огонь”, индийский танец. Он разжигает мужскую страсть. Она постепенно раздевается, будто ей жарко. Но основное внимание туг надо обращать на ступни ног — они будто скачут по горячим углям…

Хан: Стой, хватит! Девочка, ты помнишь визиря Юсуфа? Он всегда сидел у меня по правую руку.

Танцовщица: Нет, повелитель. Нас учили смотреть только на тебя.

Хан: И палача Фархада не помнишь?

Танцовщица: Нет, повелитель. Ты еще не приказывал казнить меня.

Хан: И Марбека не помнишь? И Фаруха — такой незабываемый мужчина?

Танцовщица: Нас учили не видеть мужчин, кроме повелителя.

Хан: Чему же еще вас учили?

Танцовщица: Разным танцам и другим способам угождать повелителю.

Хан: Танцев не надо. Здесь и без индийского огня душно. А на твои ноги я уже обратил внимание — они красивые, сильные и могут быстро бегать. Вот и беги отсюда. (Танцовщица убегает.) Где ты научилась разбираться в танцах?

Наложница: На базаре, где же еще. Там часто выступали танцовщицы.

Хан: Опять базар! Я уже устал от твоего базара.

Наложница: Да, ты выглядишь утомленным. Только думаю, что ты устал не от моих базаров, а опять растравил себя ненужными воспоминаниями.

Хан: Ненужными? А что у меня еще осталось кроме воспоминаний!?

Наложница: Вот что осталось, то и нужно беречь, а не изводить себя.

Хан: Все-то ты знаешь!

Наложница: Не все, но мне этого хватает. Знаю, например, что ты устал, и тебе надо поспать.

Хан: Да, устал. Помоги мне лечь.

Наложница: Мне лечь рядом с тобой?

Хан: Как хочешь.

Наложница: Я лягу. Старая славянка рассказывала, что царю Сулейману в старости специально клали в постель молодых девушек, чтобы поддерживать силы.

Хан: Дура она была, твоя старая славянка. Но все равно, ложись. Вдруг меня опять будет знобить.

Наложница: Сейчас, только разденусь.

Хан: Ты тоже решила исполнить индийский танец огня? Уж не хочешь ли соблазнить старика?

Наложница: Нет. Просто и в самом деле душно.

Хан: Так открой полог. Там, наверное, пришла ночная прохлада, оживает трава, листья…

Наложница: И не проси, повелитель. Сколько трудов, хлопот, переживаний — и чтобы один сквозняк все погубил? Нет уж, я могу и потерпеть.

Хан: А я?

Наложница: И ты тоже. Другого тебе все равно не остается.

Хан: Ты наглеешь. Смотри — доиграешься. И зря ты надеешься на отсутствие палача — вот прикажу самой удавиться…

Наложница: Пожалуйста. Я — твоя рабыня, и мое тело в твоем распоряжении. А с кем останешься? Обмывальщица трупов за тобой ухаживать будет? Или девчонка-танцовщица?

Хан: Ладно уж, ложись. У тебя аппетитные сисечки. Даже старику приятно посмотреть.

Наложница: Хочешь, обниму тебя? Будет теплее.

Хан: Не надо. Еще приснится, что это уже земля давит. А такое удовольствие от меня не убежит. К тому же грудь у меня никогда не мерзнет. Привыкла к ветру, он всегда лез под халат. Ложись сзади. Если будет знобить — прижмусь спиной. И буду представлять, что это тепло костра или лошадиного бока на привале…

Наложница: Разреши, я светильник оставлю зажженным. Мне так легче не заснуть, а то вдруг придут убийцы.

Хан: Оставь, мне он не мешает. Наоборот, когда прикроешь глаза, тоже будто пламя костра. Только барабан мешает сосредоточиться.

Наложница: Очень мешает. Его мерные звуки вгоняют в сон.

Хан: Да, сон… Тяжелый, однообразный сон. А когда поход, звуки другие. Они сжимают нервы в кулак. Они зовут. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Это ветер. Это кони. Это степь. А за спиной — было же такое — грохот атакующей конницы…

Глухо, монотонно бьет большой барабан.

Действие второе

Хан: Ну как, не усыпил тебя большой барабан?

Наложница: Ой, едва держалась. Так и кидало в сон. Устала, а еще и барабан, духота…

Хан: Сама виновата. Кто позатыкал все щели?

Наложница: Можно подумать, что я о себе забочусь.

Хан: А если обо мне, то открой хоть сейчас.

Наложница: К чему угодно приговаривай, а об этом не проси. Выхаживать, ночей не спать, а из-за какого-нибудь ветерка снова оказаться на базаре? Лучше уж потерпеть, чем торчать на солнцепеке, пока будут торговаться и тыкать грязными пальцами, куда попало.

Хан: Конечно, зачем тащиться на базар, когда в жарище можно торчать и здесь?

Наложница: Как ты себя сегодня чувствуешь?

Хан: Неплохо. Знаешь, даже хорошо. Сегодня как-то удивительно легко. Будто особенный день и должно что-то произойти.

Наложница: Чему уж тут происходить? Наверное, просто отдохнул или приснилось что-нибудь хорошее.

Хан: Что-то снилось. Оно даже не прошло, просто смазалось. И я до сих пор это чувствую, только не могу описать словами. Жаль, а то можно было бы узнать, что оно означает. Твоя старая славянка не учила толковать сны?

Наложница: Чего ж здесь толковать? И так все ясно. Раз сон хороший, то к добру. А если к добру, то ничего не должно произойти.

Хан: Как будто ты понимаешь, что такое добро, а что нет!

Наложница: Разумеется, я ведь настолько глупа, что даже не могу понять, как может старый, больной человек тосковать по сквознякам!

Хан: А вдруг сегодня ветер дует из степей?

Наложница: Тем более. Он может тебя излишне взбудоражить. И так тебя эта степь изводит, отнимает последние силы. Не лучше ли их поберечь?

Хан: Для чего?

Наложница: Для того, чтобы жить.

Хан: Жить? Видишь ли, для меня степь пахнет иначе, чем для тебя.

Наложница: Но тебе-то от этого не легче.

Хан: Да, ты очень быстро вошла в роль хозяйки. Все-таки стоило бы тебя обезглавить. Но у меня сейчас почему-то хорошее настроение. Не порть его, уйди куда-нибудь с моих глаз. Например, отдохни, ты же всю ночь бодрствовала.

Наложница: Даже не знаю как! Чуть ли не щипать себя приходилось. Только и держалась страхами — а вдруг убийцы, а ты не успеешь проснуться?

Хан: Я бы успел. Я сплю чутко. Жаль, что все это знают. Поэтому и не присылают убийц. Ты будешь отдыхать в саду?

Наложница: Да, там сейчас хорошо. Пойду, прилягу где-нибудь в тени.

Хан: Пойди приляг. В саду за кустами уже, наверное, сидит лекарь. Может, вид твоих аппетитных сисечек благотворно повлияет на него.

Наложница: Кто, лекарь? Да он скорее от страха оскопит сам себя, чем приблизится к наложнице властелина. Да и я, знаешь ли, предпочитаю, чтобы все мои органы, уж какие ни на есть, аппетитные или нет, остались при мне и на своих местах. Все же знают, что такие дела ты будто насквозь видишь, даже через шаровары. Казалось бы, как надежно Гюзель свою измену скрывала — а ты сразу угадал.

Хан: Вот и лекарь вбил себе в голову, что все знает и всех насквозь видит. А страсти свои, как он говорит, ограничивает во имя служения добру.

Наложница: Врет, наверное. Он ученый человек, поэтому ему легче придумать благовидные названия для своей трусости.

Хан: Какой уж ученый, если ничего не понимает в очевидных вещах? Ну ладно, не понимает в степи — может, это и впрямь слишком сложно для него. Но он не понимает даже в женщинах.

Наложница: В женщинах действительно легко ошибиться. Профессиональные купцы, и то не всегда разбираются в тонкостях этого товара. Меня, например, трижды продавали за девственницу.

Хан: Да он и по-простому, по крупному, в женщинах не понимает, а о каких-то тонкостях я уже и не говорю. Вряд ли они имеют значение для того, кто объявил своей целью служение людям вообще.

Наложница: Людям вообще служит осел. А ослу нужна или хорошая хозяйка, или хорошая ослица, или хорошая палка.

Хан: Скорее — хорошая кормушка.

Наложница: Передать лекарю, чтобы зашел?

Хан: Не надо, отдыхай. Сам заявится. (Наложница уходит, встречаясь в дверях с Обмывальщицей Трупов).

Обмывальщица: Доброе утро, повелитель.

Хан: Здравствуй. Твое лицо мне знакомо.

Обмывальщица: Я была у тебя вчера.

Хан: Ах да, ты — обмывальщица трупов. Сидела в саду за кустами и ждала, когда я останусь один?

Обмывальщица: В саду за кустами сидит лекарь. А я не ждала, вот и опередила его.

Хан: Да, ты ведь убедилась, что моя рабыня безопасна, а он этого не знает.

Обмывальщица: Ты сам велел мне прийти.

Хан: Да ведь ты все равно крутилась бы поблизости и вынюхивала. Как ворона вокруг издыхающего зверя. А это раздражает. Если уж ворона повадилась, лучше ее подманить и позабавиться карканьем, правда? Садись, покаркаем.

Обмывальщица: Может быть, я помешала?

Хан: Наоборот, можешь помочь. Я тут пытался выяснить, многие ли люди понимают в женщинах.

Обмывальщица: Я понимаю. Они быстрее портятся. Но если свежие, то работать с ними приятнее — они глаже, нежнее, волос на теле меньше. На них рука отдыхает.

Хан: Вот как? У тебя влечение к женщинам?

Обмывальщица: Нет. Но они ко мне попадают реже и вносят приятное разнообразие. К тому же, мужчины в окружении владык бывают и стариками, и уродами, а женщины почти всегда молоды и красивы.

Хан: Любопытная точка зрения, хотя меня интересовало несколько другое. Женщины, только еще живые.

Обмывальщица: С живыми женщинами я стараюсь не иметь дела. Они сильнее скупятся, торгуются и мешают работать своими причитаниями.

Хан: А кого из наших общих знакомых ты помнишь живым?

Обмывальщица: Лучше всех — конечно, Фархада. Я же ходила к нему за телами. Порой приходилось подождать, когда тот, за кем я пришла, был еще не совсем умерщвлен или только числился на очереди. И однажды я поймала себя на мысли, что такое ожидание мне самой интересно, потому что я любуюсь искусством Фархада. Казалось бы, чего проще отрубить голову? Но ведь он ухитрялся к каждому найти особый подход, учесть все особенности. Одного положит, другого поставит лицом или полубоком, кому прямо отсечет, кому наискосочек…

Хан: Как же, помню. Я всегда восхищался шеей Зубейды, и Фархад, хотя и не мог знать об этом, срезал ее аккуратненько, хоть назад приставляй. Самому ему не так повезло.

Обмывальщица: Понятно, где ж второго такого умельца найдешь?

Хан: Сам виноват. Хорошо зарабатывал, одежда ему шла, зачем же еще взятки брать? Все жадность.

Обмывальщица: Это точно, сколько денег зря пропало! Копил-копил, а спрашивается — для кого?

Хан: Лекарь мне тут объяснял, что истинная ценность — только знания. Как ты считаешь?

Обмывальщица: Трудно сказать. Фархад и до знаний был жадным. Уж такая натура основательная — настоящий мужчина! Мы ведь с ним дружили, иногда не по работе, а просто так встречались. Все-то ему мало было, все-то надо было знать. У купцов, у путешественников расспрашивал, как там в других странах делается. Даже с эфиопским принцем об этом побеседовал, прежде чем удавить. Я, помнится, жду, от нетерпения сгораю, уж так любопытно чернокожего в работу получить, а Фархад все расспрашивает его, что-то себе записывает.

Хан: Он у лучших лекарей учился.

Обмывальщица: Не только. Он и ненужные трупы тайком изучал, разбирался.

Хан: Да? То-то он массаж делал так замечательно. Ты, кстати, не умеешь?

Обмывальщица: До Фархада мне далеко. Он про каждую жилочку знал — куда она ведет, как на человека действует. Но у меня руки ловкие, привычные, и человеческое тело я тоже знаю неплохо. Если позволишь, могу остаться при тебе.

Хан: Чтобы не перехватили выгодную работу?

Обмывальщица: Я могу пригодиться и в других качествах.

Хан: В других качествах мне сейчас достаточно и одной женщины. Греть об нее спину, когда знобит.

Обмывальщица: Да, я заметила, у нее гладкое и мягкое тело. Но она молода и глупа, и ничего не знает, кроме базаров, где ее продавали. Иначе она додумалась бы, как услужить тебе более плодотворно. Например — передавая твои приказы тем, кто разбежался. Они же ушли недалеко, только вне досягаемости твоего голоса. Слышишь, где бьет барабан?

Хан: И ты считаешь, что готова передавать мои приказы?

Обмывальщица: Вполне готова. У меня на это хватит и воды, и мыла, и чистого полотна на саваны скопилось достаточно — ведь в последнее время работы почти не было.

Хан: Опять жадность! И не боишься, что пошлю к палачу с приказом казнить тебя же? И даже в его искусстве утешения найти не сможешь, до Фархада ему далеко. Другие обмывальщицы все на свете проклянут, пока твои останки в приличный вид привести сумеют.

Обмывальщица: Как будет угодно, повелитель. Мое ремесло связано с риском. Иногда царапинки бывает достаточно.

Хан: А что, работы действительно стало мало?

Обмывальщица: Откуда ж ей взяться? Твой гнев ни до кого не доходит, походов тоже нет. Воины от нечего делать спят целыми днями.

Хан: Разве может быть нечего делать, когда вокруг степь?

Обмывальщица: Что толку в степи без походов? Ты завоевал все вокруг, что только мог.

Хан: Это очень обидно, когда мог — и не можешь.

Обмывальщица: Мне знакомо это чувство. Так обидно было в Вавилоне! Четыреста тысяч человек — и все в реку!

Хан: Что ты, гораздо меньше. Перед этим была осада, штурм. Так что всего тысяч триста.

Обмывальщица: Все равно было незабываемое зрелище. Непрерывный поток — мужчины, женщины, с царем и его семейством, все целенькие, неповрежденные, а обмывает их река. Все перед глазами — только руку протяни, идут день, другой, и все мимо.

Хан: Да, это особенно обидно, когда близко, а уже недоступно.

Обмывальщица: Вот поэтому я и предлагаю передавать твои приказы. Может, захочешь кого-то вызвать, увидеть наследников?

Хан: Не стоит. Сейчас наследники, вроде, определены. А придут они сюда — и вдруг не угодят? Снова ломай тогда голову, кого назначить. А на такие мелочи жалко тратить остаток времени, хочется думать лишь о главном. Потому что времени мало, а степь такая большая… (Вбегает Танцовщица и начинает пляску). Это еще кто?

Обмывальщица: Просто танцовщица.

Хан: Зачем она здесь?

Обмывальщица: Наверное, вспомнила, что утром надо взбодрить государя.

Хан: Как по-твоему, она настолько глупа или настолько дисциплинирована?

Обмывальщица: По-моему, она дисциплинирована, но глупа.

Хан: И что это она изображает?

Обмывальщица: Это “Распускающийся цветок”, туранский танец. Покрывала откидываются, как раскрывающиеся лепестки. Но основное внимание здесь надо обращать на ее груди. Для такого танца груди танцовщицы должны быть незрелыми и тугими, а в ходе пляски сами собой наливаться соками, словно цветочные бутоны.

Хан: Стоп, хватит! Девочка, может быть, ты поможешь мне найти ответ на вопрос. Ты понимаешь в женщинах?

Танцовщица: Нет, повелитель. Нам строго запрещено заниматься этим между собой.

Хан: И в мужчинах тоже не разбираешься?

Танцовщица: Это тем более запрещено.

Хан: О чем же ты думаешь? Неужели о фундаментальных истинах, народах и государствах?

Танцовщица: Обычно я обдумываю свои танцы и повторяю в уме их движения, чтобы не ошибиться.

Хан: Тогда не ошибись. Твое следующее движение — вон отсюда! (Танцовщица выбегает). А где ты научилась разбираться в танцах?

Обмывальщица: Мне иногда приходится бывать у танцовщиц. У них тоже рискованное ремесло, особенно у придворных. Надо все время быть на виду у повелителей, и при этом не ошибиться.

Хан: Все же богатая у тебя жизнь! Со всеми тебя что-нибудь связывает — и с танцовщицами, и с палачами, и с царями.

Обмывальщица: У каждого своя жизнь, непохожая на другую. Но есть вещи, нужные всем и общие для всех.

Хан: Добро и зло? Свет и тьма?

Обмывальщица: Вода, мыло и чистое полотно.

Хан: Раз они так необходимы, почему же ты не носишь их с собой?

Обмывальщица: Я все оставила недалеко отсюда. А что, разве сейчас это кому-нибудь уже нужно?

Хан: Пока нет, но вдруг понадобится. Или мне просто захочется посмотреть на твою работу? Ступай, принеси. (Обмывальщица Трупов уходит, тут же появляется Лекарь). О, вот и лекарь пожаловал! Ну как там за кустами? Откуда сегодня дует ветер?

Лекарь: Не знаю, государь, за кустами ветра не чувствуется.

Хан: Неправда. Степной ветер всегда чувствуется, его запах ни с чем не спутаешь.

Лекарь: Мое сознание отмечает только отдельные запахи лекарственных растений. На остальное я привык не обращать внимания.

Хан: Досадно. Значит, ты не обратил внимания, что рядом с тобой спала моя рабыня, а у нее довольно аппетитные сисечки.

Лекарь: Конечно, я ее заметил. Но она легла совсем за другими кустами, далеко от меня. Я скорее оскопил бы себя, чем приблизился к наложнице государя. Что же касается ее органов, то насколько я знаю, она здорова, и у меня не было нужды подробно их рассматривать.

Хан: А зря. Даже удивительно, что такой ученый человек — и ничего не соображаешь в жизни. Если степь для тебя — слишком сложно, то может, все же попробуешь начать с женщин?

Лекарь: Законы моего ремесла не позволяют мне размениваться на частности.

Хан: Но как раз частности бывают у женщин очень соблазнительными.

Лекарь: Ты забываешь, государь, что я смотрю на многие вещи иначе. Чем соблазнительнее может быть та или иная женская часть для неискушенного человека, тем больше опасностей она представляет с точки зрения возможных болезней. В конце концов, завести женщину для лекаря — это все равно, что завести постоянного, а с профессиональной точки зрения далеко не самого интересного пациента, которому придется все время уделять внимание и обслуживать в ущерб другим пациентам.

Хан: Ты все перепутал. Служить — женщине? Это она должна служить тебе. Как хорошо это умели некоторые мои женщины — Чичак, Гюзель… Они до сих пор мне служат — потому что мне приятно их вспомнить. Они умрут только вместе со мной. Любопытно, правда? Моя смерть станет смертью любви, которую я же убил.

Лекарь: Просто ты — властелин. У нас разные жизненные пути, а для служения добру надо оставаться свободным.

Хан: Но разве ты свободен?

Лекарь: Я не ограничен второстепенными мелочами, и ни один человек не связывает меня житейскими узами.

Хан: Ни один? Врешь. А ты сам?

Лекарь: Конечно, я зависим сам от себя. Но не связан другими оковами, а значит, свободен, как перекати-поле и волен перемещаться, повинуясь лишь ветрам жизни.

Хан: А ветра ты не любишь, он тебе мешает. К тому же, ты не разбираешься в запахах. Но как же тогда отличить перекати-поле от засохшего дерьма?

Лекарь: В твоих словах заложен очень глубокий смысл. Ведь если разобраться, то каждый человек имеет нечто общее с предметом, названным тобою. Потому что наш мир — это мир скрытых и открытых недугов, мир увечных и страдающих.

Хан: То есть — большая и сытная кормушка?

Лекарь: Не только. Ведь и сами люди нуждаются во мне, я несу им добро.

Хан: Да откуда ты знаешь, что такое добро? Для младенца добро — когда из теплой сиськи течет молоко, а для убийцы — когда течет кровь.

Лекарь: Но у младенца и у убийцы может быть одинаковая болезнь.

Хан: И твое добро — их лечить?

Лекарь: Да, государь. Но я лечу не убийцу или младенца, а болезнь. Остальное — дело высших сил, а не лекаря.

Хан: Хорошо. Предположим, ты своим искусством лечил в Вавилоне людей от холеры.

Лекарь: И вылечил почти тысячу человек.

Хан: О твоем искусстве узнали при моем дворе и позвали сюда.

Лекарь: И я прибыл вовремя. Я вылечил от холеры тебя.

Хан: А я пошел на Вавилон и утопил твою тысячу. Да еще двести девяносто девять в придачу. Зачем же ты их лечил? Получается наоборот — ты убил их своим искусством.

Лекарь: Убил не я. Жизнь и смерть — в компетенции высших сил. А я нес только добро.

Хан: Ты опять ничего не понял. Ладно, ты вылечил меня от холеры, и я смог пойти на Герат. После штурма там была от трупов такая вонища, что началась холера. И ты принялся лечить уцелевших. Выходит, ты сам породил болезнь, чтобы ее же лечить?

Лекарь: Болезнь породила война, а не мое лечение.

Хан: На все у тебя готовы гладкие ответы. Сразу видно ученого человека.

Лекарь: Чем больше учишься, тем больше можешь.

Хан: Видишь, как несправедливо. Ты столько можешь — и ничего путного не хочешь. А я хочу так много — и ничего не могу.

Лекарь: Не говори так, государь! Для твоего возраста и твоих болезней ты можешь очень много — видеть, разговаривать, передвигаться. А мой опыт и мои знания помогут поддержать твои силы еще долго.

Хан: Какой в этом смысл? Разве ты сумеешь вернуть мне вчерашний день или подарить завтрашний?

Лекарь: Я сделаю все, чтобы продлить сегодняшний и облегчить твои страдания.

Хан: Да как же ты сможешь облегчить страдания, когда даже не понимаешь их и не в состоянии понять!

Лекарь: Возможно. Но я понимаю в недугах и лекарствах.

Хан: Кстати, а почему ты пришел без них?

Лекарь: Вчера ты отказался от них, и я не хотел тебя раздражать.

Хан: Какая разница, с лекарствами меня раздражать или без лекарств? Пойди, принеси.

Лекарь: Я же говорил, что тебе нужно довериться медицине.

Хан: Ты говорил и другие глупости. И не сиди больше в саду за кустами. А то вдруг по ошибке приму за прячущегося убийцу и прикажу удавиться — что тогда делать? И еще, насчет кустов, там должна быть моя рабыня, скажи ей, чтобы принесла чай. (Лекарь уходит. Тут же появляется Наложница с подносом).

Наложница: Я уж заждалась, и чай остывать начал.

Хан: Я думал, ты еще спишь. Удалось хоть немножко отдохнуть?

Наложница: Да, на травке всегда хорошо спится. Раскинулась — и будто провалилась.

Хан: Хорошо там сейчас?

Наложница: С утра хорошо было, а сейчас припекает, поэтому и встала. Не хочется ходить с больной головой.

Хан: Припекает… Наверное, ветер из степей.

Наложница: Из каких степей! С конюшен! Навозом воняет. И этот проклятый барабан!..

Хан: Запах конюшен. И барабан. Откинь полог!

Наложница: Ну, нет! Хоть кожу сдирай, а этого не проси. Это вредно. А на базаре старая славянка говорила — пар костей не ломит.

Хан: Дура она была, твоя старая славянка.

Наложница: Нет, она не была дурой. Славяне вообще часто бывают хорошими рабами, послушными и выносливыми.

Хан: Ты и из меня хочешь сделать такого раба?

Наложница: Да что ты такое говоришь-то! Уж, кажется, все делаю, что от меня зависит!

Хан: А зависит от тебя — сам властелин!

Наложница: От меня зависит здоровье властелина. И кстати, успокойся, тебе нельзя волноваться. И не вспоминай ты, пожалуйста, эту свою степь! Толку все равно никакого, а каждый раз переживания, нервы.

Хан: Может, меня полезнее оскопить? Евнухи без лишних переживаний толстеют и долго живут.

Наложница: По-моему, в твоем возрасте это уже не вызывает переживаний.

Хан: Ах, хоть это не опасно! Значит, можно не кастрировать? Спасибо.

Наложница: Да из-за чего ты злишься-то? Покой тебе только на пользу.

Хан: Покой — это постель, духота и твоя физиономия? Навсегда, навечно. Так?

Наложница: К сожалению, ничего вечного не бывает. Но я сделаю все необходимое, чтобы ты протянул подольше.

Хан: А меня ты спросила — что для меня необходимое?

Наложница: Я же сама это вижу.

Хан: Ты все видишь и все знаешь. А мой удел — смириться и терпеть?

Наложница: Я уже говорила, что это — неприятная сторона твоей жизни. Меня, например, на базарах выучили терпеть. А тебе трудно с непривычки, но тоже получится.

Хан: Откуда ты знаешь, что получится?

Наложница: Да просто ничего другого тебе не остается.

Хан: Значит, все-таки уже сочла меня своим рабом? Не рано ли?

Наложница: Повелитель, я всего лишь трезво оцениваю состояние твоего здоровья.

Хан: Может, чтобы еще точнее меня оценивать, ты и пальцы засовывать начнешь — в рот, между ног?

Наложница: Да чего ты сердишься? Разве я не для тебя стараюсь?

Хан: А для себя не стараешься?

Наложница: И для себя, конечно. Я на базар не спешу и не жду от твоей смерти ничего хорошего. Ухаживаешь, нянчишься — и все кобыле под хвост? И давай лучше закончим этот разговор, потому что добром это не кончится.

Хан: Правильно. Для тебя это добром не кончится. Разденься до пояса.

Наложница: Зачем?

Хан: Потому что так приказал властелин! Я хочу, чтобы тебя высекли.

Наложница: Да ведь все равно некому. Все разбежались…

Хан: А тебе какая разница? Наверное, тебя на базарах научили не думать о том, что тебя не касается, и не задавать лишних вопросов.

Наложница: Да ладно, если хочешь, я сама себя высеку.

Хан: Не хочу. Я не уверен, что у тебя хорошо получится. Ты ведь будешь щадить себя, чтобы не попортить товарный вид для будущих базаров.

Наложница: Так чего же мне, так и ждать?

Хан: Я уже сказал, ложись и жди. Можешь даже поспать пока, если духота не мешает. Вдруг через твои затычки сюда проберется ветерок из степи, и я на радостях тебя прощу. Или наоборот, вспомню, как ты этот ветерок не пускала ко мне и велю удавиться. Я еще не решил.

Наложница: Но повелитель…

Хан: И еще я приказываю тебе молчать. Не мешай мне представлять, будто большой барабан бьет сигнал похода… (Входит Обмывальщица Трупов с ведром и тряпками).

Обмывальщица: Я все принесла, государь.

Хан: Хорошо. Вода может понадобиться. Но сначала возьми плеть и высеки эту рабыню.

Обмывальщица: Мне никогда не приходилось сечь.

Хан: Это нетрудно, разве что рука устает. Впрочем, если затрудняешься или не умеешь, просто убей ее.

Обмывальщица: Как?

Хан: Да как хочешь. Ты же хорошо знаешь человеческое тело.

Обмывальщица: Как-то непривычно. Я имела дело только с мертвыми, а она живая.

Хан: Я ее приговорил, поэтому считай ее уже трупом. Причем родственников у нее здесь нет, а мне ее труп совершенно не нужен, так что можешь его даже использовать для изучения, как это делал твой любимый Фархад.

Обмывальщица: Нет, повелитель, мне этого нельзя. Второго Фархада из меня все равно не выйдет, зато какая слава обо мне пойдет? Кто же потом наймет обмывальщицу, которая изуродовала чье-то тело? Тут уж у каждого своя работа — у одних умерщвлять, у других обмывать и приводить в порядок.

Хан: Ладно, не хочешь — не надо. Тогда займись своей работой, обмой ее.

Обмывальщица: Она же еще живая.

Хан: Какая разница, сейчас ее обмыть или после? Сейчас, наверное, приятнее, потому что после ее труп может быть сильно испорчен. Так что начинай, обмывальщица. Ну как?

Обмывальщица: Да, с ее телом приятно работать. Только непривычно, что оно теплое.

Хан: Считай, что получила ее только что от Фархада.

Обмывальщица: Все равно, я обычно приступала не сразу. Холодное тело глаже, собраннее. Кожный жир выступает наружу, и руки сами скользят. Конечно, если много крови, тогда нужно мыть сразу, пока не присохло…

Хан: Сисечки аппетитные, правда?

Обмывальщица: Неплохие. Но когда затвердеют, будут еще лучше. Нажмешь, а они чуть ли не похрустывают, словно возбудились. И кожа становится прозрачной, как фарфоровая.

Хан: А почему ты сама работаешь в одежде? Ты же ее намочишь. Или стесняешься?

Обмывальщица: Нет, государь. Просто так принято — а то мало ли, что люди подумают? Вдруг заподозрят во влечении к телам, которые я обрабатываю.

Хан: Ну, как хочешь. Просто я смотрю на твою спину, когда ты нагибаешься — тело у тебя сильное, и стесняться его, вроде, нечего. А людей здесь нет, никто тебя ни в чем не заподозрит. Кстати, ее спина мне тоже нравится. Когда знобило, я около нее согревался. Она гладкая и крепкая, так и кажется в полусне, что это лошадиный бок.

Обмывальщица: Все-таки неудобно. Мышцы от воды шевелятся. А у настоящего трупа спина ровная, твердая. Ниже пояса надо мыть?

Хан: Откуда я знаю? Сама посмотри, обделалась она, или нет?

Обмывальщица: Нет, вроде не обделалась.

Хан: Погоди. Если не обделалась, значит, еще не умерла. Зачем же ты ее обмываешь?

Обмывальщица: Ты же сам сказал…

Хан: Сам-сам! Ты и самого меня пришла живого обмывать. Ты случайно не заболела, обмывальщица трупов? (Входит Лекарь). Смотри-ка, лекарь пожаловал, и очень кстати! Лекарь, ты видишь этих женщин? Они натворили вполне достаточно, чтобы их казнить. Сделай это, пожалуйста.

Лекарь: Но я же лекарь, а не палач.

Хан: Вот именно. Ты настолько опытен, что даже лучшие палачи у тебя учились.

Лекарь: Я привык иметь дело с больными, а не приговоренными.

Хан: Какая разница? Ведь если разобраться, то безнадежных больных тоже можно считать приговоренными. А эти женщины, думаешь, здоровы? Одна второй день порывается вместо трупов обмывать живых, другая вообразила государя своим рабом. Кстати, можешь просто дать им свои лекарства, если они отравлены.

Лекарь: Нет, государь. Законы моего ремесла не позволяют мне делать зло. В том числе даже и ускорять смерть безнадежных больных.

Хан: Брось! Я только что объяснял тебе, сколько смертей на твоей совести.

Лекарь: Они умерли не от моих рук.

Хан: От моих. Будем считать, что ты убил сотни тысяч моими руками. А теперь я хочу убить всего двоих твоими руками. Разве это не справедливо?

Лекарь: Прости, государь, но я не буду этого делать. Посуди сам, кто же потом ко мне обратится? Кому нужен лекарь, который кого-то преднамеренно убил?

Хан: Ну хорошо. Раз не хочешь — не будем. Тогда давай, я их тебе подарю. Забирай обеих, мне они и задаром не нужны.

Лекарь: Благодарю тебя, государь, но ведь и мне тоже.

Хан: Почему? Раз ты превыше всего ценишь знания, то должен же ты хоть когда-нибудь познать, что такое жизнь. Предположим, что степь — слишком сложно для тебя. Так начни с того, что попроще, с женщин. Давай, я сейчас женю тебя на них. А ты ведь не рискнешь дать развод тем, с кем сочетал тебя сам властелин. Только погляди, какие невесты! Скажу тебе по секрету, вон у той весьма аппетитные прелести. Вторая почему-то стесняется своего тела, но, по-моему, оно у нее тоже недурное, сильное и зрелое.

Лекарь: Государь, может, для кого-то другого эти прелести и соблазнительны, но для лекаря это всего лишь складки, в которых может притаиться лишай, грибок, гнойные выделения и другие болезни. Как же я смогу выполнять свой долг, если буду обременен двумя постоянными пациентками, которые будут отнимать все мое внимание и искусство, и к тому же бесплатно?

Хан: Вот и лечи их! Я вполне согласен с тобой, что обе серьезно больны. А платить тебе они будут — своей заботой. Они очень любят заботиться.

Лекарь: И все же я прошу тебя, позволь мне остаться свободным!

Хан: Свободным? У тебя все равно не получится. Вот это для тебя и впрямь слишком трудно.

Лекарь: Да, это трудная жизнь. Полная лишений. Но иначе мне нельзя. Иначе для меня будут закрыты все дороги. Я не смогу обобщить свой опыт для потомков, основать свою школу, ко мне не придут ученики. Кому нужен ученый, связанный по рукам и ногам будничными хлопотами и неурядицами?

Хан: А кому ты вообще нужен?

Лекарь: Людям. Я помогаю им.

Хан: Как ты можешь хоть кому-то помочь? У каждого своя жизнь. А ты даже не знаешь, что это за штука.

Лекарь: Жизнь в компетенции высших сил, но устроены все люди одинаково.

Хан: Одинаково устроены только их трупы. Да и то опытная обмывальщица различает их между собой. Старые и молодые, мужчины и женщины, красивые и уроды, целые и изувеченные.

Лекарь: Но эти частности тоже зависят от судьбы, как кому повезет в жизни. Например, мне повезло, что наши жизненные пути пересеклись, когда тебе нужен хороший лекарь…

Хан: Мне? Да я уже одной ногой в могиле, и мне гораздо нужнее хорошая обмывальщица трупов. А моя заболела — уже два дня порывается обмывать живых. Даже не представляю, что делать! Знаешь, лекарь, пожалуй, я назначу тебя обмывальщицей трупов. А что? Из тебя получится прекрасная обмывальщица! Что такое жизнь, тут знать не надо, а человеческое тело ты изучил в совершенстве.

Обмывальщица: Повелитель! А как же я?!

Хан: Ты? Ты служила мне давно и верно, тебя следует наградить. У тебя хорошо получается развлекать меня, да и тело твое мне нравится, оно сильное и зрелое, хотя ты его и стесняешься. Я хочу оказать тебе честь и назначаю моей наложницей.

Обмывальщица: Мне… идти к тебе?

Хан: Ну конечно, нет. Моя спина сейчас не мерзнет. К тому же, моя прежняя наложница, уволенная по болезни, приговорена к порке. Вот и ложись на ее место, замени ее. Вроде, все устроилось? Ах, нет. Я же тоже болен, и мне нужен хороший лекарь. Но моя прежняя наложница осталась без дела! Как удачно! Женщина, я назначаю тебя лекарем. Ты же любишь беречь мое здоровье и всегда знаешь, что для этого требуется! Новый лекарь, возьми у новой обмывальщицы трупов ее халат. Он… то есть она его все равно намочит, а лекарю не пристало ходить с голыми грудями. Новая обмывальщица трупов, чего же ты ждешь? Снимай халат и начинай обмывать мою новую наложницу. (Лекарь неуверенно подступается к Обмывальщице Трупов). Смелее, смелее! И не ленись, уж постарайся. Я очень любил эту женщину, нас многое связывало в прошлом. И ты, новый лекарь, займись делом. Там есть какие-то лекарства, но вдруг они отравлены. Поэтому попробуй их сам. Новая наложница, а ты почему еще не разделась?

Обмывальщица: Я не знала, принято ли это. Все же наложница самого государя, а меня сейчас касается мужчина. Как бы люди не заподозрили в каком-нибудь влечении к его телу.

Хан: Здесь никого нет, и никто тебя ни в чем не заподозрит. Так что снимай одежду, она мешает работать обмывальщице трупов, и по закону ее все равно придется отдать палачу. Палачей надо поощрять, иначе они начинают брать взятки. Да ты не стесняйся, одна старая славянка на базаре говорила — мертвые сраму не имут… Лекарь, лекарь! Это же не едят, это мазь!

Наложница: Значит, это не надо пробовать?

Хан: Надо. А вдруг мазь отравлена? Ешь, ешь, лекарь. Кстати, осмотри-ка мою новую наложницу. Вот она как раз разделась, погляди на нее и скажи, сколько плетей она сможет выдержать. Она дорога мне, и мне хотелось бы, чтобы она осталась жить… Новая обмывальщица трупов, отойди от наложницы! И ты еще утверждаешь, что хорошо знаешь человеческое тело! Смотри, на спине мышцы от воды шевелятся. А у трупа спина твердая, ровная. Выходит, что она еще жива! И вообще, у тебя нездоровый вид, обмывальщица трупов. Ты почему-то бледна, рассеяна. Может быть, у тебя сейчас месячные? Старика можно не стесняться, скажи — месячные?

Лекарь: Нет, государь.

Хан: И в недавнем прошлом не было месячных?

Лекарь: Не было…

Хан: Тогда, наверное, обычное переутомление и пройдет само… Ну что скажешь, лекарь? Сколько она сможет выдержать?

Наложница: Тело у нее сильное. По-моему, плетей тридцать-сорок…

Хан: Слышишь, звезда моих очей? Лекарь сказал, что тридцать-сорок плетей ты выдержишь, это не опасно. Не волнуйся, если он ошибся, я прикажу похоронить его вместе с тобой… Лекарь, а теперь осмотри мою новую обмывальщицу трупов. У нее нездоровый вид и давно не было месячных. Может, она беременна?

Наложница: Этот… эта? (Неуверенно идет к Лекарю).

Хан: Эта, эта. Обмывальщица трупов, покажись новому лекарю. В вопросах охраны здоровья он знает все на свете. А ты, лекарь, смотри хорошенько. Ведь она собирается обмывать мой труп. Мало ли, что люди подумают? Вдруг заподозрят неладное. И если мои подозрения верны, то разумнее будет вытравить плод.

Наложница: Мне кажется, что она не имела связей с мужчинами.

Хан: Только кажется или ты в этом уверена?

Наложница: Полной уверенности, конечно, нет. Некоторыми способами это могло и произойти. Но можно сказать со всей определенностью, что в ее детородные органы мужчина не входил.

Хан: Выходит, она девственница? В таком возрасте, при дворе, и сумела себя соблюсти? Вот это добродетель! Столь редкий случай достоин высокой награды! Слушай, обмывальщица трупов из тебя все равно никудышная, так пожалуй, я назначу тебя наложницей. Я давно не имел дела с девственницами, а одна старая славянка на базаре рассказывала, что царю Сулейману на старости лет специально клали в постель девственниц для поддержания сил. Займи свое место.

Лекарь: Какое… место?

Хан: Ну, разумеется, не в постели. Меня сейчас не знобит. К тому же, моя наложница сейчас приговорена к порке. Вот и замени ее. Жди, когда тебя высекут. Или казнят, я еще не решил.

Наложница: А мне теперь лечить тебя, повелитель?

Хан: Да какой из тебя лекарь, если ты ешь мазь? К тому же, я все равно скоро умру, а обмывальщицы трупов опять нет, вот незадача! Вот что, с моим телом ты обращаться умеешь, ты решила оставаться со мной до самого конца — я назначаю тебя обмывальщицей трупов!.. Ох, погоди! Но так я остался без лекаря… О, вон та женщина освободилась! Слушай, бывшая наложница… то есть бывшая обмывальщица трупов… то есть… Одним словом, я назначаю тебя своим лекарем! А что, человеческое тело ты знаешь прекрасно, хорошо умеешь делать массаж. Конечно, не так как твой друг Фархад — уж он-то про каждую жилочку знал. Но руки у тебя ловкие, привычные. Справишься?

Обмывальщица: Справлюсь, повелитель.

Хан: Тогда возьми у прежнего лекаря халат. Он ей все равно мешает и может намокнуть, а лекарю не пристало стесняться своего женского тела. А раз она так кстати разделась, то заодно и осмотри ее. Ведь ей предстоит обслуживать меня, а мало ли, с кем она имела дело раньше.

Обмывальщица: Мне кажется, она здорова. Тело мягкое, гладкое.

Хан: Нет, настоящий лекарь должен смотреть на эти вещи несколько иначе. Для кого-то ее органы могут показаться и соблазнительными, но для лекаря они — возможный источник болезней. Проверь повнимательнее, нет ли лишая, грибка, гнойных выделений.

Обмывальщица: Кажется, нет. Хотя к работе обмывальщицы трупов она недостаточно готова.

Хан: Почему?

Обмывальщица: Профессиональные обмывальщицы обривают волосы на теле, потому что насекомые с мертвых всегда норовят перелезть на живых.

Хан: Ай-яй-яй! Видимо, ты неопрятная обмывальщица трупов. Надо еще посмотреть, можно ли тебе доверить меня. Вон там лежит моя очередная наложница. Она по должности приговорена, ну и сама знаешь, обмой ее, а мы поглядим… (Наложница неуверенно подступается к Лекарю). Остается решить, чем займется новый лекарь.

Обмывальщица: Я готова… готов заняться твоим лечением. Ведь я хорошо знаю человеческое тело и умею делать массаж. Только надо разобраться с лекарствами…

Хан: Погоди, мы еще не разобрались с тобой. Как же ты знаешь человеческое тело, если путаешь живых с мертвыми, а мужчин с женщинами? Сними этот халат! Говоришь о себе, как о мужчине, а у самой женское тело! Неужели ты надеялась обмануть меня лекарской одеждой? Но ведь я тебя насквозь вижу, даже через шаровары — вижу, например, что под ними не только женское лоно, но даже то, что оно обрито. Скажешь, не так?

Обмывальщица: Так, повелитель…

Хан: Стало быть, ты не лекарь. А просто шарлатанка. Это серьезное преступление. Ложись рядом с моей наложницей и жди своей участи.

Наложница: Повелитель, а ниже пояса мыть?

Хан: Разве ты сама не знаешь таких вещей? Может, ты вообще не знаешь, зачем обмывают трупы?

Наложница: Знаю. В момент смерти внутренние органы сжимаются в судороге, а потом все отверстия расслабляются, и человек обделывается.

Хан: Вот — обделывается! А ты спрашиваешь у государя, нужно ли это обмывать! Не зря мой прежний опальный лекарь уличил тебя в неподготовленности. И ты еще намеревалась обмывать властелина! Это тоже попахивает самозванством. Ложись рядом с ними!.. Хороши, хороши! Что же теперь с вами делать?

Обмывальщица: Что будет угодно, повелитель.

Хан: Мне угодно, чтобы вы повернулись лицом, а не задницами, когда говорите с властелином! И на колени!.. Ну что, воронье? Слетелись полакомиться издыхающим хищником?

Лекарь: Но, государь…

Хан: Разве я разрешал вам открыть свои клювы, воронье? Ну, о чем вы хотели мне покаркать?

Наложница: Мы ведь желали тебе только хорошего…

Хан: Мне больше не нужно вашего хорошего. Пожелайте хорошего себе, вам оно сейчас нужнее.

Лекарь: Но она сказала правду…

Хан: Еще бы вы посмели обманывать властелина! Трудились, рисковали. Ну и как, добились своего? Уютно пристроились возле полудохлого зверюги?

Обмывальщица: Мы старались ради тебя.

Хан: Не болтай ерунды. Каждая курица высиживает свои яйца, только не стоит выдумывать, что она это делает ради хозяина. Ты, кажется, уже убедилась, что я вас насквозь вижу. И думаешь, я не знаю, почему вы послушно включились в мою игру с назначениями? Считали — пусть потешится, раз из ума выжил. Он скоро испустит дух, а от нас не убудет, он же беспомощен. Поэтому лучше подыграть, потянуть время. И уцелеешь, и местечко возле падали удержишь. Вы считали — пусть властелин поиграет нами, ведь мы-то знаем, что на самом деле это мы играем властелином. Нет, воронье. Вы ошиблись. Это все-таки властелин с вами играл. Пока ему не надоело. И что же будем делать дальше?

Наложница: Что прикажешь, государь…

Хан: Приказать? Да уж я бы приказал. Например, утопиться в этом ведре. И вы бы к нему по очереди на карачках поползли! Дрались бы, кому первому! Только грязи разводить не хочу, подтереть будет некому. Надоели вы мне все. Понятно?

Наложница: Как же так, повелитель? Кто же за тобой будет присматривать?

Хан: Успокойся, женщина, уже не ты.

Наложница: Все равно больше некому.

Хан: Ты ошибаешься. Свято место пусто не бывает — так, кажется, говорила одна старая славянка на базаре? (Вбегает Танцовщица, начинает пляску). Видите, это танцовщица. Она вспомнила, что пришло время обеда и пора развлекать государя. Правда, она глупа, зато дисциплинирована.

Обмывальщица: Смотрите, она рискнула танцевать “Извивающуюся кобру”‛ Это же варварский ритуальный танец! Половина танцовщиц, пытающихся его исполнить, ломают себе позвоночник.

Лекарь: Главное внимание здесь надо обращать на поясницу и шею. Чтобы не упустить момент, когда это произойдет.

Хан: Стоп, хватит! Девочка, мне нужна твоя помощь. Ты сумеешь казнить этих трех человек?

Танцовщица: Нет, повелитель, нас этому не учили. Нас учили лишь танцам и прочим способам угождать повелителю.

Хан: А как вас учили угождать?

Танцовщица: Нас учили всем ласкам, всем играм и всем способам любви для повелителя. Учили, как говорить с повелителем, как глядеть на повелителя, а если не угодим ему, учили держаться при любой казни, чтобы это понравилось повелителю.

Хан: Тьфу, шакалы! Даже из смерти ухитрились понаделать бирюлек.

Танцовщица: И моя смерть, и моя жизнь принадлежат повелителю. Если пожелаешь, я даже готова специально сделать ошибку в танце “Извивающаяся кобра”.

Хан: Нет, девочка. Ты нужна мне живая. Сегодня ты достигнешь цели своей жизни и угодишь повелителю. Так, как не смог ему угодить еще никто.

Танцовщица: Все что у меня есть — твое, повелитель.

Хан: У тебя есть красивые, сильные ноги. И гибкие руки. Твои ноги донесут тебя до выхода моего шатра, а руки откинут настежь проклятый полог!

Наложница: Нет! Одумайся!

Хан: Цыц, воронье! Вы верно служили мне в немощи. Заботились о моей беспомощности и нянчились с моей слабостью. Вы заслужили награду. И, пожалуй, я подарю вам ваши жизни.

Лекарь: Ты отпускаешь нас?

Хан: Разве можно так просто? У каждого своя жизнь, не похожая на другие. Значит, и дарить их нужно по-разному. Тебе, женщина, я дарю тебя в качестве рабыни.

Наложница: Выходит, я теперь свободна? Я хозяйка самой себе?

Хан: Наоборот. Ты — рабыня самой себя. А твоей хозяйке я приказываю отвести свою рабыню на базар и продать. Ты получишь неплохую выручку за саму себя, вот и будешь вознаграждена за труды. А тебе, лекарь, я отдаю тебя в жены. Ты сам соглашался на роль наложницы, так что законной женой быть тем более не зазорно. А развод дать ты не осмелишься, потому что тебя сочетал браком сам властелин. Я объявляю тебя мужем и женой!

Лекарь: Значит, теперь я ни от кого не зависим?

Хан: А от самого себя? Я приказываю тебе всенародно оповестить о своем браке и устроить пышную свадьбу. Заботься о своей жене, ласкай, не изменяй ей, регулярно выполняй супружеские обязанности, следи за ее здоровьем. Да, и уж постарайся народить детишек, а первенца назови в мою честь. Ну а если твоя супруга окажется бесплодной, ты ее вылечишь, правда?… Кто там еще остался? Ах, обмывальщица трупов. Бедняжка, какое рискованное у тебя ремесло, и какое непостоянное — чуть не погибла, а самый выгодный клиент из-под носа ушел. Не горюй, я помогу тебе. Ты станешь единственной обмывальщицей трупов, имеющей постоянного клиента. Ты ведь все равно уже мысленно распрощалась с жизнью, я же тебя насквозь вижу. Вот я и дарю тебе тебя в качестве покойницы.

Обмывальщица: И что я должна буду делать?

Хан: Как что? Если в твоем доме каждый день будет покойница, ты должна будешь каждый день себя обмывать, обряжать, готовить к погребению и оплакивать. На моей службе ты поднакопила деньжат, значит, и платить себе сможешь щедро. Вот и все. Вы получили те награды, которые выслужили. А больше я не хочу вас видеть.

Наложница: Но почему, повелитель?

Хан: Да потому что вы мне надоели! Кыш, воронье! Не мешайте мне — я чую запах! Я же говорил, сегодня ветер из степей! Спасибо, девочка!

Танцовщица: Я жду дальнейших указаний повелителя.

Хан: Возьми этот перстень. Это знак моей власти. Увидев его, все упадут к твоим ногам. А они у тебя здоровые и сильные. Они могут быстро бегать. Ты быстро побежишь, покажешь перстень и передашь мои приказы.

Танцовщица: Я готова.

Хан: Нет, ты еще не готова. Но ты танцовщица, у тебя хорошее чувство ритма. Повторяй за мной и запоминай. Раз-два-три, еще — раз-два-три, теперь так — раз-два, раз-два. Теперь все вместе: раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два… Ты запомнила этот ритм?

Танцовщица: Да, повелитель. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два.

Хан: Ты побежишь. Ты быстро побежишь своими красивыми ногами к большому барабану. И прикажешь барабанщику бить этот ритм! Повтори его… Правильно. Но еще не все. Если ты родилась и выросла при дворе, то знаешь, где конюшни.

Танцовщица: Знаю, повелитель.

Хан: Там ты покажешь перстень конюхам и приведешь сюда моего коня. Он очень норовистый и злой. Он может тебя искалечить, но это уже неважно. Главное, пока не искалечил, выпусти его из стойла. Он знает дорогу и знает сигнал барабана, услышав его, он сам прибежит ко мне. Ты все поняла? Не перепутай! Сначала к барабанщику! Если конь искалечит тебя, ты не сможешь передать ритм!

Танцовщица: Я не перепутаю, повелитель. Я никогда не путаю последовательности движений.

Хан: У тебя прекрасные ноги, девочка! У тебя лучшие ноги на свете! Беги! Беги и повторяй про себя сигнал: раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два! Раз-два-три, раз-два-три, раз-два, раз-два! Это сигнал похода! Это подо мною конь! Это в руке копье! Это ветер рвет халат! Это запах степи бьет в ноздри, захлебывает легкие, кружит голову! А за спиной диким ревом катится лавина моей атакующей конницы!

Большой барабан начинает бить сигнал похода.

Действие первое

Хозяйка (из ванной): Минуточку! Уже одеваюсь! (Идет открывать и впускает Гражданку).

Гражданка: Извините, я по предписанию.

Хозяйка: По предписанию? Ах, да. Ну-ка покажите. Но здесь сказано — к половине седьмого, а сейчас еще нет половины.

Гражданка: Я думала, что лучше прийти заранее.

Хозяйка: Так вы не из трибунала?

Гражданка: Нет, я вызвана в качестве обвиняемой.

Хозяйка: А трибунал арендовал эту квартиру с половины седьмого. Правда, наладчики от них уже приезжали — вон монитор установили, камеры.

Гражданка: Значит, и вы не оттуда?

Хозяйка: Нет, я хозяйка этого дома, а сюда зашла просто принять ванну. Тут ванная очень удобная. Даже когда жильцы здесь бывают, я и то договариваюсь, чтобы мыться у них. Если не возражают, конечно. И сейчас решила воспользоваться, пока срок аренды не начался. Потом кто знает, вдруг чистить придется, дезинфицировать? Кстати, можете доложить им, что уже пришли. Глядишь — зачтется. Там есть кнопка вызова.

Гражданка: Да, спасибо. (Включает монитор, на экране Чиновник). Извините, я по предписанию.

Чиновник: Кто вы такая?

Гражданка: Обвиняемая. Вызвана по этому адресу на половину седьмого.

Чиновник: Сейчас еще нет половины, поэтому ждите и не лезьте без очереди! (Отключается).

Хозяйка: Я ж говорила, что рано. Кстати, если хотите, тоже можете пока ополоснуться.

Гражданка: Что вы, я еще дома вымылась, а по дороге сюда в парикмахерскую успела.

Хозяйка: Тогда чаю? У меня как раз заварился. Пальто можно на вешалку повесить. А вас, если не секрет, по какому делу привлекли?

Гражданка: По статье о национальном достоинстве.

Хозяйка: То есть?

Гражданка: Ну, сочли, что я не совсем достойна своей нации.

Хозяйка: А приговор какой светит, не узнавали?

Гражданка: Говорят, обычно смертный. Я, признаться, подумала, что вы уже исполнительница.

Хозяйка: Нет, куда мне! Что ж вы стоите, проходите за стол. Ой, не разувайтесь, я специально ковер вынесла. А то вдруг заляпается — сами же знаете, какие у них обычно приговоры. Да и люстру сняла. Побьется еще, ходи потом по инстанциям, пока компенсируют! Вам с молоком налить? Очень рекомендую, улучшает цвет кожи. Знаете, даже поговорка есть такая — кровь с молоком.

Гражданка: Ну, для меня-то цвет кожи вряд ли уже имеет значение. А вот насчет крови действительно волнуюсь — как там оно будет? Я же ее вида не переношу, могу в обморок упасть.

Хозяйка: Сигарету возьмите, это успокаивает. А от вида крови нужно было просто захватить темные очки.

Гражданка: Надо же, как я не догадалась! А у вас, случайно, не найдется?

Хозяйка: Вообще-то в договор об аренде очки не входят. Но чай с молоком тоже помогает, поддерживает силы. И насчет цвета кожи вы зря. Женщина должна в любой ситуации выглядеть привлекательно. Вот вы же не забыли сходить в парикмахерскую. И маникюр успели сделать.

Гражданка: Ну, это я еще за неделю распланировала, как только предписание получила.

Хозяйка: Извините, а нельзя ли полюбопытствовать, ведь вы могли по предписанию и не приходить, а сесть на поезд и махануть подальше, за границу?

Гражданка: В принципе, да. Я слышала, некоторые так и делают. Но как-то неудобно. Вдруг неправильно поймут? В конце концов, есть же чувство долга. Меня ждать будут, время назначили, вот и квартиру арендовали, оборудовали, а я возьми и не явись! Столько людей подвела бы… (Включается монитор)

Чиновник: Так, кто тут обвиняемый? Вы обе?

Гражданка: Нет, я одна.

Чиновник: Тогда почему с вами посторонняя?

Хозяйка: Я не посторонняя, а хозяйка квартиры. А до срока аренды еще осталось три минуты.

Чиновник: Ваши часы отстают, поэтому пожалуйста, покиньте помещение Ключи пока оставьте обвиняемой, а по окончании процедуры наши сотрудники сдадут вам помещение.

Хозяйка: А посмотреть нельзя будет? Очень уж любопытно.

Чиновник: Нет, посторонние зрители к исполнению приговора не допускаются.

Хозяйка: Ну и ладно. Счастливо, лапочка. Если что, я буду у себя. (Уходит)

Чиновник: Рядом с монитором стоит факс. Умеете им пользоваться? Прекрасно. Передайте мне предписание и лицевую страницу паспорта. Кстати, сейчас уже больше половины. Вы опоздали, а это говорит о вашей безответственности.

Гражданка: Но я же доложила вам раньше.

Чиновник: Да, я помню, вы лезли без очереди и мешали работать. А мне, между прочим, в тот момент пришлось решать срочный вопрос по другому адресу. Там супружеская пара, которая пришла раньше вас, и пришла четко в свое время, подала прошение, чтобы им разрешили находиться вместе. Сами понимаете, тут же разобраться надо, все взвесить с точки зрения их гражданских прав, а то и неких высших духовных истин, а вы еще и отвлекаете! Кстати, вы не замужем?

Гражданка: Нет. И даже на примете никого подходящего.

Чиновник: И то хорошо, хоть с вами таких проблем не будет. Давайте заполним остальные данные. Ваша профессия?

Гражданка: Служащая.

Чиновник: А где служите?

Гражданка: На работе, где же еще.

Чиновник: Национальность?

Гражданка: Так меня же сочли недостойной своей нации…

Чиновник: Ах да! Тогда проще. Какой будет приговор, вы, наверное, и сами знаете. Возраст?

Гражданка: Еще молодой. Хотя некоторые говорят — средний.

Чиновник: Ну, это ладно, главное — что совершеннолетняя.

Гражданка: Да. А что, это так важно?

Чиновник: В принципе — нет, но с несовершеннолетними возни больше. Вечно опаздывают, гонору на десяток взрослых, а документацию заполняют с такими ошибками, что приходится переписывать. Кстати, после вас должна явиться несовершеннолетняя девица, так я заранее предупредил свою секретаршу, чтобы сразу брала ее под персональный контроль. Ваш пол?

Гражданка: Разве вы не видите?

Чиновник: Простите, здесь на глазок определять не положено. Мало ли, как человек выглядит? Вот на прошлой неделе был один трансвестит, на улице бы встретил — ни за что не отличил бы от женщины. Поэтому пол должен подтверждаться медицинским заключением. Вы его принесли?

Гражданка: Да, я сделала все, как сказали. Прошла полный медосмотр, вот данные.

Чиновник: Все пока не надо. Передайте только заключение. Потому что если вас направили на больничный, вынесение и исполнение приговора можно отложить до выздоровления. А если болезнь инфекционная, я обязан проинструктировать исполнителей о мерах предосторожности.

Гражданка: Нет, что вы! Я совершенно здорова.

Чиновник: Вместе с предписанием вам должны были вручить пакет. Вскройте его, пожалуйста.

Гражданка: Сейчас… тут наручники, какие-то бланки…

Чиновник: Достаньте прозрачную пленочку — только аккуратненько, за уголочек. Это для идентификации вашей личности, на ней надо оставить отпечатки пальцев. Приложите их с краешку, в один рядочек…

Гражданка: Нужно прикладывать только пальцы рук?

Чиновник: Обычно это считается достаточным, но строго юридически не оговорено. В инструкциях сказано только — отпечатки пальцев, и если условия позволяют, мы для пущей гарантии стараемся взять и отпечатки ног.

Гражданка: Одну минуту, я сейчас разуюсь. Ой, еще колготки…

Чиновник: Не спешите, время есть. И делайте, как вам удобнее. Пленку положите на пол…

Гражданка: Лучше на табуретку, пол очень уж пыльный.

Чиновник: Теперь передайте мне отпечатки по факсу. Нет-нет, не обувайтесь, потом это все равно придется снимать. Дальше вас надо сфотографировать.

Гражданка: Я принесла фотографии. После парикмахерской зашла в ателье.

Чиновник: Это вы сделали напрасно. Фотографирование производится одновременно со снятием отпечатков, а то вдруг с вашим фото и паспортом пришел другой человек? Увы, попытки подлога тоже известны. Встаньте перед телекамерой анфас. Головку повыше. И не моргать, сейчас птичка вылетит… Теперь в профиль. Отлично. И последняя формальность — там в пакете есть сантиметровая лента. Возьмите ее и снова встаньте в профиль. Кофточку приподнимите, пожалуйста, а юбку приспустите. Ниже, ниже…

Гражданка: Но ниже…

Чиновник: Нет, туда не надо. Обмерьте свою талию и отметьте цифру. А сейчас надуйте живот так сильно как можете. Еще, еще! И снова замерьте.

Гражданка: Извините, а если не секрет, для чего эти обмеры?

Чиновник: Нужно знать возможности надувательства с вашей стороны. Кажется, все. Направляю ваше дело на разбирательство.

Гражданка: А мне пока чем заняться?

Чиновник: Так ведь приговор почти наверняка будет смертным. Пока суд да дело, можете начинать готовиться. Раздевайтесь потихоньку и ждите, когда к вам подъедет наша бригада.

Гражданка: Раздеваться надо совсем?

Чиновник: Разумеется. Вся одежда приговоренного и его личные вещи поступают в доход государства, и сдаваться должны по описи, Поэтому я и предлагаю вам не терять зря времени. Бланк описи возьмите в пакете и заполняйте пока. А когда приедет исполнитель, ему останется только расписаться в приеме. Советую начать с предметов, которые уже сняли, а то о них иногда забывают.

Гражданка: Понятно. Значит, пальто. Так, цвет… размер… материал… А вот эта графа — степень износа?

Чиновник: Укажите приблизительно, на свой взгляд.

Гражданка: Теперь туфли и колготки…

Чиновник: Если на колготках имеются дырки, обязательно отметьте их в графе “примечания”.

Гражданка: Да они, вроде, целые.

Чиновник: Все равно посмотрите внимательно, а то вдруг не заметили, и у исполнителя будут трудности со сдачей.

Гражданка: Теперь кофточку?

Чиновник: Лучше сперва украшения — их тоже часто забывают, а снимать потом с мертвого тела очень неудобно.

Гражданка: У меня колечко и серьги. Серьги золотые.

Чиновник: Укажите — из желтого металла, предположительно золота. Дальше перепишите содержимое сумки и не забудьте включить саму сумку. Что у вас в ней?

Гражданка: Я взяла халат, ночную рубашку, шлепанцы, купальник…

Чиновник: Зачем? Вас разве не инструктировали, чтобы не брали лишнего?

Гражданка: Инструктировали. Но я же не знала, сколько времени мне здесь придется пробыть. Вдруг бы потребовалось переночевать?

Чиновник: Какое легкомыслие! Что ж, сами виноваты, теперь вносите все это в опись. Надо же, до такого додуматься! Купальник! Еще бы темные очки захватили! Вы что, на курорт собрались?

Гражданка: Я подумала, а если обойдется телесным наказанием? Тогда в купальнике как-то строже, пристойнее.

Чиновник: Да где вы слышали, чтобы по делу о национальном достоинстве отделывались телесным наказанием? И какой исполнитель согласится производить это наказание в купальнике? Вдруг ненароком его повредит — и чтобы потом из зарплаты вычитали? Семейная пара перед вами поступила куда более ответственно. Они безо всяких мудрствований надели плащи на голое тело, и так пришли.

Гражданка: Прямо по улицам? Но это же неприлично.

Чиновник: Может быть, но подобными аспектами занимается комитет по защите нравственности, а у нас разные ведомства. Зато для оформления документации очень удобно. Никакой волокиты, они уже и приговор получили, а с вами сколько возимся! Что еще вы набрали?

Гражданка: Мыло, зубная щетка, паста. Книжка — это я в дороге читала. Кошелек…

Чиновник: Тоже все лишнее. В кошельке пересчитайте деньги и укажете точную сумму.

Гражданка: И еще косметичка. А в ней…

Чиновник: Это лучше не детализировать, точного количества помады или пудры все равно не определишь. Запишете — косметичка с содержимым.

Гражданка: В сумке больше ничего. Теперь кофточка. Простите, а вы не могли бы… отвернуться?

Чиновник: Стесняетесь, что ли? Это напрасно. У меня таких, как вы, много проходит. А бывают и знаменитости — артисты, звезды, телеведущие, да вот и сегодня перед вами на очереди весьма солидная генеральская вдовушка. Но гражданские права у всех одинаковы, и мы их точно так же оформляем. Уж на что

моя секретарша поначалу такими картинами интересовалась, но со временем стала к ним совершенно равнодушной. Вот и сейчас чисто профессионально работает с семейной парой, хотя пара очень эффектная, и, кстати, ничуть не стыдится. Я даже жалею, что разрешил им совместное исполнение приговора, потому что они возбудились и ведут себя более чем нескромно. А скоро еще несовершеннолетняя должна явиться! Правда, у нынешних несовершеннолетних хоть со стеснительностью комплексов не бывает.

Гражданка: Ну, все-таки… Хоть на время раздевания.

Чиновник: Пожалуйста, если вам так удобнее. Я отключил телекамеры. Но только зря вы это. Даже комитетом по защите нравственности служебное наблюдение допускается вне зависимости от пола и возраста. И если на то пошло, вам стесняться пристало куда меньше, чем, например, генеральше. Если между нами, телеса такие, что сантиметровая лента еле сошлась на животе. Однако ничуть не смущалась, даже попыталась со мной кокетничать…

Гражданка: Значит, кофточка. Теперь юбка. А нижнее белье тоже вносить в опись? Разве оно кому-то пригодится?

Чиновник: Приходоваться должно все, а уж куда использовать — разберутся. Только для нижнего белья степень износа укажите пятьдесят процентов.

Гражданка: Но я специально надела совсем новое. Вы можете уже включить камеры и сами посмотреть — вот и лифчик, и трусики.

Чиновник: Все равно, если белье хоть раз надевалось, положено снижать вдвое. Вы не обижайтесь, к нам и в куда более дорогом белье приходят, ведь обычно стараются напоказ получше надеть — однако инструкция есть инструкция, тоже уцениваем. Внесли? Теперь распишитесь внизу и перейдем к медицинским данным. Вы всех врачей прошли? Есть ли обмеры роста, веса, рентгеновские снимки?

Гражданка: Все есть.

Чиновник: Передайте вместе с описью вещей, я подошью это к делу.

Гражданка: А я, когда врачей проходила, еще сомневалась, нужны ли такие частности.

Чиновник: Конечно, нужны. Ведь тело казненного тоже поступает в пользу государства. И результаты обследования — это вроде как его опись.

Гражданка: Ой, а я-то думала, тело просто сжигают или закапывают. Неужели и оно может понадобиться?

Чиновник: А как же! Например, скелеты для учебных пособий. От таких эффектных, как у супружеской пары, и музей не отказался бы. Да и ваш, вроде, ничего, если все аккуратно сделают. Или какие-то внутренние органы для трансплантации — это же валютный товар. Впрочем, такие вопросы уже специалисты решают, а мое дело проверить, чтобы все было правильно оформлено. А то вдруг, скажем, у человека удалена одна почка. Исполнитель этого не заметит, а потом обнаружится недостача. Кстати, в пакете должен быть еще бланк описи инородных предметов.

Гражданка: Да, нашла.

Чиновник: Будьте добры, заполните его тоже. Перепишите все искусственное, что у вас имеется: шиньоны, зубные мосты, коронки, протезы, искусственные органы, силиконовые вставки.

Гражданка: У меня ничего этого нет, все натуральное.

Чиновник: Тогда поставьте везде прочерки и распишитесь. Остался последний документ.

Гражданка: Да, тут еще бланк свидетельства о смерти.

Чиновник: Первые графы тоже можете заполнить сами — фамилию, пол, возраст. Адрес укажите тот, где сейчас находитесь. А антропометрические данные перепишите из медицинского заключения.

Гражданка: А вот здесь графа: причина смерти.

Чиновник: Ее пока не заполняйте, там надо указать конкретный характер повреждений. Это потом врач впишет. Кстати, извините за деликатный вопрос, но я заметил, что у вас довольно сильно налились соски. Вас что, возбуждает мысль о насильственной смерти или то, что вас, обнаженную, видит мужчина? Поймите, это не праздное любопытство. Если имеются сексуальные патологии, я обязан отметить их в деле — вот как на прошлой неделе с трансвеститом.

Гражданка: Нет-нет, это совсем не связано с патологиями. Наверное, от волнения.

Чиновник: Ну ладно, дописывайте, а я проверю, явилась ли несовершеннолетняя, и заодно, нет ли известий для вас… Ага, ваш приговор получен. Как и предполагалось, смертный, так что мы с вами все сделали правильно.

Гражданка: А несовершеннолетняя-то пришла?

Чиновник: Да, и пока производит приятное впечатление. Явилась вовремя, без амбиций, а выглядит и ведет себя достаточно по-взрослому, сейчас она уже платье снимает. Точнее, костюмчик — такой, знаете, яркий, современный, но достаточно строгого фасона. Хотя все равно глаз да глаз нужен, а то наделает ошибок в документации — потом расхлебывай. Но вы не беспокойтесь, перед тем, как переключиться на нее, моя секретарша успела передать ваш приговор ближайшему исполнителю.

Гражданка: Скажите, а исполнитель — мужчина?

Чиновник: Точно не знаю. У нас на маршрутах несколько бригад. Но та, которой передали ваш вызов, по-моему, вся мужская.

Гражданка: А что, он будет не один?

Чиновник: Обычно четверо. Исполнитель, врач, чтобы констатировать смерть, и санитары, чтобы оперативно вынести тело и прибрать в квартире.

Гражданка: А скоро они приедут? У меня есть в запасе немножко времени?

Чиновник: Минут через тридцать. У них по пути как раз генеральша, и вы следующая. А вы что-то хотели? Покидать квартиру вам уже запрещено, она сейчас юридически перешла на права камеры смертников. Но вообще-то мы всегда предусматриваем квартиры с туалетом на случай естественных потребностей. А если нужно, там и ванна есть. Хозяйка уверяла, что удобная.

Гражданка: Да нет, я дома вымылась и в парикмахерскую успела. Но у меня помада стерлась. Могу я воспользоваться своей косметичкой?

Чиновник: Нет, ваша помада уже оприходована.

Гражданка: Мы же не указали точного количества, там записано — косметичка с содержимым. Понимаете, женщине хочется в любой ситуации выглядеть привлекательной!

Чиновник: Что ж, хотя это и нарушение, так и быть, пойдем вам навстречу. Только не забудьте вернуть помаду на место — она же входит в понятие содержимого. И если уж вы начали готовиться, то, пожалуй, я объясню вам все до конца и займусь другими. Надо супружескую пару проверить, не забыли бы обручальные кольца снять, пока живые. И несовершеннолетняя, как я и предполагал, в каждом слове ошибки делает. А легко сказать — ошибки! Начирикает в описи вместо “бюстгальтер” — “бухгалтер”, и как потом исполнителю выкручиваться? Где он этого бухгалтера возьмет при сдаче имущества?… Закончили с макияжем? Тогда достаньте из пакета наручники и ленту для завязывания глаз.

Гражданка: Для завязывания? Ой, вы меня просто выручили! Я же не переношу вида крови, сразу могу в обморок упасть. Как хорошо, что это предусмотрено.

Чиновник: Смею заверить, у нас тоже неглупые люди работают, и в своем деле весьма компетентные. Предусмотрено у нас практически все. Приговоренные-то разные попадаются. Бывают и такие, что боли не переносят, поэтому у врача бригады имеются средства для местного обезболивания, если понадобится — закажите. Вот генеральша, например, заказала, чтобы непременно с обезболиванием.

Гражданка: Спасибо, я подумаю. Но только ленты тут нет.

Чиновник: Как нет? По инструкции должна быть. Куда же вы смотрели, когда принимали пакет? Там же есть опись содержимого, нужно было сверить! А теперь получается, что исчез инвентарь, который числится за вами!

Гражданка: И в описи нет ленты…

Чиновник: Да? Ну, тогда легче. Значит, это не ваша халатность.

Гражданка: Мне-то как раз не легче. Мне без завязывания никак нельзя. А если вместо ленты взять пояс от юбки? Он широкий и вполне подойдет.

Чиновник: Его брать нельзя, он же занесен в опись.

Гражданка: В том-то и дело, что нет. Юбку я записала, а пояс забыла.

Чиновник: Как же это вы? Просто поразительная безалаберность! Но раз он не записан, тогда действительно, можете им воспользоваться. Только укажите в графе “примечания”: пояс от юбки использован для повязки на глаза. Теперь посмотрите, где-то там должен быть пулеулавливатель. Ну, доска такая, чтобы стену не повредить.

Гражданка: Вот он, в углу.

Чиновник: Подойдите к нему лицом и встаньте на колени. Завяжите себе глаза и застегните наручники.

Гражданка: А на них ключик висит.

Чиновник: Пусть там и будет, чтобы не искать. Их же потом снимать придется.

Гражданка: Как застегивать, спереди или сзади?

Чиновник: Как сумеете. Спереди легче, хотя для исполнителя удобнее сзади — тогда он может воспользоваться не только затылком, а грудью или животом.

Гражданка: Ладно, я попробую сзади застегнуть.

Чиновник: Вот и все, теперь ждите.

Гражданка: Простите, а вы могли бы еще побыть на связи? Все же так тяжело ждать одной…

Чиновник: Ну-у, знаете ли! Вам одной тяжело, а у меня сколько таких проходит? А зрелища, уверяю вас, не из приятных и достаточно однообразные. Так что я стараюсь без особой необходимости на это не смотреть. Уж на что моя секретарша поначалу к подобным сценам интерес испытывала, но и она сейчас стала к ним полностью равнодушной. Думаете, большое удовольствие любоваться на таких, как, скажем, сегодняшняя генеральша? Хотя не скрою, порой попадаются действительно интересные приговоренные, так сказать, с изюминкой. Знаменитости, артисты — иногда настоящий ажиотаж бывает. Вот месяц назад с одной кинозвездой…

Гражданка: Да, я помню, о ней писали.

Чиновник: У меня вся родня просилась хоть одним глазком посмотреть, но столько желающих оказалось, что удалось только жену провести, да и то лишь оформив в качестве консультанта.

Гражданка: Ваша жена врач или юрист?

Чиновник: Нет, домохозяйка, но очень любит эту актрису и смотрела все фильмы с ее участием.

Гражданка: Ну и как, ей понравилось?

Чиновник: Конечно, все было так трогательно! Приговоренная выглядела прямо аристократично. Наверное, каждое движение отрепетировала — исполнение приговора смотрелось даже красиво. И вела себя достойно, всей бригаде исполнителей дала автографы. Мне тоже удалось по факсу выпросить для жены, она уж так довольна была! Зато теща обиделась и до сих пор со мной не разговаривает. А вы считаете, вам одной тяжело!

Гражданка: Что вы! Я вовсе не претендую на какую-то исключительность. Я же не знаменитость, и даже лучше, если меня поменьше народу видеть будет. Но ведь этой актрисе и ее талант помогал, и подготовка, а я переживаю, получится ли у меня как надо. Вот и хочется, чтобы кто-то был рядом…

Чиновник: С вами исполнители будут, а они люди опытные, если что не так, помогут, подскажут. Да и я, наверное, все же посмотрю, если время будет. А сейчас, уж простите, мне другими надо заняться. А то с несовершеннолетней моя секретарша совсем измучилась. Даром что вымахала как взрослая, а каждое слово приходится по буквам диктовать! И супружескую пару пора готовить, они как раз после вас идут…

Гражданка: Они же раньше меня пришли. И приговор получили раньше.

Чиновник: Не можем же мы на каждый приговор специально машину гонять. А по маршруту бригады ваш адрес ближе получается и как раз по пути к ним.

Гражданка: Тогда извините, пожалуй, я вела себя эгоистично. Им ведь еще дольше ждать.

Чиновник: Ну, они, по-моему, не скучают. У них было последнее желание, и они его исполняют уже четвертый или пятый раз.

Гражданка: А последнее желание обязательно выполняется?

Чиновник: По мере возможности мы обязаны идти навстречу. А что, вы тоже перевозбудились? Все же не зря я обратил внимание на ваши соски. Но время еще есть, если особо не растягивать, успеете.

Гражданка: Как вы могли такое предположить! Я просто хотела бы исповедоваться.

Чиновник: Ну вот! О чем же вы раньше-то думали? Неужели это нельзя было сделать накануне или с утра?

Гражданка: Закрутилась совсем, вот и забыла. Накануне с маникюром провозилась, с утра в парикмахерскую записалась, потом в фотоателье…

Чиновник: Что за безответственность! А теперь занятый человек должен из-за вас отвлекаться от своих обязанностей! Ну, так уж и быть, попробую помочь. Сейчас запрошу банк данных и посмотрим, можно ли что-то сделать для вас. Вы какой конфессии?

Гражданка: Новоальтерьянской.

Чиновник: Нет, ни одного вашего проповедника поблизости не значится. Глянем, кто там есть. О! Надо же, хозяйка дома, в котором вы находитесь, является настоятельницей секты латонистов, и даже доктор философии! Хотите, я вызову ее?

Гражданка: А кто такие эти латонисты? Я о них почти ничего не слышала.

Чиновник: Я тоже. Как ни странно, в их секте у нас нет ни одного сотрудника. Но женщина, вроде, интересная, так что выбирайте. Новоальтерьянцев вызывать все равно слишком долго, нельзя же из-за вас одной бригаду задерживать, у нее график.

Гражданка: Конечно, разве я не понимаю! Получится, что я и остальных в очереди держу.

Чиновник: Или пожелайте что-нибудь другое. Вот генеральша, между прочим, захотела подать доносы на всех своих соседей и знакомых. И, по-моему, получила напоследок даже большее удовлетворение, чем супружеская пара.

Гражданка: Да нет, мне и доносить-то не на кого, я все одна да одна. Разве что на бывшую подругу — мы поссорились, когда она одним отвратительным способом секса заинтересовалась. Но это не по вашей части, а в комитет по защите нравственности я на нее заявление уже подавала. Ладно, зовите хозяйку. Главное, что она не из староальтерьянцев, потому что их у нас считают еретиками.

Чиновник: Попробую связаться… Госпожа хозяйка, это из секретариата трибунала. Нет, я не насчет аренды, срок еще не истек. Но вы, кажется, священно-служительница, а приговоренная в вашем доме хотела бы исповедоваться. Она из новоальтерьянцев, но согласилась, чтобы пришли вы. Ведь мы с вами не можем остаться равнодушными к вопросам высших духовных истин… Спасибо!.. Ну вот, все в порядке. (Заглядывает Хозяйка)

Хозяйка: Ой, нет, мне нельзя находиться в одной комнате с голой женщиной!

Гражданка: Но почему?

Хозяйка: Потому что я исполняю обязанности верховного иерарха, а это мужская должность.

Гражданка: А можно, я пока что-нибудь накину на себя?

Чиновник: Опись ваших вещей уже подшита к делу, их брать запрещается.

Гражданка: Если мои вещи брать нельзя, то может быть, госпожа хозяйка одолжит мне какой-нибудь халат? Такое ведь разрешается?

Хозяйка: Вообще-то в договор об аренде халат не входит.

Гражданка: Но я же обращаюсь к вам не как к хозяйке, а как к священнослужительнице. А в нашей религии даже существует правило, что надо последнюю рубаху отдать ближнему.

Хозяйка: Хм, в этом что-то есть. Правда, халат не рубаха, он у меня не последний, и к моим ближним вы не относитесь, но с философской точки зрения тут действительно, разница небольшая и скрыт глубокий смысл. Из вас вышла бы способная неофитка. Сделаем так: я сниму тот халат, который сейчас на мне, и тогда получится, что он и впрямь как бы последний. А когда вы его наденете, то тем самым примете покровительство моей секты и войдете в число моих ближних.

Гражданка: Это такое правило в вашей религии?

Хозяйка: Нет, это я только что придумала. Но обряд кажется мне интересным, и, пожалуй, я введу его в своей секте. Постойте, а как же вы будете одеваться в наручниках?

Гражданка: А нельзя ли их снять на время исповеди? И повязку тоже?

Чиновник: Пожалуйста. Бригада только начала обслуживать генеральшу, возни с ее капризами будет много, и вы вполне успеете.

Гражданка: Вы мне не поможете расстегнуть наручники, ключик там привязан. Можно через порог, чтобы не находиться со мной в одной комнате.

Хозяйка: Разумно. Кажется, я не ошиблась в оценке ваших способностей. Возьмите халат.

Гражданка: Но теперь вы оказались раздеты! Я как-то не подумала об этом.

Хозяйка: Это допускается. Я же не совсем обнажена, а поскольку исполняю мужскую должность, то с формальной точки зрения трусов и тапочек достаточно.

Гражданка: Но я не знаю, допускается ли такое в нашей религии. Лучше возьмите пока верх от моего купальника, он совсем чистый…

Хозяйка: Лапочка, я никогда не ношу лифчиков. Они стесняют свободу тела, и портится цвет кожи. Хотя надо сказать, у вас цвет кожи тоже хороший. Наверное, вы чай с молоком любите? Впрочем, если вас смущает несоответствие моей мужской должности и женской груди, я могу что-нибудь набросить.

Чиновник: Только не берите вещи приговоренной, они оприходованы.

Хозяйка: В ванной у меня есть полотенце. Заодно и заберу его, а то вдруг заляпается? Правда, по нашим правилам перед исповедью требуется омовение, но я как раз искупалась.

Чиновник: И приговоренная вымылась, так что очень удачно получилось.

Хозяйка: Там в кармане халата лежат сигареты. Передайте, пожалуйста. Да и сами закуривайте, не стесняйтесь.

Гражданка: А разве это не влияет на цвет кожи?

Хозяйка: Немножко. Но нервозность влияет сильнее, а сигарета успокаивает. Кстати, я там и темные очки прихватила. Если мне их потом вернут, могу одолжить.

Гражданка: Спасибо большое, уже не нужно. Оказывается, здесь все предусмотрено. Только, я считала, что исповедь должна быть тайной…

Чиновник: Это тоже предусмотрено. К вопросам высших духовных истин мы относимся уважительно, и я сейчас отключу камеры. Тем более, что и других дел полно. Надо супружеской паре напомнить, что пора закругляться с последним желанием. Да и несовершеннолетняя уже приговор получила, а с описью никак не закончит, и, представляете, еще пререкается, что, мол, не привыкла писать голая, и из-за этого не может сосредоточиться!

Хозяйка: Дать ей ремешка, и всего-то дедов. Вмиг сможет.

Чиновник: Здраво, но незаконно. Приговор-то смертный, а не к телесному наказанию, а совмещать два приговора не положено — меньший поглощается большим.

Хозяйка: А нельзя ли взглянуть на нее? И на супружескую пару тоже? На минуточку переключили бы на здешний канал? Очень уж любопытно.

Чиновник: Нет. Это было бы публичной трансляцией, а публичная трансляция подобных зрелищ запрещена комитетом по защите нравственности. Вот месяц назад уж сколько было желающих на кинозвезду посмотреть, и то показ по другим каналам не разрешили, пришлось всем у одного экрана в секретариате тесниться. Хотя там-то настоящее искусство было…

Хозяйка: Да, я помню, о ней писали. Ну и как, было из-за чего тесниться?

Чиновник: О, это было так трогательно! Такое холеное тело, такие манеры, такая аристократическая возбудимость — я бы сказал, с изюминкой! Даже исполнение приговора выглядело красиво, хотя вообще эти зрелища не из приятных. Уж на что моя секретарша равнодушна к подобным сценам, но и она во все глаза смотрела. Кстати, извините, мне пора глянуть на исполнение приговора генеральше. Ох, вот на нее-то и впрямь глаза бы не смотрели — телеса оплывшие, на животе сантиметровая лента еле сходится, а она еще и кокетничает! Но ничего не попишешь, из-за ее общественного положения придется понаблюдать. А вы займитесь своим делом, а то не успеете. (Монитор отключается)

Хозяйка: Ну что ж, если задумали бежать, то самое время.

Гражданка: Как — бежать?

Хозяйка: Очень просто, как в книжках бегут в одежде священнослужителей. Вы в моем халате, и вас примут за меня. А я раздета, меня поначалу примут за вас. У них народу сколько проходит, разве всех запомнишь? Цвет кожи у нас с вами схожий, я к стене отвернусь, вы темные очки нацепите — пока разберутся, успеете до вокзала доехать, и ищи-свищи!

Гражданка: Но вас же казнят вместо меня!

Хозяйка: Пусть попробуют! А кому они тогда квартиру сдавать будут? К тому же, на мне трусы неучтенные, значит я описи не соответствую.

Гражданка: В спешке их могут и не заметить.

Хозяйка: Ключи-то у вас, запрете дверь. А ломать вздумают, тут я и подниму скандал в качестве хозяйки.

Гражданка: Тогда вас привлекут за содействие побегу.

Хозяйка: Чепуха. Религиозного иерарха по закону нельзя привлечь, пока он не подберет себе замену. А у меня замены нет и не предвидится. Так что валяйте смело, лапочка. Да и какое там содействие? Надеть мой халат вам начальник разрешил, отдать вам ключи тоже он велел, телекамеры сам выключил.

Гражданка: Нет, я так не могу. Это было бы обманом. Выходит, я его подведу, у него неприятности могут быть. Ну и потом, все уже оформлено, люди работали, и получится — все насмарку, из-за меня весь график сорвется! Лучше накиньте полотенце и давайте исповедоваться.

Хозяйка: Как хотите, мое дело предложить. Тогда перечисляйте свои грехи.

Гражданка: Иногда не слушалась родителей. В школе несколько раз не выучила уроки. Списывала. Потом бывало, что опаздывала на работу. Нарушала правила уличного движения. Грубила в транспорте, однажды проехала зайцем. Из-за пустяка поссорилась с лучшей подругой — ей вздумалось порассуждать об одном отвратительном способе секса. Чисто теоретически, но я все равно перестала с ней общаться и даже написала заявление в комитет по защите нравственности…

Хозяйка: Кстати, лапочка, а у вас-то самой как по части нравственности? Сексуальные грехи в вашей вере учитываются?

Гражданка: Учитываются. У меня они тоже были, но по нашим правилам я могу их подробно перечислять только женщине, а вы занимаете мужскую должность. А что, по вашим правилам это обязательно?

Хозяйка: Нет. Но любопытно все-таки. Ну а как с главными прегрешениями, за которые получили приговор?

Гражданка: Они уже не считаются, потому что исполнение приговора их искупит.

Хозяйка: Понятно. А как вообще у вас отпускают грехи?

Гражданка: У нас их не отпускают, а искупают каким-нибудь наказанием. Или их должен взять на себя кто-то другой, и тогда он их искупает.

Хозяйка: То есть, вы назвали те грехи, которые остались безнаказанными? Тогда все просто. Брать их на себя, я, пожалуй, воздержусь. Лучше за все эти грехи встаньте в угол на пять минут. Теперь они искупятся?

Гражданка: Да, когда отстою в углу назначенный срок. А как отпускаются грехи по вашей вере?

Хозяйка: Видите ли, понятие греха у нас не абсолютно, а относительно. У нас много божеств, нравы у них разные, и не согрешить ни перед одним из них в принципе невозможно. Если, например, избегаешь грехов перед богом Таром, то почти наверняка согрешишь перед богиней Итис, и наоборот. Так что у нас каждый сам выбирает, кого считать покровителем, а от кого ждать неприятностей.

Гражданка: Как же можно отпустить или искупить такие грехи?

Хозяйка: Тоже по-разному. Скажем, чтобы очиститься перед Итис, надо танцевать под дождем в сиреневой рубашке. А чтобы очиститься перед Таром, нужно совершить паломничество на гору Кабаран.

Гражданка: Я о такой и не слышала. В какой она стране?

Хозяйка: Это решает сам кающийся. Для одного это холм, видный из окна, а для другого какая-то вершина науки или искусства. Скажем, для вас это может быть и угол, где вы стоите — квартира ведь на втором этаже, значит тоже представляет собой возвышенность. Впрочем, с философской точки зрения все относительное смыкается в некоем абсолюте, так что ваши действия могут представлять и очищение перед Итис — этим халатом мы как раз раньше заменили понятие рубашки, в определенном приближении его можно считать сиреневым, стояние в углу — тоже разновидность танца, а дождь, если понимать его абстрактно, может символизироваться дождем слов, который я на вас изливаю.

Гражданка: Надо же! Значит, мне сейчас отпускаются грехи не только по нашим, но и по вашим правилам?

Хозяйка: Почему бы и нет? Я еще не исследовала различия наших религий, но уверена, что где-то в абсолюте смыкаются и они, и в них наверняка можно найти внутренние взаимосвязи, Кстати, пять минут прошло, и ваши грехи искупились. Может, чайник поставить? На кухне еще молоко должно быть.

Гражданка: Пожалуй, не стоит. А то вдруг потом захочется — ну, в самый неподходящий момент. Приедут, а я в туалете сидеть буду!

Хозяйка: Ну и что тут такого? Если бы какой-то там знаменитости приспичило или генеральше, это сочли бы даже трогательным. А чем вы хуже? У вас, между прочим, точно такие же гражданские права. А вам не приходило в голову, что в плане философии существует нечто общее между отправлением естественных потребностей и отправлением служебных обязанностей?

Гражданка: Нет. А вы где преподаете философию?

Хозяйка: Нигде. Слишком трудно найти подходящих учеников и слишком легко нажить проблемы с комитетом по защите нравственности, а от нервотрепок портится цвет кожи. Поэтому я не преподаю, а проповедую. А живу арендой жилплощади и гаданием подрабатываю. Хотите, и вам погадаю? У меня, между прочим, солидная репутация, и беру я недорого.

Гражданка: Ой, как интересно! Только о чем мне гадать-то, если все и так ясно?

Хозяйка: Ну, это ерунда. Все ясно никогда не бывает. Например, какой попадется исполнитель? Как у него все получится? Наконец, ведь за гробом наша жизнь не кончается.

Гражданка: Жаль, у меня все деньги в кошельке оприходованы. Но раз вы меня исповедовали, то это же входит теперь в вашу обязанность — рассказать мне о загробной жизни.

Хозяйка: Да это я вам безо всяких гаданий, вполне точно скажу. Покажите-ка ваш пупок.

Гражданка: Зачем?

Хозяйка: Его расположение — главный показатель дальнейшей участи. Нет, халат не снимайте, достаточно живота.

Гражданка: А я считала, что участь определяется поступками человека, его образом жизни.

Хозяйка: В принципе — да, но все в мире взаимосвязано, поэтому в зависимости от поступков меняется и расположение пупка. Один полнеет, другой худеет, третьему приходится перенести какую-то операцию, четвертому захочется сделать пирсинг. Надуйте-ка живот! А теперь втяните. Что ж, пупок неплохой, расположен благоприятно. Думаю, что на том свете вам придется мыть ноги богу Хварну.

Гражданка: Но в нашей религии не моют ноги богу Хварну! У нас возрождаются на других звездах. Если грешил — на тех, где еще мрачное прошлое, а если жил правильно — на тех, где светлое будущее.

Хозяйка: Уверяю вас, лапочка, с философской точки зрения тут нет ни малейших противоречий. Скажем, в первобытной цивилизации, вы можете стать жрицей и будете мыть ноги статуи местного воплощения Хварна. А в высокоразвитой вдруг вы и сами достигнете такого совершенства, что частица Хварна воплотится в вас, и ноги вы будете мыть сами себе. Но в любом случае приближенность к богу Хварну означает некое элитарное положение, так что можете не волноваться.

Гражданка: Спасибо. Только я подумала, что неплохо бы вымыть ноги еще в этой жизни. А то приходится ходить босиком, а пол очень уж пыльный.

Хозяйка: Так я специально не подметала. Чего зря стараться, если все равно заляпается, и перед сдачей помещения его мыть будут? Не сказали еще, как они вас кончать собираются?

Гражданка: Не знаю. Судя по пулеулавливателю, должны застрелить. Хотя вдруг уже патроны кончатся? Тогда придушат или еще как. А что, это тоже может иметь значение?

Хозяйка: Нет, просто любопытно. Но на всякий случай проследите, чтобы не повредили ваш пупок и не нарушили его расположение.

Гражданка: Хорошо, я теперь буду застегивать наручники спереди, чтобы он прикрыт был. (Включается монитор)

Чиновник: Вы закончили? Бригада обслужила предыдущий вызов и выезжает к вам. Сейчас только тело в машину погрузят — уж больно тяжелая, они там впятером, вместе с шофером надрываются.

Хозяйка: А нельзя мне остаться посмотреть?

Чиновник: Посторонние зрители категорически не допускаются. И вам по должности запрещено находиться в одной комнате с голой женщиной,

Хозяйка: А я с кухни буду смотреть. И я уже не совсем посторонняя, раз ритуалом передачи халата признала ее своей ближней.

Чиновник: С юридической точки зрения ваших ритуалов недостаточно. Мне даже собственную жену, чтобы она смогла на любимую актрису полюбоваться, и то пришлось оформлять в качестве консультанта по киноискусству.

Хозяйка: О, она у вас искусствовед?

Чиновник: Нет, домохозяйка. Но смотрела все фильмы с участием этой актрисы, и может проконсультировать любого.

Хозяйка: Так и я могу проконсультировать! И в философских, и в религиозных вопросах. Могу даже принять ее в свою секту — у меня как раз не хватает прихожан, а из нее вышла бы очень способная неофитка.

Чиновник: Нет, на переоформление вероисповедания уже нет времени. Лучше побыстрее произведите ритуал обратной передачи халата, а то вдруг подумают, что вы готовили побег? Потом хлопот не оберешься! Вас же, как иерарха, даже привлечь нельзя обычным порядком, вот и будем с вами ломать головы, как выкручиваться!

Хозяйка: Что ж, жаль. А то я ее в мученицы произвела бы. У нас в секте, как назло, ни одного мученика! Ну а с этой, несовершеннолетней, никаких консультаций не требуется?

Чиновник: Спасибо, мы сами справились. С документацией наконец-то завершили и добрались до последнего желания.

Хозяйка: Не исповедь, случайно?

Чиновник: Что вы! Разве нынешние несовершеннолетние задумываются над вопросами высших духовных истин? Это уж только нам с вами остается. Она пожелала сбросить лишний вес и улучшить фигуру. Но ее очередь после вашего адреса и супружеской пары, так что сейчас моя секретарша показывает ей хороший комплекс упражнений, вволю успеет напрыгаться.

Хозяйка: Ну, раз я больше не нужна, то схожу по магазинам. Лапочка, скажите исполнителю, чтоб не беспокоился, ко времени сдачи помещения я вернусь. Сейчас за порог выйду, а вы мне халат передайте.

Гражданка: Спасибо, что заглянули. Ой, а зачем вы полотенце оставили! Вдруг заляпается. И сигареты забыли.

Хозяйка: Хорошо, что напомнили, полотенце-то еще хорошее! А сигареты себе оставьте — приговоренным, вроде, положено. Давайте уж, чмокну вас на прощание! Может, бог Хварн нас еще когда-нибудь и где-нибудь сведет! (Хозяйка уходит)

Чиновник: Вы пока готовьтесь, а меня вызывают на другую линию…

Гражданка: А нельзя ли наручники спереди застегнуть? Мне посоветовали, что так лучше…

Чиновник: Извините, неожиданная накладка. Сообщили, что у вашей бригады машина не заводится. Поэтому наручники пока можно не надевать. Прямо так неудобно перед вами, но ничего не поделаешь, подождать придется.

Гражданка: Хорошо. Я с работы на весь день отпросилась, мне спешить некуда. Только можно книжку взять, я ее еще не дочитала? Она, конечно, оприходована, но ведь от нее не убудет?

Чиновник: Возьмите. Это, правда, нарушение, но так и быть, пойдем вам навстречу. С вами работать одно удовольствие, сразу видно ответственного человека. А то бывает, при малейшей неувязке возмущаться начинают, претензии предъявлять. В общем, пока занимайтесь своими делами, а когда понадобитесь, я вас вызову.

Гражданка: Ой, значит, я успею и ноги сполоснуть! Вот уж, как говорится, нет худа без добра! А то сказала вам, что вымылась, а они оказались уже грязные. Чиновник: Ну, это мелочь, тела все равно подлежат потом санитарной обработке.

Гражданка: Мало ли что потом! А сейчас-то неудобно, там мужчины придут, а я буду стоять на коленях, пятками прямо к ним. Хороша мелочь!

Чиновник: Конечно, помоете, раз считаете нужным. Мы же понимаем, что любой женщине хочется выглядеть привлекательно. Тем более, вы особа интересная, так сказать, с изюминкой.

Гражданка: Правда? Наверное, вы мне льстите. Но все равно, спасибо за комплимент. А то я так волнуюсь — как там оно дальше получится?

Чиновник: Да чего волноваться-то! Вы же понимаете, что эти неполадки временные, скоро все образуется, и уверен, все у вас получится как надо.

Монитор отключается. Гражданка идет в ванную.

Действие второе

Та же картина. Гражданка сидит за столом, читает книгу. Включается монитор.

Гражданка: Ну, как там, есть новости?

Чиновник: Увы, неутешительные. Видимо, поломка серьезная, придется вызывать со станции техобслуживания. И зарезервировать-то некем, у других бригад график до отказа забит. Из-за этой аварии мы им впихивали всех, кто позже являлся. Прямо и не знаю, что с вами делать?

Гражданка: А может, пешком подойдут? Ведь они где-то недалеко. Уже и обернулись бы, если б не ждали. Или давайте, я к ним подскочу, мне не трудно.

Чиновник: Что вы такое говорите! Как же они машину оставят! Там же и тела, и вещи, и все это за бригадой числится, они за это отвечают. Представляете, например, с телом генеральши что-то случится? А она ведь еще и драгоценности сдала, и одежду — там одно белье такое, что потом и не рассчитаешься. А вам тем более нельзя. Квартира находится на правах камеры смертников, приговоренному покидать ее категорически запрещается.

Гражданка: Да ладно, не переживайте. Сколько нужно, столько и подожду.

Чиновник: Легко сказать — не переживайте! Вы, может, и подождете, но скоро срок аренды выйдет, и все документы переоформлять! И на оборудование очередь, его сегодня еще на другой конец города везти, а у наладчиков свой график!

Гражданка: Извините, наверное, я чего-то не понимаю, но разве не проще было раньше, когда приговоры приводились в исполнение по одному адресу, и ездить никуда не требовалось?

Чиновник: Нет. Смею заверить, у нас тоже неглупые люди работают, и весьма компетентные в своей области. Для всех в одном месте потребовалось бы строить специальное здание, содержать его, обеспечивать охрану, санитарные состояние, налоги за недвижимость. Неизбежно образовалась бы очередь приговоренных, значит, их тоже надо было бы содержать, охранять, строить для них помещения. А нынешняя система дешевле и эффективнее: квартира арендуется на короткий срок, это стоит недорого, оборудование переносное, достаточно бригады наладчиков, нескольких бригад исполнителей и секретариата для координации. Хотя как сейчас скоординировать, ума не приложу. Я уж и банк данных запрашивал, нет ли поблизости кого-то еще из сотрудников. Бывает, знаете, по своим делам или в гостях. И как назло — ни единого!

Гражданка: А если со стороны попросить помочь?

Чиновник: Посторонних — ни в коем случае. А на службу оформлять — опять же вопрос времени. Анкеты, медкомиссия… Стоп-стоп! Ведь это и впрямь идея! Послушайте, а если мы примем на службу вас?

Гражданка: Меня?

Чиновник: Именно! И назначим исполнительницей вашего же приговора! Человек вы ответственный, все ваши данные у нас есть, медкомиссию прошли, по заключению — здоровы. Да и вам плюс — лишний день стажа, оплата, служебные льготы?

Гражданка: Разве мне могут доверить такой пост?

Чиновник: Почему же нет? Наоборот, вы в какой-то мере загладите добросовестной службой прошлые грехи. Вот моя секретарша тоже в свое время проходила по делу о национальном достоинстве, но сумела даже выдвинуться до нынешней должности. У вас в пакете должны быть запасные листы бумаги, берите и пишите. В секретариат трибунала от гражданки такой-то. Заявление. Прошу принять… на должность младшего сотрудника. Дата и подпись. Отправьте мне, а я пока свяжусь с теми, кто после вас на очереди, ведь у них та же проблема…

Гражданка: Готово.

Чиновник: Еще некоторые формальности. Надо сфотографироваться на документы.

Гражданка: Меня же фотографировали. И с собой я принесла фото.

Чиновник: Те не подойдут. Очень удачно получилось, что вы уже раздеты, встаньте перед камерой. Чтобы зафиксировать все приметы, сотрудников положено снимать обнаженными.

Гражданка: На документы нагишом? Это же неприлично.

Чиновник: Документы секретные, их все равно никто не увидит. А с комитетом по защите нравственности у нас разные ведомства. Головку повыше. И не моргать, сейчас птичка вылетит. Теперь в профиль… А теперь возьмите сантиметровую ленту и обмерьте талию…

Гражданка: Опять надувать живот?

Чиновник: Наоборот, втяните как можно глубже. Нужно измерить глубину вашей натуры. Все, отправляю документы на утверждение, но это уже мелочи. Считайте, что вы приняты и приступайте к выполнению обязанностей. Для начала распишетесь во всей документации за исполнителя, а я гляну, как у других…

Гражданка: Сделала. Только насчет графы “причина смерти” не знаю.

Чиновник: Ладно, как-нибудь потом. У других тоже налаживается. Супружеской паре вообще проще, они на пальцах разыграли, кому быть исполнителем. С несовершеннолетней, конечно, сложнее — снова писать надо, а она там распрыгалась, во вкус вошла. Я уж сказал секретарше, чтобы срочно прекращала эти упражнения и усадила ее за заявление. Ну а вы дальше сами все знаете. Становитесь, завязывайте глаза, надевайте наручники…

Гражданка: Как же я в наручниках сумею…

Чиновник: Тогда не надевайте. Это ведь не обязательно, а для удобства. Поднимите руки и нащупайте на затылке ямочку — у самого основания черепа.

Гражданка: Нашла.

Чиновник: Одно удовольствие с вами работать! Левой рукой эту ямочку придерживайте, чтоб не потерять, а правой берите пистолет…

Гражданка: Но у меня нет пистолета.

Чиновник: Как нет? Что за безалаберность! Вы приняты на службу — кстати, и утверждающая подпись получена, а каждый сотрудник обязан иметь табельное оружие.

Гражданка: Вы мне еще не выдали.

Чиновник: Ах, да! Разумеется, я сегодня же исправлю это недоразумение и приложу оружие к вашему личному делу.

Гражданка: Так ведь по факсу его не передашь. Как же мне выйти из положения?

Чиновник: А давайте просто изменим меру наказания — скажем, на повешение?

Гражданка: Но я слышала, что это назначают за более серьезные проступки…

Чиновник: Ну, отягчающие обстоятельства мы всегда найдем. Например, вы опоздали…

Гражданка: Я же пришла даже раньше, чем нужно. Хотела, как лучше.

Чиновник: Да я понимаю! Но сейчас-то у нас с вами обратная задача — собрать все, что способно усугубить вину. Поэтому запишем — еще лезли без очереди и мешали работать. Еще безответственность. Теперь отправим это в трибунал, и пусть нам подправят приговор.

Гражданка: Погодите отправлять, давайте все проверим. А то может некрасиво получиться — ходатайство удовлетворят, а у нас что-нибудь опять не выйдет.

Чиновник: Вы правы, поспешишь — людей насмешишь. Проверьте, веревка-то есть? Может, бельевая — в ванной или на кухне?

Гражданка: Я там не видела. А если мой пояс использовать?

Чиновник: Он же у нас в примечании числится для завязывания глаз.

Гражданка: Не от юбки, а от халата поясок! Я же его тоже отдельно не записала.

Чиновник: Что ж, это мысль. А в отягчающие обстоятельства мы добавим утаивание личных вещей! Петлю сделать сумеете?

Гражданка: Наверное Только можно сначала закурить? Ведь приговоренному, вроде, положено, а я что-то опять разволновалась.

Чиновник: Конечно, курите. Я заметил, что вы волнуетесь — у вас довольно сильно налились соски. Вас что, возбуждает мысль, как вы будете исполнять приговор? Поймите, это не праздное любопытство, но все патологии должны оговариваться в личном деле сотрудника — вот как поначалу было с моей секретаршей.

Гражданка: Нет, у меня просто от нервов, это пройдет. Петля готова.

Чиновник: Хорошо затягивается? Если намылить захотите, то советую шампунем.

Гражданка: Кажется, и так нормально.

Чиновник: Тогда пододвиньте табуреточку и привяжите — там на потолке какой-то крюк есть.

Гражданка: Это от люстры. Хозяйка ее сняла, чтоб случайно не разбили.

Чиновник: А когда голову в петлю просунете, рекомендую наручники все же надеть и застегивать сзади, а не спереди, а то непроизвольно цепляться будете, мешать себе.

Гражданка: Ой, никак до крюка не достану, слишком высоко!

Чиновник: А если стол подставить, а сверху — табуретку?

Гражданка: У стола ножка шатается, он меня не выдержит.

Чиновник: Не годится, за сломанный стол хозяйка иск предъявит. А в другом месте нельзя привязать? Например, к вешалке?

Гражданка: Тут низко, ничего не получится. А машину не починили? Мужчины-то повыше — достали бы или подсадили.

Чиновник: Нет, не починили. Все же предусмотрительно мы с вами поступили, когда не стали спешить с исправлением приговора. Хотя радости мало…

Гражданка: Придумала! А если газовую камеру устроить? Открыть на кухне конфорки — и все!

Чиновник: Молодец! Все же не зря мы вас в сотрудники приняли! Я обязательно отражу в вашей служебной характеристике высокие профессиональные способности! Только проверьте, потушена ли сигарета, а то с газом, знаете ли, шутки плохи. Вы прикинули, как все обставить?

Гражданка: Ну, как — открою конфорки, сяду на стул…

Чиновник: Сразу видна неопытность! Со стула вы вскочите, кинетесь окна открывать.

Гражданка: Что вы, я за себя ручаюсь.

Чиновник: В полуобморочном состоянии человек за себя не ручается, там инстинкты действуют. Лучше ложитесь прямо на стол и пристегнитесь наручниками. Попробуйте.

Гражданка: Стол не выдержит тяжести, я под стол лягу. На спину или на живот?

Чиновник: На спину. Тогда я быстрее смогу зафиксировать смерть и вызвать газовую службу.

Гражданка: Ой, а пыльно-то как!

Чиновник: Это мелочь, тела все равно подлежат потом санитарной обработке. А руки пристегните к ножке…

Гражданка: Постойте, сначала нужно газ открыть.

Чиновник: Ну, сходите, откройте.

Гражданка: Надо же! Вот уж не везет, так во всем! Там плита электрическая!

Чиновник: Так может, вместо газовой камеры — электрический стул? В принципе, это несложно. Отсоединить провода, один закрепить на щиколотке, другой на голове…

Гражданка: Что вы! Я в технике ни бум-бум! Еще замыкание устрою, пожар!

Чиновник: Нет-нет, мы ж потом с вами до конца службы из вычетов не выберемся.

Гражданка: А другие-то как, справились?

Чиновник: Где там! Несовершеннолетняя третий раз заявление переписывает — с такими ошибками ни один начальник не утвердит. И еще пререкается, что все дело в упражнениях, которые ей показали! Она, мол, еще не напрыгалась, и поэтому не может сосредоточиться! Все-таки жаль, что у нее приговор не к телесному наказанию, и нельзя всыпать ремешка! А у супружеской пары роль исполнителя выпала жене, она пробует душить его подушкой, но сил не хватает — он же брыкается. А поменяться не хотят — дескать, разыгрывали честно, по любви!

Гражданка: Послушайте, вы же опытный человек, неужели нет еще каких-то способов?

Чиновник: Есть, но их редко применяют. Некоторые для вас не предназначены…

Гражданка: Почему это не предназначены? Что я, хуже других, что ли? Конечно, я не генеральша и не кинозвезда, но имею такие же гражданские права!

Чиновник: Не в этом дело, просто бывают юридические тонкости. Скажем, отделение головы от туловища формально не отменено, но последние указания о нем относятся к 18 веку. В то время во Франции рубили головы дворянам, а у нас осуждали революцию и издали закон, чтобы этот вид казни считался не позорным, а почетным, только для дворян.

Гражданка: Ну и что? Подумаешь! Я по бабушке тоже дворянка!

Чиновник: Что вы говорите? Раз так, то я не вижу формальных препятствий.

Гражданка: Нет, я вовсе не добиваюсь для себя каких-то привилегий, но если это законно…

Чиновник: Что вы! Я давно заметил в вас нечто аристократическое, так сказать, с изюминкой — цвет кожи, возбудимость, манеры. Пожалуй, для вас такой способ выглядел бы даже красиво.

Гражданка: Правда? Наверное, вы мне льстите. Но все равно, спасибо за комплимент. А то я очень уж переживаю, как у меня получится.

Чиновник: Не волнуйтесь, все очень просто. Нужна корзина для головы, плаха…

Гражданка: Вот есть корзина для бумаг, а вместо плахи табуретка.

Чиновник: Не повредим?

Гражданка: Я разделочную доску подложу, на кухне видела.

Чиновник: Корзину пододвиньте к табуретке, встаньте на колени. Ноги вместе. Таз на пятки не опускайте, оставайтесь как бы на весу. Корпус наклоните вперед, чтобы на доску легли только плечи и шея…

Гражданка: Очень уж неустойчиво.

Чиновник: Правильно, тут весь смысл в неустойчивости — достаточно легкого толчка, и тело само в сторону отвалится. Головку на бок положите, а волосы с шеи уберите. Очень элегантно! Одну секундочку, я свою секретаршу позову. Уж на что она равнодушна к подобным сценам, а на такое с удовольствием посмотрит.

Гражданка: Погодите! Может, оно и элегантно, а кто рубить будет? И чем?

Чиновник: А что, топора тоже нет?

Гражданка: Да если бы и был? Как, интересно, я стану сама себя тяпать?

Чиновник: Тогда пойдите посмотрите, что есть. Будем исходить из имеющегося.

Гражданка: Холодильник есть, но маленький, я в него не влезу. И ножик нашла.

Чиновник: Чудесно, его и используем!

Гражданка: Вы что, шутите? Таким ножом голову резать?

Чиновник: Ну, не обязательно голову, Скажем, в Древнем Риме вскрывали вены. А, как известно, римское право — основа любого законодательства, в том числе и нашего.

Гражданка: Нет, этого я не сумею. Я же крови не переношу — как увижу, могу в обморок упасть.

Чиновник: У вас ведь глаза будут завязаны.

Гражданка: А как тогда резать? Так и палец отхватить недолго.

Чиновник: С ножиком и другие способы есть. Вот: харакири! Быстро, раз-два, а дальше падайте в обморок, сколько угодно, все уже будет сделано!

Гражданка: Но это, кажется, у японцев?

Чиновник: Вас же признали недостойной своей нации. Значит, вполне можно причислить к любой другой, в том числе и японской.

Гражданка: Что-то меня сомнения берут. Но все равно, давайте попытаемся.

Чиновник: Ручку и часть лезвия нужно чем-нибудь обмотать, чтобы держать двумя руками.

Гражданка: Я пояском обмотаю. Но так ничего не остается!

Чиновник: Нет, вон кончик торчит, а этого, думаю, достаточно. Вам же не насквозь себя протыкать надо, а только вспороть, чтобы внутренности вывалились. Снова на колени. Нет, теперь таз опустите на пятки, тут как раз устойчивость требуется. Сосредоточьтесь, расслабьте брюшной пресс. Приставьте острие с левой стороны. Дальше втыкайте — и сразу резкое движение вправо, поперек всего живота!

Гражданка: А вдруг пупок задену? Мне этого нельзя.

Чиновник: Вспарывайте выше или ниже, какая разница. Но глаза лучше завязать, зрелище будет не из приятных. И старайтесь побыстрее, одним духом — раз, и вбок!

Гражданка: Ножик тупой совсем, не втыкается!

Чиновник: А вы нажимайте посильнее!

Гражданка: Ай… Сильнее не могу, больно! Вы что-то там говорили насчет местной анестезии. Если исполнителю отлучаться нельзя, то может хоть врач подойдет, обезболивание сделает?

Чиновник: К сожалению, у него обезболивающее уже кончилось, все на генеральшу ушло. Она заявила, что очень боится боли и заплатила за дополнительную дозу. Поэтому там и возились долго — ждали, пока подействует. Предупреждал же, чтоб заранее заказывали! А на месте у вас там нет никаких лекарств?

Гражданка: Не знаю, аптечку в ванной я видела, но в нее не заглядывала.

Чиновник: Посмотрите. Хотя бы аспирин или анальгин — пару таблеток принять, и уже не так больно будет. А заодно гляньте и другие препараты. Отравление — тоже солидный способ, оно в Древней Греции применялось, а греки по части культуры были предшественниками Рима.

Гражданка: К сожалению, ничего подходящего.

Чиновник: Неужели даже снотворного нет?

Гражданка: Нет. Только слабительное.

Чиновник: Я, конечно, не знаю, но если в лошадиных дозах, вдруг тоже получится?

Гражданка: Скорее получится, что я стану непригодной ни для роли исполнителя, ни для роли приговоренной. Придет срок помещение сдавать, а я еще в туалете сидеть буду! Может, имеет смысл к хозяйке обратиться?

Чиновник: Я же объяснял, привлекать посторонних не имеем права! А оформлять ее на службу — целая неделя уйдет!

Гражданка: Так я не о привлечении. Вдруг у нее найдется отрава от крыс или тараканов?

Чиновник: А что? Хорошая мысль! Одно удовольствие с вами работать! Сейчас свяжусь с ней… Нет, не отвечает…

Гражданка: Ну да, она же по магазинам собиралась! И вернется только к сдаче квартиры!

Чиновник: Слушайте, у меня идея! А сама ванна? Что если утопление попробовать?

Гражданка: И пробовать нечего. Там мелко, а я плаваю, как рыба.

Чиновник: Ну и что? Статистика гласит, что чаще всего тонут как раз на мелководье, и те, кто считается хорошими пловцами! Хозяйка говорила, что ванна удобная, вот заодно и ноги бы сполоснули, а то пол пыльный, а вы ходите босиком. А можно и привязать что-то массивное.

Гражданка: В том-то и дело, что там удобно только ноги мыть. Что-то массивное в этой ванне просто не поместится. Или оно поместится, а я не помещусь А у других приговоренных ничего не придумали?

Чиновник: Какое там! Несовершеннолетняя и моя секретарша с заявлением справились, но обе так измучились, что больше уже ничего не соображают. А супружеская пара, пока возилась с подушкой, снова перевозбудилась. Я уж на них пока рукой махнул, давайте сначала с вами выход искать. Вы мне кажетесь изо всех самой способной.

Гражданка: Да что толку, если опыта нет! Хоть подскажите, какие еще варианты бывают.

Чиновник: Я и сам в затруднении. Распятие — слишком долго. Сожжение — нельзя из соображений пожарной безопасности. Помню, еще раньше на кол сажали. Кстати, этот способ, был удобен как раз тем, что подручные средства использовались. Но сейчас он запрещен комитетом по защите нравственности.

Гражданка: А в порядке исключения, учитывая ситуацию? Мы же без публичной трансляции.

Чиновник: К сожалению, у нас разные ведомства, и там ваши доводы даже слушать не станут.

Гражданка: А раз другое ведомство, то неужели сложно обойти их доводы? Сформулировать иначе? В конце концов, я же неопытная сотрудница, могла в чем-то ошибиться.

Чиновник: Разве что под вашу ответственность. Но обязан предупредить, если обман откроется, вас могут ждать крупные неприятности, вплоть до лишения премии!

Гражданка: Не все же в жизни деньгами измеряется, есть и гражданский долг. И какой тут обман — я об этих запретах и вправду не знала. А вы меня научите и просто переключитесь на другие каналы, займетесь супружеской парой…

Чиновник: Лучше несовершеннолетней. А то она вдруг вспомнила, что капля никотина убивает лошадь, развалилась на диване и дымит. И ничего больше слушать не желает. Только вы в свидетельстве о смерти настоящее название все же не указывайте, придумайте как-нибудь обтекаемо. В общем, подходит тут любой длинный предмет — палка, арматура…

Гражданка: А рукоятка швабры?

Чиновник: Тоже нормально. Кончик раньше смазывали салом, но подойдет и вазелин, крем…

Гражданка: В ванной есть крем для лица!

Чиновник: Дальше надо раздвинуть ягодицы и ввести смазанную часть в задний проход…

Гражданка: Куда?!

Чиновник: Ну, в попочку.

Гражданка: Нет-нет! Это и впрямь слишком неприличный способ! И совершенно правильно его запретили! Я, между прочим, даже с лучшей подругой поссорилась, когда ей вздумалось рассуждать о таком виде секса! Чисто теоретически, но мне стало противно с ней общаться!

Чиновник: Тогда и не знаю, что еще остается. Вы на каком этаже находитесь?

Гражданка: На втором.

Чиновник: Низковато. Зверей там тоже нет? Какого-нибудь волкодава некормленого?

Гражданка: Нет.

Чиновник: А до ближайшей автотрассы или железной дороги далеко?

Гражданка: До проезжей части метров двести.

Чиновник: Нет, нельзя. Уйти на двести метров своими ногами — это побег.

Гражданка: А машина так и не завелась? А то подвезли бы.

Чиновник: Увы, нет. Новых обвиняемых мы уже и регистрировать перестали, переносим им слушания на другие дни.

Гражданка: Так может и мне — на другой день? Честное слово, я не убегу.

Чиновник: Да разве дело в честном слове? Ну, хорошо, не убежите, а вдруг заболеете, под машину попадете, забеременеете? Перенести мы можем обвиняемым, а вы-то приговоренная! И вы сами, и ваши вещи уже оприходованы, числятся за нами! Квартира перешла на права камеры смертников, и покинуть ее вы можете только после исполнения приговора. Либо помилования. Хотя кажется, сейчас нам ничего другого не остается.

Гражданка: А что, разве и такое возможно?

Чиновник: Разумеется. Вот и моя секретарша из помилованных. Если не удавится сейчас, когда будет диктовать прошение о помиловании несовершеннолетней. Но у той хоть весомое основание имеется — возраст, даром что вымахала как взрослая. А нам с вами придется ломать голову, придумывать смягчающие обстоятельства. Что тут можно указать-то? Ага, ответственность, дисциплинированность — вы явились раньше назначенного срока. Но этого слишком мало, это лишь гражданский долг. Вы, случайно, не беременны?

Гражданка: Нет. В медицинском заключении это записано.

Чиновник: Ну, мало ли, может, после медосмотра, в последний вечер или по дороге сюда?

Гражданка: Да что я, ваша супружеская пара, что ли?

Чиновник: Жаль, беременность считается очень весомым основанием. А какие-нибудь диагнозы в заключении указаны?

Гражданка: Там сказано, что я здорова. Так по мелочам — тонзиллит, кариес двух зубов…

Чиновник: Вот-вот! Раз ничего весомого нет, будем набирать по совокупности. Берите бумагу и пишите. В секретариат трибунала от гражданки такой-то. Прошение. Осознавая вину и так далее, прошу снисхождения по причинам. Болезни — перепишите все диагнозы. А вот я еще заметил, у вас сильно соски наливаются. Вы не кормящая мать? У вас нет лактации?

Гражданка: Скажете же такое! Откуда?

Чиновник: Ох, как жалко! А может, все же попробуете хоть что-то выжать? Много-то молока нам и не нужно, просто какие-нибудь следы, чтобы зафиксировать наличие.

Гражданка: Если это так важно, то в холодильнике есть молоко.

Чиновник: Очень удачно получилось! Срочно обмакните в него сосок и сделайте отпечаток на пленочке — там же, где отпечатки пальцев!

Гражданка: А это не будет обманом?

Чиновник: Какой же обман? Грудь ваша? Молоко на ней зафиксировано? А если завтра оно пропадет, то такое сплошь и рядом бывает. Но все равно, еще слабовато. У вас нет никого на иждивении? Скажем, приемных детей или родителей?

Гражданка: Нет. Была подруга, но не на иждивении, и мы с ней поссорились.

Чиновник: А нет знакомых, кто согласился бы вас удочерить? Я бы это в два счета зарегистрировал.

Гражданка: У меня сейчас и близких друзей-то нет, все одна да одна. Разве что вы сами меня удочерите, или я вас усыновлю?

Чиновник: Нет, это могут неправильно понять и жена, и теща, а она и так уже месяц со мной не разговаривает. А вы, кстати, замуж не собираетесь? Поймите, нам сейчас особо прочной связи и не требуется, но если бы имелось хоть заявление о вступлении в брак, оно стало бы солидным мотивом к снисхождению: планирую, мол, создание семьи с гражданином таким-то. Для трибунала это было бы ох, как хорошо!

Гражданка: Ах, не только для трибунала. Но у меня на примете никого подходящего. Одни мне не нравятся, другим я не нравлюсь. А вам вот показалась интересной, но вы уже женаты. А не подойдет в качестве смягчающего обстоятельства то, что я ваша сотрудница?

Чиновник: Наоборот, с наших сотрудников мы обязаны строже спрашивать. Другое дело, если бы для вас имелось какое-то важное задание, но вас даже резервной исполнительницей приговоров не назначишь, вы вида крови не переносите. (Стук в дверь. Заглядывает Хозяйка).

Хозяйка: Можно? О, вы еще живы, как хорошо!

Чиновник: Извините, но время аренды еще не вышло.

Хозяйка: Знаю-знаю! Просто вдруг сообразила, что вы арендовали квартиру, а коридор-то — нет! Значит, можно через замочную скважину поглядеть безо всяких нарушений! Побежала обратно, смотрю — машины нет. Ну, все, думаю, опоздала!

Гражданка: Машина так и не приехала.

Хозяйка: Ну и чудненько! Вовремя я спохватилась. Ладно, не буду мешать. Только маленькая просьба — я ж когда возвращалась, не успела за молоком. Думаю, такое зрелище пропущу, а молоко еще вчерашнее есть. Вы его через порог не передадите, чтоб мне в комнату не заходить?

Гражданка: Ох, простите уж, пожалуйста, но я ваше молоко испортила. Я в него грудь макала.

Хозяйка: Зачем? Это какая-то новая судебная процедура или косметическая?

Гражданка: Понимаете, мы ищем смягчающие обстоятельства для помилования, и нужно было зафиксировать, что я — кормящая мать.

Хозяйка: Любопытно. Обстоятельство и в самом деле смягчающее, кормящие женщины находятся под особым покровительством богини Хубаны. И кого же вы кормите?

Гражданка: Вот тут у нас слабое место. Так и не нашли, кого можно усыновить или удочерить.

Хозяйка: Постойте! Выходит, если я выпью молоко, куда вы макали грудь, то тем самым признаю себя вашей дочерью? Какой красивый и глубокий ритуал!

Гражданка: Так вы что, согласны на удочерение?

Хозяйка: Почему бы и нет? Я потом обязательно введу этот ритуал в своей секте. Что ни говори, из вас вышла бы весьма способная неофитка!

Чиновник: Но с юридической точки зрения этих ритуалов недостаточно Нужны ваши документы, паспортные данные.

Хозяйка: У вас все они есть. Я прилагала копии при аренде квартиры.

Чиновник: Действительно, очень удачно получилось. Тогда пишите заявление.

Хозяйка: Лапочка, наденьте мою майку, чтобы вы не были голой, и я смогла войти.

Гражданка: Ой, но у вас под майкой ничего не надето!

Хозяйка: Как это — ничего? А шорты? А лифчиков я никогда не ношу, они стесняют свободу тела и портят цвет кожи. Но все в наших руках, мы установим, что в ритуале удочеряемой положено обнажаться до пояса — скажем, чтобы символически открыть сердце приемной матери.

Гражданка: А у меня получилось — ниже пояса.

Хозяйка: Тут найти символику еще проще. Например, чтобы удочерение напоминало настоящие роды. Все, заявление готово. Распишитесь, лапочка.

Чиновник: И все же есть крупный минус — приемная дочь не находится на иждивении. Она совершеннолетняя, сама зарабатывает арендой жилплощади, а насколько я знаю, еще и гаданием. Для верности лучше бы и другие обстоятельства поискать.

Хозяйка: А что там еще бывает? Валяйте, сейчас сообразим.

Гражданка: Еще мне предлагали подать заявление о вступлении в брак.

Хозяйка: Так в чем проблема? Хотите, подадим. Я же нахожусь сейчас на мужской должности.

Гражданка: Но… я как-то не задумывалась о возможности брака с женщиной Да и вам даже в одной комнате с голой женщиной находиться нельзя…

Хозяйка: Не обязательно же до брачной ночи доводить! Да и до свадьбы — очень уж нудное мероприятие. Первым подадим заявление об удочерении, а о браке — вторым. Значит, в регистрации брака нам все равно откажут, потому что я — ваша приемная дочь.

Чиновник: Разумно. Удочерение я зарегистрирую прямо сейчас, а заявления о вступлении в брак рассматриваются в течение месяца. Так что пишите, я поставлю его на очередь, и вы получите возможность на него сослаться.

Гражданка: А это не будет обманом? Ведь для трибунала нужно указать общественно-важные стороны брака — создание семьи, желание произвести потомство?

Хозяйка: И указывайте! Какой уж обман — если потом не сложится, то такое сплошь и рядом бывает. А с формальной точки зрения вы и не могли знать, что я не мужчина, в прошлый раз я была у вас в трусах, теперь в шортах. По закону же не обязательно, чтобы жених и невеста до брака друг другу в трусы заглядывали.

Чиновник: Вы правы. Вот на прошлой неделе у нас один трансвестит был, так пока трусов не снял, ни за что не отличил бы от женщины. Кстати, госпожа хозяйка, извините за деликатный вопрос, но у вас довольно сильно налились соски. Вас что, возбуждает мысль об однополом браке? Если имеются какие-то сексуальные патологии, в заявлении их положено указывать.

Хозяйка: Бросьте, какие там патологии! Нормальная реакция на свежий воздух.

Гражданка: А может, еще подскажете? Меня тут приняли на должность сотрудника…

Хозяйка: Вот! Я же предсказывала, что в любом обществе приближенность к богу Хварну означает элитарное положение!

Гражданка: Но для смягчающих обстоятельств мне не хватает какого-нибудь важного задания.

Хозяйка: Чего проще! Направьте ее на оперативную работу в мою секту. У меня как раз прихожан не хватает, а из нее выйдет замечательная неофитка.

Чиновник: Это мысль! Как ни странно, в вашей секте у нас нет ни одного сотрудника. Укажите в прошении — ответственное задание. Пожалуй, теперь более чем достаточно. Передайте мне все бумаги, сейчас направлю их в трибунал, и можете твердо рассчитывать на помилование.

Гражданка: И что, неужели простят?

Чиновник: Конечно, нет. Заменят на пожизненное заключение.

Гражданка: Значит, мне сейчас в тюрьму ехать? Все-таки хорошо, что я вещи взяла.

Чиновник: Взяли вы их напрасно, потому что содержание заключенных обходится дорого, и мы ограничимся домашним арестом. Тем более, что вы наша сотрудница, и сможете выполнять функции надзирателя.

Гражданка: А в магазин как же? И на работу? Я только на день отпросилась.

Чиновник: Ничего страшного, оформим арест с выходом на работу и куда там еще понадобится. Моя секретарша так оформлена и работает очень неплохо. Уж как она сегодня с этой несовершеннолетней справилась! Правда, прошение о помиловании так и подали с ошибками, но мы сообразили, что это будет лучшим доказательством несовершеннолетия. Так что и вы не теряйте времени, приступайте к своим обязанностям. Вам надо принять заключенную под надзор. Начинать положено с личного обыска — проверьте подмышечные впадины, волосы, полость рта, половые органы и… да, как вам ни тяжело, задний проход тоже.

Гражданка: Это же так неприлично! Я из-за этого…

Чиновник: Да, я знаю, с лучшей подругой поссорились. Но сейчас это по инструкции положено.

Хозяйка: Если затрудняетесь, могу помочь.

Гражданка: Нет-нет, я сама. А можно, я в ванную выйду?

Чиновник: Не только можно, но и нужно. Я же мужской персонал, а комитетом по защите нравственности личный обыск женщин допускается сугубо женским персоналом.

Хозяйка: Простите, я хотела вас спросить насчет замены смертной казни пожизненным заключением — это случайно или нет? Здесь видится глубокий философский смысл — заключение души в собственном теле, и как раз пожизненное.

Чиновник: Ну, знаете, у нас тоже неглупые люди работают, и смею вас заверить, весьма компетентные. У меня, кстати, тоже есть к вам философский вопрос. Вас не угнетает, что должность иерарха ущемляет некоторые ваши гражданские права? Например, ограничивает возможность привлечения к ответственности? Той актрисой у нас до сих пор восхищаются, а ведь и вы могли бы выглядеть не хуже, в вас тоже есть нечто аристократичное — этот цвет кожи, возбудимость, манеры…

Хозяйка: Видите ли, наша религия оценивает явления относительно. И если, скажем, богиня Дуду ущемила мою возможность быть приговоренной, то бог Балакис компенсировал мне это возможностью более долгой жизни. И наоборот, если вам богиня Дуду дала дополнительные возможности анализировать других, то бог Балакис ущемил вас в возможностях самоанализа.

Чиновник: Вы правы, при такой ответственной работе вся личная жизнь ущемляется! Хорошо хоть, с женой отношения наладились, а теща со мной так и не разговаривает. И поневоле задумываешься, что это должно оправдываться с точки зрения каких-то высших духовных истин. Вот ваша религия как смотрит на вопросы преступления и наказания?

Хозяйка: Так я рада бы посмотреть, но вы же не разрешаете.

Чиновник: Что вы, я считаю подобный запрет очень правильным. Уверяю вас, зрелище не из приятных и достаточно однообразное, я и сам стараюсь не смотреть без особой необходимости. Вот сегодня, например, вынужден был лично за этой генеральшей наблюдать только из-за ее высокого положения — и представляете, до сих пор на душе нехороший осадок. Уж на что моя секретарша поначалу была любопытной, но и она со временем стала к этому совершенно равнодушной. Хотя не скрою, порой попадаются действительно интересные приговоренные, так сказать, с изюминкой.

Гражданка: Я все сделала, как положено.

Чиновник: Все-таки получилось, сумели себя пересилить?

Гражданка: Так ведь это был мой долг. Можно одеваться?

Чиновник: Еще пару формальностей. Возьмите сантиметровую ленту и встаньте перед камерой.

Гражданка: Надувать живот? Или втягивать?

Чиновник: Нет, напрягите мышцы посильнее. Нужно зафиксировать твердость вашей натуры. Теперь одевайтесь. Только прощупывайте каждый шов и изымите острые предметы, пояса, шнурки, в общем, все, с помощью чего заключенный может покончить с собой.

Гражданка: Ой, надо было ноги сполоснуть, а то ходила босиком, а здесь так пыльно.

Хозяйка: Перед сдачей квартиры все равно должны помыть, чего ж я подметать буду?

Чиновник: Ничего, одевайтесь так, дома вам все равно предстоит пройти санитарную обработку. И раз уж вы ухитрились набрать столько лишнего, просмотрите теперь вещи. С собой разрешается взять туалетные принадлежности и две пары белья.

Гражданка: Ага, как раз купальник и рубашку с халатом. А остальное?

Чиновник: На остальное составьте опись и примите у себя на хранение. Будете выдавать себе по мере необходимости. Ладно, пока вы этим занимаетесь, мне надо с другими разобраться.

Хозяйка: Опять несовершеннолетняя выступает?

Чиновник: Нет, она наконец-то угомонилась и косметикой мажется вполне по-взрослому. А вот у супружеской пары проблемы со смягчающими обстоятельствами. У супруги соски наливаются так эффектно, но, сколько они ни выжимали — никаких следов лактации! Вступление в брак для них не подходит — они уже женаты. Поэтому они выбрали беременность, но перед этим слишком перетрудились, и сейчас ничего не выходит.

Гражданка: Так может, они уже? Когда перетрудились?

Чиновник: Увы, физиология этого не допускает. Они заканчивали не совсем туда, где возможна беременность. Словом, тот самый случай, из-за которого вы поссорились с лучшей подругой.

Гражданка: Фу, как отвратительно! Это действительно несовместимо с национальным достоинством! Жаль, что сейчас нам нужны смягчающие обстоятельства, а не отягчающие!

Хозяйка: А нельзя на минуточку переключить их на здешний канал? Да и на несовершеннолетнюю взглянуть любопытно. Между прочим, по расположению пупков я смогла бы проконсультировать вас об их характерах и дальнейшей участи.

Чиновник: Трансляция запрещена, а насчет их участи все и так ясно — ничего, кроме помилования, нам не остается. И пупков у них сейчас все равно не видно. У супружеской пары они прижаты друг к другу, а несовершеннолетняя уже надевает платье. Точнее, костюмчик — такой, знаете, яркий, современный, хотя и довольно строгого фасона. (Монитор отключается).

Гражданка: Возвращаю вам майку. Только извините, она испачкалась, я ведь на полу лежала.

Хозяйка: Бросьте ее в ванну, потом постираю. (Включается монитор).

Чиновник: У меня для вас сюрприз! Машина у бригады все же завелась, и они уже едут к вам, минут через десять будут! Так что мы немножко поспешили с переоформлением. Быстренько раздевайтесь, готовьтесь, а вас, госпожа хозяйка, я попрошу покинуть помещение.

Хозяйка: А остаться никак нельзя? Через замочную скважину плохо видно.

Чиновник: Посторонние к исполнению приговора не допускаются.

Хозяйка: Но я, вроде, уже не совсем посторонняя.

Чиновник: Родственники приговоренных тем более не допускаются.

Хозяйка: А я и не совсем родственница. У меня сейчас статус, которого наверняка ни одна инструкция не предусмотрела. Зато потом смогу проконсультировать вас по вопросам высших духовных истин и их влияния на отношения с тещей.

Чиновник: Ну, хорошо, только тогда оденьтесь, а то вас могут спутать с приговоренной — и кому потом прикажете квартиру сдавать?

Хозяйка: Разве я не одета? На мне шорты и босоножки.

Чиновник: В спешке этого могут не заметить. Им же еще надо к супружеской паре успеть, потом к несовершеннолетней…

Хозяйка: Не могу же я надевать на себя грязное только из-за чьей-то спешки! Впрочем, у меня есть еще темные очки. Лапочка, не суетитесь! От нервозности портится цвет кожи. Я помогу вам подготовиться так, чтобы вы выглядели не хуже какой-то там кинозвезды.

Гражданка: Но вам же нельзя с обнаженной.

Хозяйка: А вы трусы не снимайте. Сказали же, что в спешке это допускается.

Гражданка: Что вы, они внесены в опись, а снимать с мертвого тела, говорят, неудобно.

Хозяйка: Тогда мы спустим их на ступни, заодно они задрапируют ваши пыльные пятки. Садитесь не прямо, а чуть вбок, так ягодицы смотрятся рельефнее. Вы — женщина привлекательная, и стесняться вам нечего. Спинку выпрямите, но не напрягайте. Волосы поправим поромантичнее. Теперь повязку. А наручниками пупок прикройте. Ну, все, чмокну вас на прощание! И не волнуйтесь, я буду с вами до конца, а потом произведу в мученицы!

Чиновник: Ох, вы уж простите, опять накладка! Надо же, самую малость не успели! Из трибунала пришли помилования вам и несовершеннолетней. Так что можете снова одеваться.

Хозяйка: Я же говорила — суетиться не стоит. Сейчас помогу наручники расстегнуть.

Чиновник: С бригадой моя секретарша уже связалась, отбой им передала. Если хотите, они вас на машине до дома подбросят.

Гражданка: А это разве удобно? Их не затруднит?

Чиновник: Чего ж тут неудобного? Вы — наша сотрудница, а им все равно по пути — мимо вас и в центр, к супружеской паре.

Гражданка: Я еще опись вещей не закончила. И вправду, зачем столько с собой набрала?

Чиновник: Дома закончите, там же ее все равно дополнять придется. А сейчас вы лучше в качестве сотрудницы сдайте хозяйке квартиру, чтобы бригаде на это времени не терять.

Хозяйка: Нет, такую грязную я не приму. Нужно прибраться, полы помыть. Что я, зря тут целую неделю не подметала? Конечно, я могу пойти вам навстречу, но тогда пусть и мне пойдут навстречу, возьмут с собой к супружеской паре.

Чиновник: Мы не имеем права брать посторонних. Тем более, что должность иерарха все же ущемляет некоторые ваши гражданские права — там ведь будет голая женщина.

Хозяйка: Но там будет и голый мужчина, а в философском плане — это как плюс и минус, они нейтрализуются. И, наконец, я не посторонняя, а родственница вашей сотрудницы. Неужели ваши сотрудники не проводят иногда по знакомству родственников?

Чиновник: Бывает, конечно. Хотя все равно требуется формальное обоснование. Мне даже жену, и ту пришлось консультантом оформлять.

Хозяйка: Так это запросто. Вы говорили, что они там сильно грешили, значит, им исповедник может потребоваться. Да и по другим вопросам проконсультировать могу. Без консультаций-то вы как опростоволосились, что вам насчет их участи все ясно!

Чиновник: Ладно, согласен. Правда, и ваша родственница в бригаде не состоит, но основание к ее допуску мы найдем — пусть поможет с документацией. У нее это хорошо получается, а исполнители как раз из графика выбились.

Гражданка: А что, разве я тоже должна буду там присутствовать?

Чиновник: В ваши прямые обязанности это не входит, но если захотите провести свою родственницу, то разумеется, только при вас и под вашу ответственность.

Хозяйка: Конечно, она пойдет! Лапочка, разве можно упускать такую возможность? Сразу двое, да еще и эффектная пара!

Гражданка: Какая уж эффектная, если пользуются столь отвратительным способом!

Хозяйка: Значит, вам будет приятно посмотреть, как их накажут. Или наоборот, знакомство с ними поможет вам преодолеть собственный комплекс перед личными обысками.

Гражданка: Да, в дальнейшем это мне пригодится. Только я не выношу вида крови, могу в обморок упасть.

Хозяйка: Чепуха, я дам вам темные очки. И к тому же, разве вы падаете в обморок, например, при виде месячных? А ведь с философской точки зрения кровь одна и та же.

Гражданка: Я об этом как-то не подумала. С философской точки зрения, наверное, есть что-то общее между месячными очищениями организма и очищением общества от чуждых элементов?

Хозяйка: Я же говорила, из вас выйдет способная неофитка. Конечно, все относительное должно смыкаться где-то в абсолюте. А поскольку ваша боязнь не абсолютна, а относительна, мы с вами вместе ее легко преодолеем.

Чиновник: Да, вы толковый консультант, не зря у вас такая солидная репутация. Я потом хотел бы посоветоваться с вами по некоторым вопросам личных взаимоотношений.

Хозяйка: Каких угодно — и личных, и служебных. Скажем, вы ведь и несовершеннолетнюю к себе приняли? Если у нее будут проблемы с заданием...

Чиновник: Ну, с ней все ясно. Прежде чем давать ей какое-нибудь задание придется искать хорошего частного преподавателя.

Хозяйка: Считайте, что нашли. Я же доктор наук, и как вы убедились, в методах педагогики для несовершеннолетних тоже разбираюсь. Так что смогу давать уроки не только грамматики, но и философии, богословия, гадания, да и над фигурой с ней поработаю — тут о квалификации вы можете по моей фигуре судить. И возьму недорого.

Чиновник: Договорились. Вы и впрямь интересная особа, я бы сказал, с изюминкой. А то я предлагал эту подработку секретарше. Она отказалась. Прямо-таки в ужасе.

Хозяйка: Ее можно понять. Небось, до сих пор опись вещей диктуют?

Чиновник: Нет, мы последовали вашему совету. Сослались на то, что несовершеннолетняя не может быть надзирательницей, и приговорили не к заключению, а к телесному наказанию.

Хозяйка: Значит, мы и к ней поедем?

Чиновник: Вот еще, машину гонять! Отправили домой. Пусть обратится к родителям, чтобы всыпали ремешка. А застесняется — подружку попросит. Но к вам будет просьба — вы уж при случае осмотрите ее пупок и составьте на нее исчерпывающую характеристику.

Хозяйка: Запросто. А хотите, по дороге попробую и насчет загробной участи вашей генеральши разузнать, если у нее пупок не повредили? Там могут быть очень любопытные данные о взаимосвязи линий судьбы и жировых отложений.

Чиновник: Только, пожалуйста, все же оденьтесь. А то бригада мужская, и вы будете отвлекать ее от служебных обязанностей,

Хозяйка: Вот уж не думала, что ваши сотрудники так легкомысленны и способны отвлекаться по пустякам. Но, пожалуй, и впрямь надо что-то набросить. Оттуда ведь придется ехать общественным транспортом, и опять будут проблемы с комитетом по защите нравственности.

Гражданка: Ой, а давайте оттуда ко мне зайдем! А то, как с подругой поссорились, я ведь все одна да одна. Так здорово будет — поболтаем, кофе выпьем, у меня и бутылочка найдется!

Хозяйка: С удовольствием, отметим ваше спасение. А заметили, что ваша участь изменилась после обращения к моей религии? Надо рассказать об этом чуде супружеской паре — вдруг они тоже захотят перейти? Тогда после казни мы произведем их в мученики.

Гражданка: С их-то отвратительными удовольствиями?

Хозяйка: Я же объясняла, что в нашей религии все относительно. Например, вы прошли через ту же процедуру в ванной, и от того, что вам удалось преодолеть себя и исполнить свой долг, тоже испытали при этом удовольствие. Разве есть тут что-то отвратительное? Кстати, принесите мне из ванной майку. Ее все равно стирать, а там одежда может заляпаться.

Чиновник: Бригада уже подъезжает, так что завершайте сдачу квартиры и выходите на улицу. Отключаю ваш канал.

Гражданка: Постойте, я с вами еще не попрощалась и не поблагодарила за все, что вы для меня сделали…

Чиновник: Мы же скоро увидимся у супружеской пары.

Гражданка: Вы тоже там будете? А говорили, что стараетесь не смотреть подобных сцен.

Чиновник: Ну, уж такую эффектную пару грех пропустить. Уж на что моя секретарша к этому равнодушна, и то просила ее непременно позвать.

Гражданка: Тогда нам лучше поспешить. А то пока будем копаться, вдруг им тоже придет помилование!

Чиновник: Нет, они настолько увлеклись, что так и не сорганизовались подать прошение.

Гражданка: Вот что значит пренебречь чувством долга!

Чиновник: Кстати, о долге. Там ведь супруга — тоже наша сотрудница, поэтому я попрошу вас лично принять ее документы, отпечатки пальцев и фотопленку, где муж ее снимал голой. И пусть она сдаст вам подушку, которую использовала в качестве личного оружия. Ну, до встречи! Машина вас уже ждет. (Монитор отключается).

Хозяйка: Давайте, где там за квартиру расписываться. Если что забыли, потом найдется.

Гражданка: Это вы забыли. Майку надеть.

Хозяйка: Спасибо, что напомнили. И сигареты захватите.

Гражданка: Да, надо взять, а то я что-то разволновалась. Вроде, все распланировано было, и вдруг так резко поменялось! Вот и гадаю теперь, как там оно дальше будет?

Хозяйка: Да чего гадать-то? Если нас куда-то везут, то с философской точки зрения, мы вступаем в полосу везения. Значит, все будет хорошо!

Гражданка: Тогда поехали!