Пока любовь растворяется в воде

7 ноября. Воскресенье

— Слушай сюда, вы должны все отрицать.

Хриплый голос. Герпес. Зостер.

— И вам здравствуйте! Отрицать что?

— Девчонка, которая утверждает, что разговаривает с Мадонной, врет. Тот скелет — не Бельтраме. Слышь, Стуки, не теряй времени на эту ерунду.

— Если ты в этом уверен…

— Ты мне не веришь? Это очень плохо. Слушай, я много чего знаю.

— Например?

— Что Бельтраме не умерла. Она живет где-то за границей.

— Серьезно?

— Ты мне не доверяешь?

Действительно. Антимама, тип, который нашел номер телефона полицейского, следит за ходом расследования и пытается повлиять на его результат, наверняка что-то знает.

— Герпес, назови мне число, которое я загадал.

Хриплый голос умолк.

— Вот видишь! У тебя нет никаких особых способностей, и никакой правды ты нам открыть не можешь.

Стуки отключился. Он не собирался тратить время на анонимных, возможно, уже вышедших на пенсию хрипунов.

Стуки встал под обжигающе горячий душ. Это не помогло ему полностью расслабиться, и когда некоторое время спустя инспектор позвонил в домофон сестер, он сделал это даже слишком решительно.

— Хорошо, я согласен, — сказал Стуки выглянувшим из окна соседкам. — Я буду возиться с мальчишкой, но в обмен на одну услугу с вашей стороны. И еще мне нужен совет.

Женщины пришли в восторг.

— Я не могу брать с собой на работу Арго, потому что, боюсь, мне придется часто отлучаться из управления и есть риск, что его прикуют наручниками к батарее.

«Главным образом потому, что пес имеет раздражающую всех привычку грызть ножки письменных столов», — подумал Стуки.

— Бедняжка! — заохали Сандра и Вероника.

— Не могли бы вы уделить ему немного вашего времени? Собаку нужно будет покормить, вывести во двор и еще желательно иногда его гладить. Арго, конечно же, будет оставаться в моей квартире. Я прошу вас об этом от всего сердца, — добавил инспектор.

— Тогда давайте показывайте! — воскликнули соседки.

— Что? — опешил Стуки.

— Где вы храните собачий корм. А вы о чем подумали?

Стуки сделал вид, что не расслышал.

— Еще вы хотели спросить у нас совета, — напомнили сестры.

— Об этом мы поговорим сегодня вечером.

Инспектор попрощался с Арго, вручая его соседкам.

— Будь мужчиной! — прошептал Стуки на ухо псу, и ему показалось, что тот его понял.

«Кто знает, что думает доктор Анабанти по поводу чудесных явлений Девы Марии?» — размышлял Стуки. Сам инспектор таким заявлениям никогда не верил, и было совершенно бесполезно пытаться его переубедить. Но у его соседа, скорее всего, найдется какое-нибудь оригинальное объяснение.

Инспектор дернул за длинную веревку дверного звонка, и появилась уже знакомая ему надпись: «Дамы и господа! Постарайтесь не беспокоить меня по пустякам». Стуки потянул за шнур второй раз. Раздался звук колокольчика, и немного погодя послышалось шарканье тапочек по полу и бесконечная серия щелчков многочисленных дверных задвижек и замков. Доктор Анабанти высунул нос на улицу, поднял глаза к небу и предсказал, что в ближайшие дни их ожидают сильные грозы и бури.

— Ну, это не страшно. Мы пережили настоящий библейский потоп, — ответил Стуки.

— При чем тут это? Проходите.

— Я займу у вас совсем немного времени. Мне бы хотелось услышать ваше мнение по одному вопросу, — сказал Стуки.

Инспектор чуть было не добавил, что кофе он уже выпил, но фитотерапевт опередил его, сообщив, что только что приготовил очищающий травяной чай.

— Это очень поможет вашей печени, — сказал Анабанти.

— В чем?

— Избавиться от всего, чем она перегружена.

Анабанти проводил инспектора на кухню — небольшую комнатку довольно спартанского вида, оборудованную лишь самым необходимым: доктор был не из тех, кто приглашает гостей на ужин. Сосед нацедил для инспектора чашку темной жидкости. Стуки улыбнулся. Надо улыбаться доктору Анабанти, когда тот потчует отварами и настоями.

— Чем я могу быть вам полезен? — спросил Анабанти.

— Я хотел узнать ваше мнение по поводу возможности бесед с Девой Марией.

Фитотерапевт сделал глоток травяного чая и прополоскал им горло.

— Постарайтесь точнее сформулировать ваш вопрос.

— На ваш взгляд, все ясновидящие попросту не дружат с головой или же они в самом деле являются проводниками в потусторонние миры?

— Стуки, позвольте мне начать издалека. Видите ли, мы все рождены, чтобы верить. Мы не можем избежать стремления воспринимать мир как нечто целое, состоящее из серии намеренных замыслов. Это — процесс нашего умственного развития. Вера в сверхъестественное приходит легко и интуитивно. Человеческий разум в своем обычном и естественном функционировании избегает напряженной работы, ведущей к усталости от размышлений, и оставляет большую часть нейронов в покое, как деньги на депозитном счете. К примеру, мысль о том, что раз существуют сложные организмы, то кто-то должен был их спроектировать и создать, проста в понимании и интуитивна.

— Да, да, хорошо. Но при чем здесь Мадонна?

— Потерпите немного, мы к этому придем. Сотворение мира единой высшей сущностью вынудило бы разум избрать серый путь асексуального размножения, по крайней мере, в долгосрочной перспективе.

— Как вы сказали? Асексуальный?

— Да, Стуки, тот, которым размножаются, например, бактерии, если для вас так будет понятнее. Сама по себе эта форма репродукции интересна, но эволюционно примитивна. Если бы все организмы размножались таким образом, мир стал бы слишком однородным.

— Я не совсем понимаю.

— Уж не думаете ли вы, что мы можем еще две тысячи лет верить, будто добрый Господь лично вдыхает свою душу в каждого новорожденного ребенка? Эдакий регулировщик, организующий передвижение душ с неба на землю и с земли на небо?

— Это не так?

— Не проще ли решить, что он однажды вдохнул душу во всю материю, сделал ею матерью и что так на Земле зародилось все живое? Жизнь — это творение, а материя — это утроба. И именно почитание символа матери приводит нас к Деве Марии.

— Я так понимаю, сегодня вы верующий.

— Если вам так угодно.

— Куда делось все ваше научное высокомерие? Вы забыли, как советовали мне спросить у креационистов[11], почему их Бог оставил на груди у мужчин соски?

— Послушайте, Стуки, чтобы иметь возможность восхищаться соборами и слушать григорианские песнопения, нам как биологическому виду пришлось заплатить кое-какую цену.

— Перевести рациональность в креативность, вы это имеете в виду? Иначе мы были бы простыми обезьянами без шерсти, но с кариесом?

— Таковы законы энергии: она может только трансформироваться.

— И это действительно работает?

— Стуки, не будьте циником.

— Не понимаю, что в этом циничного?

— Это работает, Стуки, — должно работать. Невероятное искусственное оплодотворение, первое в истории, дало невообразимый толчок креативности, породив чрезвычайно сложные религиозные верования, которые существуют уже тысячи лет. И на данном этапе они необходимы, потому что без них человек ужасен. В процессе эволюции человечество сможет избавиться от верований, которыми оно напиталось. Только тогда мы будем вынуждены изменить то, что казалось нам незыблемым. Мы эволюционируем, понимаете? Очень медленно, но непрерывно.

— Хорошо, но как же ясновидящие?

— Человеческий мозг видит то, что хочет и что может увидеть. Вы поняли, Стуки?

«Он считает их больными на всю голову», — подумал инспектор.

— Однако, — сказал доктор Анабанти, — по-моему, вопрос о Мадонне проще. Всем нам нужна абсолютная любовь, потому что земная любовь всегда относительна. Небесные отец и мать — это эликсир любви.

Инспектору Стуки нравились такие разговоры с доктором Анабанти, даже пусть он никогда не знал наперед, куда рассуждения фитотерапевта могут завести. Уже завтра тот мог запросто объявить себя агностиком, атеистом, а может, и тем и другим одновременно. Сегодня ветер дул в сторону веры, и доктор Анабанти поплыл в этом направлении.

Стуки подошел к дому Микеланджело и позвонил в домофон. Подросток вышел на балкон со своим обычным недовольным видом.

— Поторопись! — приказал ему инспектор, показывая мальчику зонт и жестом давая понять, что они опаздывают.

Елена открыла входную дверь. Стуки отпрянул: с сонным видом и в этой мужской рубашке она была так же опасна, как инъекция антибиотика при температуре тела в тридцать шесть градусов. Максимум в тридцать шесть и два.

Микеланджело обратил внимание, что эти двое слишком неподвижно смотрели друг на друга. Парнишка был в толстовке и кепке, и Елена посоветовала ему одеться потеплее: на улице шел сильный дождь. Не слушая маминых советов, Микеланджело выскочил из дома и зашагал рядом с инспектором, которому ничего не оставалось, как предложить подростку защиту своего зонта со сломанной спицей.

Инспектор Стуки торопливо попрощался с Еленой, в то время как мальчик с интересом рассматривал большую сумку, которую держал при себе инспектор.

— Оружие?

— Что-то вроде того, — кивнул головой Стуки. — Здесь инструменты, которые тебе понадобятся для работы.

— Но сегодня же воскресенье!

— Эту работу можно выполнять только в воскресенье.

Микеланджело стиснул челюсти.

— Я знаю, что твой отец вас бросил, — произнес Стуки, помолчав.

— Это вам рассказали те две сплетницы из вашего подъезда?

— Не совсем. Я спрашиваю не потому, что хочу вмешиваться в твою жизнь.

— А я ничего и не скрываю. Этот потаскун испарился с румынской шлюхой.

— Эй, малыш, выбирай выражения! — возмутился инспектор.

— И умудрился выродить такую же идиотку, как он сам.

— В смысле? У него есть дочь?

— Сейчас ей уже шесть, она на одиннадцать лет меня младше. Если я ее встречу — придушу. Все равно мы оба еще несовершеннолетние.

— Придушишь? Твоими могучими руками? Так я тебе и поверил.

— Вы меня еще не знаете. Ну так что за работа?

— Тебе у нас в управлении скучно?

— Мне вообще не бывает скучно.

— Это хорошо, но все-таки немного развлечения не повредит. Хотя бы в воскресенье и только сегодня утром. Я хочу, чтобы ты занялся культурной деятельностью.

— Что я должен делать? Петь?

Инспектор передал подростку сумку. Внутри были наждачная бумага, кисти и растворитель. Культурная миссия заключалась в том, чтобы убрать несколько надписей на стенах в окрестностях школы.

— Я не собираюсь это делать, — заявил Микеланджело.

— А придется.

— Я ненавижу чистить стены.

— А писать на них?

— Мне плевать на эти каракули.

— Значит, ты сможешь с легкостью от них избавиться. Раз тебе на них плевать, значит, и симпатии они у тебя не вызывают. Вот и отлично!

Стуки посмотрел вслед удаляющемуся Микеланджело. Края его брюк промокли, и мальчишка волочил ноги, словно тянул за собой гири.

— Может быть, тебе будет удобнее в нормальных брюках? — крикнул ему Стуки.

— Узкие брюки придумало ваше поколение, чтобы уменьшить нашу способность продуцировать сперматозоиды, — ответил Микеланджело, не оборачиваясь.

«А ведь в этом что-то есть», — подумал Стуки.

Послеобеденное время лениво скользило на подшипниках скуки. Поступающих в отделение телефонных звонков было на удивление мало. Возможно, магнитные бури на Солнце утратили свою интенсивность или пояса Ван Аллена[12] снова заработали, не позволяя высокоэнергетическим частицам добраться до Земли, чтобы возбуждать буйнопомешанных, изгонять домашних мышей, приумножать количество гениев и, главное, порождать лавину всяких «я вроде бы что-то видел», когда любая тень, каждый скрип, шорох и даже самая обычная отвертка принимают формы многочисленных, разнообразных и неминуемых опасностей. Все мы знаем, что преступления и магнитные силы идут рука об руку.

Стуки еле сдерживал зевоту, когда в его кабинет ворвался Ландрулли и объявил, что в городе нашли еще фотокопии.

— Другие фотокопии из записной книжки Аличе Бельтраме?

Антимама!

— Где и кто их обнаружил?

— Сегодня утром официант одного из баров увидел листки на уличных столиках. Похожие на те, какие он нашел пару дней назад. На всякий случай мужчина решил отнести их в полицию.

— Антимама! Фотокопии уже на столе Леонарди?

— Естественно.

Стуки ожидало очередное патрулирование с агентом Сперелли.

— Сегодня вести машину буду я, — сказал инспектор, — а ты держи связь с полицейским участком.

Он сразу же погрузился в задумчивое молчание. Стуки представлял себе, как искры объективных доказательств и интуиции соединялись в его сознании мимолетными нейронными мостиками, которые тут же распадались и в мгновение ока складывались в новые комбинации. Притихший Сперелли не смел беспокоить своего начальника.

Отвлекшись, Стуки принялся размышлять над тем, не использовали ли сестры из переулка Дотти Микеланджело в качестве приманки, чтобы поймать его самого на живца. Они что, действительно думают, что он не в состоянии понять всех их хитростей и, как дурак, попадется на удочку Елены Разведенной, Елены Нуждающейся в помощи, Елены Матери, исполненной чувства долга? Неужели он, взрослый и состоявшийся мужчина, станет выбирать себе эмоциональные страдания, руководствуясь рекламными акциями, скидками, распродажами и другими уловками, словно в дискаунтере? Елена…

— Стуки хочет знать, где вы сейчас находитесь и как продвигается работа.

Разговаривая по телефону со сослуживцами, Сперелли напускал на себя вид крутого парня, который имел право оказывать на них давление. При этом полицейский агент исподтишка поглядывал на инспектора Стуки.

— Мы делаем свое дело, — сухо ответил агент Ландрулли.

— Поторопитесь!

Ландрулли пробормотал несколько слов на своем родном неаполитанском наречии, которых Сперелли не понял. Затем Ландрулли сообщил ему промежуточные результаты расследования.

— Что говорят в управлении? — спросил Стуки агента Сперелли, очнувшись от своих размышлений.

— Обсуждают новый элемент, который раскопали наши парни: один из наследников земельного участка, где нашли человеческие кости, числится последним официальным кавалером Аличе Бельтраме. Десять лет назад он проходил по делу в качестве свидетеля.

— И это значит, что…

— …он знал жертву и скелет был найден на его земле.

— Интересный поворот. Нужно будет проверить, закопал ли он ее на своем участке или вторгся на чужую территорию. Если так, то положение подозреваемого значительно ухудшается. Ты со мной согласен, Сперелли?

— Мы все проверим, — отчеканил полицейский агент.

В полицейском управлении комиссар Леонарди и агент Ландрулли продолжали рыться в бумагах.

— Да здравствуют явления! — время от времени повторял Леонарди, копируя начальника полиции.

Было очевидно, что комиссару неприятно перечитывать свои старые рапорты. Он предпочел бы, чтобы нынешняя рабочая гипотеза оказалась ошибочной. Ведь если окажется, что кости действительно принадлежат Бельтраме, тогда всем станет ясно, что десять лет назад он что-то упустил. В тот раз и сам Леонарди, и его коллеги склонялись к мысли, что исчезновение Аличе Бельтраме было бегством экстравагантной натуры. Кто знает — может быть, она отправилась в Индию, ничего не сказав ни строгой матери, ни высокомерной старшей сестре. Такой представлялась ему эта семья: замкнутый женский мирок, богатый и буржуазный, где единственной женщиной, умеющей держать все под контролем, была самая молодая и энергичная из них, мечтавшая о побегах — и не только романтических. Вокруг нее вертелось множество случайных знакомых, бойфрендов и любовников, большей частью посредственных и лишенных глубины. Работая над делом Бельтраме в прошлом, комиссар Леонарди был убежден: рано или поздно мать и сестра ему позвонят и скажут, что расследование можно закрывать, потому что они получили письмо, которое все прояснило. И что тогда он сможет наконец расслабиться и позабыть об этом деле, ведь целых пять месяцев Леонарди имел довольно тесные отношения с призраком синьорины Аличе Бельтраме. Но шли дни за днями, и вскоре комиссар в очередной раз убедился, что жизнь никогда не останавливается и что, сойдя с любого движущегося средства, включая саму жизнь, ты просто растворяешься во тьме.

У вошедшего в кабинет к Стуки комиссара Леонарди был мутный взгляд и темные круги под глазами.

— О каком новом элементе идет речь? — спросил инспектор.

— Джакомо Бенвенью. Врач. Впрочем, «элемент» не такой уж и новый: я уже встречался с ним сразу после исчезновения синьорины Бельтраме. Не думаю, что его стоит рассматривать как одну из версий.

Стуки ничего не ответил.

— Как же это все меня бесит! — воскликнул Леонарди, выходя из комнаты.

Сестры из переулка Дотти были убеждены, что инспектор, уже ставший жертвой прекрасных глаз Елены, просто нуждался в небольшом утешении — дружеской беседе, которая развеяла бы его сомнения по поводу чувств женщины. Ох уж эти мужчины! Их страхи всегда приходится устранять женщинам, а иначе они наотрез отказываются строить любые отношения.

Чтобы хоть немного скрасить сырость вечера, соседки приняли Стуки с большой теплотой. Каково же было удивление сестер, когда вместо того, чтобы всплакнуть на их дружеском плече, полицейский начал расспрашивать о некой Аличе Бельтраме.

— А это еще кто? — воскликнули разочарованные Сандра с Вероникой.

— Женщина из Тревизо, бесследно исчезнувшая около десяти лет назад.

Сандра как будто что-то такое припоминала.

— Может быть, вы читали об этом в газетах или видели репортаж по телевизору? На днях был найден скелет, который мог бы принадлежать синьорине Бельтраме.

— Инспектор, мы не тратим свое время на телевизор. Жизнь проносится, словно один миг.

Стуки попытался обобщить основные факты этого дела. Затем он рассказал сестрам о страницах дневника. Вчера вечером инспектор прочитал их все несколько раз, даже вслух, пытаясь представить, каким тоном могла бы это сказать Аличе. Ироничным? Горьким? Жестоким? Стуки не мог ответить на этот вопрос. Если говорить откровенно, кое-где полицейский даже улыбнулся. Мужчины, что тут можно добавить? Сестры широко раскрыли глаза от удивления, услышав, насколько свободны были нравы Аличе Бельтраме. Вот это да! Есть чему поучиться!

— Вы действительно ничего о ней не слышали?

Вероника ответила, что десять лет назад она была моложе и наивнее, чем теперь.

— Сандра, у вас ведь столько знакомых.

Сандра заметила, что и она десять лет назад была моложе.

— Понимаю, — произнес Стуки и показал соседкам копии листов из записной книжки Аличе, которые, как предполагалось, были связаны с ее исчезновением.

— Надеюсь, что вы поможете мне установить личности мужчин, основываясь на их, скажем так, не совсем обычных описаниях.

— Сколько у нас на это времени?

— Я оставлю вам фотокопии, и мы все обсудим завтра вечером, — ответил Стуки.

Инспектор посмотрел на Арго, пережившего первый день забот соседок. Собака улыбалась, но поменьше.

Любовь растворяется в воде. Как соль и сахар. О, адвокат был совсем с этим не согласен. Он говорил, что любовь лишена материальных свойств, какие есть у сахара и соли. Любовь — это эссенция души, так он выражался. Отличная отговорка, чтобы прыгать из одних отношений в другие, словно кузнечик, ведь у любви природа духовная, эфирная, неосязаемая, ее невозможно захватить и удержать.

У адвоката были замечательные очки, слишком красивые для такого кузнечика, как он. Они казались рамкой картины, оправы было больше, чем глаз. Впрочем, форма очков идеально подходила к его длинноногой фигуре. «Длинноногий» — это, конечно же, не оскорбительная характеристика, даже наоборот. Если вы, допустим, пойдете к портному, чтобы сшить себе брюки, и тот вам скажет: «Вы, синьор, такой длинноногий», — радуйтесь, потому что вам досталась хорошая наследственность. Было бы гораздо хуже, если бы вы унаследовали бедренную кость длиной десять сантиметров, вот тогда это слово звучало бы как издевательство.

Конечно, если бы кто-то заявил, что у адвоката длинноногий интеллект, то это не было бы комплиментом, но, к счастью, пока никто не пришел к такому заключению, даже его жена-оса. Бедняжка, ее собственный интеллект был довольно плоским, но не она в этом виновата. Оса слишком усердствовала с низкокалорийными диетами, чтобы сохранять свою осиную талию, которая так нравилась кузнечику, и от этого, к сожалению, страдал ее мозг. Она подвергала себя такому количеству физических упражнений, что из-за удлинения мышечных волокон нейроны отдалялись друг от друга и вынуждены были перекликаться, будто горцы между двумя альпийскими долинами. Так в ее речи рождались долгие паузы, которые иногда могут служить для артистического усиления в диалоге, но превращаются в болезненные пустоты, когда, например, нужно ответить на простой вопрос: Сколько сейчас времени? Ты купила то, что я просил? Ты разожгла камин? Как я ее понимаю, бедную осу. Ведь жить рядом с кузнечиком — сверхчеловеческий подвиг. Он дни напролет только и делает, что жует и прыгает, прыгает и жует. Это весьма нервирует.

Создавалось впечатление, что у адвоката имелось множество отличных идей. Он отпускал острые замечания и блестяще владел речью. Но я-то знала, что достаточно схватить его за кончики его красивых, сложенных вместе и похожих на хвост крыльев и держать его так, дрожащего, но неподвижного, чтобы кузнечик показал себя таким, какой он есть на самом деле. Увы! Он был всего-навсего пребывающим в постоянном страхе насекомым. Подобно кузнечику, который прыгает, как только его заметят, так и адвокат подскакивал от испуга по малейшему поводу: внезапная встреча, слишком откровенный телефонный разговор, дерзкая эротическая просьба.

О, он умел защищаться, он знал, как за себя постоять. Ведь в суде он был защитником, а не прокурором. Он разыгрывал театральные представления, произносил бесконечные речи в свою защиту перед жизнью, находил экзистенциальные оправдания, сыпал двусмысленными проклятиями. Все эти уловки ему были необходимы, чтобы в нужное время сорваться с места и сбежать. И как же весело мне было его преследовать, догонять и убеждать снова и снова. Я умела пригвоздить к себе адвоката привычкой, постелью, тайными свиданиями.

Бедная оса! Подписываясь именем Летиция, сколько писем я ей написала! И все для того, чтобы вынудить ее воспользоваться своим жалом. Она должна была пронзить им кузнечика и смотреть, как тот страдает. Обездвиженный, адвокат показал бы наконец свою истинную сущность: жалкий господин с острыми коленками, слегка выпирающими лопатками и торчащим животом. Интересный объект для рисования. Но точно не для того, чтобы вместе состариться.

Аличе