Реваз Утургаури

РАБОТА И БЫТ

Я не был «начинающим специалистом». Работа в центральном аппарате МИД, где мне посчастливилось поднабраться уму-разуму у мудрого Кости Шувалова, во многом помогла разобраться в лабиринтах дипломатической жизни, наметить свой путь, задачи и способы их достижения.

«Имей в виду, — напутствовал меня Костя перед отъездом в Иран, — если не хочешь, чтобы тебя там смешали с говном, ты должен все проблемы в стране знать на уровне лучших специалистов посольства, а исфаганскую тему — как никто другой!» Поэтому первым, с чего я начал работу в генконсульстве, стала организация сбора информации.

У нас в кино и популярной литературе действуют устойчивые стереотипы: строгие мужчины в пальто с поднятыми воротниками, ночью, под дождем, в кривых переулках городских окраин встречаются с такими же мужчинами и получают от них перетянутые бечевой пакеты. В них содержится секретная информация.

Может быть, где-то так и бывает, но в данном случае все выглядело иначе: на местном строительном рынке мы с завхозом купили большое количество медной проволоки, из нее на крыше административного здания соорудили мощную крестообразную антенну; из Москвы доставили приемник «Север» отечественного производства, используемый на полярных станциях. Это был здоровенный, тяжелый железный ящик с кристаллической шкалой частот и автоматической настройкой, по тем временам — явление уникальное. Когда к нему подсоединили антенну, он начал улавливать любые звуки на любом расстоянии, вплоть до шелеста волн Ледовитого океана. А уж голоса радиостанций иранской оппозиции, прятавшиеся где-то неподалеку, несмотря на маломощность, звучали из него как передача «С добрым утром, малыши» по домашней трансляции. К приемнику присобачили обычный магнитофон, и с ним он работал круглые сутки, автоматически перестраиваясь в нужное время на заданную частоту. Дежурные коменданты только кассеты в магнитофоне меняли.

Каждый день начинался с обработки информации. Я садился рядом с машинисткой, брал толстую пачку свежих центральных газет, журналов и местной исфаганской прессы и начинал вслух переводить с листа нужные мне материалы. Потом то же самое делал с записями вчерашних новостных радиопередач, собранных со всего мира, и материалами иранского телевидения. Закончив, раскладывал напечатанные переводы по тематическим досье. На все уходило два — три часа.

Вторая половина дня посвящалась приему посетителей или работе в городе, где я встречался с разными людьми — жителями Исфагана, с которыми вскоре после приезда сумел завести знакомства. Среди них были владельцы магазинов, антиквары, врачи, торговцы базара, промышленники, студенты и даже муллы. Я интересовался простыми вещами, относящимися к сфере их деятельности, и они, естественно, отвечали. Завязывалась беседа, в ходе которой так или иначе разговор заходил о современной экономике и политике. При этом я в основном только слушал, и то, что узнавал, часто оказывалось весьма полезным для дела.

Таким образом, через несколько месяцев собранная из многочисленных альтернативных источников, сопоставленная, опровергнутая или подтвержденная информация превращалась в системную базу данных и позволяла ответственно информировать Центр по всему кругу интересовавших его вопросов. Эта работа не прекращалась ни на один день и продолжалась все пять лет моей командировки. Случалось, что я отправлялся на несколько дней куда-то по стране или в столицу, но материалы все равно собирались, и, вернувшись, я непременно их обрабатывал и перепроверял.

Этот труд не был для меня однообразным и утомительным, он имел свой вкус и азарт. Особенность провинции, в плане сбора информации, заключалась в относительной слабости местной цензуры. Здесь можно было обнаружить такие данные, которые ни при каких обстоятельствах не могли стать предметом гласности в Тегеране. Информация, поступавшая в эти годы из консульства, внимательно изучалась в Москве52.

Вот так! Все абсолютно легально, и никаких тебе агентурных встреч по ночам на кладбище.

Второе, что я сделал, — сочинил марш генерального консульства. Мне неожиданно пришла в голову мысль: у кого только в нашей стране нет своих маршей?! У монтажников — есть, у сталеваров — есть, хлеборобов, скотоводов, ткачих, поварих, парашютистов, хоккеистов, практически у всех! А у работников консульской службы до сих пор нет! Следовало немедленно исправить этот пробел. По законам жанра слова должны были быть доходчивыми, музыка — бравурной. Сказано — сделано, и вскоре песня «пошла в народ» и «народ песню принял»!

Сочиненная в 1983 г., она до сих пор крутится на магнитофонных пленках (теперь уже на CD) в наших загранучреждениях по всему миру.

Солнышко рассеяло темной ночи мрак, В генеральном консульстве поднимают флаг. Яркое полотнище реет на ветру, Гордость разливается по всему нутру! Хоть в папуасском городе, а все ж имеет вес Внешнеполитический наш интерес. Вот почему по проволоке, разгоняя мрак, Вверх летит стремительно ярко-красный флаг. И пусть зубами щелкает за забором враг, Мы в генеральном консульстве поднимаем флаг!

Кроме информационно-аналитической работы и песенного творчества я занимался массой других дел. На мне были переписка и прямые контакты с генерал- губернаторством. Надо сказать, что его руководство, несмотря на сложные двусторонние отношения, держало себя с нами весьма корректно. В этом деле большое значение имел личностный фактор: иранец может плохо относиться к твоей стране, но в первую очередь он видит перед собой человека, и если лично в тебе усматривает достоинство, порядочность и уважительное к себе отношение, то на генетическом уровне не может проявить враждебность. Так он выращен.

Может, я льщу себе, но полагаю, что было именно так. Важным моментом становления отношений стал случай с Махмудом.

Весной 1983 г., в самом начале моей командировки, из Центра пришло указание уволить сотрудников-иностранцев. Оно касалось не только консульства в Исфагане, но всех без исключения советских загранучреждений. Такая мера была вызвана активизацией международного терроризма, и КГБ принимал превентивные меры.

В нашем случае иностранцем являлся один- единственный человек — сторож Махмуд. Он верой и правдой служил здесь еще со Второй мировой войны, был надежным хранителем территории и имущества генконсульства, когда оно пустовало, т.е. в течение двадцати лет. После возвращения наших в 1969 г. перешел на должность садовника и так же честно исполнял эту работу еще пятнадцать лет, получая за нее гроши. Он был небольшого роста, худеньким, улыбчивым стариком, очень немногословным. О том, чтобы отстоять его, не могло быть и речи: кто в Центре будет слушать про какого-то Махмуда?! Нам предстояло сообщить этому человеку, что завтра его семье нечего будет кушать.

— Я туда не пойду, — кивнув головой на консульский сад, где трудился старик, сказал Растерянный, — иди ты, у тебя лучше получится.

Мне до сих пор нелегко вспоминать эту сцену. Когда я выдавил из себя какие-то слова, Махмуд посмотрел на меня непонимающим взглядом и произнес: «За что?!» В ответ я молча развел руками. Он медленно повернулся, ушел за деревья в глубь сада, встал на колени и начал молиться. Затем собрал свои вещи в небольшой узелок и вышел за ворота генконсульства. Больше его здесь никто никогда не видел.

На этом можно было поставить точку, но я не смог. На следующий день поехал в политический департамент генерал-губернаторства, с которым мы были в постоянном контакте, и, нарушая все существующие у нас порядки, рассказал о случившемся. Попросил прислать нам официальное письмо о необходимости выплатить бывшему служащему денежную компенсацию за увольнение. Причем посчитать так, чтобы сложилась максимальная сумма. В департаменте работали толковые люди, и вскоре такая бумага с перечнем статей иранских законов и указанием внушительной цифры легла на стол Растерянному. Возражать он не мог, и бухгалтерия выдала деньги. Но тут возникла загвоздка: Махмуд отказался их принимать, причем не только от нас, но и от сотрудников губернаторства. Они мне потом рассказали, какую придумали хитрость: привели к старику известного в Исфагане муллу, которому заранее все объяснили, и мулла заявил Махмуду, что Аллаху угодно, чтобы он взял деньги. Лишь после этого гордый нищий старик принял конверт.

В моем поступке, безусловно, присутствовал риск. Если бы руководству стали известны его детали, голова моя тут же слетела бы с плеч. Но я считал, что действую по справедливости, а косвенным результатом явилось расположение ко мне иранцев, которое в дальнейшем всем нам значительно облегчало жизнь.

Помимо связей с генерал-губернаторством я занимался нотариатом. В Исфагане на металлургическом комбинате и ТЭС трудилось более тысячи человек, оставивших семьи в СССР, поэтому работы на этом участке хватало.

На стройках периодически случались ЧП, бывали со смертельным исходом: люди падали из окон, травились газом, денатуратом. К расследованию уголовных дел мне также приходилось подключаться.

Расскажу об одном случае, происшедшем в Ахвазе, где наши строили ТЭС «Рамин». Был там один переводчик персидского языка, по словам сослуживцев — роковая пьянь. Однажды, напившись до потери ориентации, он перепутал дом в рабочем поселке (они там все однотипные) и вошел в здание, где жили иранцы. Открыл чужую дверь своим ключом и улегся в одежде в кровать. Вскоре пришли хозяева, муж с женой, судя по всему, приличные люди, увидели пьяного «шурави»53 на своем брачном ложе и, чтобы не поднимать скандал и не создавать человеку проблемы, решили тихонько его разбудить. Но не тут-то было. То есть разбудить-то они его разбудили, да вот тихонько не получилось. Открыл он красные глаза, увидел чужеземцев и осерчал — чего приперлись без приглашения?! Подскочил, схватил какую-то швабру и ну их по квартире гонять, иранцев этих, да с матерком, с угрозой оставить детишек сиротами. Примчались двое полицейских, он — на них. Ни дубинок, ни пистолетов не побоялся! Скрутить его смогли только наши: монтажники, сварщики. Более того, у ребят хватило ума тут же засунуть его в джип, накидать сверху какого-то барахла и помчаться прямиком в Тегеран в посольство. На следующий день с утра полиция подтянула силы и окружила поселок: «Выдавайте, — кричат, — хулигана!» А наши: «Какого?!» Ну, у тех уже данные есть: «Подайте, — кричат, — г-на Борю!» — «А он, — отвечают, — отъехал!» — «Как отъехал?! Куда?!» — «В Тегеран, — говорят, — на лечение!»

Целый год Борю прятали в посольстве. Мы представили дело так, будто он, бедолага, от переутомления на работе страдал бессонницей и выпил накануне не литр финикового самогона, а всего лишь пару таблеток снотворного. Они, мол, и послужили причиной инцидента. А что делать? В противном случае по иранским законам ему грозило наказание палками, а потом еще много лет тюрьмы. Но нет худа без добра: от страха Боря полностью бросил пить.

Я был наслышан об этой истории, но впервые увидел героя спустя год, перед поездкой в суд. В посольстве ко мне подошел маленький тщедушный мужчина средних лет, с несчастным тоскующим взглядом. «Выручи, друг! Век не забуду», — неожиданно обратился он ко мне по-грузински. Оказалось, он раньше жил в Тбилиси, там и выучил грузинский язык.

Суд в Ахвазе был профанацией, все вопросы с иранцами были обговорены заранее. Мулла, заседавший в суде, произнес какую-то формальную речь и выдал мне Борин паспорт. Вскоре радикально непьющего Борю в сопровождении пары наших здоровенных ребят вывезли из Ирана в Союз.

Чтобы подобные инциденты не становились нормой, генконсульство проводило с советскими гражданами постоянную разъяснительную работу. Называлась она — «консульская беседа». Все вновь прибывающие из СССР специалисты должны были через нее пройти. Их привозили к нам на автобусах, сажали в актовый зал, и я в течение часа рассказывал им о «правилах поведения советского гражданина на территории Исламской Республики Иран». Особый акцент в этих беседах делался на недопущении изготовления и употребления алкоголя и последствиях его изготовления и употребления. Карательные меры со стороны как исламских, так и советских властей я описывал, не жалея красок. Вновь прибывшие слушали с подавленным настроением, вопросов почти не задавали и в конце расписывались в журнале, что всё теперь знают. Но наши страшилки пугали народ недолго, а на спецов, приезжавших во вторую или третью командировку, не действовали вообще. Как-то после завершения одной такой беседы с группой «старичков» на предложение задавать вопросы из зала спросили: «Скажите, а как по-персидски будет — можжевельник?» Я искренне растерялся. Знаете, когда ты считаешься классным специалистом в каком-то деле и вдруг выясняется, что в нем тебе неизвестны элементарные вещи, становится неловко. Так случилось и со мной. Я постарался скрыть смущение, обещал уточнить и обязательно сообщить при случае. На этом и разошлись. Но все-таки что-то в том вопросе мне показалось странным, и дня через два, когда оказался на ТЭС, я перепроверил свои сомнения у опытного человека. «Лукьян Акимович, — спросил я у начальника стройки, — как думаешь, зачем им можжевельник?» — «А что здесь думать, — ответил убеленный сединами кавалер орденов Октябрьской Революции и Трудового Красного Знамени, — обычный самогон им давно надоел, коньяк, видно, тоже, к джину теперь подбираются».

Замечательную историю на эту же тему рассказал мне однажды Саня Балакин, в те годы руководивший консульским отделом посольства.

Саня встречал в тегеранском международном аэропорту «Мехрабад» какую-то советскую делегацию. Будучи консулом, он свободно прошел через таможню, чтобы встретить гостей прямо у паспортного контроля. Самолет из Москвы уже приземлился, и в зале прилета стали появляться пассажиры. Неожиданно кто-то сзади потянул Саню за рукав. Рядом с ним, качаясь, стоял пьяный в дымину мужик, по всем приметам — строитель. «Слышь, земляк! — обратился он к Сане, обдавая его перегаром смеси водки и пива. — Помоги, брат, отсюда выбраться в город, но только так, чтоб никто не заметил». Саня, человек опытный, хладнокровный, быстро оценил ситуацию и просчитал перспективу. Она имела альтернативы: либо Саня каким-то неведомым образом, минуя несколько пунктов контроля, выводит этого мужика из аэропорта, либо мужика «загребают» и Сане, уже в качестве консула, придется вытаскивать его из местной тюрьмы. Я знаю много людей, которые на месте Сани в такой ситуации растерялись бы или пришли в негодование, что в принципе одно и то же. Но Саня был не промах, к тому же обладал развитым чувством юмора. «Слушай, зачем же ты так напился?!» — спросил он того мужика. «Как зачем? — удивился мужик и, припав губами к уху заведующего консульским отделом посольства, прошептал: — Я ж из Союза приехал!»

«И как ты его оттуда выволок?» — спросил я коллегу. «Секрет фирмы», — ответил он. Но, хорошо зная Саню, подозреваю, что мужик избежал иранской тюряги, пройдя все кордоны в составе официальной советской делегации, которую встречал наш консул.

Шутки шутками, но мы и сами были не без греха и, конечно же, тоже пили. Я, к примеру, делал вино. Днем с водителем Витей Журбой ехал на исфаганский базар и там покупал кишмиш. Время рассчитывал так, чтобы вернуться в консульство в обеденный перерыв, когда все сидят по домам и не видят, как мы с Витьком тащим ко мне на третий этаж здоровенный мешок с продуктом. Затем замачивал его в воде, чтоб размягчить, используя для этого ванну, и, когда он доходил до нужной кондиции, пропускал через мясорубку. Витя крутил ручку и собирал в тазик фарш, а я раскладывал его по здоровым стеклянным бутылям: пять с половиной килограмм кишмиша на двадцать литров воды. Через два-три дня из бутыли раздавалось легкое шипение — начинался процесс брожения. Тогда в горловину вставлялся тоненький шланг, сама она заливалась стеарином, а второй конец шланга опускался рядом в банку с водой — получался гидрозатвор: газы брожения из бутыли свободно выходили наружу, а кислород, который мог испортить все дело, внутрь не поступал. В таком состоянии бутыли, а их было немало, стояли двадцать один день: столько длился первый этап приготовления вина. Любопытно было смотреть на то, что происходит в это время внутри. В толще размолотого кишмиша, лежащего на дне, появлялся небольшой пузырек. Он увеличивался в размере и вдруг взрывался с вулканиче ской силой, поднимая за собой все содержимое емкости. Иногда несколько таких взрывов следовали один за другим. Потом взвесь медленно оседала. Картина сопровождалась звуками барабанной дроби — через гидрозатвор на свободу стремительно вырывался газ.

Созерцание этой дикой красоты стимулировало философские настроения. Ты неожиданно понимал: именно так миллионы лет назад на земле зарождалась жизнь. К середине срока процесс замедлялся, взрывы прекращались, взвесь кишмиша спокойно лежала на дне. Из бурой жидкость постепенно превращалась в вишнево- красную, затем высветлялась и, наконец, становилась совершенно прозрачной. Тогда бутыли вскрывались, их содержимое переливалось в чистую посуду. Она помещалась в холодильник, где при температуре +40С в течение недели шел процесс «выпадения винного камня» — желтоватого песка, выделявшегося под воздействием холода. Теперь вино было совершенно готово. Процесс являлся полностью безотходным, поскольку оставшийся от вина материал отправлялся на ТЭС, где облеченные особым доверием люди варили из него самогон.

Как ты это готовишь? — спросили меня как-то измученные жаждой посольские друзья.

Записывайте, — сказал я и продиктовал рецепт.

Их было трое: два молодых дипломата и старый радист- шифровальщик, с которым они скорешились в предыдущей командировке в Афганистане. Друзья ретиво взялись за дело. Периодически они звонили мне в Исфаган по телефону и запрашивали дополнительные инструкции, уточняли детали технологического процесса... и вдруг замолчали. Месяца через два я приехал в командировку в посольство. В первый же день один из них пригласил меня на обед.

Что за гадость ты нам насоветовал? — спросил он, наливая мне и себе в большие высокие стаканы какую-то фиолетовую бурду. Я глянул и с удивлением увидел на дне стакана небольшой пузырек, потом второй, третий. Они быстро увеличились в размере и вдруг рванули наверх с пулеметным треском, потянув за собой со дна муть.

Ты говорил: каберне-е-е! А видишь, что приходится пить?! — сказал мне друг с легким упреком и опрокинул в себя содержимое стакана.

Ну-ка, покажи мне рецепт, — попросил я. — Хочу посмотреть, что ты там записал.

Он принес тетрадь, я проверил — вроде все верно. Тут к нам присоединился второй товарищ. Горько вздохнув, он посмотрел на меня с тенью обиды, налил и тут же выпил стакан сиреневой жидкости. Через полминуты щеки его надулись, рот сам собой приоткрылся и издал звук стартующего мотоциклета.

- Ребята, — сказал я, — а вы технологию, часом, не нарушали?

- Ты чего? — возмутились они. — Мы носились с этой бутылью, как с первой любовью, разве что цветы не дарили!

Но тут двух вариантов быть не могло, я дождался, когда подойдет третий, и устроил им строгий допрос. Сначала все отпирались, но я наседал, и под жестким давлением один наконец раскололся. Им оказался радист. Однажды сменившись с ночного дежурства, он заглянул проведать бутыль. Хозяин квартиры был на работе. Неожиданно нос радиста учуял легкий запах браги, его несли с собой пузырьки, поднимавшиеся из гидрозатвора. И сердце мужчины дрогнуло, он не смог удержаться, вскрыл бутыль и выпил часть содержимого. Как водится, одно преступление повлекло за собой другое. Чтобы скрыть свой безнравственный поступок, похититель долил воды, бросил немного дрожжей и закупорил отверстие. Но этим дело не кончилось.

Ты сколько раз туда дрожжи бросал?! — потребовал я ответа.

Пять, — признался он, отведя в сторону взгляд.

Ну что вам сказать?! Их дружба, слава Богу, из-за этого не распалась, но в дальнейшем они химичили с кишмишом по отдельности.

Среди служебных задач, которые мне приходилось решать, был «прием в гражданство СССР». Это совершенно уникальная работа, которой в Иране ни до, ни после меня, по-моему, никто не занимался. Дело в том, что в провинции Исфаган с давних пор проживает большое число грузин. Они оказались там во времена шаха Аббаса, частично по собственной воле, частично насильно. Первую категорию в основном составляли воины, вторую — ремесленники и крестьяне. Иранские грузины приняли ислам, но сохранили древний язык и часть национальных традиций. Их общая численность в стране — около 250 000. Местом компактного проживания является Ферейдуншахр, расположенный в 140 км от Исфагана.

Когда им стало известно, что в советском генконсульстве появился грузин, они потянулись ко мне с просьбами рассказать о современной Грузии, снабдить книгами, журналами, фотоальбомами (тогда интернета не существовало), а через некоторое время несколько семей обратилось с ходатайством о приеме в советское гражданство.

Я подходил к этому делу очень серьезно. Во-первых, надо было понять, не шпионов ли я засылаю к нам в тыл? Во-вторых, нужны ли вообще эти люди нашей стране? В-третьих, нужна ли на самом деле наша страна этим людям, или это эмоциональный поступок с их стороны? Для решения вопросов предстояло много встречаться и говорить. А как это сделать, когда любой визит в консульство мог завершиться для них в местной тюрьме или, как минимум, жесткой беседой в контрразведке? Тем не менее работа велась.

Общаясь с иранскими грузинами, я видел перед собой искренних, честных людей и понимал, что ими, безусловно, движет любовь к исторической родине. Однако они, даже отдаленно, не представляли себе советских реалий.

Я не имел права сказать им: «Не езжайте в Советский Союз, это — другая планета!», но предоставлял максимум информации для принятия взвешенного решения. В итоге около 30 семей выехало в СССР.

В последующие годы я не раз вспоминал исфаганских грузин: куда я отправил этих людей, на какие беды обрек?! Мне было неведомо, как сложились их судьбы после распада нашей большой страны, жестокой гражданской войны в Грузии и многолетней разрухи. Беда накрыла здесь всех, поэтому, скорее всего, клянут и меня, и свою опрометчивость. Впрочем, вряд ли мне доведется когда-нибудь точно об этом узнать.

Но говорят же: «Пути Господни неисповедимы!» — у этой истории оказалось неожиданное продолжение.

Спустя много лет меня самого судьба вернула в Грузию. Дипломатическое поприще осталось далеко позади, я занимался новым творческим делом: писал сказки и летал на воздушных шарах. Моя красавица жена, поддерживавшая меня во всех начинаниях, создавала уют в нашем тбилисском доме. «Давай купим растения!» — сказала как-то она. Я согласился и набрал телефон близкой подруги, которая занималась озеленением города.

Ната, ты же знаешь нашу квартиру?! Хотим купить симпатичную зелень, что посоветуешь и где это можно достать?

Тебе нужен «фикус Бенджамена», — ответила Ната, — красивый и не требует яркого света. Запиши телефон. Продавец, кстати, — твой тезка. Живет на окраине города, там же у него парники. Но только никому не давай его номер, не хочу лишней конкуренции, у него лучший товар и самые низкие цены.

Я не стал тянуть с этим делом и в тот же день позвонил садовнику.

Добрый день, господин Реваз! Меня зовут Реваз Утургаури, хочу приобрести «фикус Бенджамена», ваш телефон мне дала...

Здравствуйте! — неожиданно радостно воскликнул садовник.—Как хорошо, что вы позвонили! Я много раз видел вас в небе над городом и по телевидению, пытался найти, но не знал, как связаться! Очень хочу с вами встретиться!

И не то было удивительно, что совершенно незнакомый человек обрадовался моему звонку, а то, что он говорил по- персидски.

Мое настоящее имя Эзатолла, — раздалось в трубке, — я из тех исфаганских грузин, которых двадцать лет назад вы отправили в Грузию! Помните нас? Мы все вас помним, приезжайте, пожалуйста, буду искренне рад.

Конечно же, мы скоро встретились. И я услышал невеселый рассказ о перевернутых судьбах. Но жалоб не было, хотя в прошедшие годы Эзатолла и его жена, тоже иранская грузинка, потеряли двух сыновей, дом, землю и стали практически бедняками.

Жизнь в Советском Союзе была очень тяжелой, — признался Эзатолла. — У нас оказался совершенно разный менталитет. И дело не в вере или условиях быта. Вы помните Исфаган: песок и камни?! А какой замечательный урожай грузины собирали на этой земле?! А здесь?! Чернозем выглядел как пустыня — люди совсем не хотели трудиться! В первые годы особенно мы были для многих как бельмо на глазу. Сколько раз тогда вспоминали ваши слова: не спешите, еще раз подумайте! А после провозглашения Грузией независимости сразу же началась война! Она полностью все смешала: убийства, разбои, грабежи на захваченных врагом территориях, полмиллиона беженцев. А затем еще десять лет всеобщего разорения под властью собственных воров- политиканов. Только недавно жизнь изменилась, дай Бог, чтоб так было дальше.

Почему же Эзатолла не уехал обратно в Иран? Он сам не сказал, а я не решился спросить.

Они с женой принимали нас в маленьком домике, расположенном на территории небольшого питомника. Помещение из трех комнат отапливалось железной «буржуйкой». Мы пили чай с ароматным айвовым вареньем. Эзатолла говорил о горьких, порой даже страшных вещах, но удивительно: в его словах не звучало ни злобы, ни даже обиды. Немолодой уже человек рассказывал про свою жизнь, ровесница жена подкладывала ему варенье и называла ласково — Резико. А я в этот момент вспоминал, как четверть века назад в Исфагане он — школьный учитель персидского языка и литературы — настойчиво убеждал меня принять его ходатайство и позволить вернуться на родину предков.

Ну а «фикус Бенджамена», завезенный, кстати, в Грузию из Ирана, мы получили в подарок.

Исфаган расположен на пути из Тегерана в Персеполис — столицу великой империи Ахеменидов, бывшую одним из центров древней культуры Востока. Поэтому через наш город часто проезжали путешествующие по стране иностранные дипломаты (никаких туристов в Иране тогда и в помине не было). Путь из столицы до популярных развалин — 900 км. Многие останавливались в генконсульстве на день-другой, осматривали местные достопримечательности и двигались дальше. В мои приятные обязанности входили прогулка с гостями по историческим местам и прием дома младшего дипсостава. Коллеги чувствовали себя очень свободно, живо интересовались историей города, которую, конечно же, и сами знали, но без таких подробностей, как я, много фотографировали, покупали недешевые сувениры и непременно приглашали в гости в Тегеран. От этих встреч сохранились светлые воспоминания и несколько замечательных друзей — болгар и чехов, с которыми отношения не прекращаются до сих пор.

В отличие от иностранцев, советским гражданам, даже дипломатам, праздные поездки по стране были запрещены. Поэтому если кто-нибудь из наших и посещал Исфаган, то только в составе делегаций различного уровня. В основном они состояли из солидных мужчин, отвечавших за вопросы развития двусторонних экономических отношений. Даже в жару эти люди не снимали белых рубашек и галстуков, а местную старину осматривали без восторженных эмоций, давая понять, что им это не в диковинку. Сувениров не покупали, экономя командировочные. Иногда среди них встречались продвинутые востоковеды. Помню, однажды в Шахской мечети, входившей в обязательную программу маршрута, какой-то иранец, сидя на коврике, заунывно что- то читал нараспев.

Молится по-арабски! — объяснил подчиненным глава сопровождаемой мною делегации, демонстрируя свое интеллектуальное лидерство.

Я прислушался: «Нет, не молится».

Ну да! Коран вслух читает, — просвещенно поправился он.

Нет, не Коран.

А что?

Поет по-персидски рекламу похоронной фирмы и адрес мастерской, где делают надгробные плиты.

Впрочем, «экономистам» такое было простительно. Знать язык и страну — не их прямая задача. Беда заключалась в том, что некоторые советские дипломаты находились на том же уровне.

В начале XX в. российская ориенталистика была необычайно сильна. Она делилась на научное и практическое направления (под вторым подразумевалась разведка). Здесь творили такие титаны, как Николай Рерих, Василий Радлов, Петр Чихачев, академики Бартольд и Марр! А чего стоит история генерала Корнилова, писавшего стихи на персидском, владевшего также дари! Боевое крещение он принял в Афганистане, где, переодевшись дервишем, пробрался в глубь чужой территории и добыл бесценные сведения о британской крепости Дейдади! А затем во главе разведывательного отряда скрытно прошел по восточному Ирану, той его части, которая на картах была отмечена белым пятном.

В советский период подобных умов не возникало, больше того, многие рядовые востоковеды: ученые, военные, дипломаты, выделявшиеся из общей среды знаниями и талантом, в тридцатых годах ХХ в. были без вины уничтожены как враги государства. На их место пришли новые, социально близкие кадры, среди которых «растерянные» оказались не самыми худшими.

Мой Растерянный был классическим экземпляром этого вида: всю жизнь провел на одном направлении, но даже к концу карьеры толком не мог объяснить, чем занимался. Языка он, естественно, тоже не знал.

Характерный пример — история с пишущей машинкой.

Когда я уезжал из Исфагана в отпуск, то оставлял готовые к отправке информационные материалы, не имевшие, правда, оперативного значения. Он их подписывал и с интервалами посылал в Москву, чтобы там видели — в генконсульстве кипит работа! Кроме того, я клал на стол несколько заполненных бланков-заявок на поездку по стране. Ему оставалось вписать туда только маршрут, к примеру: «Исфаган — Тегеран — Исфаган», поставить цифрами дату и шлепнуть печать. Всё! Это была единственная задача, где требовалось знание персидского языка, за которое, кстати, он получал надбавку 20% оклада.

Дальнейшее мне известно со слов водителя Вити Журбы: «Он сказал, в Тегеран поедем, готовь, мол, машину, а время не уточнил. Ну, я и пошел спросить, когда? Стучусь в кабинет — не отзывается. Я дверь приоткрыл, заглянул: Господи! От табачного дыма вся комната синяя, в пепельнице — гора окурков! Смотрю, на столе — твоя пишущая машинка, справа один том персидского словаря, слева — второй, оба раскрыты. Он сам за столом в кресле сидит. Бычок дымящийся зубами стиснул, взгляд напряженный, меня не видит. Смотрит в один словарь, потом в другой, потом на клавиатуру, потом по клавише пальцем — бац! Глядь в бумагу, хвать руками за голову: «У-у, твою мать!», и ну из машинки бланк вытаскивать. Новый вставил и все сначала: глянет в один словарь, потом в другой, по клавише — бац! И за голову: «У-у, твою мать!» Несколько раз так повторялось. Я не стал его отвлекать, пошел к себе в гараж, пусть, думаю, сосредоточится».

Вскоре после моего возвращения из отпуска возникла необходимость напечатать какое-то письмо по-персидски, тут я обнаружил, что каретка машинки не движется, ее заклинило намертво.

Здорово погнулась! — сказали в ремонтной мастерской. — Вы что, ее с высоты роняли?!

Нет, — ответил я, не вдаваясь в подробности, — это всё одним пальцем!

Кстати, насчет моих отпусков, с ними вечно возникали проблемы.

Кто будет работать, если ты поедешь отдыхать?! И как же ты поедешь отдыхать, если отдыхать еду я?! — на чистом глазу сообщил мне однажды Растерянный. Я отлично помню эту гениальную фразу. Она прозвучала в жаркий летний день на краю консульской пожарной ямы, которая служила нам также бассейном. Растерянный стоял по пояс в воде, большими пальцами он заткнул себе уши, указательными — глаза, а средними — правую и левую ноздрю, сделал глубокий вдох, надул щеки и ушел под воду, подводя этим черту в разговоре. Когда он вынырнул, я спросил:

А зачем глаза?

Чего?

Я говорю, зачем пальцами затыкать глаза? Ну, уши и нос — можно еще понять — там дырки, но глаза-то зачем?!

Он вылез из бассейна, подтянул черные семейные трусы, сел на лавку и серьезно задумался.

Однако хочу вас порадовать: таких, как он, было немного. В условиях сложной военно-политической обстановки в Иране шансы для выживания этого вида резко снижались.

В советском посольстве в этот период работали блестящие профессионалы: советник Николай Козырев, первый секретарь Филипп Сидорский, второй секретарь Александр Садовников, третий секретарь Сергей Третьяков, позже к ним присоединился второй секретарь Константин Шувалов. Все они в дальнейшем сами возглавили посольства в разных странах, а Сережа, Костя и Саша стали послами России в ИРИ.

Руководил коллективом Вил Константинович Болдырев. Это был высокоэрудированный человек, востоковед по образованию, дипломат, прошедший путь от переводчика до Чрезвычайного и Полномочного Посла и на этом пути много и серьезно трудившийся. Болдырев в совершенстве знал историю Ирана, современную обстановку в стране. В беседе с ним не требовалось лишних слов.

Знаете, Вил Константинович, это — внук Кашани, — сообщали ему, к примеру, о малоизвестном политике, назначенном неожиданно на важный государственный пост.

Как, того самого, аятоллы?

Да.

И можно было не сомневаться, что в мыслях посла сразу складывалась четкая клановая схема и новая мозаика взаимоотношений среди правящего иранского духовенства. С ним было очень интересно работать.

В отношениях с подчиненными Болдырев был разумно демократичен, но требователен, а случалось, и строг, если возникала такая необходимость. А еще он обладал замечательным чувством юмора. Одну историю, рассказанную им самим, я обязательно должен вам передать.

Однажды на прием к Болдыреву запросился посол Великобритании. Дело происходило вскоре после штурма исламскими боевиками посольства США в Тегеране и захвата заложников. Аккредитованные в ИРИ дипломаты живо обсуждали вопрос «кто следующий?!» Обстановка в дипкорпусе, мягко говоря, была напряженной. Скорей всего, англичанин шел на встречу именно в связи с этим. Тут надо пояснить: посольства СССР и Великобритании расположены в самом центре города на одной улице. Их территории огорожены кирпичными заборами, между которыми — неширокая проезжая часть. Англичане с точки зрения безопасности находились в менее выгодном положении: у них мало земли и административное здание стоит вплотную к забору, а у нас земли много, здания расположены в глубине территории, а непосредственно за забором — огромный тенистый парк с большим бассейном и прилегающей к нему зоной отдыха с лежаками, креслами и столиками.

Серьезные дипломатические переговоры не допускают пустословия. После коротких приветствий стороны сразу же переходят к делу. Но британский посол начал беседу издалека:

Мы понимаем, сейчас все на взводе. Все ждут провокаций, мы это хорошо понимаем.

Болдырев выжидающе смотрел на собеседника.

Конечно же, надо быть наготове, — продолжал англичанин, — отрабатывать систему защиты! Мы это хорошо понимаем.

Болдырев терпеливо ждал продолжения.

Наша охрана тоже ждет нападения, каждый день идут тренировки.

«Чего ему надо?!» — подумал Болдырев, начиная слегка удивляться.

Мы все понимаем, господин посол, все понимаем! Но поймите и нас! Люди находятся на пределе нервного напряжения, наши заборы расположены в двадцати метрах друг от друга.

Было ясно: англичанин чем-то сильно встревожен, но причина оставалась загадкой.

Мне кажется, — вступил в разговор Болдырев, — вам стоит прямо сказать о сути вопроса. Если мы чем-нибудь можем помочь...

Да, можете и очень серьезно! — тут же ответил британский посол. — Нам известно, что советский спецназ интенсивно готовится к бою. Каждый день мы слышим, как ваши бойцы тренируются, и, я не скрою, это нас беспокоит. Их стрелковый тир расположен слишком близко к забору, стрельба идет в течение всего светового дня и даже в сумерки, до позднего вечера. Пока что пули не залетали на нашу территорию, но такое может случиться, и это реально опасно. Господин посол, мы просим вас перенести стрелковый тир от забора в глубь территории!

Болдырев посмотрел на собеседника серьезным понимающим взглядом и коротко, по-деловому ответил:

— Причина вашего беспокойства будет устранена. Если вопрос только в этом, считайте, что он решен!

Англичанин облегченно выдохнул, поблагодарил и отправился к себе через дорогу.

А Болдырев в тот же вечер собрал техсостав посольства и категорически запретил свободному от дежурств персоналу - рабочим, водителям, комендантам играть в домино в зоне отдыха у бассейна.

Приятно было, когда через пару дней британский посол позвонил и еще раз поблагодарил советского коллегу за принятые меры.

Вот какая веселая штука — дипломатическая работа!

В Тегеране, в отличие от провинции, жизнь дипкор- пуса всегда была насыщена массой событий! Еще в конце XIX в. один из царских чиновников, повествуя о ней, сообщал: «Бывало много балов и приемов. Устраивали даже разные спорты: скачки на ишаках, а также бег наперегонки между французом, немцем и русским. При этом француз и немец бежали пешком, а русский скакал на лошади. В основном же играли в карты и нарды, крупно и много».

В провинции таких приключений никогда не случалось, да и зарплата была — копейки! На эти обстоятельства в тот же период жаловался русский генконсул в Исфагане, сообщая о нелегких условиях государевой службы: жара такая, что донесения он пишет, исключительно сидя в бочке с водой.

По сути, с тех пор мало что изменилось. В Исфагане, правда, до исламской революции действовали консульства США и Великобритании (все — шпионы, ни одного «чистого» дипломата), но за пару лет до моего приезда их прикрыли. Поэтому дипломатическая жизнь в этой части страны ограничивалась моим общением с Растерянным и его со мной.

Что же касалось остальных сотрудников, то там тоже все складывалось непросто. Жизненное пространство техперсонала состояло из однокомнатной квартирки и небольшого консульского дворика. Двенадцать человек в течение нескольких лет обречены были общаться здесь только между собой: отпуск им не полагался, письма от родных шли около двух месяцев, наши газеты поступали одновременно с почтой, советское телевидение отсутствовало. Выход в город был ограничен, а нередко вообще запрещен: шут его знает, что может случиться — повсюду лозунги «Смерть СССР!». Туда отправлялись только группой, сообщая дежурному цель, маршрут и время возвращения. Транспорт — собственные ноги, далеко не уйдешь, только за хозмелочами и едой. Впрочем, на остальное денег и не тратили, копили для обустройства жизни в Союзе.

Общение с нашими специалистами на ТЭС и МЗ (там было много народа) для техперсонала генконсульства возможным не представлялось — эти объекты находились за городом.

В числе удовольствий оставались пинг-понг, бильярд и просмотр одних и тех же художественных фильмов в консульском клубе два раза в неделю. Сюда же следует отнести купание в уже известной пожарной яме размером пять на три метра.

Тест на совместимость перед поездкой в Иран эти люди, естественно, не проходили, поэтому в их среде постоянно шел скрытый процесс брожения. Любые мелочи становились причиной обид и неприязни. Кто-то на кого-то не так посмотрел или о ком-то не то сказал и т.п. При этом каждый из них наивно искал покровительства у руководства. Растерянный любил разбирать эти тяжбы, выявлять морально-нравственные проступки среди подчиненных и на этой почве интриговать.

Главными «преступлениями» этого плана в советские времена считались любовные связи и алкоголь. «Кто с кем переспал?» - тема номер один дискуссий любого загранколлектива. Порочащие советского гражданина связи обсуждались со вкусом и подробностями, кулуарно. Публичному же порицанию виновника предавали без указания имен и деталей, так сказать, в общем плане.

Объектом недоказанных обвинений по первому пункту у нас был водитель Витя Журба — молодой, веселый, обаятельный парень. Надо честно признаться, что при виде красивой и даже не очень красивой женщины взгляд у Вити воспламенялся. Но пламенный взгляд еще не есть доказательство совершенного преступления, а поймать

Витю с поличным никто не сумел. Это обстоятельство чрезвычайно раздражало Растерянного, и он мучил беднягу как только мог. Основной темой придирок была собачья шерсть на заднем сиденье консульского мерседеса.

У Растерянного был пес, японский хин — мелкая, волосатая недружелюбная тварь. Он путешествовал всюду вместе с хозяином, сидя на заднем сиденье машины. После каждой поездки Витя выгребал оттуда кучу шерсти, орудуя щеткой и мокрой тряпкой — пылесоса ему не давали. Но что-то, естественно, оставалось. Это и было поводом для постоянных служебных разносов, вплоть до угрозы сделать «оргвыводы», т.е. откомандировать в Союз! Пса этого Витя от души ненавидел.

— Тиль-Тиль-Тиль! — ласково подзывал он к себе собачонку, держа в руке кусочек колбаски, и когда пес подбегал, оглянувшись по сторонам, с возгласом «Тиля, ... твою мать!» давал ему со всех сил пенделя. Хин с визгом летел в кусты, а коварный, никем не замеченный Витя шмыгал в открытую дверь гаража и для укрепления алиби спускался в ремонтную яму.

Надо сказать, что пес отвечал ему тем же. Дать Вите пенделя он не мог, но на общих служебных собраниях, которые Растерянный собирал у себя в кабинете, крепко обнимал лапами Витину ногу и начинал онанировать. Оттащить его было почти невозможно.

Обвиняемых по второму пункту у нас в генконсульстве не было. Дело в том, что Растерянный сам оказался запойным. По отлаженной схеме, чувствуя приближение «момента», он звонил начальнику строительства ТЭС и сообщал, что вечером приедет в рабочий поселок проверять «пожарную безопасность». На стройке понимали, о чем идет речь, и «накрывали поляну». Он напивался со второго стакана, но после этого в него помещалось еще несколько литров водки. На это уходило пять-шесть часов. Потом он падал, безразлично куда. Строители — народ крепкий, но даже они не выдерживали такого прессинга: начав пить в девять вечера, Растерянный отключался к трем утра, и так повторялось каждый день в течение недели, не меньше. Я в этих мероприятиях участия не принимал. Нагрузка ложилась все на того же Витю.

Пока Растерянный «тушил пожар» самогонкой, Витя ждал его в мерседесе у дверей дома начальника стройки. Я же, находясь в генконсульстве, согласно инструкции по безопасности, не спал, готовый в любую минуту мчаться их выручать в случае какого-либо инцидента. Под утро Растерянного загружали в машину, и Витя трогал домой. Въехав в консульский двор, он вытаскивал тело, перекидывал его через плечо головой назад и, придерживая за ноги, тащил в резиденцию. Протискиваясь в дверной проем, неловкий Витя обязательно спотыкался и стукал Растерянного головой о косяк. Голова издавала бильярдный звук. Часто бывало, что неуклюжий Витя спотыкался в этом месте два раза подряд. Дежурные коменданты, менявшиеся на вахте каждую ночь, с любопытством наблюдали за ритуальными действиями водителя. Показательно, что, при всех сложностях взаимоотношений в их коллективе, Витю никто ни разу не заложил. Свалив на кровать бесчувственное тело, одетое по сезону в костюм или пальто, Витя отправлялся спать. Укладывался и я. Рабочий день в генконсульстве начинался в восемь утра, поэтому спать нам оставалось недолго.

На следующий день Растерянный появлялся на службе только после обеда, на нем всегда были темные солнцезащитные очки.

Слышь, Валерьяныч, — говорил он мне, — что- то у меня после вчерашнего голова трещит, не выручишь похмелиться?!

Да вы же на прошлой неделе все выпили, — стандартно отвечал я. — Но, по-моему, у Вити в гараже есть в заначке «чекушка». Может, у него попросить? Он — отзывчивый, добрый...

Растерянный спешил в гараж налаживать мирные отношения с Витей, чтоб получить выпивку, и в жизни водителя наступала счастливая передышка.

Вообще-то мы с Растерянным жили достаточно дружно. В целом он был неплохим человеком, а на мелочи я внимания не обращал.

Проблемы возникли, когда настал срок моего перевода в посольство, как было условлено еще в Москве. Растерянный понимал: вместо меня сюда пришлют мальчика с институтской скамьи, так как должность, которую я занимал, соответствовала этому уровню, а другой в штатном расписании генконсульства не было. Он стал защищать свои интересы теми методами, которые были ему привычны. Плохого обо мне сказать ничего не мог, поэтому говорил только хорошее: «Замечательный парень Резо, — хвалил он меня тегеранскому руководству, — живем с ним душа в душу! Правда, любит чуток погулять. А что делать?

Один ведь мается, жена-то к нему не едет! Но я смотрю на это сквозь пальцы — парень уж больно хорош! Ну, выпивает, случается! А как тут не выпить?! Он ведь только сейчас узнал, что ребенок не от него».

Растерянный не подозревал, что эти беседы слово в слово передавались мне его собеседниками, и так как источник был не один, сомнений в надежности информации не возникало. Я делал вид, что ничего не знаю, и по утрам, придя на работу, отвечал на улыбку улыбкой и пожимал протянутую руку, а в это время Витя Журба уже мастерил по моему заказу из толстой ореховой ветки и автомобильной камеры очень серьезную пацанскую рогатку.

Административное здание консульства расположено в центре сада. Каждый вечер сюда с окрестных помоек слетались многочисленные стаи ворон. Они рассаживались на ветках старых платанов и устраивались на ночлег. Практически полнеба было закрыто ими. В фойе здания стояло много кадок с зеленью. В одной из них, недалеко от стеклянных входных дверей, замаскированная фикусами лежала рогатка. Когда Растерянный после работы отправлялся домой, я позволял ему углубиться в сад метров на сорок и стрелял из рогатки по веткам деревьев. Сотни отъевшихся на помойке ворон с диким карканьем и хлопаньем крыльев взлетали вверх, и море помета обрушивалось на Растерянного. Натянув на голову пиджак, он зигзагами мчался по садовой дорожке. Чтобы не вызывать подозрения, я был вынужден ограничить стрельбу двумя днями в неделю.

— Ты знаешь, — жаловался он мне на ворон, — такое ощущение, что они из жопы целятся! Но я главного понять не могу, почему именно по вторникам и четвергам?!

Мой перевод в Тегеран откладывался на неопределенное время. Но интриги Растерянного были здесь ни при чем. Весной 1985 г., в ходе обострения военного конфликта, иракская авиация начала атаковать иранские города. Основным объектом нападения стал Исфаган. Сирены воздушной тревоги звучали здесь каждые три часа. После этого максимум через пару минут на головы людей валились бомбы. Глухие мощные взрывы доносились из разных концов города.

Иракские летчики «работали», практически не рискуя, с большой высоты «по сектору». Мишенью являлись жилые кварталы, задачей — создать массовую панику среди гражданского населения.

Особенно тяжелыми для исфаганцев были ночные бомбардировки. Вслед за сигналом тревоги, поступавшим по радио, городское электричество отключалось, улицы и дома погружались в полную темноту. Черное небо рассекали огненные пунктиры трассирующих снарядов. Они тянулись от земли вверх в никуда. На большой высоте то там, то здесь начинали мелькать яркие вспышки разрывов. Осколки горячего металла сыпались на город, в том числе и на нас, попадали в крыши и стены домов, с резонирующим свистом рикошетили и застревали в стволах деревьев консульского сада или падали на асфальт во дворе.

Зенитный огонь почти не препятствовал бомбардировкам. Система ПВО Исфагана, судя по всем признакам, имела устаревшее вооружение, к тому же была выстроена по схеме «круг»54. Это говорило о том, что сил у иранцев мало. Самолеты противника легко обходили заградительный огонь, наносили удары и невредимыми возвращались назад. Сразу же после «отбоя» город наполнялся звуками автомобильных сирен «скорой помощи».

За одну ночь иракская авиация совершала три-четыре налета. Но сигналов воздушной тревоги было намного больше, поскольку они подавались также в том случае, когда самолеты летели бомбить соседние города.

На вооружении у иракских ВВС стояли МИГи советского производства, и мирных людей они убивали бомбами, сделанными в СССР. Надо ли говорить, что отношение иранцев к нашей стране, и без того недружелюбное, приняло форму нескрываемой ненависти?

Для сотрудников генерального консульства ситуация дополнительно осложнялось неадекватным поведением Растерянного. Во время ночных налетов он прибегал в убежище первым, совершенно не беспокоясь о том, что происходит с остальными людьми[36]. Одет был в хлопчатобумажные «треники» с пузырями на коленках, домашние тапочки на босу ногу и макинтош поверх майки. На голове тирольская шляпа с коротким перышком. В темноте под землей он доодевался. «Гоша! — громким шепотом рычала на него жена. — Не растопыривай пальцы, я не могу надеть на тебя носки!» Скоро он впал в глубокий запой и полностью ушел в зазеркалье.

Я понимал, что пускать ситуацию на самотек недопустимо. Любая случайность в такое время могла привести к катастрофе. Попади бомба или ракета в один из соседних домов, искать виновников смерти людей далеко не пойдут — вот они, «шурави», здесь под боком... и полетят от нас только клочья. Поэтому собрал у себя в кабинете всех мужчин, и вместе мы составили план действий, включавший в себя несколько вариантов на случай прямого падания бомбы, разрушения здания, пожара, нападения извне. Каждый теперь знал «свой маневр». При этом поскольку мы вынужденно тренировались не менее десяти раз в сутки, то вскоре наши действия были отработаны до совершенного автоматизма.

В это же время из прифронтовой провинции Хузестан, которую тоже нещадно бомбили, началась эвакуация советских специалистов, строивших там ТЭС «Рамин».

В Москве наконец-то поняли, что жизни наших людей реально угрожает опасность, и дали такую команду. Около восьмисот советских граждан выехали на автобусах колонной из Ахваза в Тегеран, чтобы оттуда отправиться в СССР. Их маршрут лежал через Исфаган. Это решение противоречило интересам иранцев. Наши люди служили своеобразным щитом самого крупного энергообъекта юга страны. Теперь электростанция была обречена.

Не буду говорить, каким образом, но мне удалось узнать, что в Исфаган из Тегерана по линии КСИР[37] поступила команда во что бы то ни стало задержать колонну и под конвоем вернуть назад в Хузестан. Информация пришла поздно вечером, когда автобусы должны были подъезжать к городу. Я оставил за старшего одного из дежурных комендантов, срочно поднял водителя, и вдвоем на старой консульской «Волге» мы помчались навстречу строителям. Нам удалось перехватить их за двадцать километров от Исфагана. Объяснив ситуацию старшему группы и сообщив, что следует делать, я поставил «Волгу» в начало колонны, и мы продолжили путь.

Перед въездом в г. Исфаган на контрольном посту уже стояло несколько десятков вооруженных людей. Один из них вышел вперед и поднял руку, давая понять, что проезд закрыт. Каково же было их удивление, когда «Волга», а за ней все автобусы, не доезжая поста, сделали поворот, выехали на второстепенную дорогу и по ней, увеличив скорость, проследовали в рабочий поселок ТЭС «Исфаган», расположенный в километре от автобана. Руководство строительства было заранее предупреждено, и нас там ждали. Когда опомнившиеся пасдары57 примчались вслед, их встретил объединенный коллектив в количестве около двух тысяч советских мужиков.

В течение последующих трех дней, пока шли напряженные переговоры между посольством в Тегеране и иранскими властями, я находился в поселке ТЭС, а наша «Волга» с консульскими номерами демонстративно стояла на въезде у ворот.

Впрочем, эта история имела также и ряд приятных моментов. Мне стало известно, что среди эвакуируемых из Ахваза людей находятся десять грузин. Я попросил собрать их вместе в доме одного из моих друзей, накрыл стол, поставил вино, и мы, согласно обычаям, начали поднимать тосты.

В застолье грузины говорят искренне, и я, когда пили за Родину, сказал, что для меня это понятие связано с маленькой, Богом забытой деревней высоко в горах Имеретии. Там в сопливые годы я рос под присмотром прабабушки, в окружении таких же, как она, горцев, которые не вполне понимали, для чего им в сельпо привезли странное приспособление под названием «замок». «Имя этой деревни — Хорити», — закончил я. И вдруг неожиданно один из сидевших спросил: «Ты на самом деле хоритец?!» В ответ я назвал имя прабабушки. Человек встал из-за стола и пошел меня обнимать, мы оказались соседями, близкой родней и в детстве бегали по одним и тем же горным тропинкам.

Надо было оказаться за тысячи километров от родных гор, в той ситуации, которую я описал, чтобы выяснить эти обстоятельства.

Но в любом случае спасибо Ирану за необыкновенное знакомство с замечательным человеком Автандилом Бре- гвадзе, ставшим впоследствии моим близким другом и крестным отцом.

Через три дня, когда проблемы, связанные с эвакуацией наших строителей, были урегулированы и их колонна продолжила путь в Тегеран, я вернулся в генконсульство. К этому времени Растерянный вышел из очередной комы и приступил к руководству учреждением, но неожиданно резко сменил амплуа, решив испытать себя в роли «деспота- самодура». Он начал топать ногами, оскорблять людей словесно, давать им бессмысленные, противоречивые указания.

Все, что делал Растерянный, носило отпечаток легкого помешательства. В частности, завхозу было приказано вырыть могилу, застрелить и похоронить в ней сторожевых собак. На мой недоуменный вопрос: «Саша, зачем?!» стоявший уже по колено в яме завхоз злобно ткнул лопатой в землю и буркнул: «х... его знает!»

В один из вечеров ко мне в кабинет пришли все мужчины - сотрудники консульства: «Реваз Валерианович, больше нет сил, с таким командиром не только псы, но и мы сами здесь в землю ляжем. Собираемся ставить вопрос: или он, или мы. Хотим знать ваше мнение?!»

Утром я зашел в кабинет к Растерянному и попросил выслушать. Смысл моих слов сводился к следующему: все мы сейчас связаны одной судьбой. Бомба не станет выяснять, шофер ты или генконсул, и, если толпа начнет рвать нас на части, тоже не спросит паспорт — дипломатический он или обычный. Среди наших людей нет военнообязанных, никто из них не подписывался ехать сюда погибать. Тем не менее они без паники вкалывают по полной. В этих условиях между нами не должно быть корпоративной дистанции, и командовать ими можно, только подавая личный пример.

— Ты молодой еще и неопытный, — ответил Растерянный, — а я эту публику давно изучил. Каждый сверчок — знай свой шесток, тем более в такой обстановке! Какое тут равноправие?! Тут гайки закручивать надо!

Выйдя из его кабинета, я сказал: «Действуйте, ребята, возражать не стану».

Дальше события развивались достаточно быстро. Состоялось открытое партийное собрание коммунистов, на котором Растерянному предъявили неоспоримые обвинения в воровстве государственного имущества, регулярном пьянстве, интригах, личном малодушии и паникерстве, проявленном во время бомбардировок. Партийная организация единогласно приняла решение о вынесении ему строгого выговора с занесением в учетную карточку, и весь коллектив ходатайствовал перед руководством Министерства иностранных дел о снятии Генерального консула СССР в Исфагане с занимаемой должности и откомандировании в Советский Союз.

Я подробно рассказал про случай с Растерянным, так как он совершенно уникальный. В истории советской дипломатии не было других примеров, когда техсостав снимал с должности руководителя загранучреждения. Мне его не было жалко. Собственные поступки привели этого человека к позорному финалу.

В результате его откомандирования я оказался в тупиковом положении: о переводе в Тегеран теперь не могло быть и речи. Приказом посла я был назначен Управляющим делами Генерального консульства СССР в Исфагане (в ранге атташе).

В Исфагане за мной постоянно следили. Это происходило по двум причинам. Во-первых, местная контрразведка не могла допустить и мысли о том, что среди сотрудников консульства нет разведчиков. В их понимании в этом случае все остальное теряло смысл. Во-вторых, им больше не за кем было следить (я имею в виду иностранцев), и получалось, что меня одного сторожило целое Управление.

Вычислить разведчика, действующего под дипломатическим прикрытием, в большинстве случаев сложности не представляет. Его рабочий режим, обусловленный спецификой деятельности, совершенно иной, чем у «чистого» дипломата. Разведчик вынужден больше двигаться. В «опасных» странах, таких как Иран, где для обычных дипломатов существуют ограничения в передвижении по городу, предписанные собственной службой безопасности, разведчик особенно легко узнаваем. Он появляется в такое время, в таких местах, куда никто из мидовцев даже случайно заехать не может. Машину паркует всегда «носом» к выезду: это — железное правило, в отличие от «чистого», который бросает как попало. Существует масса деталей, всех не перечесть, по которым определяется «кто есть кто», и плотное наружное наблюдение в течение максимум полугода дает на этот счет, как правило, точный ответ.

Исключение составляют консулы. В отношении консула сложно наверняка сказать, из какой он конторы! Он ездит куда хочет и когда хочет, и черт его знает, то ли по «чистому» делу, то ли нет. Может сесть за руль ночью и поехать кататься. Посольскому дипломату за это снимут голову, а ему, шельмецу, ничего не будет. И опять же не поймешь: тайник он поехал закладывать или просто, дурак безбашенный, выпил и бузотерит! Консулы всегда были для контрразведки двойной головной болью.

Иранцы «пасли» меня скрытно, но через несколько месяцев все были уже хорошо мне знакомы. Уважая их труд, я не вредничал и если, скажем, в автомобильной пробке они отставали, не отрывался, а ждал, пока подтянется «хвост». Такие вещи профессионалами ценятся, тем более что особой нужды играть с ними в «казаки-разбойники» у меня не было.

Вспоминается один показательный случай. Как-то в пятничный день58 я тормознул свою «Волгу» у открытого ресторана на берегу Заяндеруд, присел за столик и заказал пару кебабов. Боковым зрением заметил: бежевый «Пейкан» проехал чуть дальше, остановился у перекрестка, в машине — водитель и два пассажира, мотор работает, водитель смотрит в зеркало заднего вида; мотоцикл остановился, не доезжая до ресторана, на нем двое мужчин, прикрыты кустами, мотор работает, оба сидят в седле.

Скоро мне принесли заказ, и я с аппетитом принялся за еду. Неожиданно к ресторану подкатил тот самый мотоцикл. Его седоки, двое мужчин средних лет, быстрым шагом направились к свободному столику. Бросив короткий взгляд в мою сторону и прикинув время, которое потребуется мне на еду, они заказали себе по гамбургеру и кока-коле. Видно, парни чертовски проголодались, иначе вряд ли бы так грубо нарушили правила наблюдения.

Я продолжал уплетать вкусный кебаб и, когда дожевал последний кусок, вдруг обнаружил: контрразведчики смотрят на меня напряженнейшим взглядом, держа у рта недоеденные бутерброды. И такая досада была в их глазах: сейчас придется все бросить и снова катить вслед за «Волгой» неизвестно куда. Я оценил ситуацию, окликнул официанта и попросил принести чай. Парни облегченно вздохнули и продолжили есть. Я спокойно сидел за столиком, не притрагиваясь к стакану, что означало: чай мне не нужен — это знак уважения с моей стороны. Поступок был правильно понят. Когда они всё доели, старший по возрасту, вставая из-за стола, приложил правую руку к сердцу и слегка кивнул головой: «Принято с благодарностью!». Затем они сели на мотоцикл и отъехали на исходное место.

Можно не сомневаться, что иранская контрразведка дружеских чувств ко мне не питала, тем не менее через несколько лет во время вооруженного нападения на генеральное консульство один из этих парней спас мне жизнь. Не исключаю, что причиной было чисто профессиональное уважение.

В те годы в Советском Союзе один за другим умирали вожди. Какая-то на них, горемычных, навалилась тогда напасть. С одной стороны, особо удивляться не приходилось — все были людьми весьма преклонного возраста, но с другой — все-таки странно — уж больно тесно они скучковались у выхода!

Уход из жизни советского лидера всегда тянул за собой цепочку кадровых перестановок в высших партийных и государственных эшелонах власти. Как только очередной вождь навечно закрывал глаза, его соратники начинали рядить, кому достанется освободившееся кресло. Этот процесс в зависимости от ранга усопшего занимал от нескольких часов до нескольких суток. О его смерти народу пока не говорили. Однако по радио и телевидению сразу начинали транслировать печальную музыку. Пальма первенства среди мелодий почему-то досталась «Лебединому озеру». Знаменитое анданте Чайковского в то время стало сродни похоронному маршу: как услышишь Петра Ильича заиграли — значит, кто-то в Кремле перекинулся. Но нет худа без добра: таким образом широкие массы советских трудящихся почти на регулярной основе приобщались к шедеврам музыкальной классики.

Имя ушедшего из жизни советского руководителя первыми сообщали западные «радиоголоса». Мир все уже знал, а у нас по-прежнему продолжал играть симфонический оркестр. Когда кадровый вопрос наконец был решен, населению официально сообщали, кто умер. В стране объявлялся национальный траур, партийный чиновник, заявленный в качестве руководителя похорон, после их завершения пересаживался в кресло покойного.

В советских загранучреждениях по этому поводу организовывали два мероприятия: созывали граждан на митинг и открывали «книгу соболезнований». Траурный митинг отдельного повествования не заслуживает, он мало чем отличался от рядового партийного собрания. А вот по поводу книги стоит сказать несколько слов.

Все начиналось с «Лебединого озера». О тревожном сигнале мне обычно докладывал дежурный по консульству, у которого на столе двадцать четыре часа работал приемник. «Реваз Валерианович, — сообщал он по внутренней связи, — Чайковского играть начали!» Это настораживающее известие я перепроверял самолично: всякое бывает, вдруг просто так завели! И только убедившись, что одна и та же мелодия звучит по всем советским каналам, звонил в Тегеран.

«Слава, — спрашивал я шефа протокола посольства, — приспускать?» Речь шла о государственном флаге на крыше генконсульства, который на треть опускался в случае официального траура. И если слышал в ответ: «Повремени!» — было ясно, что в посольстве еще не получили на этот счет указания из Москвы.

Мы со Славой хорошо понимали друг друга, но для невидимого противника смысл беседы должен был оставаться тайной.

Тем временем музыка по радио продолжала играть, и в консульство звонили взволнованные руководители исфаганских строительных коллективов:

Реваз Валерианович, уже полдня Чайковского играют!

Слышим.

Какие будут указания?!

Продолжайте работать!

После этого я снова набирал номер посольства: «Слава, приспускать?» И получал все тот же ответ: «Повремени!»

Но в конце концов тайное становилось явным: диктор ТАСС произносил известное имя и подробности предстоящих траурных мероприятий. В посольстве и генконсульстве приспускали государственные флаги. Наш завхоз снимал со стенки очередной портрет, оборачивал его верхний угол черной лентой и ставил на стол в зале приемов. Перед портретом клали толстую тетрадь, которую обклеивали черной бумагой, — это и была «книга соболезнований». Затем мы направляли официальную ноту в генерал-губернаторство Исфагана, в ней извещали местные власти о печальном событии и что в генконсульстве открыта «книга соболезнований» и начинали ждать, не придет ли кто из иранцев посочувствовать нашему горю.

Отчет о том, кто приходил, когда, какую запись оставил, направлялся в Центр. Считалось, что по записям в «книге соболезнований» можно сделать вывод об отношении к нам политической элиты страны. Возможно, такой хитрый способ получения информации где-то в других местах и мог быть оправдан, но в Иране он представлялся совершенно излишним. Все, что здесь о нас думали «верхи и низы», без утайки, большими буквами писалось на заборах, и самая приличная надпись, которую мне довелось прочитать, гласила: «Смерть СССР!»

Тем не менее в течение всех траурных дней с 10.00 до 18.00 мы должны были дежурить в зале приемов в бессмысленном ожидании посетителей. Ближе к обеду Растерянный не выдерживал: «Все равно никто ни хера не придет! — озвучивал он наши общие мысли и, вопросительно глядя на меня, предлагал: — Давай лучше выпьем?»

В Тегеране дела обстояли иначе, «отмечаться» к нам приезжал весь иностранный дипкорпус. Происходило это следующим образом.

Дипломаты на машинах подъезжали к воротам, пограничники пропускали их внутрь территории. Машины следовали по дорожкам посольского парка к главному зданию (тому самому, где проходила Тегеранская конференция) и парковались. Гости поднимались по широким ступеням к парадному входу. Здесь на просторной площадке их встречал один из наших младших дипломатов (условно — атташе), он гостеприимно распахивал двери. Иностранцы входили внутрь здания и попадали в огромный торжественный зал с большими зеркалами, золотой лепниной на стенах, высоченными потолками. В зале находился другой дипломат (третий или второй секретарь), он делал приглашающий жест по направлению к двустворчатой двери, находящейся в противоположном конце помещения. Пройдя через эту дверь, гости попадали во второй зал, размером и пышностью превосходивший первый. На этот раз их приветствовал кто-то из старших дипломатов (как правило, в ранге советника) и... отправлял дальше. И только в третьем зале гостей встречал сам посол, стоявший рядом с траурным столиком, на котором размещались портрет в черной рамке и книга.

Первыми приезжали послы стран «соцлагеря». Они с улыбкой здоровались с атташе у входа, тепло жали руку третьим и вторым секретарям, обнимались с советником. Войдя в траурный зал, целовались с нашим послом, затем принимали скорбный вид, присаживались за столик, длинно писали в книге, вставали, склоняли голову перед портретом. На выходе процедура прощания повторялась в обратном порядке: целовались с послом, обнимались с советником, жали руку второму-третьему секретарям, улыбались атташе, распахивающему перед ними дверь.

Ближе к полудню подъезжали послы стран третьего мира и не слишком враждебные нам капиталисты, а за ними уже в самом конце рабочего дня послы стран — членов НАТО.

Эти не замечали атташе у входа, через раз кивали секретарям, не всегда протягивали руку советнику. Войдя в траурный зал, спокойно здоровались с нашим послом, скорбного вида не принимали, делали краткую запись и, не задерживаясь перед портретом, направлялись к выходу. На этом пути процедура расставания повторялась в обратном порядке. С послом прощались без сантиментов, с советником — за руку через раз, секретарям просто кивали, а атташе опять-таки не замечали.

Однажды я приехал на пару дней в Тегеран, чтобы, как говорили у нас, «отписаться», т.е. передать в Центр информацию, которую можно было отправить только шифротелеграммой. В это время в Москве в очередной раз кто-то умер. В посольстве проходили стандартные траурные мероприятия. Меня они напрямую не касались, я был из другого учреждения. Но случилось так, что в середине дня я проходил через ближний от входа зал, где гостей встречал мой приятель Сережа Копейко. «Послушай, старик, — сказал он мне, — выручи! С утра здесь стою, ничего не ел, подмени на полчасика, пока я сгоняю перекусить!»

Помочь другу — святое дело. «Иди, — говорю, — заправляйся».

Я заступил на траурный пост, а Серега отправился кушать. Но не прошло и десяти минут, как мимо меня в сторону зала, где находился посол, неожиданно побежала вереница людей.

В чем дело, что за суета?!

А ты не слышал?

А что я должен был слышать?!

Как что?! Велаяти сюда едет!!!

Вот-те раз! Сам министр иностранных дел Ирана, доктор Велаяти решил выразить соболезнование! При нынешних отношениях — это знаковое событие! За ним, безусловно, стоит какая-то интрига! Скорее всего, иранцам от нас что-то срочно понадобилось.

Через несколько минут из глубины парка к зданию посольства на большой скорости подкатили два бронированных джипа. Дверцы первого сразу открылись, и из него высыпала охрана: здоровые молодцы в камуфляже, бронежилетах, с автоматами. Они профессионально оглядели всю территорию вокруг, в том числе и воздух. Только после этого из второго джипа вышел министр.

Доктор Велаяти, в прошлом врач-педиатр, образованный человек, каким-то образом оказавшийся среди исламских революционеров, был в те годы бессменным министром иностранных дел и влиятельной в стране персоной. Среднего роста, спортивного телосложения, с правильными восточно-арийскими чертами лица, короткой аккуратной стрижкой, цивильно одетый, он внешне приятно отличался от большинства своих партнеров по власти. Что же касалось политических взглядов доктора, то он был таким же ярым врагом коммунизма и антисоветчиком, как и его коллеги в чалмах.

Велаяти прошел в здание вместе с группой чиновников иранского МИДа, занимавшихся советским направлением. Охрана министра осталась у входа. Ни на кого из наших дипломатов Велаяти внимания не обратил. Неизвестно, о чем он говорил с советским послом, разговор этот длился не менее часа, но из траурного зала министр вышел в замечательном настроении. То ли реализованный на практике лозунг «Смерть Советам!» придал ему тонус, то ли он получил от Болдырева желаемые ответы на заданные вопросы? Так или иначе, проходя через последний зал, т.е. мимо меня, он решил попрощаться и протянул руку. Это была великая честь, если б не одно обстоятельство: в этот момент Велаяти шел быстрой походкой, пересекая зал на расстоянии не менее десяти метров от того места, где я стоял. Наши позиции и скорость его движения предполагали, что я должен сейчас же сорваться и подбежать к нему, чтобы успеть пожать руку, пока он не вышел за дверь.

Чисто восточный ход: отношение большого начальника к маленькому служке, эдакий вариант барского расположения с обязательным элементом унижения младшего. Гарантирую — любой иранец тут же побежал бы. Надо признаться, что такой импульс на долю секунды возник и у меня (все- таки грузинское воспитание — уважение к старшему), но я сразу же его подавил: еще не хватало, чтобы советский дипломат униженно спешил подхватить снисходительно поданную руку чужого министра, который спит и видит крах СССР! Однако следовало немедленно что-то делать, оставлять Велаяти без внимания было нельзя. Выручило знание восточных традиций, в том числе и траурных процедур. «Твою мать! У кого в доме покойник, — задал я себе риторический вопрос, — у тебя или у меня?! Кто здесь скорбит, ты или я? Кто к кому по законам Востока в этом случае должен бежать?!»

Опустив голову, я предался глубокой печали, причем так погрузился в образ, что действительно начал ее ощущать, одновременно из-под бровей наблюдал за министром. Улыбка сошла с его лица. Он был далеко не дурак и ситуацию оценил моментально. Ему стало ясно, что, шагая по залу посольства с вытянутой рукой, он в этой же идиотской позе через десять секунд выйдет за дверь. Мой ответный ход лишал его основания рассчитывать на иное. Мне понравилась его быстрая реакция: Велаяти развернулся и, не опуская руки, направился в мою сторону. Подождав, когда министр приблизится, я сделал ему навстречу один-единственный шаг, пожал руку, и с тяжелым траурным вздохом вновь отступил назад.

Извини, старик, задержался, — сказал Серега Копейко, стряхивая ладонью крошки со рта. — Жены-то нет... пока туда-сюда. Как у тебя тут, все нормально?!

Да вроде справился, — ответил я.

Осенью 1987 г. мне наконец-то прислали замену. Им оказался выпускник ИСАА МГУ Юра Наумов, очень толковый, образованный парень, но совсем еще молодой и неопытный. Наш новый посол в Иране Владимир Гудев попросил меня задержаться с отъездом, чтобы ввести Юру в курс дела. Этим я и занимался с утра до вечера, понимая, что дата моего долгожданного возвращения домой напрямую зависит от способности молодого коллеги как можно быстрее разобраться с делами. Надо отдать Юре должное, он схватывал все с полуслова, хотя некоторые вещи на первых порах его искренне удивляли.

Смотри! — говорил я, открывая массивный сейф в своем кабинете. — Видишь в маленьком отделении материалы на папиросной бумаге? В случае форсмажора их следует уничтожить в первую очередь. Потом досье из этого отделения, потом из того, а уже потом вали все на пол и жги кучу разом — тут уже несерьезная мелочь.

Я торопился преподать ему нашу науку, поэтому через пару недель уже подходил к концу.

И последнее! Ответь на вопрос: как ты поступишь, если над Исфаганом собьют иракский бомбардировщик, а пилот катапультируется и на парашюте приземлится на территорию генерального консульства?!

А что, такое бывало? — насторожился Юра.

Пока что нет, но ты обязан быть готовым ко всему.

Знаешь, — обиделся он, решив, что я издеваюсь, — иди ты...

В Исфагане в это время стояла прекрасная осень, в ярко-голубом небе светило нежаркое солнце, в саду пели птицы и вообще... У Юры было отличное настроение: первая командировка — начало карьеры! Он не подозревал, как обманчиво здешнее всё...

Через неделю, когда мы уже третий день не вылезали из бомбоубежища, иранцы сбили над городом вражеский самолет. Сначала пилот выделывал в небе кульбиты, пытаясь загасить пламя, но вскоре МИГ ярко вспыхнул и, оставляя за собой черную полосу дыма, вертикально пошел к земле. От самолета отделилась точка, и в небе над нашими головами раскрылся купол иракского парашюта. «Только не сюда!» — машинально вырвалось у Юрки.

Впрочем, уроки высокого консульского мастерства оказались у него еще впереди. Через пару недель на генконсульство было совершено вооруженное нападение афганских контрреволюционеров в количестве около пятисот человек. Нам удалось отбиться, а Юре посчастливилось приобрести навыки по уничтожению с помощью керосина и спичек секретной документации. А после на Исфаган стали падать здоровенные иракские ракеты класса «земля-земля» советского производства, и местные жители обсуждали вопрос, не разорвать ли всех «шурави» к чертовой матери?!

В результате совокупности обстоятельств, когда через пять месяцев, в марте 1988 г., я покидал Исфаган, душа моя была совершенно спокойна, поскольку управлять делами здесь оставался закаленный в боях Юрка Наумов, уже матерый консульский волк.