Реваз Утургаури

ЗАБЛУДИВШИЙСЯ АН[46]

Они летели из Герата на юг. Сбились с курса. Пытались сориентироваться визуально. Но внизу песчаная буря — ни черта не видать. По прикидке штурмана аэродром назначения был где-то рядом. Снизились, и вот удача, в просвете мелькнула взлетная полоса. «Садимся, командир, — облегченно выкрикнул штурман, — приехали!»

Маленький АН-26РТ приземлился. Он совершал транспортный перелет, вез людей и никакой боевой задачи не выполнял. Экипаж и несколько наших военных инструкторов спустились с борта и огляделись. Местность для здешних краев обычная: солончак, две чахлые пальмы, одинокий сараюшка, но почему-то пустое летное поле и ни души. Зашли в помещение. Сидевший там служка подобострастно привстал, залопотал что-то по-своему, видно, приветственное. У наших переводчика не было, сами языка не знали. Поэтому поздоровались («салам» он и в Африке «салам») и спросили по-русски, где самолеты и люди — военные «шурави». Служка оказался какой-то странный, не смея присесть, с ужасом глядел на них и ни слова не понимал. «Тупой какой-то!» — подумал командир.

В те годы в Афганистане люди, связанные с техникой, тем более авиацией, русский язык знали. Пустой разговор «на пальцах» шел минут сорок. Отчаявшись втолковать этому дураку элементарные вещи, командир устало поднял глаза и увидел, портрет Хомейни!

Это был не Афганистан! Это был Иран! [47]

Мгновенно оценив ситуацию, наши бросились к самолету. Но на полосе перед АН-26 уже стоял тяжелый бульдозер, а периметр поля окружала пехота.

Поначалу иранцы опешили и до смерти перепугались. Еще бы, среди бела дня им на голову падает зеленый самолет с красными звездами, из которого выпрыгивают вооруженные люди в советской форме и по-хозяйски, как у себя дома, направляются к зданию аэропорта. Первая мысль, которая пришла иранцам в голову, — это начало вторжения! Но надо отдать им должное, они быстро опомнились. К аэродрому стянулись пасдары.

Наши всё же пытались взлететь. Они решили объехать бульдозер, но иранцы открыли огонь и попали в мотор. Самолет встал. Через пару часов из Тегерана прибыла группа сотрудников контрразведки с переводчиком русского языка. Нашим предложили сдаться. В ответ командир потребовал вызвать советского консула.

Это было наивно. Иранцы ответили, что консул если и не стоит за ближайшей пальмой, то вот-вот там появится.

А пока он не подоспел, лучше все-таки выйти и сложить оружие. Наши на ложь не поддались и приготовились драться.

Надо понять состояние этих людей. Они прилетели из войны. На этой войне, в каких-то сорока километрах отсюда, каждый день убивали. Чем Иран в этом смысле лучше Афгана, ребята не знали. Но знали отлично, что плен — это лютая смерть, в пытках и муках: отрежут язык, нос, уши, яйца, живьем сдерут кожу. Так было на той войне, откуда они прилетели. Они считали, что будут убиты, но хотели от пули в бою.

Захват самолета начался ночью. Его со всех сторон осветили прожекторами, открыли отчаянную автоматно- пулеметную стрельбу в воздух, закидали дымовыми шашками, пустили слезоточивый газ. Наши, ослепленные газом, задыхающиеся, стали выпрыгивать наружу. Их били прикладами и вязали. Внутри самолета остался штурман — виновник ошибки. Он застрелился.

Их везли в Тегеран с завязанными глазами, допрашивали в контрразведке, тоже не снимая повязок.

И вдруг решили освободить (?!) Да еще вернуть самолет!!!

Причем без шума: ни тебе прессы, ни ТВ. Только одна заметка в «Джомхурие эслами» со ссылкой на общее мнение имама, президента, председателя меджлиса и премьера: «Мол, это не "таджавоз", а "воруде эштебахи"», т.е. не агрессия, а ошибочный залет.

Уникальный исход! Чтобы иранские лидеры, ярые антисоветчики, отказались от такого подарка?!

Поразительно! Для непосвященного — полный туман. Но были причины: в это время иранцы зондировали почву для тайных переговоров, хотели в обход эмбарго купить у нас «Тюльпан» и «Гвоздику»[48].

Я прибыл в Тегеран по срочному вызову. «Полетите в Заболь, — сказал мне посол, — это ваш консульский округ. Надо забрать самолет. В принципе обо всем договорились, осталось только перегнать машину в Союз. Но все же будьте там осторожны, сами знаете, это — Гуляйполе.

Легко сказать: «Слетайте в Заболь», хорошо бы знать, как оттуда вернуться?

Маленький, богом забытый Заболь находится в провинции Систан и Белуджистан. Это юго-восток Ирана, пустыня и горы, стык границы с Афганистаном и Пакистаном. В те годы там проходили наркопути.

Афганские племена напрямую через Иран тащили зелье к Заливу, где арабские «доу»[49], оснащенные моторами торпедных катеров, перевозили его в Эмираты[50]. Племена не знали слова «граница». Это были их кочевые земли. И подчинялись они только собственным шейхам. Идет караван: сотни верблюдов с тюками, несколько тысяч диких людей. У всех стволы: английские «лиметфорды» столетней давности, наши «калаши», станковые пулеметы, РПГ, безоткатные орудия. Кому придет в голову встать на пути каравана?

Была и другая достопримечательность края. С иранской стороны вдоль афганской границы натыканы десятки тренировочных лагерей. Там проходили подготовку отряды афганской вооруженной оппозиции.

Центральные власти контролировали обстановку в этом районе процентов на тридцать, не более.

Это, пожалуй, всё, что мне было известно о месте предстоящих действий. Получить более развернутую информацию не представлялось возможным. После Афанасия Никитина в ту глушь из наших никто не забирался. Спросить было не у кого.

Из Тегерана в Заболь прямых рейсов нет. Лететь предстояло до Захедана, это центр провинции, а оттуда непонятным образом добираться до места. Мне выдали командировочные, на которые можно было купить три бутерброда, немного денег «под отчет» и письмо с гербовой печатью о том, что я полномочен принять у иранцев заблудившийся АН.

Перед отлетом я встретился со своим тегеранским коллегой, Саней Балакиным, зав. консульским отделом посольства. Он только что опрашивал наших ребят, освобожденных из контрразведки, и знал обо всем в деталях. Сейчас занимался отправкой людей и тела погибшего штурмана. «Ты прикинь там, на месте, если удастся, — попросил Саня, — сам ли он застрелился?»

Плана действий у меня не было. Чего сочинять, когда ничего неизвестно. В этих случаях решают по обстановке. Первое, что увидел, когда приземлились, — пасдара на летном поле. Он проверял документы у спускавшихся пассажиров. Ну вот и ответ на вопрос «с чего начинать?».

Подошел к пасдару, спросил, где у них штаб. Пасдар нахмурился: дело в том, что я говорил по-персидски, как местный, внешне тоже не отличить, но одет был в добротный английский костюм и белую рубашку с галстуком.

В совокупности по канонам революционного времени это — измена. Понимая причину, я объяснил, что я не иранец, а «шурави», и показал документы. Парень остолбенел. Он начал оглядываться по сторонам, готовясь увидеть новые русские самолеты с десантом. Крутил головой минуты две-три, проверил небо, землю и горизонт. Наконец, убедившись, что я совершенно один и вышел из тегеранского «Боинга», бормоча что-то под нос, как мне послышалось, про чертей, повел меня к зданию аэропорта.

Стороннему человеку трудно понять всю прелесть момента, поэтому поясню: явление наших военных и дипломата в том уголке земного шара в те годы можно сравнить разве что с нашествием инопланетян — страшилок из современного блокбастера про крушение мира.

В штабе Корпуса долго куда-то звонили, выясняли, кто я такой. Получив подтверждение, дали джип и охрану, и мы тронулись из Захедана[51] в Заболь.

Сопровождающих было двое — молодые ребята из КСИР. Поначалу вели себя настороженно, но любопытство все-таки одолело (когда еще встречаешь разумное существо из потустороннего мира). Слово за слово — разговорились: о жизни, войне, истории с самолетом. Без злобы. Не из симпатии к нам, конечно, просто у них в печенках сидели афганцы, наркотрафик и собственная беспомощность. С горькой усмешкой они рассказали про караваны и что на этом участке границы их всего девятнадцать парней, с одним вертолетом и парой джипов. Держать больше, видимо, не было смысла, граница-то условная.

Я в ответ «по секрету» раскрыл им военную тайну — несколько наших старых армейских баек, добавил свежий тегеранский анекдот и сумел расположить их к себе. В результате узнал, что в Заболе делами ворочает местный шейх, он же «шахрдар»[52], амбициозный, упрямый и злобный. Решать вопросы придется непосредственно с ним и следует быть осторожным. Информация ценная. Впрочем, я и до этого не расслаблялся.

Но вот и Заболь. Городом не назвать — деревенька. Дома из самана (глина с соломой) в один этаж, есть и кирпичные, но очень мало. А вот и аэродром. На поле стоит простреленный АН, а рядом — транспортный АН12. На нем из Союза доставили двигатель, ремонтников и новый экипаж.

Группа прибыла накануне, старшим у них — заместитель командующего ВВС Среднеазиатского округа, полковник. Остальные тоже военные, но все в гражданском, конечно. Полковник дельно и коротко доложил о техническом состоянии АНа: «Двигатель заменен, лететь можно в любую минуту». И добавил, перейдя на шепот, что с той стороны ирано-афганской границы нас страхует десантный полк. И если у нас возникнут проблемы, стоит только добраться до рации в самолете и через двадцать минут на эту пустыню обрушатся наши (!!!)

Во как! Этого только нам не хватало! Ну, генералы — светлые головы! Последствия могут присниться только в кошмарном сне. Чтобы закрыть эту тему, я объяснил, что полк за горой — это здорово, но если кто-то из нас сделает шаг к запечатанной рации, нам всем перережут глотки.

Это точно? — спросил полковник.

Точно. Я давно здесь живу.

Полковник был человеком толковым, он кивнул головой, и мы отправились ужинать.

Ночевать я остался у летчиков. Они разместились в маленьком домике на территории аэродрома. В одной из комнат я обнаружил свободную койку у большого окна. В душную летнюю ночь в этой дыре лучшего не отыскать. Поздно вечером к нам заглянул начальник аэродрома, с ним какой-то пасдар, видимо местный. Они сообщили, что встреча с шейхом назначена завтра на полдень. Начальник — это тот самый служка, с которым беседовал наш командир. Он обладал приятным чувством юмора и со смехом поведал, как наложил в штаны, когда к нему в кабинет ввалились блондины в тельняшках. Скоро они распрощались, я пошел провожать их до двери. В коридоре пасдар неожиданно приотстал и в какой-то момент оказался рядом со мной один.

— Не ложись у окна, смени место, — сказал он тихо. — Не говори о делах — дом на прослушке, — и тут же, ускорив шаг, быстро вышел.

Вот так сюрприз! Иранский пасдар в Заболе меня, советского дипломата, предупреждает об опасности (!!!). Чушь какая-то. Такое исключено. Проверка нервной системы? Это возможно. А вдруг не проверка? И что?! Лечь под кровать? Положить сверху чучело? Плохое кино. Захотят грохнуть, грохнут вместе с чучелом, этим домишкой и всеми, кто в нем живет. Ладно, и не такое бывало, надо быть в форме, сейчас время спать.

Утром я залез в самолет. Предстояло выяснить, как погиб штурман. Со мной на борт поднялись пасдары, охранявшие поле, — следить, чтобы я не взлетел. Убеждать их, что я не имею враждебных намерений и вообще не обучен летать, было впустую. Для них «дипломат» — означало «шпион», способный на любое коварство. Это была аксиома.

Аллах с ними. Начинаю осмотр. Вот сиденье штурмана, справа от входа. Черная кровь на чехле. Вот в переборках следы от пули. Я знал: она вошла ему в голову слева сверху наискосок. Вижу: дважды прошила металл, застряла где-то в обшивке. Мысленно прочертил прямую. Рост штурмана приблизительно мой. Сел в кресло. Сходится. Надо узнать, был ли погибший левшой? В этом случае он высоко поднял левую руку, согнув ее в кисти, локте и. Я повторил возможные действия штурмана. Дурацкая поза. (Пасдары недоуменно следили за мной: не юродивый часом?) Выстрел был с близкого расстояния, в упор. Но чей? Слева сиденье командира. Дай-ка примерюсь.

Но тут эксперименты окончились. Моя попытка сесть в кресло пилота убедила пасдаров, что юродивым я притворяюсь, на самом же деле хочу улететь. У парней сделались строгие лица, они обнажили стволы. «Ладно, ребята, — сказал я, поднявшись, — не горячитесь. Где у нас выход?»[53]

В двенадцать поехали к шейху.

Шейх — красавец! Ему лет сорок. Маленький, толстый, с окладистой бородой, ручки короткие, пальчики пухлые, четки перебирает. Одет в цивильное черное, но туфли без задников[54]. Смотрит ласково, угощает. За спиной у него здоровенные парни с густыми сросшимися бровями, недобрыми лицами, в камуфляже, увешанные «калашами», человек десять.

Я — напротив, пью чай вприкуску из пузатого стаканчика и тоже дружески улыбаюсь. У меня за спиной наш полковник в ковбойке и джинсах, безоружный, один.

Между шейхом и мной низенький столик. На нем документы, которые следует подписать. Но я их подписывать не буду. Тяну время и думаю.

Любопытно, кто готовил эти бумаги? Дословно в них говорилось так: «Советский боевой самолет, с бомбами на борту, большим количеством вооруженных солдат, совершил коварное нападение на исламский Иран. Советская армия вторглась в святое воздушное пространство Ирана, а затем, осквернив его землю, совершила подлую агрессию не только в отношении исламского государства, но и ислама в целом». Пять страниц убористого рукописного текста. В конце сообщалось, что «в качестве жеста доброй воли, которого агрессоры не заслужили, иранцы передают нам целыми самолет и людей».

Стилистика текста а-ля «сказки Востока» с завитушками, эпитетами, восклицаниями. По форме смешно, по содержанию глупо. Запомнилось, что агрессия («таджавоз») в отношении воздушного пространства Ирана сравнивалась с надругательством (изнасилование — тоже «таджавоз») над девственницей.

Что делать? Признаться в военной агрессии и дефлорации и расписаться от имени СССР?!

Я понимал: эти блудни — творчество толстяка с позицией Тегерана не связаны. Но парадом сейчас командовал он.

Не могу, — вежливо начал я.

Что не можешь? — заботливо справился шейх.

Подписать не могу, — развел я руками.

Что это вдруг?

Это не «таджавоз», а «воруде эштебахи».

Кто так решил, уважаемый? Ты?

Нет, Имам Хомейни.

Не может быть!

И президент Хаменеи.

Да ну!

И председатель меджлиса Рафсанджани.

Ай молодец!

И ваш премьер.

Это всё?

Куда же больше?!

Хуб! — шейх погладил бородку. Его лицо излучало спокойную радость.

Посмотри, дорогой, — он повел головой в сторону горизонта. — Скажи, что ты видишь?

Солончак.

Посмотри на меня, — попросил он любезно. — Скажи мне, кто я?

Насколько я знаю, «шахрдар».

Э-э, — засмеялся шейх, — посмотри повнимательней, может, узнаешь, — он погладил ладошкой круглый живот и, не дождавшись ответа, весело объяснил:

В этой пустыне я — Хомейни, я — президент, председатель меджлиса, я же — премьер. Хочешь, спроси у людей, — он с улыбкой кивнул на охрану.

Я не стал возражать, но корректно стоял на своем, мол, не надо перечить рахбару[55], это — «воруде эштебахи».

Не признаёшь! — с легкой обидой констатировал шейх. Мы были в его руках, и он изгалялся.

Беседа в этом ключе продолжалась до вечера. Шейх был вежлив и терпелив (на Востоке хозяин не может иначе), но на прощание все же сказал:

Ты молод, наверное, хочешь жить. Скажи мне спасибо. Ведь наши афганские братья пока не узнали, что ты здесь гостишь.

Мы условились, что беседа продолжится завтра. Значит, до завтра еще поживем.

Когда полетим? — спросил полковник по дороге домой. За весь день он не понял ни слова, но, наблюдая за нашей с шейхом мимикой, допускал, что на проводах будет играть духовой оркестр.

Не знаю, — и я изложил ситуацию в общих чертах.

Слушай, давай доберемся до рации.

Нет, — ответил я твердо. — Будем пить чай.

Машина шла по проселку. На ухабах трясло. Во мне

булькало несколько литров кипяченой воды.

Перед сном я вышел из дома, сел на скамейку и закурил. Ситуация не из простых. Если толстяк играет «свою игру», управы на него не сыскать. Здесь в округе, кроме бандитов, двуногих, похоже, вообще больше нет. Знать бы, зачем ему эти бумаги? Политика или глупая блажь?

Небо светило яркими звездами, вокруг абсолютная тишина. Я пытался выстроить мысли, но они требовали опоры. А опираться было не на что. Неожиданно со стороны дорожки, проложенной к дому от летного поля, послышались шаги. В темноте показалась фигура мужчины. Это был вчерашний пасдар. Он подошел и присел на скамью.

Шейху звонил губернатор Систана, был недоволен, что бумаги до сих пор не подписаны, торопил. Шейх попросил еще сутки. Стой на своем, через день они отдадут самолет.

Ты знаешь, зачем ему эти бумаги?

Точно не знаю, куда-то хотят запродать.

И он исчез так же, как появился.

Полночи, прикрыв глаза, я гонял свою память крест- накрест, залезая во все уголки: встречал ли я раньше этого парня? Кто он на самом деле? Почему помогает? Его же живьем закопают в песок! Но ответить на эти вопросы так и не смог[56].

Следующим утром свидание с шейхом.

Я уже знал, как себя поведу. Стало ясно: он не мыльный пузырь, но и не крупный военачальник. Блефует. Надеется на испуг. Зависим. Действует по указке. Без спроса губить не станет, только если получит «добро».

Сама же интрига — борьба группировок. Надо задействовать Тегеран. Пусть столичные муллы покажут здешним, у кого чалма зеленее.

Утром я позвонил в посольство. Сообщил, что жив и здоров, веду сложные переговоры. Мне трудно, поскольку я совершенно один, со мной же спорят премьер-министр, председатель межджлиса, президент и сам Хомейни. Короче, без лишних эмоций поведал про амбиции шейха, его мирный трактат и афганских друзей. Расчет был точный: посольство слушают круглые сутки. Донесение слухачей скоро ляжет на стол тегеранскому руководству. И закрутится мельница. К вечеру по вертикали волна докатится до толстяка. Вот тогда мы и подпишем бумаги. В моей редакции.

Тем не менее я готовился к спору.

Мы выпили пару стаканчиков чая, шейх разложил свой трактат на столе.

Вы, конечно, читали «Тоузих оль-масаэль»? — начал я.

Шейх расплылся в улыбке. Она означала — «Что за вопрос!»

Наверно, помните, что там написано про Рамазан?

Улыбка стала еще милей.

Прервемся. Я объясню, что это такое.

«Тоузих оль-масаэль»86— один из главных трудов Хомейни. Пост (Рамазан) — одна из глав этой книги. Хомейни — «марджа от-таклид» — мудрец, к которому обращается паства. От имени паствы он задает вопросы и сам на них отвечает. Наставления обязательны для правоверных. В книге расписаны все детали — от рождения мусульманина до кончины. Большое внимание уделяется сексу. Можно узнать, например, когда дозволено спать с собственной тещей и с какого момента этого делать нельзя. Или как быть, если угасли нежные чувства к верблюдице, которую ты долгие годы любил? Это действительно важный вопрос. Зарезать не можешь, заставить работать — неловко. Но если ты небогат и не в силах ее содержать? Имам отвечает: «Надо продать! Но продать в чужую деревню, где люди не знают о вашей любви». Когда я читал эту книгу, из любопытства стал выяснять, почему же в чужую, почему не в свою, чего тут стесняться? Ответ оказался предельно прост. Деревня — это сплошная родня. А ну как твой родственник, который ее купил, тоже влюбится и вступит с ней в связь? И будет кровосмешение. Вот поэтому надо в чужую.

То, что здесь сказано, может быть, вызовет смех, не исключаю, что отвращение. Но хочу, чтоб вы знали: Хомейни на самом деле мудрец. И то, что он объясняет, действительно нужно людям. Миллионам! Тем самым, что привели его к власти.

Жил в те годы аятолла Дастгейб, милейший дед, похожий на Хоттабыча. В отличие от многих своих коллег никого не взрывал, не травил и не мучил. Умер, правда, не собственной смертью. Дастгейб был великим ученым по раю. Что там и как, знал лучше всех. Об этом писал. Если ты, правоверный, попал в этот рай, тебя окружают гурии. В большом количестве. Очень красивые. Двух видов. Одни прозрачные, и ты наблюдаешь, как по жилочкам у них бежит кровь и вообще, что творится внутри. А другие — зеркальные, еще красивей. Когда обнимаешь, видишь свое отражение.

Вы улыбаетесь?! А я в течение нескольких лет наблюдал, как мальчишки из нищих семей с радостью отправлялись на фронт и шли на неразминированные поля, чтобы попасть к этим гуриям[57]. Иначе решить проблему они не могли.

Есть много подобных примеров. Главное в них то, что надо понять: эти люди не хуже нас, а мы не лучше них. Мы — два разных мира.

Теперь о главе «Пост».

Пост Рамазан — великое очищение. Он приближает к Аллаху. Если в течение жизни не нарушаешь поста, то, окончив мирские дела, сливаешься с Богом. Никак не меньше. Значение Рамазана для мусульманина бесконечно, ведь он искренне верит в эту возможность. Осквернить Рамазан могут три вещи: окунание головы целиком в воду, еда и совокупление[58]. Вроде всё кажется ясным: будьте любезны — от звезды до звезды.

Однако в исламе всегда присутствует «но» — компромисс между паствой и Богом. Есть он и у Хомейни. С головой имам поступил, правда, строго: окунул целиком — конец Рамазану. С едой и питьем чуть проще: больному и путнику можно.

Но главное - секс! Рахбар выделяет четыре позиции.

«Если ты ввел по линию обрезания и не изверг», — пишет он, — то Рамазан не осквернен, радуйся, правоверный.

Но «если ты ввел по линию обрезания и изверг», — пеняй на себя, зачем торопился.

«Если ты не изверг, но ввел дальше линии обрезания», — плохи твои дела, зачем углублялся?!

А теперь внимание! «Если ты ввел дальше линии обрезания и изверг, но (!!!) не знал, что начался Рамазан» — то всё хорошо, дорогой, всё отлично! Вот так!

Вернемся снова в пустыню к шейху.

Он не понял, куда я клоню (зачем неверному Рамазан?!). Но унизить себя вопросом не мог. А я не стал развивать эту тему.

Диспут вяло тянулся к обеду. Интересно, когда ж позвонят?

Они вторглись в наше святое пространство.

Они не вторгались в ваше пространство.

Нет, они вторглись в наше пространство и осквернили

его.

Нет, они не вторгались в ваше пространство.

Нет, они вторглись в наше пространство.

Эта шарманка с небольшими вариациями крутилась уже пару часов. Я прикинул — вроде пора.

Так вы помните «Рамазан»? — повторил я свой первый вопрос.

При чем здесь «Рамазан»? Вы признаёте, что вторглись в наше пространство?

Признаю!

У шейха от неожиданности раскрылся рот.

Да, они вторглись в ваше пространство и осквернили его! Они прорвали плеву той самой девицы!

Шейх смотрел на меня выпученными глазами.

Но они невиновны! Они не знали, что это святое пространство Ирана! Они не ведали, что творят. Они ввели дальше линии обрезания! И извергли! Но (!) не знали, что начался Рамазан!!!

Шейх прикусил губу, крыть было нечем — я цитировал Хомейни[59].

Не буду врать, что именно в этот момент ему позвонили. Это было бы слишком. Но к вечеру мы завершили дела.

У шейха осталась расписка в три строчки о том, что я получил самолет и на нем улетаю. Прощаться с гостями он не пришел.

На рассвете мы стартовали в Союз (с посадками в Захедане и Тегеране). Я забрался в АН-26. Рядом вдоль борта расселись четыре пасдара, они следили, как бы чего. Полковник спросил:

Ты когда-нибудь прыгал?

Прыгал. — Он дал мне запасной парашют.

На высоте (кажется, около шести тысяч метров) через пробоины стал выходить кислород.

Придется снижаться, — сказал командир: двинул штурвал от себя, и мы начали падать. со свистом. Пасдары решили, что это конец, у нас парашюты, и мы будем прыгать, они передернули «калаши». Я отстегнул карабины и сбросил ранец на пол:

Ребята, в этой машине и так много дырок.

Напряжение спало, в «Мехрабад» прилетели без глупых

потерь.

Валерьяныч, — сказал мне полковник, когда пасдары покинули самолет, — может, останешься? Через сорок минут

Тифлис. Сдадим машину, отметим, своих повидаешь и с первой подводой — назад.

Заманчиво. Запросто можно сказать, что иранцы не выпустили из самолета. Беда только в том, что врать я тогда не умел. Сейчас, конечно, жалею.

Я оставался на поле, пока самолеты по рулежной дорожке двигались к полосе. Они оторвались один за другим с интервалом в пару минут, качнули мне крыльями и потянулись в сторону северных гор.

Хорошо помню, как выдохнул: сделано дело!

В зале прилета меня поджидали соседи, ближний и

"90

дальний[60].

Ну? — хором спросили они.

Без подробностей?

Без.

С каждого по бутылке.

Доложим и выпьем.

Лучше наоборот.