Пока любовь растворяется в воде

12 ноября. Пятница

Осеннее солнце поддалось внезапной усталости, и на горные вершины опустились снег и холод.

Стуки открыл створки шкафа, отыскивая теплую куртку. Инспектор никогда не перекладывал в шкафу сезонную одежду. На полках хаотично и бессистемно громоздились самые разные вещи, будто пытаясь предугадать капризы погоды и внезапные изменения климата. Стуки отодвинул несколько льняных пиджаков и старое, довольно потертое пальто, которое он любил как ценную книгу. В ту самую секунду, когда мужчина обнаружил то, что искал, в его уме мелькнула мысль: «С какой стати мне подписывать своим именем то, что я записываю в личной записной книжке? Ведь я и так знаю, что текст написан мной».

Инспектор вспомнил слова Микеланджело о Бельтраме. Этот малолетка додумался прятаться за их домом, чтобы следить за женщинами, и это еще раз подтверждало, что причины его ненависти к учительнице были глубоки. У самого Микеланджело, скорее всего, были не все дома, и Стуки не мог исключать, что подросток банально нафантазировал, чтобы хоть как-то навредить ненавистной училке. Доверять во всем, без сомнения, подростку было нельзя. Надо сегодня обязательно послать агента Сперелли, чтобы тот разобрался в ситуации.

Была пятница — день, когда у учительницы Бельтраме не было уроков. Инспектор решил воспользоваться этим обстоятельством и сходить в школу. Он хотел поговорить кое с кем и понаблюдать — разумеется, весьма деликатно, ведь такие места сами по себе довольно непросты. Нужно суметь найти подходящего человека и задать правильные вопросы, чтобы получить нужные ответы.

Стуки подождал, когда прозвенит звонок на перемену. Во время перемены всегда царит хаос, и он мог бы сойти за рабочего, загружающего в торговые автоматы пакетики с чипсами, или, на худой конец, за недовольного родителя.

Оглядевшись по сторонам, инспектор решил, что техничка, демонстрирующая свое властное присутствие в школьном коридоре, была именно тем человеком, которого он искал. Стуки дождался, когда прозвенел звонок на урок и ученики и учителя вернулись в классы, и приступил к делу. Для начала он, совсем как в американских фильмах, показал женщине свое полицейское удостоверение.

— Наркотики? — деловито спросила техничка.

— В следующий раз, — строго отчеканил Стуки.

— Значит, до вас все-таки дошли наши сигналы о странностях с туалетной бумагой, — радостно воскликнула женщина.

— О чем вы говорите?

— Каждое утро я лично разношу туалетную бумагу во все туалеты в школе, а на следующее утро ее уже нет. У меня имеются кое-какие соображения на этот счет, — произнесла техничка, настороженно осматриваясь вокруг.

— Вы кого-то подозреваете?

— Несомненно! Это проделки подсобного рабочего, который убирается в школе днем. Либо у него проблемы с кишечником, либо он перепродает туалетную бумагу, одно из двух.

— Или вы покупаете ее слишком мало, — предположил инспектор.

Техничка заметно сникла.

— Впрочем, я здесь по другому делу, — продолжил Стуки. — Мне нужно задать вам несколько вопросов об одной учительнице. Сами понимаете, это дело конфиденциальное и разглашению не подлежит.

Женщина подняла на Стуки честные глаза и прошептала, что она всегда умела хранить секреты, особенно те, которые могли повлечь за собой отставку министра просвещения.

— Очень хорошо, — ответил инспектор.

Они разговаривали минут десять, стоя возле кофейного автомата. Как отметил про себя Стуки, кофе здесь был намного хуже, чем у них в полицейском управлении. Ландрулли от такого просто упал бы в обморок.

Для начала Стуки попросил техничку рассказать ему подробнее о сути конфликта между Микеланджело и учительницей Бельтраме.

— В школе было организовано воспитательное мероприятие на тему СПИДа, — начала женщина. — Совсем молоденькая докторша вела с подростками медицинские разговоры про секс и средства предохранения, ну, вы понимаете. Она принесла с собой презервативы, некоторые из них были разноцветные. Мальчишки на перемене стали их надувать и разбрасывать по классу. Докторша рассердилась и послала за классным руководителем.

— То есть за Беатриче Бельтраме.

— Та в ярости врывается в класс…

— А этот дурачок Микеланджело?

— Сначала он запихал весь мел в синий презерватив, сказав, чтобы они не писали на доске всякую чушь. Потом стал скакать по партам, играя с тем, что он называл воздушными шарами любви. Весь класс, разумеется, ему буквально аплодировал.

— Представляю, как рассердилась Бельтраме.

— Да, и накричала на всех, а особенно на Микеланджело. А тот ей ответил что-то вроде того, — техничка церемонно потупила глазки, — что таким старым шлюхам, как она, вообще не место в школе.

Последние слова женщина произнесла с нескрываемой радостью.

«Вот хулиганище!» — подумал Стуки о Микеланджело.

Техничка заверила инспектора, что Беатриче Бельтраме очень уважаема своими коллегами и что со своими учениками она строга, да, но справедлива.

— Единственное, что я заметила, — продолжила техничка, чувствуя непреодолимую потребность исполнить свой долг, — что учительница Бельтраме делает слишком много фотокопий, за счет школы между прочим. Что же касается ее прямых профессиональных обязанностей — лично я ничего плохого о ней сказать не могу, ведь с современными подростками не так-то просто общаться. Думаю, что синьорина Бельтраме ждет не дождется, когда сможет выйти на пенсию.

— Инспектор! Они цветут! То есть… почти. Приходите! Вы сможете?

Елена. Стуки задержал дыхание.

— Когда?

— Сегодня? Или вы заняты?

— Хорошо, я приду, — сказал Стуки.

Что ему еще оставалось делать?

Едва он отключился, как сотовый телефон снова зазвонил.

«Что еще она забыла?» — подумал Стуки, взволнованный полученным приглашением.

— Микеланджело? Конечно же, я жду тебя в управлении. Ты хочешь продолжать работу в архиве? Хорошо, договорились.

Все-таки ему тогда пришла в голову потрясающая идея. «Очарование удостоверений личности и на него подействовало», — подумал Стуки. Когда инспектор только-только начинал свою карьеру в полиции, он с удовольствием ходил в архив, выискивая среди множества копий удостоверений личности фотографии подозреваемых в совершении преступлений. Стуки казалось, что он имел доступ к бог знает каким секретам, хотя речь шла о вполне открытой информации. Тем не менее система, связывающая лицо человека с его данными, вызывала у Стуки восторг. Ему казалось, что он проникал в самую суть людей: кто они, какие у них лица, где они живут и чем занимаются.

Недалеко от полицейского управления Стуки заметил Микеланджело. Вид у подростка был довольно унылый. Инспектор вспомнил, что через несколько дней мальчику предстояло вернуться в школу и, должно быть, эта мысль не доставляла ему никакого удовольствия.

— Мне рассказали, какой спектакль ты устроил в школе, — сказал мальчишке Стуки. — Бьюсь об заклад, что в тот момент ты чувствовал себя героем: вывести из себя старую деву из хорошей семьи, саму сдержанность и поджатые губы. Как смело!

— В школе нас пичкают бесполезной информацией, как гусей грецкими орехами. Чтобы защититься от метеоритного дождя, нам предлагают зонтик. Я не могу с этим смириться! — сегодня утром Микеланджело явно был в ударе.

— Я заживо замурую тебя в архиве, — прошипел Стуки.

— По-любому лучше, чем в школе.

Микеланджело подозрительно взглянул на инспектора.

— А вы чем будете заниматься этим утром?

Стуки на секунду заколебался. Он понял подоплеку этого вопроса.

— Я буду работать.

— Моя старушка сегодня утром была вся на нервах, — как бы между прочим заметил мальчик.

— Серьезно?

— Я подозреваю, что она ждет кого-то в гости.

— Послушай, Микеланджело, не то чтобы для меня это было так уж важно…

— Что?

— Кем работает твоя мама?

— А вам зачем?

— Чтобы точнее оценить твой культурный уровень. Чтобы узнать тебя получше.

— Ага, чтобы быстрее съесть тебя, Красная Шапочка!

— Вот дурак!

— Она сажает деревья или что-то в этом роде.

«Мне это не так уж важно…» Ложь!

Стуки позвонил в дверь дома Елены, радуясь, что вовремя отправил Микеланджело в архив. Да, пожалуй, радость — подходящее слово, чтобы описать то, что он сейчас чувствовал.

Елена через дверь попросила инспектора подождать пару минут. Она озабоченно взглянула на кактусы, цветки которых почти распустились, и понюхала воздух, стараясь уловить их аромат. Что-то такое чувствовалось, хотя и довольно неопределенное. Но ведь все не может быть идеально. Поправив локоны, Елена открыла инспектору дверь.

Стуки стоял на пороге, засунув руки в карманы кожаной куртки. Казалось, он сейчас достанет ключи от рая или, на худой конец, от своего старого мотоцикла «Морини». Мужчина был заметно смущен. Инспектор совсем не разбирался в ботанике, и ему не так часто доводилось вести разговоры, сидя напротив горшков с кактусами. Растения показались Стуки покрупнее, чем они были несколько дней назад. Полицейский присмотрелся получше: заметно крупнее, если уж на то пошло.

— Кажется, они немного подросли, — произнес Стуки.

— Это эффект цветения: растения выглядят более эффектно. Вы заметили, какие нежные у них цветки?

Без сомнения, цветы были просто великолепны, но инспектор продолжал оценивать размеры четырех кактусов, красовавшихся перед этой странной парой двуногих существ.

— Простите, но я вынужден настаивать. Эти кактусы намного больше тех, которые я видел в прошлый раз. Тот же вид, это правда…

Елена широко раскрыла глаза, делая вид, что очень удивлена, но тут же расхохоталась.

— Я их специально заказала. Если бы я ждала, когда зацветут мои кактусы, тогда бы вы… тогда бы я…

— Тогда что?

— Я бы еще целый год прождала, — ответила Елена, разглаживая рукав свитера. — Мне и так пришлось ожидать несколько дней, потому что такие кактусы не очень легко найти, они довольно редкие.

Ну и дела! Стуки потерял дар речи.

— Какие «такие»? — только и сумел вымолвить инспектор

— С бутонами. Мне пришлось хорошо постараться. К счастью, с моей профессией…

— Ты работаешь в питомнике? — спросил Елену Стуки, на замечая, что перешел на «ты».

Елена рассмеялась.

— Если бы! Я бедный инженер и работаю в компании, которая занимается вопросами экологии.

— Микеланджело сказал мне, что ты сажаешь деревья.

— Для него все, что касается окружающей среды, имеет отношение к деревьям. Конечно, мне приходится иметь дело со многими компаниями, работающими в этой сфере.

— Но даже тебе было нелегко найти кактусы с бутонами.

— Да, особенно этого вида.

Со Стуки это не так часто случалось — даже, можно сказать, никогда такого не было, чтобы женщина пригласила его посмотреть цветение кактусов. У его мамы Парванех много лет жил в доме кактус перуанского происхождения под названием эспостоа. Это было довольно экстравагантное растение, похожее на большой, мохнатый, ощетинившийся шипами кокон, выросшее намного больше, чем предсказывали продавцы. «Синьора, не беспокойтесь! Поставьте его в угол комнаты, кактус не вырастет больше метра в высоту». На самом деле, он вымахал чуть ли не под два метра и почти касался потолка.

— Чем именно занимается инженер-эколог? — спросил Стуки.

— Я пытаюсь сделать так, чтобы мир не стал хуже.

— И получается?

— О да! Даже если тех, кто ему вредит, гораздо больше, чем тех, кто о нем заботится.

— То есть, можно сказать, что твоя работа не решает проблемы.

— Так же, как и твоя работа следователя. Найти убийцу не лишит его стремления убивать.

— Согласен.

— Кофе?

Стуки слышал, как Елена открывала и закрывала ящики на кухне.

— Сфотографируешь для меня цветущие кактусы? — крикнула она ему.

— Мне нечем фотографировать.

— А сотовый?

— Мой? Он у меня допотопный.

— Это ты еще моего не видел, — отозвалась Елена.

Женщина вышла из кухни, неся на миниатюрном подносе кофейник, две чашечки и сахарницу.

— Послушай, я хотел тебя спросить, — проговорил Стуки. — Почему ты не пригласила меня посмотреть на цветы вечером? Так сказать, в свете вечерней зари.

— Вечером Микеланджело дома.

Такая близость их лиц, такое мягкое касание теплых, податливых губ со вкусом кофе…

Это был поцелуй, стремительно распахнувший заржавевшие врата памяти, читающий дневник первой любви, теплый и уютный, как старое, одно на двоих, бабушкино одеяло, интимный, как общее дыхание, ароматный, как только что распустившийся цветок, и бесконечный, как безбрежная гладь океана.

Это всего лишь поцелуй, Стуки!

Несколько секунд они не шевелились.

«Завтра возьму выходной на весь день», — решил инспектор.

Комиссар Леонарди не поверил своим ушам. Что? Они в самом разгаре такого сложного расследования, а он, Стуки, вздумал отдыхать?

— Всего один день, — настаивал инспектор Стуки.

— И какие же у вас неотложные дела? — язвительно спросил Леонарди, зная наперед, что ответа он не получит.

Шагая по коридору, Стуки блаженно улыбался. Он встретился взглядом с агентом Сперелли, который поднял вверх большой палец: все окей!

— Так, значит, это старая Бельтраме распространяет фотокопии по всему городу? — спросил Стуки.

— Нет, — ответил Сперелли, — она вышла из дома вместе с дочерью, но вскоре они расстались, и мать пошла одна в продуктовую лавку за покупками.

— Вы не подумали проследить и за учительницей тоже?

— Вы нам не сказали…

«В таком случае, ты это заслужил, — подумал инспектор. — Вы все это заслужили: чтобы я сел в кресло и больше пальцем не пошевелил. Ну и получайте!»

Любовь растворяется в воде, как соль и сахар, которые нет никакого смысла смешивать вместе. «Никогда не исключайте ни одной комбинации», — так любил повторять фармацевт. Он был весьма привлекательным мужчиной, гибким, как сороконожка. Эксперт по водным и спиртовым растворам, порошкам и микстурам.

Он владел лучшей аптекой в городе. Старинный прилавок восемнадцатого века из мореного дуба, стеклянные витрины с аптечными банками, наполненными лекарствами и украшенными этикетками с готическими надписями: они были в состоянии излечивать больных уже одним своим видом. Казалось, что продавцы аптеки скользили на воздушных подушках, изящно предлагая клиентам сироп от кашля или мазь от геморроя и улыбаясь даже тогда, когда ваш экспресс-тест на уровень глюкозы в крови кричал от боли.

Та же серафическая невозмутимость олицетворяла философию владельца аптеки — довольно приятной сороконожки. Он был глубоко убежден, что раз его заведение держится на боли, то оно не предназначено для полного избавления от нее человека, а лишь для ее смягчения. «Ведь если мы полностью излечим все болезни, отпадет необходимость в аптеках, — говорил фармацевт. — Мы разбавляем боль, аптека сама по себе — отличный растворитель».

— Значит, она растворяет и любовь? — спрашивала я его каждый раз, когда он брал меня собой в Триест, стремительно несясь по скоростной дороге, словно горизонтально запущенная ракета.

— Кто знает, — отвечал он, двигая множеством рук, которые позволяли ему одновременно вести машину, звонить по телефону и нежно касаться моего колена, мочки уха или волос, которые он обожал.

Как и всякая сороконожка, фармацевт казался истинным гимном движению. Было что-то глубоко чувственное в этом координированном перемещении рук. Я следила взглядом за плавными движениями его пальцев и кистей, и это приводило меня в неистовый экстаз. Казалось, он был жидким и неуловимым, словно ртуть, но способным при этом с неожиданной скоростью захватить все что угодно. И прежде всего — несметное количество синих таблеток, которыми он торговал из-под полы среди своих клиентов-мужчин, соединяя тем самым некие подпольные лаборатории Восточной Европы с «дисфункциями местного разлива», спровоцированными слишком строгой субординацией на рабочем месте и законами гравитации.

Сороконожка уверял меня, что сам он никогда не пользовался этими препаратами. «Я их продаю, но не одобряю», — говорил он. Кто знает, было ли это правдой? А как доказать обратное? Антидопинг? Это один из тех случаев в жизни, когда нужно мыслить прагматично.

Фармацевт не лгал. По крайней мере, не во всем. И стоит отдать должное его чувству юмора, которое не часто встретишь среди представителей его профессии. Он вел подробный реестр клиентов, которым продавал ярко-синие таблетки надежды. С фамилиями, адресами и телефонами. Исключив наиболее пожилых из них, в отдельный список он записывал мужчин, чьих жен сам регулярно навещал. В то время как фармацевт способствовал походам мужей налево, продавая поддельное лекарство с букетом самых разнообразных побочных эффектов, он лично утешал их жен. Кстати, любовью он занимался как это делают только сороконожки. Не снимая обуви.

Аличе