Полководец улицы. Повесть о Ене Ландлере

1

— Поговорим о другом… Мне припомнилась одна старая притча. Послушайте…

Енё Ландлер отпил глоток кофе, отложил бриошь, которую в кафе, что на Кёрут, подали ему «за счет фирмы», вытер пальцы салфеткой, отодвинул стопку документов судебного дела о наследстве хозяина кафе, человека с маленькой, птичьей головкой и прыгающим на носу пенсне, и начал:

— Позвал богач двух сыновей и объявил им свою последнюю волю. Старшему сказал: «Ты мой первенец, из всего наследства уступи младшему брату столько, сколько сам пожелаешь». Сказал так и вскоре умер. А старший брат не захотел ничего уступить младшему. Дело дошло до суда. Гарун аль-Рашид — это происходило в Багдаде — рассудил их так: «Пусть старший брат все передаст младшему».

— Я, к счастью, собираюсь вести тяжбу с младшей сестрой, — захихикал хозяин.

— Возмущенный старший брат спросил: «Но почему так, о калиф?» Гарун аль-Рашид ответил: «Твой отец перед смертью распорядился: «Отдай младшему брату столько, сколько сам пожелаешь». Ты все пожелал себе оставить, теперь же отдай ему все!»

Подмигнув хозяину, Ландлер весело засмеялся. У того округлились от удивления глаза и подпрыгнуло на носу пенсне.

— Господин адвокат, я понимаю… — пробормотал он. — Но я хорошо заплачу вам. К тому же у меня есть некоторые соображения, вам остается только удачно использовать их. Вы молоды, господин адвокат. И хотя у вас есть уже имя, но денег-то нет. А дело стоящее. По рукам? Хоть когда-нибудь я пытался провести вас, скажите?..

Расплатившись, Ландлер встал, снял с вешалки пальто. Он торопился в суд, чтобы передать кое-какие документы.

Выходя из суда, он встретил пожилого адвоката, который пожаловался, что в канун нового года никакие дела на ум не идут, и попросил заменить его на судебном заседании, где будут только снимать показания: сегодня все делается на скорую руку. И Ландлер согласился, — ведь даже грош не лишний. Заседание началось с опозданием, но через час он был уже дома, в своей адвокатской конторе на улице Дьяр.

Его брат Эрнё, работавший у него в конторе помощником адвоката, сидел перед толстой книгой и подсчитывал доходы и расходы уходящего года.

— Ну, каков итог? — спросил Енё, похлопав Эрнё по спине. За стеклами пенсне во влажно-карих глазах его промелькнула насмешка.

Посмотрев на старшего брата, Эрнё неопределенно покачал головой: он, мол, еще не знает окончательного результата.

Енё равнодушно пожал плечами. Ему очень хотелось сбежать отсюда. В кармане у него позвякивали десять крон, случайный приработок к скромному жалованью, деньги ничтожные, да и перепадавшие ему лишь в том случае, когда Эрнё не настаивал на выплате неотложных долгов. Сделав над собой усилие, он уселся за письменный стол, достал повестки трибунала и новый календарь на 1905 год, чтобы отметить в нем дни январских судебных заседаний.

В половине двенадцатого в контору пришла испуганная женщина с заплаканными глазами в старом вязаном платке. В посиневших от мороза руках она вертела конверт. Это было письмо Пала Турчани, одного из вожаков железнодорожников, недовольных существующими порядками, в котором он писал Ландлеру, что муж этой женщины, стрелочник, арестован сегодня на рассвете, ему необходим адвокат; хозяева железной дороги опять выпустили коготки.

Ландлер расспрашивал женщину. Стремительным нервным почерком записывал что-то в блокнот. Курил, пуская колечки дыма и наблюдая за ними. Надо браться за это дело. Хотя человек и совершил упущение по службе, все-таки он не виновный, а жертва. И никто, кроме него, Ландлера, не возьмется это доказать.

Перестав заниматься подсчетами, Эрнё с горькой улыбкой прислушивался к разговору в конторе: «Еще одно даровое судебное дело». После того как убитая горем женщина ушла, Енё записал еще что-то, потом стремительно поднялся — даже стул отлетел — и выбежал из конторы: он спешил навести справки о стрелочнике, своём новом клиенте.

В коридоре полицейского управления Ландлер, помедлив немного, направился прямо к советнику полиции, начальнику следственного отдела.

— Вы адвокат этого стрелочника? — пробурчал советник полиции, оттягивая указательным пальцем жесткий, тесный воротничок. — Интересно, попавшие в беду железнодорожники обращаются неизменно к вам. А на вашем юридическом дипломе не успели еще просохнуть чернила. Давно ли вы стали адвокатом? Уже четвертый год?.. Вы желаете поговорить с вашим клиентом?

— Нет. Его привезли на рассвете, до полудня допрашивали, сейчас он, конечно, спит. Мне не хотелось бы будить беднягу.

— Почему вы думаете, что он спит? — недоуменно спросил советник полиции. — Неужели он может спать после того, как по его вине произошла авария, а сам он попал в полицию?

— Шестнадцать часов он уже отработал перед аварией. И за двенадцать лет не отдыхал ни одного дня. Бесчеловечно длинный рабочий день, ни выходных, ни оплачиваемого отпуска. Невольно кулаки сжимаются при мысли: «Почему должен страдать здесь, за решеткой, я, а не другие, истинные виновники?» Вы же, господин советник, знаете, что я думаю о положении на венгерских государственных железных дорогах и кого считаю виновными. Если уж страдает ни за что ни про что стрелочник, пусть хоть в тюремной камере отоспится. А завтра — надеюсь, господин советник, вы не откажете в моей просьбе, — пусть отдохнет бедняга, встретит Новый год дома, в семейном кругу. — Советник полиции с изумлением смотрел на высокого широкоплечего молодого адвоката. — При маневрировании паровоза с рельсов сошли три вагона. Что есть, то есть. Но люди не пострадали, материальный ущерб ничтожен, — Ландлер спешил укрепить свои позиции. — В вашем протоколе больше ничего не может быть зафиксировано. Начальник донес на стрелочника лишь потому, что хочет выставить его после двенадцатилетней службы, не заплатив ни гроша. Зная ваше великодушие, господин советник, я уверен, что…

— Что я отпущу его на сутки? — Нахмурив лоб, тот строго смотрел на него.

— А почему нет? Учитывая обстоятельства.

Советник полиции погрузился в раздумье. Его обуревали сомнения. Прежде всего, такая просьба — дерзость со стороны адвоката. И кроме того, если он разрешит, то может нарваться на неприятность. Но все же Ландлер упомянул о его великодушии. И наконец, черт побери, этот МАВ![1] Донос действительно составлен для того, чтобы потом положить его под сукно, а несчастного обвиняемого лишить последнего куска хлеба. Никчемную, грязную работу навязывает полиции МАВ. Тут и адвокату не позавидуешь. Он защищает обвиняемого, тратит время, прекрасно зная, что, если дело дойдет до суда — в суде его, может быть, удастся выиграть и добиться, чтобы МАВ оплатил судебные издержки, — сам же он не получит ни гроша за свои труды, так как неимущий стрелочник не в состоянии заплатить адвокату… У советника полиции было еще одно соображение. Именно этот молодой адвокат минувшим летом на большом судебном процессе железнодорожников разоблачил темные дела правительства. Да так смело, что вся страна об этом заговорила. А сейчас, перед новыми выборами в парламент, оппозиционные газеты при случае с удовольствием поднимут шумиху вокруг нового факта укоренившегося жестокого обращения с мелкими служащими.

Советник полиции понимал: проявив великодушие, он окажет услугу самому правительству. Но прежде чем принять окончательное решение, он послал дежурного, старшего сержанта, к тюремщику узнать, что делает арестованный.

— Признайтесь, господин адвокат, почему вы специализировались на железнодорожных делах? — спросил он Ландлера.

— Охотно, господин советник. Это произошло совершенно случайно, хотя стало потом необходимостью. Когда я готовился получить адвокатское звание, один из моих патронов в ряде судебных процессов защищал интересы МАВ. А потом я убедился, как бессердечно, несправедливо, жестоко относится МАВ к своим служащим. Я был в стороне от этих дел, их вел другой адвокат, но я потихоньку давал действенные юридические советы кое-кому из пострадавших. Когда же я стал юристом, они прислали ко мне первых клиентов.

Вернулся старший сержант и доложил: сразу после допроса арестованный заснул и с тех пор спит непробудным сном.

— Ну и прекрасно, — засмеялся советник полиции. — Я отпущу его домой на первый день Нового года. — И он дружески похлопал по плечу молодого адвоката: — Вас, господин Ландлер, на мякине не проведешь.

Возвращаясь из полицейского управления, Ландлер зашел пообедать в небольшой знакомый ресторанчик. За соседним столиком один из завсегдатаев, налоговый инспектор, переводил на немецкий язык содержание меню случайному посетителю, видно, какому-то иностранному коммерсанту. Ландлер невольно слышал их разговор.

— Ваше государство называют Австро-Венгерской монархией, — говорил иностранец. — Почему монархией? Почему не просто королевством?

— Слово «монархия» как бы оправдывает то, — объяснял налоговый инспектор, — что наш правитель, сейчас это Франц Иосиф I, император Австрии и в то же время король Венгрии. А по сути дела это два государства. Каждое со своим государственным языком. Со своими законодательными органами и своими правительствами. Но поскольку это все же одно государство, самые главные министерские портфели, военного министра и иностранных дел, общие. Иностранцу трудно разобраться, не правда ли?

Поглощая суп, коммерсант признался, что совсем сбит с толку и не может понять, как создалось такое государство. Тогда налоговый инспектор, расправлявшийся уже со вторым блюдом, вкратце рассказал ему о борьбе за независимость Венгрии в 1848 году под руководством Лайоша Кошута, этой героической, но окончившейся поражением борьбе против австрийского владычества и династии Габсбургов. Потом пояснил, почему в 1867 году, когда была создана нынешняя «двуединая монархия», нация приняла такой компромисс.

— И теперь, сударь, мы равным образом уважаем, даже почитаем и умершего в ссылке Кошута и Франца Иосифа, сидевшего на австрийском троне в самый разгар нашей освободительной войны. Иностранцу, наверно, это представляется странным, а для нас привычная ситуация. Что ж, тут нет ничего плохого; как вы могли убедиться в нашей столице, мы преуспеваем, стараемся угнаться за развитыми капиталистическими странами Западной Европы.

— А об отделении от Австрии никто больше не помышляет?

— Основы компромисса священны. Одно это отбивает охоту. Партия независимости и та стремится только к большей самостоятельности Венгрии в рамках монархии.

Налоговый инспектор расплатился за обед и стал ковырять во рту зубочисткой. Коммерсант пододвинул к себе сладкое, попробовал и вдруг сказал:

— Всему миру известно, что в Австро-Венгрии приоритет Австрии.

— Нам нет никакого дела до Австрии. Со всяким вопросом наше правительство обращается к королю, а он добрый отец для всех наций.

— Значит, притязания вашего правительства очень скромны. А оппозиция, судя по тому, что вы сказали о партии независимости, тоже не предъявляет особых претензий.

— Нет, нет, оппозиция бурлит постоянно, — продолжая орудовать зубочисткой, живо возразил налоговый инспектор. — Но в этом вопросе она идет на всевозможные уступки. Простите, мне пора идти. Очень приятно было познакомиться с вами.

— А к чему приводят эти уступки? — не унимался коммерсант.

Но налоговый инспектор уже уходил, и иностранцу ничего не оставалось, как тоже направиться к двери.

— Я объясню вам, — не удержался Ландлер, обращаясь по-немецки к любознательному иностранцу, надевавшему пальто. — Приходит один господин в кафе и говорит официанту: «Дайте мне поскорее чай без рома». Официант уходит и как сквозь землю проваливается. Через час посетитель отправляется его разыскивать. «Я просил чай без рома, почему мне не подали его?» — найдя официанта, спрашивает он. «Прошу покорнейше прощения, — необычайно любезно говорит официант, — нельзя ли подать чай без чего-нибудь другого. Ведь рома-то у нас нет». В таком положении и мы, сударь.

Эрнё обедал у матери, и Енё обрадовался, убедившись, что в конторе никого нет. Книга приходов и расходов лежала закрытая на столе у брата, но ему и в голову не пришло посмотреть сальдо. Он принялся изучать документы очередного судебного дела. Потом написал прошение от имени одного клиента и приклеил к нему свою гербовую марку. При виде этого Эрнё, должно быть, неодобрительно покачал бы головой. И с полным правом. Но клиент, несправедливо уволенный со службы чиновник, уже несколько месяцев с трудом перебивается, не получая жалованья. Если удастся выиграть дело, когда-нибудь он отдаст долг.

Пришел из дому Эрнё; вся его высокая худощавая фигура выражала озабоченность.

— Енё, ты видел? — спросил он, остановившись в дверях. — Мы кое-как выпутались.

— Да, да, — улыбнулся Енё.

— То-то. Нынешний год был для тебя, адвоката, рекордным, — продолжал Эрнё, — а мы все же с трудом выпутались, это довольно тревожный симптом. Слишком много даровых и мизерных дел. Так дальше продолжаться не может. Ты сам беден, как церковная крыса, и не в состоянии защитить всех неимущих. За тобой закрепилась прекрасная репутация. С такой репутацией тебе в пору браться за прибыльные дела. И мама того же мнения.

Енё не вникал в скучные доводы брата — пропускал их мимо ушей. Он смотрел через стеклянную дверцу на стопки документов, сложенных в шкафу.

— Не все ли равно, какой судебный процесс? Все они пахнут кровью. Тебя, старина, тянет на богоугодные дела. — Эрнё сердито уставился в потолок. — Священник, а не адвокат должен прислушиваться к голосу сердца. Это было уместно на старте, не спорю, а теперь надо оттолкнуться от трамплина, взлететь ввысь. Так или иначе ты не сможешь долго помогать беднякам. Если же будешь продолжать в том же духе, то за несколько лет разоришься окончательно. Образумься!

— До свидания, — вместо ответа сказал Енё, поспешно надевая пальто.

Он вынул из кармана деньги и из десяти крон шесть положил перед Эрнё на приходную книгу.

— Не переутомляйся. Кончай поскорей. И если мы сегодня не увидимся больше, с Новым годом.

Юноша сердито проворчал что-то, но потом, спохватившись, бросился вслед за братом и на лестнице крикнул:

— Енё, дорогой, старина! Желаю тебе счастья в новом году!

К дому как раз подъехал свободный извозчик. Ландлер остановил его. Все равно он не собирается пышно встречать Новый год и тратиться на это, так почему бы ему не разрешить себе такую роскошь и не поехать на кладбище в пролетке? Ботинки тоже стоят денег.

Под монотонное цоканье копыт он думал об упреках брата. Нудные упреки, но справедливые. Эрнё, к счастью, предстоит поработать всего лишь год под его началом, потом он сдаст экзамены на звание адвоката, сможет открыть свою контору, жить, работать разумней, чем он, а ему самому немного надо, лишь бы сводить концы с концами. Он один как перст, для кого теперь зарабатывать много денег?

За городом снег не превратился в слякоть, как на мостовых, и покрывал могилы красивым белым саваном. Могила Сиди была белоснежной. Бедняжка, она любила светлые платья… Скоро можно будет поставить надгробие; в изголовье виднелась надпись, выжженная на некрашеном дереве: «Супруга доктора Енё Ландлера, урожденная Сидония Бюхлер. Почила двадцати четырех лет».

Почила двадцати четырех лет… вечно жила надеждами. В июне, полгода назад, веселая, беззаботная, ждала его успехов на юридическом поприще и прибавления семейства, счастья в жизни, в их совместной, уже налаживающейся жизни, — и все тщетно! Родильная горячка, смертный приговор, расплата за желание стать матерью, а может быть, за оплошность, небрежность врача или акушерки. Потрясающая, возмутительная несправедливость! Ее не обжалуешь, не затеешь из-за нее тяжбу, но в вечный суд превращает она всю предстоящую жизнь. А завтра наступит пятый год двадцатого века! Разве условия нашей жизни соответствуют духу нового века, символом которого должен быть человеческий разум?

После похорон отовсюду приезжали родственники Сиди, чтобы выпросить на память что-нибудь из вещей покойной; все разобрали, ничего не осталось. Приданое, мебель увезли ее родители. Если бы дома сохранилось хоть немного воздуха, которым дышала Сиди, Енё, наверно, не чувствовал бы себя таким одиноким, не ездил бы каждый день на кладбище воскрешать минувшее. Как жить во имя будущего, если приходится цепляться за рассыпающееся в прах прошлое?

Недавно, сидя за столиком в кафе на улице Непсин-хаз, он жаловался своим приятелям, что жизнь после смерти Сиди разбита. Свой рассказ он невольно приправлял горьким юмором, вспоминая, как растащили осколки его прошлого, и не сразу заметил, что приятели хохотали, точно слушали какой-нибудь анекдот. Difficile est sati-ram non scribere![2] Но то, что он высмеял родственников жены в присутствии равнодушных людей, так огорчило его, что он перестал ходить в старое кафе…

И теперь с кладбища Енё поехал во вновь облюбованное им местечко, кафе на Кёрут. Там он с удивлением осмотрелся: освещение на этот раз было ярче, и от железной решетки на полу исходило больше тепла, чем обычно. Он уже забыл, что сегодня канун праздника.

Увидев нового посетителя, старший официант поспешил к нему, сам подал, как всегда, кофе с молоком. Другой официант подбежал с двумя запотевшими стаканами ледяной воды на серебряном подносе. Младший кельнер, не дожидаясь просьбы, сбегал за газетой, и Ландлер жадно набросился на нее. Сначала он пробежал новости, потом изучил экономический раздел и передовицу. Репортажи, очерки проглядел с недоверием.

Стемнело. На улице заиграли старинные рожки, украшенные бахромой из бумаги. Звук их голосов, приветствовавших грядущий год, проникал сквозь зеркальное стекло окна и словно пилой разрезал мягкую тишину кафе.

Ландлер с удивлением поднял голову. «Так… Значит, уже начинается?» В его большой руке покачнулась бамбуковая рамка газет и стукнулась о край мраморного столика. Куда бы сбежать в канун Нового года от докучливого людского веселья?

Чтобы не слышать праздничных рожков, он попросил принести венскую газету, — немецкий текст требует большей сосредоточенности. На некоторое время все вокруг снова точно исчезло, лишь порой долетал шум внезапно ожившего зала. Вскоре посреди кафе установили помост, и на нем расположился цыганский оркестр. Ландлер смотрел на музыкантов мрачно, словно на своих личных врагов. Внезапно на него обрушился поток цветного дождя. Какой-то ранний, но уже празднично настроенный посетитель кинул из утла пригоршню конфетти. Весельчаки недолюбливают серьезных людей с колючим взглядом и всегда готовы бросить им вызов.

Ландлер сдался. Оставив деньги на столике, взял пальто и портфель.

— Всегда к вашим услугам, господин адвокат, — сказал ему на прощание старший официант, подумав, не задержать ли его.

«У нас будет веселая встреча Нового года, — хотел он прибавить, — после полуночи мы подадим живого поросенка, все могут на счастье вырвать по волоску из его щетины».

Официант не знал имени этого посетителя, высокого молодого человека в пенсне, пышноволосого, с коротко подстриженными усиками, но в прошлый раз из разговора понял, что он адвокат; у посетителя были карманные серебряные часы, и, хотя на пальце не красовался перстень, а портфель был потрепан, официант со спокойной душой предоставил бы ему кредит в новогоднюю ночь и даже не побоялся бы одолжить денег. Молодой адвокат с трудом перебивается, но люди такого сорта долго не прозябают в бедности, приданое дает им на первых порах небольшой капитал, чтобы наладить дела в адвокатской конторе.

Официант, этот психолог из кафе, во фраке и с черным галстуком, догнал молодого человека уже перед дверью-вертушкой, но лишь предупредительно открыл ее и ничего не сказал, заметив в петлице у адвоката траурный бант, черную репсовую ленту…

На грязном тротуаре Ландлер остановился. Куда же теперь? Домой? Спрятать голову под подушку? Но ведь нелепо так рано ложиться спать. Или испортить настроение бедной матушке, которая из-за его траура тихо, по-домашнему провожает старый год? Речь наверняка зайдет о доходах конторы. О том, что ему, первому ученику в гимназии, гордости семьи, самому старшему, многообещающему сыну, надо наконец проявить свои способности и разбогатеть, — ведь деньги валяются у него под ногами, стоит только нагнуться и поднять их. Родители желают обычно своим детям полного достатка и поэтому хотят, чтобы он не помышлял ни о чем другом, кроме успеха. Бедные обыватели, неужели вы не понимаете, что ваш сын, пока еще добрый, честный, неглупый, может превратиться со временем в наглого, злого приспособленца, которого вы, наверно, уже не сможете любить? Когда юноша стоит на пороге жизни, его родители забывают о волчьих законах скверно устроенного общества. Их спор с возмужавшим сыном напоминает диалог глухих: «Ты плохой, сынок, потому что не слушаешь меня», — «Я не слушаю тебя, мама, потому что не хочу стать плохим». Этот бессмысленный наивный спор и всегда был ему не по вкусу, а сегодня и подавно.

Прежнее кафе было, конечно, приличным заведением, злился он про себя. В нем не устраивали новогодних балов, как в этих шумных кафе на Кёрут. Там он мог бы посидеть спокойно. Правда, только до закрытия, до десяти вечера. Хотя бы до десяти в тишине и покое он мог бы почитать газеты. Ведь все завсегдатаи уже разошлись по домам, чтобы нарядиться к празднику.

2

Повидавшую виды мебель маленькое кафе получило в наследство от прежнего, помещавшегося там когда-то. Плохо проветриваемый, запыленный зал был заставлен потертыми бархатными диванчиками. На огромной люстре, подвешенной к потолку, до сих пор тускло светили шипящие газовые рожки. Когда Ландлер вошел с мороза, стекла его пенсне сразу запотели. Пока он протирал их, к нему подбежал хозяин и громким, прокатившимся по всему залу голосом радостно приветствовал его:

— Наконец-то, господин Ландлер! Хоть в последний день года посетили вы нас! Пожалуйте, пожалуйте, господин адвокат. Прикажете подать на ваш прежний столик?

Действительно, в кафе оказалось мало посетителей. Пожилая чета, два провинциала, игравших в карты, торговый агент, помечавший что-то в своей записной книжке, и склонившийся над рукописью мужчина, с пышной черной шевелюрой и закрученными на концах усами. Ландлер принял бы его за импозантного итальянского тенора, если бы не знал, что это известный лидер рабочих, прекрасный оратор Дежё Бокани, который, по-видимому, сбежал сюда из ближайшего партийного клуба, спасаясь от начавшейся там новогодней шумихи. Бокани он знал в лицо; в студенческие годы, когда Енё жил еще у родителей, он бегал на митинги на соседнюю площадь. Многое он услышал там о жизни рабочих, так не похожей на жизнь буржуа. Встречаясь на улице, он всегда здоровался с Бокани и теперь тоже почтительно поклонился ему.

Тот ответил на приветствие не обычно: встал из-за столика, тоже поклонился, не спуская с Ландлера дружелюбного взгляда.

Почему Бокани так любовно и почтительно раскланялся? Может, принял его за кого-нибудь?

Хозяин кафе, провожавший Ландлера от самой двери к столику, со значением прошептал ему на ухо:

— Тот господин больше не ходит сюда.

— Какой господин? Кто?

— Да торговец яйцами.

Как-то раз сидевший за его столиком мужчина с красным, как свекла, лицом, обычно очень приветливый, вдруг набросился на него: «Господин Ландлер, что же вы подстрекаете железнодорожников к стачке? Хорошенькое дело, нечего сказать, стачка железнодорожников! К счастью, я тогда не перевозил товар, а если бы перевозил, то можете представить, молодой человек… Целую неделю простоял бы вагон с яйцами в каком-нибудь тупике на станции. Шутка сказать! А какой убыток, ведь протухли бы все яйца! Потом для получения компенсации прикажете мне судиться с казной? Шутка сказать, судиться с казной! Пусть попробуют при мне заикнуться, будто господа адвокаты вызволяли на суде руководителей стачки из жалости к беднякам железнодорожникам. Ничего подобного! Они готовы подстегнуть их к новым стачкам, лишь бы снимать сливки с доходных процессов!»

Видно, хозяин решил, что именно из-за той стычки он и перестал бывать в его кафе.

— Я полагаю, этот торговец мог бы по-прежнему ходить сюда, — пожал Ландлер плечами. — Вы, наверное, терпите убыток, потеряв завсегдатая.

— Да что он ел! — махнул тот рукой. — Кофе с молоком и булочка. Я охотней отпускаю в кредит, когда просят кофе со сливками, порцию сливочного масла и хотя бы две булочки. Этот торговец, изволите видеть, никогда не заказывал себе яйца, а хотел только поставлять их в мое кафе. Думал, конечно, на мне нажиться. А какой доход получишь с его тощего ужина?

— Ну, хорошо. Вероятно, из-за меня перестал он ходить.

«А не я из-за него», — прибавил он мысленно.

В тот раз он основательно всыпал торговцу. «Давайте посмотрим на дело с точки зрения перспективы торговли яйцами. Послушайте меня. Протухшее из-за железнодорожной стачки яйцо действительно не съешь; верно, это убыток. Но его съели бы, если бы оно не протухло, и кончено дело, не так ли? Сотни и сотни тысяч бедняков страдают в нашей стране из-за тяжелых социальных условий, множество людей вообще не имеют возможности есть яйца, и, следовательно, вы никогда не сможете продать им огромное количество яиц, которое не только не тухнет, но и не производится. Если бы какая-нибудь глупая курица протестовала против желания железнодорожников проучить правительство, я бы не удивился. Но даже курица способна понять: если бы наша страна благоденствовала, куры могли бы нести больше яиц».

Публика в кафе с интересом прислушивалась к их разговору и со смехом аплодировала его остроумному ответу. Но и людям поумней, чем тот торговец яйцами, трудно было примириться с тем, что в конце апреля целую неделю не ходили поезда.

Даже сами железнодорожники в последний момент побоялись прекратить работу. «Мы не какие-нибудь безродные социалисты, нечего нам бастовать», — говорили они перед самым началом стачки. Железнодорожные служащие причисляли себя к мелкой буржуазии. Долго молча терпели они всякие несправедливости, относясь к начальству с полным доверием, как и подобает благонамеренным гражданам. Позже они лишь подавали прошения, писали жалобы. Жаловались на то, что их лишают возможности продвигаться по службе, что, несмотря на рост цен, двадцать лет им жалованья не повышали, жаловались на косность служебных порядков, произвол в оплате выходных дней, отпусков и так далее. А когда они стали открыто выражать свое недовольство и обратились за помощью к оппозиционным политическим деятелям, тогда государственные мужи стали кормить их обещаниями. Отчаявшиеся вконец железнодорожники, все до одного, перешли на сторону недовольных. Они устроили митинг, чтобы публично высказать свои жалобы. Власти испугались, а испугавшись, страшно ожесточились. Они запретили митинг и ополчились против руководителей этого массового движения. Долго проявлявшие несознательность люди убедились тогда, что им заткнут рот, если они не перейдут к действиям. Но как действовать? Не оставалось ничего другого, как принять предложение телеграфиста сортировочной станции Ракош, который призывал в телеграмме, отправленной по служебной линии во все железнодорожные станции страны: «Вставайте, ребята! Уже есть две жертвы: Яноша Шарлаи и Пала Турчани сняли с работы. Давайте объявим забастовку. Да здравствует забастовка!» Через несколько часов около тридцати тысяч железнодорожных служащих прервали работу и почти целую неделю не сдавались.

Рабочие железнодорожных мастерских выступили заодно с железнодорожными служащими, применившими их оружие, оружие рабочих.

Весть о вспыхнувшей стачке оппозиционные политические деятели, ранее покровительствовавшие железнодорожникам, приняли как весть о пожаре, возникшем в доме из-за неосторожной игры со спичками.

В стране было парализовано железнодорожное движение. Депутаты парламента, демократы, знакомые Ландлера — Важони, Золтан Лендьел, Тивадар Баттяни — ждали от правительства уступок, чтобы их «протеже», утихомирившись, поскорей вернулись к исполнению своего «патриотического долга». Однако премьер-министр Иштван Тиса с высокомерной жестокостью отказывался идти на малейшие уступки и, наконец, с беспощадной решимостью обрушился на «бунтовщиков» — объявил их военнообязанными, состоящими на действительной службе, принудив тем самым обслуживать железные дороги.

«Дело слишком далеко зашло», — сокрушались оппозиционеры, которые примирились бы и со стачкой, если бы она обеспечила им успех на политической арене. Ландлер же отнюдь не считал, что люди, которые, защищая свою правоту, прибегли к насилию в борьбе с насильственным государственным строем, не любят свою родину. Ведь сами власти погасили огонь в паровозных топках, погасив надежду в сердцах железнодорожников. В назидание прочим правительство затеяло судебный процесс, грозивший строгими приговорами всем тринадцати членам стачечного комитета. Тогда и произошло то, что привело в такое бешенство торговца яйцами. Ландлер сразу понял: правительству не выиграть судебного процесса. От решения суда зависит судьба стачки, дальнейшая участь железнодорожников. К счастью, ему нетрудно было заручиться помощью своих политических единомышленников, которые и без того понимали, что, проиграв игру с правительством, они рискуют теперь лишиться и популярности среди железнодорожников. Упавшие было духом высокие покровители снова стали на сторону забастовщиков, и те из них, кто были юристами, приняли участие в борьбе, развернувшейся в зале суда. Ландлеру, который всего четвертый год занимался адвокатской практикой, но лучше других знал беды и чаяния железнодорожников, удалось привлечь к участию в судебном процессе самых выдающихся, самых известных юристов из числа оппозиционеров. В защиту тринадцати обвиняемых выступили тринадцать знаменитых адвокатов.

«Я не позволю вам продолжать вашу речь в том же духе», — заявил ему на судебном заседании председатель трибунала. Но Ландлер все же сказал: «Если нельзя отрицать, что загнанный зверь при последнем издыхании вправе напасть на своего преследователя, то нельзя назвать беззаконием, виной перед родиной и богом, если один из наиболее полезных классов общества, более десяти лет законнейшим образом тщетно отстаивавший свои скромные права на жизнь, доходит до крайнего ожесточения, испускает, наконец, вопль и, движимый диким отчаянием и инстинктом самосохранения, так решительно, горячо встает на защиту своего человеческого достоинства. То есть переходит к стачке!»

Во время судебного процесса, длившегося целую неделю, ему вместе с коллегами удалось склонить в пользу обвиняемых общественное мнение. Трибунал оправдал их. Всех до одного!

Но почему в Венгрии буржуа не видят дальше своего носа? Эта мысль причиняла Ландлеру боль.

Сидя в кафе на потертом диванчике и в задумчивости глядя в пространство, он мысленно перенесся в зал судебного заседания с его напряженной атмосферой и не заметил, как хозяин, подойдя к кассе, достал два тома «Судебного процесса тринадцати». Ландлер узнал книгу, увидев ее у него в руках. Там были собраны материалы судебного процесса, он сам подготовил их к печати.

— Я купил ее один из первых, — с улыбкой сказал хозяин. — Прекрасная книга, с удовольствием просматриваю ее. И очень горжусь вами, господин Ландлер, моим старым клиентом. У вас, адвокатов, удивительная власть. Все в ваших руках. Ведь правда, одно дело буква закона, а другое — насколько придерживаются ее власти. Как вы изволили заявить трибуналу, и в наши дни происходит примерно то же, что в 1820 году, когда некий Пал Чепани, сидя в тюрьме, пожаловался королю, что его без допроса заключили в темницу… — Он открыл книгу на странице, где торчала закладка. — Вот здесь! «Когда это прошение направили в трибунал пештского комитата[3], там вынесли следующее постановление: «Признается и уважается право всех узников обращаться по инстанциям к его величеству королю, однако чтобы в дальнейшем подобное не могло повториться, впредь запрещается держать в тюрьмах чернила и перья». Тут нетрудно узнать вас, господин адвокат: вы и судьям умеете рассказать при случае анекдот. И открываете горькую, жестокую правду. Вдруг поблизости раздался какой-то шум. Они оглянулись. Прислушиваясь к их беседе, Бокани постукивал ребром ладони по лежавшей перед ним рукописи.

— Прекрасно, — сказал он им. — Тогда нам необходимо побольше адвокатов, которые разоблачат беззакония властей, вернут народу бумагу и чернила, и мы заживем припеваючи под сенью превосходных законов, так, по-вашему? — Встав из-за стола, он подошел к Енё и широким жестом протянул ему руку. — Здравствуйте, господин Ландлер! Не думаете ли вы, — обратился он к хозяину, — что нынешние законы отнимают у человека в десять раз больше, чем правительство и органы власти, урезающие права? Существуют угнетенные классы, о которых закон проявляет лишь одну заботу, чтобы они не могли поднять голову, и именно к этим классам принадлежит большинство населения.

— Я простой человек, продаю людям кофе, — пробормотал хозяин, — куда мне спорить с таким авторитетным политическим деятелем, как вы, господин Бокани. — И он обратился в бегство.

— Почему же вам не поспорить? — проговорил ему вслед Бокани. — Разве я не был простым каменотесом? — Он со смехом покрутил усы, потом обратился к Ландлеру: — Простите, что вмешался в ваш разговор, но мне плевать на приличия, на буржуазный этикет. В наши дни приходится отстаивать грубые истины, нам не до вежливости. — Он положил руку на лежавшую перед ним книгу. — Я тоже ее приобрел. В ней много пустословия, но есть и зерно истины. И удивительна сама тема судебного процесса — стачка, в подготовке которой мы не участвовали. Тебе я могу сказать, — Бокани вдруг перешел на «ты», — ведь ты прекрасно знаешь положение на железных дорогах, у нас, социал-демократов, слабые организации среди рабочих железнодорожных мастерских, которые объединяются вокруг своей газеты. Квитанция на подписку — это партийный билет и профсоюзное удостоверение. Словом, мы, отъявленные «подстрекатели», не проявили здесь никакой инициативы. Тысячи железнодорожников, придерживающихся буржуазного образа мыслей, переживают трагедию: они со своим «патриотическим» духом волей-неволей вынуждены действовать подобно нам, «безродным социалистам»! — рассмеялся Бокани. — Найдется ли более яркое подтверждение нашей правоты? На железной дороге началось движение, друг мой! И не по обычным рельсам. Семафоры впервые показали красный свет материальному и духовному обнищанию! — Он стал серьезным. — Отругай меня, я ломлюсь в открытую дверь. Лучше я спрошу, знаешь ли ты, почему произошло другое чудо — оправдание обвиняемых?

— Потому что удалось доказать преимущество человеческого права перед законодательством.

Помрачнев, Бокани покачал головой.

— Тогда я так поставлю вопрос: почему могло произойти это чудо?

— Потому что во всеуслышание высказали правду. Чудо должно было произойти!

— Эх, дружок, ты срезался! Ты не считаешь себя социалистом, а сам стихийный социалист. Вот и срезался при ответе. Чудо свершилось потому, что правящий класс состоит не только из таких господ, как Тиса, который, действуя грубыми методами, щедро льет воду на нашу мельницу. Многие убедились, что видимость поражения лучше видимости победы: видимость поражения — на самом деле победа, а видимость победы — на самом деле поражение. Итак, они избрали видимость поражения; разрешили тебе, твоим друзьям-адвокатам и, главным образом, организаторам стачки на сей раз добиться моральной победы. Так фактическая победа приобрела для них практическое значение: ведь лучше подавить стачку, чем самим потерпеть провал. Но и видимость победы только в самом затруднительном положении уступают они противнику. Итак, я считаю тебя своим другом. Ты был истинной душой этой борьбы на юридической арене.

— Почему ты так думаешь? — с удивлением спросил смущенный Енё.

— В защитительной речи ты не упомянул имени твоего подзащитного. Ты единственный из тринадцати адвокатов выступил в защиту всех железнодорожников, от их имени. — И Бокани спросил в упор: — Может, ты сам из семьи железнодорожников?

— Нет. Из буржуазной семьи. Мой отец арендовал землю, потом был страховым агентом, — ответил Енё.

Бокани засыпал Ландлера вопросами, тот лаконично отбивался. Это было похоже на перестрелку, однако они смотрели друг на друга со все более теплой улыбкой.

— Ты сын провинциальных буржуа, стремящихся пробиться в жизни. Они знают крестьян, пропахли землей. Где ты родился?

— В Гелыне, в 1875 году, 23 ноября.

— Совсем мальчишка, на четыре года моложе меня. Где учился?

— В Надьканиже кончил гимназию.

— Там бунтарская интеллигенция.

— Я тоже сначала был близок к партии независимости.

— Пока не понял, что они лишь болтуны.

— Теперь я член буржуазного демократического кружка.

— И они в оппозиции только до тех пор, пока не пролезут к кормилу власти, — отмахнулся Бокани, потом стукнул рукой по книге. — Кто умеет читать, тот многое здесь о тебе вычитает. Ты один, нарисовав широкую картину, разоблачил жульничество, эксплуатацию на железных дорогах. Истолкованием статей закона блеснули и прочие адвокаты, но ты вник в самую суть дела, в глубь социальной правды. Ты один выступил так, словно и сам побывал в шкуре несчастного железнодорожника.

— Только потому, что я очень хорошо знаю их положение.

— Одно дело — знать их положение, и другое — отстаивать законность стачки. И эту книгу ты издал, чтобы общественность помнила о судебном процессе тринадцати.

— Мне помогал мой друг Золтан Лендьел, он принимал участие в подготовке материалов к публикации.

— Золтан Лендьел, я вижу, поставил свое имя на книге. Честь и слава ему за это: своим правом депутатской неприкосновенности он защитил ее от церберов закона о печати. В его пользу говорит и предложение передать выручку от продажи книги в помощь уволенным железнодорожникам. Однако ведь не ты, а он был депутатом: нуждался в голосах избирателей и потому отказался получить плоды своих трудов. Ты же написал предисловие, где утверждаешь, что в этом судебном процессе допущен просчет: несмотря на все усилия, его не удалось превратить в уголовный процесс над всем МАВ. Откуда в тебе такое глубокое сочувствие к беззащитным маленьким людям? Человек из буржуазной семьи, особенно с юридическим дипломом в кармане, обычно становится не апостолом, а дерзким и беспощадным гладиатором.

— Душа права — справедливость. Юрист должен быть поистине апостолом справедливости. И если подчас он все же не отвечает своему назначению, в этом виновато не право. Моя семья напрасно твердит мне: «Возьмись за ум». У нее свое представление о жизни, у меня — свое. Покручивая кончики усов, Бокани откинулся на спинку дивана и, чуть отклонив назад голову, с симпатией посмотрел ему в глаза, потом с ласковой улыбкой сказал:

— Вот теперь я тебя понимаю. Да, понимаю.

А Ландлер, считая его одобрение преувеличенным, смущенно отвел взгляд.

— Простите, — вдруг пробормотал он, вскочив с места. Енё был просто ошеломлен: едва с губ его сорвалось: «Возьмись за ум!», как он увидел своего брата. Эрнё точно живой упрек стоял в дверях. Но он пришел не для того, чтобы упрекать Енё, лицо его сияло.

— Ну, наконец-то я тебя разыскал! Еще счастье, что мне пришло в голову заглянуть сюда.

— Что случилось? Сядь, пожалуйста.

Эрнё, не снимая пальто, сел за столик, — он торопился в гости. Вернувшись на свое место, Бокани углубился в чтение рукописи. Эрнё принес записку от Золтана Лендьела, который заходил недавно в контору на улице Дьяр и настоятельно просил Енё прийти сегодня на вечер демократического кружка. «Енё должен быть непременно, — настаивал Лендьел. — Там соберутся все, кто способствовал успешному завершению судебного процесса. Отпраздновав эту победу, мы проводим старый год». Сам Важони и граф Тивадар Баттяни пожалуют туда.

— Это же будет не увеселительная вечеринка, а официальный ужин, — говорил Эрнё. — И самое главное, речь пойдет о дальнейших перспективах движения железнодорожников. Ты «заводила» в этом деле, как Золтан тебя назвал, и должен быть обязательно. Впрочем, в кружке сегодня готовятся к большому празднику, но ваша встреча состоится в отдельном зале за закрытыми дверями.

Значит, по соседству будут развлекаться, веселиться. Звуки музыки, шум танцев — это еще куда ни шло, но вопли встречающих Новый год… Енё отрицательно покачал головой.

— Ну, хорошо, — кивнул Эрнё, поднимаясь с места. — Как хочешь. Я только посыльный. Впрочем, если ты пойдешь туда, нам навяжут еще больше даровых судебных дел. Но иначе что тебе делать? Идти домой?

— В десять часов? — испуганно проговорил Енё, лицо его передернулось, он повел плечами. — Уж лучше пойти в кружок.

— Иди, братишка, — лукаво улыбнулся Эрнё. — Там живительная для тебя атмосфера. Политика. Юриспруденция. Борьба за справедливость. Деятельность, напряженная деятельность.

После ухода брата Енё собрался было поехать домой переодеться.

— Одну минутку, — задержал его Бокани. — Я только добавлю к нашему разговору: читай, дружок, Маркса. Я хочу не перетянуть на свою сторону, а лишь подтолкнуть.

— Пока что я изучаю Клаузевица.

— Зачем он тебе? Это же военный писатель.

— Судебный процесс — своеобразное сражение. Адвокату мало знать юриспруденцию и риторику, он должен овладеть основами тактики и стратегии.

— Тебе необходимо изучить Маркса, Энгельса, Бебеля. Понимаю, такому человеку, как ты, нелегко стать социалистом. Много препятствий: религия, ложное национальное самосознание, буржуазные идеалы, иллюзия порядка, влияние друзей и родственников, боязнь прослыть чудаком в глазах обывателей и прочее. И все-таки ты создан для этого. Я знаю и более странный, просто удивительный случай. Когда я сидел в тюрьме, мой надзиратель передавал потихоньку на волю мои письма, но сначала старательно прочитывал их. Убедившись в правоте социализма, он в конце концов бросил тюремную службу и стал опять шорником. А если после чтения моих писем к этому пришел самых! темный блюститель законов, благодатных законов, по его представлению, то к чему придешь ты, мой друг, познакомившись с трудами великих теоретиков социализма? Ну, больше я тебя не задерживаю, до скорой встречи. Счастливого нового года, пусть будет он поистине новым!

Они крепко пожали друг другу руки. Бокани отличался немалым ростом, но Ландлер был еще выше.

— Ты немного ошибаешься. Думаешь, я все тот же Ландлер, что был во время судебного процесса. А я, как Петер Шлемиль[4], потерял свою тень, — сказал Енё.

И Бокани удивился печальному выражению больших глаз Ландлера.

3

Ландлер поехал в буржуазный демократический кружок, самыми ревностными членами которого были небогатые торговцы, служащие частных фирм, а также немолодые женщины из зажиточных буржуазных семей. В хорошо натопленном вестибюле его остановила одна из активисток, госпожа Деак. — Они были хорошо знакомы, так как эта смуглая женщина с тяжелым пучком волос во время процесса тринадцати самоотверженно ему помогала: снимала копии с важных протоколов, срочно переправляла документы ог одного адвоката к другому и даже извозчика нанимала за свой счет. Сейчас она раздавала приходящим новогодние значки демократического кружка.

— Возьмите, пожалуйста, господин адвокат, — протянула она значок и Ландлеру. — Вы, конечно, приглашены на прием, который устраивает руководство. — И любезно объяснила, как в лабиринте комнат найти предназначенный для официального ужина зал, прибавив: — Надеюсь, после ужина вы появитесь в «народе». Разыщите меня непременно. У меня к вам огромная просьба: помогите одной особе, у вас такое доброе сердце.

Смущенный, взял он значок, который не собирался прикалывать к лацкану, но и не хотел, чтобы это заметила славная женщина. У него на языке уже вертелось: «Скажите, какая у вас просьба». Но тут вниманием госпожи Деак завладела хрупкая курносенькая девушка, раздававшая значки в другой стороне вестибюля.

— Тетя Йожефа, дорогая, у меня разобрали все до единого.

Группа молодых людей следовала за девушкой, с шутливой настойчивостью требуя значки.

— Еще бы, — засмеялась госпожа Деак. — Молодые господа просто атакуют тебя.

— Пожалуйста, вот еще один. — Ландлер сунул свой значок в руку одного особенно настырного юноши и направился в зал, где должен был состояться прием.

В коридоре его остановил одетый во фрак Золтан Лендьел и с озабоченным видом медленно обошел вокруг, оглядывая с головы до ног.

— Скажи-ка, за эту визитку ты расплачивался не из тех ли четырех золотых по двадцать крон, которыми надьканижская Alma mater[5] наградила тебя за «выдающуюся литературную и декламаторскую работу в кружке самообразования»? Нет, твой туалет здесь неуместен. Ты входишь в число известных общественных деятелей, а твой парадный костюм, как я вижу, вышел из моды.

Они до сих пор любили говорить в шутливо непринужденном тоне, как в студенческие времена, когда учились вместе в университете и организовывали большие факультетские диспуты и манифестации.

— Стой, плут! — в свою очередь напустился на него Ландлер. — Ты приходил ко мне в контору, и вы с моим братцем составили заговор: хотите заставить меня публично вывернуть наизнанку мои пустые карманы.

Перебрасываясь веселыми шутками, они пришли в зал, где вокруг красиво накрытых столов, поставленных глаголем, собравшись небольшими группами, беседовали руководители демократического кружка и их гости. Вновь приходившие, отыскав свои имена на визитных карточках возле приборов, присоединялись к беседовавшим поблизости, чтобы при появлении Важони быстро занять места. Ландлер нашел свою карточку около прибора Тивадара Баттяни.

— А, очень рад, mio amico[6], - приветствовал его длиннобородый граф. — Я просил, чтобы нас посадили рядом. Нам совершенно необходимо поговорить.

Не в пример прочим аристократам он пересыпал свою речь не немецкими, а итальянскими словечками.

Тивадар Баттяни, единственный сын одного из немногих венгерских морских офицеров, занимался, как ни странно, не военно-морским делом, а торговым судоходством. Он состоял на государственной службе и до того, как его выбрали депутатом парламента, был судовым капитаном фиумского морского ведомства. Ищущий новых путей в жизни граф подбирал себе друзей из оппозиционной буржуазии, а в парламенте выступал на стороне независимых. Особенно интересовали его дела государственных и железнодорожных служащих: он получил депутатский мандат, собрав в Фиуме голоса благодаря обещанию — которое потом сдержал — добиться для них тех же преимуществ, что у столичных служащих. Именно поэтому Баттяни высоко ценил осведомленность Ландлера в делах железнодорожников, к нему посылал своих избирателей, вступивших в конфликт с начальством, а Ландлер в процессе тринадцати благодаря Баттяни взялся защищать Миклоша Яновича из Фиуме.

Но момент для разговора был неподходящим. В зале не умолкал шум голосов. Собрались депутаты, которые, стремясь провалить в парламенте законопроекты правительственного большинства, стучали там кулаками по скамьям, выступали с нескончаемыми импровизированными речами, зачитывали целые страницы из кодекса законов, часами рассказывали анекдоты или цитировали длинные полосы газетных статей. Здесь были авторы нашумевших оппозиционных передовиц и юристы, которые на политических процессах использовали залы судебных заседаний как трибуну для разоблачения правительства. И сейчас в клубе чувствовалась накаленная атмосфера парламентских схваток. Во весь голос ругали, высмеивали самодовольного беспощадного Тису и громко хохотали, — ведь оппозиция была теперь настроена оптимистически. С наслаждением растягивая итальянские слова, Баттяни присоединил свой голос к словесной буре.

— Послушайте! Как вам известно, я capitano marittimo mercantile a lungo corso. — Все знали уже, что это значит — капитан торгового флота дальнего плавания. — Я чую, куда ветер дует, уж вы поверьте. И с политическим барометром привык иметь дело. В будущем году подуют свежие ветры.

Вдруг дверь раскрылась. Вошел Вилмош Важони, председатель демократического кружка, он был в пепельно-сером костюме, с помятой, как обычно, манишкой и манжетами сомнительной чистоты.

Лидер буржуазной партии занял место во главе стола.

— Почтительно приветствую вас, господа. Прошу к праздничному столу.

Все быстро расселись. Пока не смолк шум от передвижения стульев, Важони пожимал руки самым важным гостям, другим кивал, кому улыбался, кого приветствовал издали, подняв брови. Наконец установилась полная тишина.

— О перспективах на будущее я скажу в полночь, — объявил он. — Сейчас лишь несколько слов о том, что уже произошло.

Непринужденным, слегка ироническим тоном Вилмош Важони изложил вкратце политические события последнего года, он говорил об общем недовольстве, парламентских дебатах, вскользь упомянул о движении железнодорожников, подробно остановился на процессе тринадцати, под бурные аплодисменты перечислил симптомы начавшегося разложения правительственной партии и шансы оппозиции на новых выборах.

Шум оваций известил об окончании речи, появились официанты с закусками. Все принялись за еду, и оживленные голоса перешли в смутный гул. При бесконечной смене блюд сменялись и темы разговоров. Тивадар Баттяни убеждал всех не выпускать из своих рук руководство борьбой железнодорожников, сплотившей десятки тысяч человек, организовать это движение в рамках официально разрешенного союза. Он предложил оппозиционным партиям общими усилиями добиться создания Союза железнодорожников Венгерского королевства. Ведь chi va piano, va sano[7]: лучше шаг за шагом отвоевывать необходимые реформы через профсоюз, чем допустить, чтобы отчаяние побудило темные массы к необузданным действиям.

Ландлер согласился разработать устав будущего союза, здесь же, во время ужина, они с Баттяни наметили основные принципы этого устава. Граф был убежден, что МАВ не сможет отказаться от введения предложенного ему устава, если будет создан союз.

Между тем речи не прекращались. Один оратор сменял другого. Красноречие юристов и политических деятелей не иссякало. Но по мере того как опустошались блюда и наполнялись бокалы, пустопорожние политические речи сменялись тостами с грубоватым юмором. Граф упрашивал Ландлера завтра же, не откладывая, приняться за разработку устава. Не теряя ни минуты. Этого настоятельно требует благоприятная политическая ситуация.

Бокал Ландлера все время наполняли вином. Он отказывался, но стоило ему осушить бокал, как снова, дразняще полный, он стоял перед ним. Все меньше прислушивался он к речам и тостам, уже не следил за словами Баттяни. Он думал о том, что даровая работа для только еще намечаемого союза сложней, утомительней, чем все прочие. А ведь он не богатый помещик, как граф, и не парламентский депутат, которому популярность необходима для большего престижа. Политика приносит ему не заработок, а только тяжелую неоплачиваемую работу, мешающую другой, оплачиваемой. Это заколдованный круг. Именно поэтому его судьба подобна судьбе бедняков, которые трудятся за гроши, не сводя концы с концами. Но именно ради них взяться за составление устава — его долг.

Выпили кофе. Официанты раскупоривали бутылки с шампанским, в воздухе стоял дым от сигар и трубок, лица сидевших на противоположном конце стола расплывались в этом тумане. На белой скатерти пестрели винные пятна. Громким тостам не было конца. Кто-то, воскликнув «Душно!», вышел, одна створка двери осталась после него открытой и манила последовать его примеру. Хихиканье подвыпивших, громкое пыхтение отдувающихся после обильного ужина людей наполняло зал. В спертом воздухе все трудней становилось дышать.

— У нас необыкновенно важная и неотложная миссия, — склонившись к Ландлеру, говорил Баттяни. — Будучи моряком, я объездил немало стран. За границей успешно действуют социал-демократические партии, так как они сочетают свою политику с борьбой за экономические интересы масс. А мы, naturalmente[8], не можем допустить, чтобы нарушители общественного порядка взяли в свои руки бразды правления. Мы хотим непременно сохранить старый общественный строй в усовершенствованном виде. Чтобы социалисты не выбили почвы у нас из-под ног, нам надо заняться улучшением экономического положения народных масс.

«Неужели, ваше сиятельство, вами движет только чувство соперничества? — мысленно возразил ему Ландлер. — А не сознание того, что сейчас за тысячами столов так грустно, убого встречают Новый год. Наша истинная миссия совсем иная». Неужели аристократ Баттяни окончательно превратился в ловко маневрирующего капитана торгового флота?

Ему захотелось тут же уйти от этого красивого, но уже разоренного стола, из этого блестящего, но уже полинявшего общества. Ландлер извинился перед своим высокородным соседом: он пойдет немного проветриться.

Как только он с гудящей головой вышел из зала и чуть-чуть отдышался, ему вспомнилась просьба госпожи Деак. Он отыскал ее в полутемной тихой комнатке по соседству с ярко освещенным шумным танцевальным залом. Там стояло всего два столика, за одним молча сидела влюбленная пара, не сводившая друг с друга глаз, за другим расположились госпожа Деак и пожилой широкоплечий мужчина, как нетрудно было догадаться, ее муж, торговец или трудолюбивый ремесленник.

— Спасибо, что вы не забыли о моей просьбе, — обрадовалась госпожа Деак. — Я здесь с мужем и моей бедненькой протеже, — сказала она, когда Ландлер подсел к ним.

Господин Деак, как видно, очень устал за день и после выпитого вина хотел спать. Он поклонился, когда его представили, и продолжал сидеть неподвижно, улыбаясь и не говоря ни слова.

— Я обращаюсь к вам, конечно, за юридическим советом, — пролепетала госпожа Деак. — Не сердитесь на мою назойливость.

«На этот раз я буду бессердечным, — решил он, — и не возьмусь за новое бесплатное дело». Госпожа Деак рассказала, что у нее в доме, в соседней квартире, живет одна несчастная женщина. Ее сыновья, рабочие, трудятся в Будапеште, они уже люди самостоятельные. Много лет назад, похоронив мужа батрака, смолоду надрывавшегося на тяжелой работе, она приехала в столицу из маленькой задунайской деревушки. Вышла здесь снова замуж, но вскоре стала калекой: ее мучает такой жестокий ревматизм, что она почти не может передвигаться. Муж ее бросил. Единственное желание бедной женщины — избавиться от имени этого недостойного человека. Может ли она снова стать вдовой Хорват?

Ландлер тяжело вздохнул. Сколько трагедий, сколько горя! Разве вправе он отказать?

— Я все улажу, — тихо сказал он.

— Я знала это! — воскликнула госпожа Деак. — Вы очень обрадуете ее.

Разговаривая с Ландлером, она то и дело с улыбкой заглядывала через открытую дверь в танцевальный зал, объяснив, что смотрит на свою протеже.

— Неужели эта калека пустилась сегодня в пляс? — с удивлением спросил Ландлер.

— Нет, это ее дочка, — засмеялась госпожа Деак. — Умная, красивая, милая девушка. Я очень ее люблю. Ей девятнадцать лет. Братья поедом едят ее за то, что она не работает, А я жалею эту хрупкую девочку. И мысли не допускаю, чтобы она пошла на фабрику. С четырьмя классами школы она могла бы, конечно, служить в конторе, но женщинам мало платят, и стоит ли портить себе глаза ради жалких грошей? Знаете, господин адвокат, мне бог детей не послал; средства, спасибо ему, дал, ну, вот я и забочусь об этой девушке. Научила ее танцевать. Барышню из нее не хочу делать, но пусть она будет артисткой. — Госпожа Деак вдруг заволновалась. — Я жду здесь господина… — она назвала фамилию одного депутата от демократической партии. — Хочу представить ему девушку: насколько я слышала, у него тесные связи с Народным театром.

Театральные связи упомянутого депутата были довольно сомнительной славы. Но откуда госпоже Деак знать это?

В танцевальном зале оркестр внезапно смолк. Вскоре в дверях показалась девушка в сопровождении своего партнера. Подведя ее к столу, молодой человек поцеловал ей руку и удалился с поклоном. Это был юноша, которому Ландлер отдал в вестибюле свой значок. Девушка с милым личиком и рыжеватыми волосами оказалась той, у которой тогда кончились значки.

— Это господин Ландлер, он уже обещал помочь нам… Илона Хорват, юная балерина, — представила их друг другу госпожа Деак.

Ландлер и девушка сели, а госпожа Деак поднялась с места.

— Пойду поищу господина депутата. Илона пока сама изложит вам, господин адвокат, свою просьбу. — И она вышла из комнаты.

Слегка покраснев, девушка потупила взгляд и, словно желая покончить скорей с неприятным делом, торопливо заговорила:

— Вам сказала уже, наверно, тетя Йожефа… — Илона вдруг надула губки. — Но… При дядюшке я могу быть откровенной, он меня не выдаст и признает мою правоту. — Она кивнула молча улыбавшемуся господину Деаку, потом, глубоко вздохнув, обратилась к Ландлеру: — Тетя Йожефа говорила, наверно, просила вас… Нет, и думать нечего о сольных номерах… Если вы будете так любезны и окажете мне покровительство… Устройте меня в кордебалет. Мечты мои скромны. И не сердитесь, пожалуйста, признаюсь чистосердечно, я боюсь… я такое слыхала о тамошних нравах. Только ради заработка стремлюсь я попасть на сцену. Правда, я люблю танцевать. Но думаю только о постоянном заработке. — Слово «постоянный» она подчеркнула, лицо ее стало пурпурно-красным. — Знаю, что он невелик, но мне немного надо…

Господин Деак вдруг пошевельнулся. Лицо его выразило смущение, он робко посмотрел на девушку.

— Простите, я адвокат, — перебил Ландлер Илону. — Дело вашей матери…

— Боже мой! Я все перепутала! — заволновалась Илона и в отчаянии закрыла лицо руками. — Ой, как мне стыдно!

— А почему бы в конце концов вам не рассказать обо всем мне? Я юрист, и ничто человеческое мне не чуждо, — приободрил он девушку.

— Тетя Йожефа такая доверчивая, простодушная, — продолжала Илона, и краска сбежала с ее лица. — Верит всем и каждому. Верит в мои способности и успех, в то, что кто-то поможет мне… А преподавательница в балетной школе непрерывно твердит: «Возьмитесь за ум… иначе дело не пойдет». Так надоело это «возьмитесь за ум»!

Он посмотрел на разволновавшуюся девушку, и внезапно с его губ сорвалось:

— Понимаю вас. — Он как бы со стороны услышал собственный голос: он был проникнут теплотой, как несколько часов назад голос Бокани. И Ландлер повторил: — Понимаю вас.

— Как мне объяснить это тете Йожефе? Неужели огорчить признанием, что все старания ее тщетны, так как честным путем ничего не добьешься? Может быть, рассказать ей про одну девушку, недавно попавшую в балетную труппу, ее покровитель уже требует платы и говорит: «Возьмитесь за ум». Бедная тетя Йожефа душу за меня готова отдать, а потом… потом она узнает, что я дала пощечину покровителю, которого она для меня нашла.

— Не беда. — Это сказал господин Деак, впервые раскрывший рот.

«Как непосредственна и мила была бы она на сцене», — подумал Ландлер. И тут же решил: она туда не пойдет. Ее не обманет красивая мишура театрального мира, она вышла из низов и инстинктивно многое понимает, уже знает жизнь, не в ее характере выбирать легкие пути, в ней кровь трудолюбивых крестьян, крепкая закваска, она сама чистая и сверкающая, как хрусталь. Не «возьмется она за ум», нет! Он искал ласковые слова, но не осмеливался их выговорить и только прошептал:

— Вы, милая Илона, человек, самостоятельный человек! — Вино, которое он пил редко, но еще больше восхищение духовной красотой и внешней привлекательностью девушки развязали ему язык. — Илона, послушайте, вы не одиноки. Мне тоже твердят: «Возьмись за ум, подумай о деньгах». Мы, буржуа, продаем, покупаем, наживаемся, это носится в самом воздухе. Все и вся продается. Но не мы с вами, нет!

Девушка с изумлением смотрела на него, глаза ее затуманились; вдруг она схватила его за руку.

— Не сдавайтесь!

— Я? — он засмеялся. — Я не сдамся.

— И я! — заявила Илона, потом смутилась, закусила губу и хотела высвободить руку, но он долго не выпускал ее из своей ладони.

Рука девушки показалась ему такой знакомой. Тонкая, нежная, но сильная и надежная, как у… Знакомым был и взгляд Илоны. Нежно поблескивающий, но решительный. Точно такой, как…

Вернулась госпожа Деак. Губы ее были поджаты, она села, прямая и строгая, не решаясь смотреть на Илону.

— Нам нечего рассчитывать на помощь господина депутата, — проговорила она наконец, глядя в одну точку, и вдруг вспылила: — Какая мерзость! Вот не поверила бы, что среди демократов встречаются такие люди.

Наступило молчание. Слышно было, как вздохнула Илона, вздохнула с большим облегчением.

— Не сердитесь, господин адвокат, за мои слова. Но когда есть дочь, столько забот, — нахмурилась госпожа Деак.

— Нет, когда такая дочь, то… Надеюсь, вы приведете ее еще в демократический кружок.

— Вы хотите здесь обсудить дело ее матери? — с удивлением спросила госпожа Деак.

— Ох, я совсем забыл об этом деле с переменой фамилии, — рассмеялся Ландлер.

— О чем же тогда вы говорили в мое отсутствие? — Госпожа Деак посмотрела на него и на покрасневшую до ушей девушку. — Что с вами?

— Молодость, — подняв брови, во второй раз подал голос господин Деак.

В комнату вошел Золтан Лендьел, достал из кармашка золотые часы и, открыв крышку, показал их издали Ландлеру. Минутная стрелка приближалась к двенадцати.

— Простите, — извинился Ландлер перед своими собеседниками и подошел к приятелю.

— Пошли, друг, — потянул его за собой Лендьел. — Скоро Магомет Важони даст нам свое новогоднее благословение.

За дверью, в танцевальном зале, Ландлер остановил Золтана:

— Посмотри на эту девушку. Что ты скажешь о ней?

— Очень славная, хорошенькая.

— Я не о том. Она очень похожа на мою покойную жену.

Обернувшись, Золтан Лендьел внимательно оглядел Илону.

— Думаешь, похожа? — проговорил он с изумлением.

— Неужели не находишь?

В ответ на этот полный удивления и обиды возглас Лендьел посмотрел Ландлеру в глаза и, улыбнувшись, присвистнул.

— Ну как же! Конечно! Но тогда ты, наверно, пренебрежешь обществом избранных.

— Да. Я останусь здесь.

4

Он пошел проводить девушку до дому. Супруги Деак, обдумывая новые планы устройства Илоны, молча брели позади.

После многообещающего прощанья, окрыленный, шагал Ландлер в медленном кружении снежинок.

Ему нравится Илона Хорват, очень нравится. С каким воодушевлением побуждала она его не сдаваться! Нет, он не сдастся. Даже связав свою судьбу с судьбой девушки, не сделал бы этого. Она ничего не требует, довольствуется немногим, стремится к скромной жизни и не допустит компромиссов.

Но все же, если они поженятся — не давала ему покоя эта мысль, — рано или поздно родится ребенок, прибавятся заботы о хлебе насущном. Надо, конечно, как-то сводить концы с концами. А если такая жизнь приведет к компромиссам? Узнай о его терзаниях, Эрнё, должно быть, посмеялся бы от души.

А возможно, брат и не стал бы смеяться, ведь предложенную задачу решает он сам, Енё. «Ты говоришь, Эрнё, мое имя юриста может привлечь богатую клиентуру? Тогда через годик, когда ты тоже станешь адвокатом, воспользуйся моим именем, а я буду продолжать прежние занятия. И волки останутся сыты, и овцы целы. Это тактический компромисс, который не мешает, а содействует достижению цели. Нужно только открыть «Адвокатскую контору Енё и Эрнё Ландлеров». И еще нужно, конечно, чтобы Эрнё попался на удочку и проявил некоторое самопожертвование.

Эрнё — преданный и любящий брат. Он ворчит только из лучших побуждений, а в глубине души гордится деятельностью Енё. На Эрнё можно рассчитывать, значит, можно рассчитывать и на успех всего замысла.

Тяжесть свалилась с души Ландлера. Он заложил краеугольный камень своей жизни. Составил, по крайней мере, планы на будущее, и не в его обычае отступаться от них.

Вдруг он почувствовал наслаждение от зимнего холода. Все вокруг показалось ему чистым, светлым, прекрасным. Ландлер умышленно сделал большой крюк по дороге домой. Перед некоторыми ресторанами, кафе на освещенных тротуарах толпился народ, ревели новогодние рожки.

Теперь они уже не раздражали его. Звук их, правда, своеобразный, они точно блеют. Хрипло, как агнец. Как баран, которого библейский патриарх Авраам заколол вместо сына.

Ландлер подумал, что человек, нашедший свое место в жизни, тот же бог. Всесильный, строит он собственный мир. Творит то, во что верит. И подумал еще: минувший день знаменателен тем, что рассеялся наконец мрак в его душе.