Реваз Утургаури

ДИПЛОМАТЫ

На девятнадцатом этаже высотного здания небольшой кабинет c окном на Смоленскую площадь. В кабинете шесть человек. Трое из них, молодежь, скрипят перьями, трудятся. Это Костя Шувалов, Саня Балакин и я. Мы переводим огромнейший текст, который из номера в номер на трех разворотах печатает «Джомхурие эслами»[1]. Он называется «Краткая позиция Исламской Республиканской партии Ирана». Наши начальники не умеют читать по-персидски, вот мы и корячимся.

Костя Шувалов, умница, свободно владеет пятью языками, уже работал в стране, дело знает блестяще. Мы с Саней у него учимся.

Костя, что такое «ходжат оль-эслам»?

Костя объясняет подробно.

А «ходжат оль-эслам валь-мослемин»?

Костя не ленится и говорит.

За окном капает дождик. Осень, 1981 год. Два года назад в Иране свергли монарха, победила исламская революция, к власти пришло духовенство. С чем это едят, неизвестно.

Почему она победила, если в ней не участвовал пролетариат? Как это — там его нет? А кто же тогда — народ?! Темные массы верующих? Исключено! Попы?

Безобразие! Кстати, где иранские коммунисты? Есть там вообще кто-то из наших?!

Вопросов по поводу революции было много. На них, как ни странно, имелись ответы. Для этого надо было шире раскрыть глаза. Но эти ответы не вписывались в доктрину. В таких случаях глаза у нашего руководства не раскрывались.

Кто-нибудь может толком сказать, что это за революция?!

А шут ее знает!

Есть от нее хоть какая-то польза?

Есть, американцев прогнали.

Вот видите, значит, она — антиимпериалистическая!!!

На том и сошлись.

Хотя, погоди, если она антиимпериалистическая, то почему у них лозунг «Смерть СССР!», ведь мы же — оплот угнетенных планеты?!

Так (или почти так) размышляет наше начальство. Нас к этому процессу не привлекают — молодые еще. Поэтому мы скрипим перьями молча и на свой страх и риск, не всегда согласуясь с доктриной, изучаем новое историческое явление конца ХХ в. — победивший в одной отдельно взятой стране ортодоксальный ислам.

Кроме нас в кабинете присутствуют три дипломата в чинах и со стажем. Они, естественно, такой ерундой, как газетные переводы, не занимаются. Двое из них уже около часа ведут серьезную беседу о посадках на дачном участке различных плодоовощных культур, третий спит, сладко хрюкая и пуская слюну. Один из беседующих, бывший генконсул в Бомбее, служивший до этого в профсоюзе железных дорог, щедро сыплет латинскими поговорками. «Аквила нон каптат мускас!» — и торжественно смотрит на младших коллег. Восток наложил на него отпечаток: периодически он делает умную мину и говорит: «М-мда-а, это, я вам скажу, архисерьезный вопрос, это — политический Тадж-Махал!» Еще он любит поведать о том, как пил водку с Раджем Капуром[2]. И еще, как однажды решил проследить, куда отправился наш резидент. «Выехал он из генконсульства, а я думаю: дай-ка поеду за ним. И поехал. Он почувствовал слежку, пытается оторваться, а я не даю. Направо, налево, по переулкам, на красный свет — три часа мотался по городу, ничего у него не вышло. Пришлось вернуться назад. Я тоже вернулся. Выходит он из машины, таращит на меня глаза и говорит: «Виктор Иванович, так это были вы?!» А я говорю: «Да, это был я!»

Неизвестно, что именно резидент написал в Москву, но через месяц дурака отозвали. Он так и не понял за что.

Его собеседник такой харизмой не обладает, но старается не отставать. Он был консулом в Реште[3] и там набрался каких-то слов. «Я, это, как его, тоже умею, — говорит он в ответ на очередную латынь. — "Ляхи, ляхи, иль аляхи!" Вот». Бывший железнодорожник растерянно замолкает — неисчислимы великие тайны твои, о Восток!

Храпящий у стенки третий товарищ недавно вернулся из Тегерана с должности зав. консульским отделом посольства.

Добрейшей души человек, как большинство толстых людей. Он озабочен прокормом своей многодетной семьи, другие проблемы его не волнуют. На службу приходит, как положено, в девять, пару часиков спит, потом отправляется за колбасой[4]. На спинке стула остается пиджак, а на столе рядом с чистым листом бумаги остро отточенный карандаш. Это свидетельствует о том, что владелец поблизости и вот-вот придет. Обычно он возвращается после обеда. Беседы на дачные темы никогда не ведет, зато с ним можно поговорить о продуктах питания, детской одежде, билетах в цирк. Начальство его не трогает, потому что бессмысленно: восточной тематикой не владеет, языков, кроме русского, не понимает, в дипломаты попал из хозяйственной службы.

То, что я описал, имеет название — иранский сектор Отдела стран Среднего Востока МИД СССР. Я не вру, все именно так и было.

Теперь о непосредственном руководстве.

Их двое: завсектором и зам. завотделом. Они сидят в отдельном маленьком кабинете и друг друга тихонько не любят.

Вы забрали из машбюро документы?

Да, Виктор Степаныч.

Считали текст, проверили опечатки?

Конечно.

Завсектором внимательно смотрит бумагу, потом визирует текст.

Теперь передайте на визу Николаю Василичу.

Я делаю шаг к стоящему рядом столу.

Николай Василич, Виктор Степаныч просил передать.

Присядьте.

Зам. завотделом внимательно смотрит бумагу.

Кто исполнитель, вы?

Да, Николай Василич, но Виктор Степаныч уже подписал.

Вижу, что подписал. Кто так пишет, что за формулировки?! Вы что кончали, специальность?

ИСАА МГУ, историк-востоковед.

Тем более надо соображать.

Он полностью перечеркивает текст и между строчек вставляет свое.

Перепечатайте, дайте на визу Виктор Степанычу, после этого мне.

Битый час жду очереди в машбюро. Наконец-то готово.

Виктор Степаныч, Николай Василич просил подписать.

Присядьте.

Завсектором внимательно смотрит бумагу.

Кто так пишет? Что за формулировки? У вас же университетское образование!

Виктор Степаныч, Николай Василич внес свою правку.

Вижу, что внес, но исполнитель-то вы...

Он перечеркивает полностью текст и заново пишет

свое.

Документ, который я полирую уже третий день, — дипломатическая нота. В ней МИД СССР сообщает посольству Ирана в Москве, что прошлогодняя просьба иранцев рассмотрена и удовлетворена. Вот адрес колхоза, в котором посольство на постоянной основе может теперь покупать баранов. Но резать их согласно исламским канонам колхозники не умеют, эту задачу должен взять на себя покупатель.

Спектакль кончается тем, что обоих моих мучителей вызывают к заведующему отделом (видно, из машбюро настучали). Там в короткой беседе им выписывают правильную формулировку, одну на двоих. В результате иранцы наконец получают своих долгожданных баранов, а я приступаю к работе над следующим документом.

Я здесь уже месяц, но пока еще плохо соображаю, куда угодил. До этого занимался подготовкой афганской армейской разведки. Дело было серьезное, жизнь напряженная. А здесь черт-те что, какие-то бумажки с одного стола на другой. бараны, мать твою. и что совсем непонятно — все генералы.

В старые времена советские дипломаты носили мундиры. После Второй мировой войны их отменили. Но ранги (как в армии звания) сохранились[5]. Стартовый дипломатический ранг — атташе, затем по восходящей секретари: третий, второй и первый — это младший дипломатический состав. Потом — советник, посланник, посол. Это ранги старшего дипсостава. Между каждым из них, начиная со второго секретаря, по две ступени: второй секретарь второго класса, второй секретарь первого класса, первый секретарь второго класса, первый секретарь первого класса и т.д. Послы от этих ступеней освобождены.

Для того чтобы подняться на очередную ступень, требуется два или два с половиной года плюс еще какое- то время: ранги редко даются в срок, как правило, с долгой задержкой. Таким образом, карьера среднего дипломата — нудная тягомотина с выходом на пенсию в ранге советника первого класса. Дойти до советника — это нормально, стать посланником — сверхудача, ну а послом — абсолютное счастье.

Когда дипломаты ходили в мундирах, были у них и погоны. Вот я по наивности и пытаюсь понять, какому воинскому званию они соответствуют. Выходит, советник первого класса — это генерал-майор. Глядя на троицу бывших консулов, мне становится не по себе.

Костя, а кто же тогда посланник второго класса?

Если, по-твоему, то генерал-лейтенант.

В этот момент открывается дверь и в комнату входит зам. завотделом, ему недавно присвоили именно этот ранг.

Я по инерции вскакиваю и застываю по стойке смирно. Костя и Саня глядят на меня с сожалением, те трое с пониманием: новичок-то, видать, со смекалкой, серьезно взялся делать карьеру.

Зам. завотделом выразительно смотрит на подчиненных: учитесь, как надо приветствовать руководство. Я ему симпатичен.

Каждый вечер прихожу с работы с тяжелым сердцем — жду, что меня уволят. Должны уволить, иначе нельзя. Не сегодня, так завтра, с позором. Прошло уже полгода (!), а я еще ничего не сделал, ни одного серьезного поручения. Моя прежняя жизнь, где личное время (т.е. практически сон) не превышало шести часов в сутки, была насыщена делом. Я не мыслил, как можно иначе. Его отсутствие, с моей точки зрения, могло иметь только одну причину — не доверяют. Мириться с этим, бездействовать больше нет сил.

Николай Васильевич, разрешите войти.

Входите, — зам. завотделом оторвался от важных бумаг-.

Поручите мне дело! Поручите мне наконец серьезное дело! Я умею работать, не подведу!

Зам. завотделом смотрит на меня с удивлением поверх старых очков. Он явно не Пестолоцци, чтобы вникать в тонкости юной души. Но просьба моя до того нетипична, что без ответа оставить нельзя.

Значит, так, — он чешет затылок, — составьте мне к концу рабочего дня справку обо всех конфликтных вопросах советско-иранских отношений, с подробным перечнем нашей и иранской позиций в каждом отдельном случае. Справитесь?

Караул! Это тема докторской диссертации! Я поднимаю глаза на стенные часы — 16.30! Из кабинета выхожу с мокрой спиной.

Ты чего загрустил, служивый?! — это меня окликает Стас.

Стас Гаврилов, завсектором, курирует афганское направление. Всегда веселый, без доли апломба, со шкиперской трубкой в зубах. Работу знает в мельчайших деталях. Стас — светлейшая голова.

Я с тоской сообщаю ему о задании, для выполнения которого требуется минимум несколько дней.

Слушай и запоминай, — говорит Стас. И выдает материал. Короткими емкими фразами, как гвозди вбивает. Лекция длится минут десять — пятнадцать. Кажется, я спасен.

Запомнил?

Запомнил.

Слушай дальше. Я получил назначение в Афганистан, еду советником к Досту[6]. Хватит тебе протирать штаны с этими пердунами. Хочешь, поедем со мной?

Утром я отдаю начальству продиктованную Стасом бумагу и сообщаю о предложении отправиться в Афганистан. В середине рабочего дня меня вызывает заведующий отделом.

Вы изменяете иранскому направлению? Хотите в Кабул? Зачем? Вы же по образованию иранист, и, как мне доложили, толковый, написали отличную справку. Не торопитесь. Скоро я еду послом в Тегеран, мне нужны молодые ребята. Для начала отправитесь в Исфаган, поработайте годик, потом заберу вас к себе.

Зав. отделом — очень большое начальство, возражать бессмысленно.

Ну вот и славно, — завершает он монолог, — считайте, договорились.

Через пару месяцев «инстанция»[7] дает на меня «добро» и кадры оформляют приказ. Остается, казалось бы, мелочь — иранская виза. Но иранцы давать ее не спешат, видно, идет проверка. Жду визу. Числюсь в Иране, но продолжаю работать в Москве. Так проходит без малого год.

То, чем я занимаюсь, готовясь к командировке, далеко от расхожего представления о дипломатической службе. У нас в народе почему-то принято полагать (наверное, из-за пафосных мемуаров), что это, как правило, важные и непременно красиво обставленные встречи с иностранными дипломатами и политиками, в ходе которых решаются судьбы мира. Ну совершенно не так. Тем более на Востоке, и дважды тем более, если дело касается молодежи, вроде меня. Нет в нашей работе театрального пафоса, никаких тебе фраков, муаровых лент, Даунинг-стритов, Елисейских дворцов — обычный костюм фабрики «Большевичка» и комната на девятнадцатом этаже, где мы с Костей совершенствуем знания. Сегодня, к примеру, изучаем состав руководства ИРИ[8].

Костя вытаскивает пачку открыток. На первой бородатый мужик в черной чалме.

Ну, — говорит Костя, — давай.

Ходжат оль-эслам, сейед[9] такой-то, — говорю я, называя полное имя, госдолжность и перечень подвигов мужика, которые в любой нормальной стране подпадают сразу под несколько самых суровых статей уголовного кодекса.

Молодец, — говорит Костя, имея в виду меня, — давай дальше, — и достает следующую открытку. На ней бородатый мужик в белой чалме.

Ходжат оль-эслам такой-то, — говорю я, опуская слово «сейед», называю должность и перечень подвигов второго мужика, которые не уступают подвигам первого.

Экзамен длится около часа. Мужиков много, все на одно лицо, к тому же их список постоянно меняется. Революция в полном разгаре — идет интенсивный отстрел. Но Костя требует, чтобы я помнил покойников тоже. Все это очень смахивает на сцену из знаменитого кинофильма, где Глеб

Жиглов тренирует Шарапова. «Если хочешь, чтобы с тобою считались, — советует Костя, — учись». Я согласен, но вспоминаю Жиглова: «Смотреть на эти рожи невмоготу!»

В то время как мы с Костей занимаемся страноведческой работой, в кабинете, не умолкая, трещит телефон. Это толстяк-хозяйственник обзванивает рестораны. Близится Новый год, у ОССВ10 на балансе остались какие-то деньги. Если их не потратить, на будущий год нам урежут бюджет. Решено провести протокольное мероприятие: пригласить иранцев в кабак. Выбор падает на ВДНХ — дешево и катают на тройках. Идея с тройками — русский размах — начальству нравится очень. Толстяка хвалят. В обстановке предпраздничной суеты упускают из виду небольшую деталь: он назначил прием на 27-е.

Сначала тройки, потом за стол? Или сначала за стол, а потом тройки? Это — важный вопрос. Его обсуждают оставшуюся до банкета неделю и лишь накануне решают: сначала все-таки лучше за стол.

К ресторану мы приезжаем заранее, чтобы встретить гостей у входа. Мы — это обитатели известной вам комнаты на девятнадцатом этаже под руководством завсектором, зам. завотделом и нового Заведующего ОССВ, который до этого трудился в Нью-Йорке и тонкостей дела пока не сечет. Иранскую сторону возглавляет посланник Фарсчи, умный, образованный человек, начавший карьеру еще при шахе (вскоре он удерет в Европу вместе с посольской казной). При нем пара небритых ребят — дипломаты новой волны. Говорить с ними не о чем.

Фарсчи первым начинает беседу. Он показывает пальцем на голову зам. завотделом, где красуется форменный мидовский каракулевый «пирожок», и спрашивает с легкой иронией: «Из Афганистана?»

Вопрос иранца с хитрым подтекстом. В данном случае это не комплимент: мол, знаем-знаем, афганский каракуль ценится выше других, Фарсчи иезуитски напоминает: сегодня позорный день военного вторжения СССР в ДРА[10], его осуждает большая часть государств, в том числе и Иран. Но зам. завотделом игнорирует каверзу. Он молодецки поправляет свой «пирожок» и коротко отвечает: «Нет, из барана». На этом их диалог исчерпан, и мы проходим в фойе.

Идет застолье, звякают вилки, скребут о тарелки тупые ножи, все чин-чинарем. Вдруг раздается телефонная трель. Метрдотель подает трубку зам. заву, тот слушает и бледнеет. На связи дежурный из ОССВ. Он сообщает: «Пришла шифровка. Несколько сотен афганских боевиков при содействии иранских спецслужб в Тегеране штурмуют наше посольство. Захвачен первый этаж. Охрана отбивается брандспойтами. Наверху в помещении референтуры раздают оружие, радисты кувалдой ломают шифровальную машину, уничтожают секретные документы. Ожидают самого худшего».

Дежурный докладывает, что в отдел уже звонили из секретариата министра. Громыко срочно требует руководство к себе, но поскольку никого нет, спрашивает: «Где?!» И узнаёт (!) — в дружной компании иранских коллег катаются на тройках. Дежурный (закладчик) — это бомбейский генконсул, приятель Раджа Капура. Его не взяли с собой на банкет, он обижен и вот «отдуплился».

Черная «Волга» несется по зимней Москве со скоростью 100. На заднем сиденье тяжко вздыхает сникшее руководство. Когда машина въезжает на пандус перед зданием МИД, новый заведующий не выдерживает и обращается к заму: «Вы другой даты для этого сраного ланча отыскать не могли?» Впрочем, вопрос риторический, ответа не требует.

«Подарки от Деда Мороза» руководство отдела получило в этот же день — редчайший случай, когда Громыко орал. Дальше «елочные наборы» раздавали по нисходящей. Кончилось все, как и положено, на толстяке.

«Сик транзит глория мунди!» — не понимая, что говорит, прокомментировал это событие бомбейский железнодорожник.

Вскоре после Нового года иранцы дали мне визу. Даже не верится, что это вдруг?!