Полководец улицы. Повесть о Ене Ландлере

9

— Не было еще такой войны, которая бы велась ради интересов, настолько чуждых народам разных стран…

Ландлер и сам не знал, в который уже раз произносит речь с балкона гостиницы «Астория».

— Так и есть! Правильно! — гремела в ответ толпа на улице.

Внизу, в ночной темноте, колыхалось, шумело, неистовствовало море людей. На множестве обращенных к Ландлеру лиц играли отблески света, розоватого — из ресторана гостиницы, синевато-белого — от газовых фонарей с другой стороны улицы, из окон жилых домов изливался желтый свет, все шторы были подняты, все окна сверкали, — так жители столицы участвовали в уличной манифестации.

Уже много дней подряд, в ведро и дождь, волновался, гремел, требовал речей народ. А несколько часов назад произошло нечто необычное, поразительное: на улицы хлынули тысячи солдат и офицеров, уже сорвавших с фуражек кокарды; они вызвали на балкон Михая Каройи и принесли присягу Венгерскому Национальному совету. Рядом с Каройи стоял на балконе и Ландлер, когда сотни сабель, вылетев из ножен, засверкали в мерцающем вечернем свете. Сначала Вилмош Бём, потом Ландлер читали наспех составленный текст присяги, которая освобождала солдат от прежней присяги Францу Иосифу, императору-королю. Начиная с этого момента Национальный совет стал во главе народного движения, перераставшего постепенно в революцию. Эти солдаты на улице становились другими, новыми людьми — революционными солдатами — и вместе с гражданским населением выступали против правительства.

— Нынешняя война велась главным образом для того, — продолжал Ландлер, — чтобы к нам приезжали и говорили: «How do you do» или «Wie geht`s?»[13] И навязывали нам английские или немецкие товары.

Сейчас он лишь цитировал себя самого, свою прежнюю речь на рабочем митинге. Он не мог сказать ничего нового, подходящего для данного момента и, избегая импровизации, вспоминал свои наиболее актуальные речи прошлого года. С трудом, как никогда раньше, слетали слова с его губ. Он знал: не только ему хотелось сказать другое, более значительное, но другое, более значительное, хотели услышать и там, внизу. Нужна была уже не агитация, а директива. Почти неделю волновался город, и солдаты присягнули Национальному совету благодаря не словесной агитации, а опыту, приобретенному за четыре с половиной года мировой войны. Кошмарные, тяжелые впечатления так врезались в человеческое сознание, что бушующая толпа жаждала теперь сделать не один вывод — необходимость выхода из войны, — а все выводы без исключения. Начиная с необходимости порвать наконец военный союз с Германией, отделиться от Австрии, покончить с монархией, с реакционной политикой проволочек вплоть до… Предела не видно было. Назревало народное восстание…

Если уж повторяться, цитировать себя, то лучше бы вспомнить слова, что пять месяцев назад, в июне, он метал с лестницы парламента в толпу ожесточенных до крайности рабочих: «Больше нечего разговаривать, время действовать, надо покончить со старым парламентом и всей продажной системой!»

На требование рабочих машиностроительного завода увеличить заработную плату власти ответили тогда ружейным залпом; казалось, чаша терпения переполнилась. Действия правительства и оппортунистов в июне еще больше накалили атмосферу, но только теперь действительно переполнилась чаша народного терпения. Но о том, что следует покончить со всей продажной системой, сейчас нельзя говорить: стоящий во главе оппозиции Национальный совет против восстания. Дано указание сдерживать массы, ни в коем случае не поднимать на борьбу.

— Надо покончить с разорительной войной! — провозгласил он в заключение.

Ему стало не по себе от такого пустопорожнего вывода, но разве он может прибавить, что для этого нужно немедленно и решительно действовать?

Ландлер оглянулся. В дверях ему дали знак, что уже готов к выступлению следующий оратор. Внизу загремела овация. Народ был благодарен и за то, что услышал из чьих-то уст давно уже созревшие у него самого мысли.

— Требуем мира! Мира! — кричала улица. — Республику!

Он поправил очки, облизнул запекшиеся губы и, держась за перила, продолжал смотреть на бушующую, величественную людскую стихию. На балкон вышел Шандор Гарбаи и, когда внизу наконец смолк шум и рокот, сменил Ландлера на трибуне.

Покашливая от сухости во рту, Ландлер вошел в зеленую комнату (так называли они между собой комнату гостиничного номера, оклеенную зелеными обоями). Кто-то подал ему стакан воды. Он выпил ее залпом. Потом машинально вынул часы из нагрудного кармашка. Ноль часов одна минута.

Он улыбнулся и даже немного растрогался: ему случайно удалось отметить рождение нового дня. Ведь это был не обычный день — он обещал стать решающим. Может быть, днем победы? Но Ландлер тут же прогнал эту надежду. Бездействие ни к чему не приводит, без усилий не рождается успех, а реформисты, конечно, медлят. Грядущий день, возможно, принесет с собой смерть, и все здесь собравшиеся получат по пуле в голову.

После принятия присяги это вполне реальная опасность. Комендант Будапешта генерал Лукачич вряд ли примирится с тем, что подчиненные ему солдаты присягают его противникам.

Как ни странно, Ландлер сохранял спокойствие. Двенадцать лет прошли в неустанной борьбе за рабочее дело, и последние полгода были полны особенно бурных событий, но боевая закалка, мобилизуя все жизненные силы, не притупляет страха смерти. Только в какие-то исключительные моменты — он не раз слышал — не пьянеют от вина; по-видимому, иногда не кружится голова и на краю пропасти. Так бывает при летаргии или, напротив, при крайнем напряжении, в разгар борьбы. Значит, пробил час борьбы не на жизнь, а на смерть!

Ландлер окинул взглядом молодых журналистов и военных, толпившихся в зеленой комнате, и на всех лицах прочел готовность, решимость.

Он опять посмотрел на часы.

Решающий день не может начаться в ноль часов одну минуту. Сегодняшний день подготовило семьдесят лет назад поражение революции 1848 года. И родило его, конечно, самое ужасное преступление капиталистического строя — империалистическая война. Значит, он начался в июне после залпа жандармов, когда заводские рабочие были готовы к низвержению существующего строя (они создавали советы рабочих, желая идти по русскому пути) и когда Ландлер восстал против долго сковывавшей его партийной дисциплины.

И не случайно в те дни железнодорожники, загнанные десять лет назад в подполье и все же успешно боровшиеся, стали во главе всего венгерского пролетариата. Совещание уполномоченных, высказавшихся за массовую забастовку, — по его сигналу прекратилась работа на всех предприятиях Будапешта — прошло в повидавшей немало бурь редакции газеты «Мадяр вашуташ». И забастовка из столицы как бы покатилась по рельсам, охватив всю страну; «ее начало совпало с приходом поездов по расписанию», так заявил министр торговли в совете министров.

Но, учитывая нужды войны, лавируя между правительством и народом, лидеры социал-демократической партии и профсоюзов по мере сил сопротивлялись, тормозили, разоружали, срывали забастовку. Ожесточившиеся рабочие остались без руководства; интеллигенция, мелкая буржуазия, солдатская масса не могли сплотиться в борьбе со старым строем. Когда потерпевшее поражение и бушевавшее от ярости правительство собиралось отдать Ландлера под суд, один из самых авторитетных партийных лидеров, Эрнё Тарами, не скрыл своих мыслей от Илоны, которая обратилась к нему за помощью, чтобы спасти жизнь мужу: «Ландлеру, поскольку он адвокат, следует знать, что во время войны он не имеет права подстрекать людей к бунту. Если он все же делал это, пусть сам расхлебывает кашу, которую заварил!» Его ничуть не беспокоило, что Ландлера могут расстрелять. Барственные манеры Тарами давно раздражали членов партии, за глаза его величали Графом. Это насмешливое прозвище на первый взгляд казалось безобидным, но Ландлер знал: оно попадает не в бровь, а в глаз.

Все это вспомнилось Ландлеру именно теперь, наверно, потому, что в дверях смежной комнаты, где находилась канцелярия Национального совета, показался Эрнё Тарами. Подойдя к Ландлеру, он посмотрел на часы, которые тот держал в руке.

— Две минуты первого? — с удивлением спросил он. — Уже наступил завтрашний день.

— Не завтрашний, а сегодняшний! — рассмеялся Ландлер.

Наморщив лоб, Тарами поправил манжету на рукаве пальто.

— Понимаю, люди еще не отдыхали, — озабоченно пробормотал он. — Поздно уже, и нет никакого смысла устраивать демонстрации. Нетерпеливых я отправлю домой. — И Граф вышел на балкон, чтобы помочь Гарбаи успокоить народ.

Ландлер спрятал часы в карман. Пробившись через кружок спорящих, он отобрал стул у молодого человека, который разглагольствовал посреди комнаты, и, отодвинув от стола вместе со стулом военного, погруженного в чтение какого-то документа, наконец уселся и достал из портфеля несколько листков бумаги. Быстро написал в энергичном тоне три коротких письма.

— Ребята, кто отнесет? — посмотрел он по сторонам. Один из молодых сотрудников «Непсавы» тотчас вызвался их доставить.

В этих письмах, обращаясь к трем руководителям рабочих-железнодорожников, Ландлер предлагал немедленно включиться в борьбу, остановить движение поездов, чтобы помешать правительству перебросить солдат из провинции во взбунтовавшуюся столицу. Прочитав письма, молодой журналист кивнул Ландлеру и побежал искать извозчика.

— Где Санто? — спросил Ландлер, обведя взглядом комнату.

— Прикажите, господин руководитель, и мы тотчас его разыщем, — шутливо ответил кто-то.

В зеленой комнате и в других, занятых Национальным советом, всегда была такая сутолока, что найти кого-нибудь оказывалось делом нелегким. По просьбе Ландлера трое разыскивали Белу Санто, но безуспешно.

Этот день, продолжал размышлять Ландлер, начался еще тогда, когда монархия уже расползалась по всем швам и правительство не решалось отдать его под суд, — в середине сентября его уже освободили. Совсем недавно, через неделю после выхода Ландлера на свободу, из-за брожения угнетенных народностей император-король вынужден был объявить о преобразовании развалившейся в ходе войны Австро-Венгерской монархии в федеративное государство и разрешить всем народам создать свои национальные советы. Но эта реформа сильно запоздала, и национальные советы, приобретя революционный характер, наносят теперь удар агонизирующей монархии.

В Венгрии еще некоторое время оттягивали осуществление этой принятой наверху реформы. Прошло девять бурных дней, пока вождь левой оппозиции граф Михай Каройи создал Венгерский Национальный совет, призывающий бороться за независимость страны, немедленное прекращение войны и обеспечение гражданских прав и свобод. Но, признавая другие национальные советы, монархия не желает признавать венгерский. Партия Каройи, буржуазные радикалы и социал-демократы основали этот орган, смело и справедливо провозгласивший себя единственным представителем венгерского народа. Принимал в этом участие и Тарами, по мнению которого во время войны нельзя подстрекать народ к бунту. Он, Ландлер, в Национальном совете — один из главных вожаков, представитель интересов могущественного рабочего класса.

Вся страна бурлит… Образование Национального совета было встречено как прекрасный луч надежды. Его приветствовали выдающиеся деятели науки и искусства, профсоюзы и общественные организации, а затем и государственные учреждения. Присоединение к нему стало чуть ли не модой, трамплином к успеху. Многие надут, что председатель Национального совета стукнет кулаком по столу, и станет ясно, что у теперешнего правительства руки коротки. Так думают те, кто внизу. А сидящие наверху, руководители Национального совета, твердо надеются, что эрцгерцог Иосиф, личный представитель императора-короля, идя навстречу пожеланиям народа, добровольно передаст бразды правления Михаю Каройи. Когда так рассуждают Каройи и буржуазные радикалы, это еще понятно, они никогда не стремились к революции, но беда в том, что и официальные представители интересов рабочих в Национальном совете хотят того же. Хотят, ждут даже теперь, когда после бесконечных проволочек и обещаний вместо Михая Каройи эрцгерцог неожиданно назначил председателем совета министров своего ставленника — графа Яноша Хадика. Народ кипит от негодования и теперь уже сам желает решать судьбу страны.

— Люди никак не расходятся, — вернулся с балкона раздраженный, озабоченный Тарами. — Каройи, наверно, скорей удастся их уговорить. — Прочтя недовольство на лице Ландлера, он сдержанно продолжал: — Я действительно сторонник прямолинейных решений, товарищ Ландлер. Но здравых. А если взбудораженная толпа перейдет к действиям, польется кровь. — И он скрылся в другой комнате.

«Тебе остается одно — оправдываться», — подумал Ландлер, закуривая кто знает какую по счету сигарету.

Тарами на этот раз не выглядел, как обычно, веселым и непринужденным, лицо его было искажено до неузнаваемости. Он сейчас невольно напомнил ему другого человека. Напуганная последними событиями делегация будапештской полиции, которая на днях у Цепного моста без зазрения совести стреляла в демонстрантов, теперь пришла сюда, в гостиницу «Астория», чтобы заявить о своем присоединении к Национальному совету. Глава этой делегации, тот самый начальник полиции, который в июне арестовал Ландлера, с искаженным от страха лицом сказал ему: «Я и раньше разделял вашу точку зрения». От растерянности он неуместно и слишком громко засмеялся.

«В нашу победу полиция верит несомненно больше, чем товарищ Тарами. Ну, из этого мы уже сделали должные выводы», — промелькнуло в голове у Ландлера.

— Товарищ Санто! — окликнул он коренастого брюнета в форме подпоручика, который, отстранив спорщиков, вошел в комнату. — Ты-то мне и нужен. — Ландлер зашептал на ухо Санто, севшему рядом с ним: — Я распорядился остановить поезда. Теперь надо захватить телефонные станции, чтобы Лукачич не смог командовать по телефону воинскими частями, расквартированными в Будапеште.

— Старик, мы же намечали это на четвертое ноября?.. — так же тихо спросил Санто.

— Тогда будет поздно, — стиснув зубы, ответил Ландлер. — Сегодня решается все, теперь уже ясно! Нам надо как-то перестроиться.

— Я пошлю отряды на телефонные станции, — взгляд Санто был полон решимости. — Кроме того, меня тут предупреждают, — он помахал листом бумаги, — что преданные нам два полка погрузили в вагоны и собираются отправить на фронт, на оборонительную линию Дравы. Лукачич удаляет из столицы сочувствующие нам воинские части, безусловно для того, чтобы легче было напасть на нас. Солдаты обращаются к нам за помощью.

— Поскольку движение на железных дорогах прекратится, их все равно не смогут отправить на фронт.

— Не помешало бы иметь его под рукой, — рассуждал Санто, — нам дорог каждый человек.

В зеленую комнату вошел Михай Каройи, высокий, с вдумчивым взглядом, элегантно одетый; его все здесь глубоко уважали, даже те левые социал-демократы, которые из-за нерешительности председателя Национального совета вели с ним тайную войну. Санто протянул ему бумагу. Тот, держась левой рукой за лацкан пальто а-ля Франц Иосиф, пробежал глазами донесение и посмотрел на вошедшего следом за ним Тарами.

— На фронт? Надо помешать. На каком вокзале полки? — спросил он.

— На Восточном, — ответил Санто. — Я пошлю туда сотню смельчаков.

— Наших солдат оттуда, с улицы, — сказал Каройи. — Всех!

— Ну что ж, — проговорил Тарами. — Если схватка и будет спровоцирована, то хотя бы не здесь.

— Тогда я не пойду сейчас на балкон. Сначала идите вы, господин подпоручик, — распорядился Каройи, — и как член Совета солдат[14] отдайте соответствующий приказ собравшимся внизу военным. А потом, когда они уйдут, я поговорю с гражданским населением. Пусть люди отправляются спать. На сегодня хватит. Завтра вечером пусть соберутся, мы отчитаемся в событиях за день. Улица так горячо выражает нам симпатию, что, по-моему, провал Хадика неизбежен. Утром эрцгерцог непременно сдастся.

— А если свергнутые власти не примирятся со своей судьбой и прибегнут к насилию? — спросил Ландлер.

— Не думаю, — покачал головой Каройи. — Эрцгерцог понимает, конечно, что, прибегнув к насилию, он поставит на карту всю королевскую династию, трон.

Ландлер исподтишка переглянулся с Санто. Неужели председатель Национального совета до сих пор остается столь доверчивым, неисправимым оптимистом? Он основательно спутал их тайные планы, отослав солдат.

Прежде чем выйти на балкон, Санто выудил из сутолоки двух молодых военных и большеглазого, высоколобого штатского, Отто Корвина, и попросил их поскорей спуститься вниз и принять командование над революционными солдатами, а потом еще что-то прибавил шепотом.

Через несколько минут после того, как Санто вышел на балкон, снизу донеслись слова команды. Все бросились к окнам. На улице Лайоша Кошута, сохраняя образцовый порядок, строились в длинные колонны солдаты различных родов войск, офицеры запаса, матросы; потом, чеканя шаг, они быстро зашагали к Восточному вокзалу.

Вернувшись в зеленую комнату, Санто сказал Ландлеру: — Я смог дать им только два пулемета, да и те не в полной исправности. — И тихо добавил: — Я приказал, чтобы все до единого вернулись сюда.

Немного погодя в дверях балкона показался ни о чем не подозревавший Каройи.

— Люди все поняли и уже расходятся.

— Теперь и мы можем удалиться, — невозмутимо проговорил Тарами. — Национальный совет не работает ночью, не правда ли? — Никто ему не ответил; тогда, невольно выдавая себя, он перешел на крик: — Мне надо пойти домой, хотя бы перекусить немного!

— Ресторан внизу открыт, — заметил долговязый Лайош Хатвани, редактор газеты либералов «Пешти напло».

Набросив на плечи пальто, Тарами вышел в коридор, где на карауле стоял, держа винтовку с примкнутым штыком, студент-медик в нарядном штатском костюме. Убедившись, что Тарами удалился, Ландлер поспешил в розовую комнату (так они называли комнату, оклеенную розовыми обоями).

— Алло, это говорит Ландлер, руководитель канцелярии Национального совета, — подняв телефонную трубку, сказал он телефонистке. — Я передаю срочный приказ…

Жигмонд Кунфи, один из видных руководителей социал-демократической партии, сидевший в кресле напротив Ландлера, покраснев от неожиданности, с любопытством взглянул на него. Тогда Ландлер, закрыв ладонью микрофон, с улыбкой поклонился ему:

— Товарищ Кунфи, заткните теперь правое, реформистское ухо и слушайте только левым, революционным. — И он снова заговорил в трубку: — Телефонная связь прекращена. Никто в Будапеште, кроме Национального совета, не может пользоваться телефоном. Ни частных лиц, ни учреждений не соединяйте без нашего разрешения.

Телефонистки, уже перешедшие на сторону Национального совета, обещали выполнить этот приказ, если только правительство не заставит вооруженную охрану применить к ним силу.

— Мы распорядились, чтобы охрану удалили, — сказал Ландлер и положил трубку.

Кунфи, сделав вид, будто ничего не понял, усадил его рядом с собой на стул.

— Послушайте, товарищ Ландлер, кроме Михая Каройи, почти все из его партии испарились. Старая лиса, хитрый политик Тивадар Баттяни еще вчера сказался больным. Одному богу известно, куда исчез капитан Черняк, председатель нашего Совета солдат. Утром Каройи едва удалось удержать народ от восстания. Дело принимает серьезный оборот. — Кунфи вдруг расхохотался. — Оскар Яси, умный буржуа, недавно шепнул мне на ухо: «Нас, вероятно, вздернут на виселицу». И, видно, он прав.

— Мы, по крайней мере, постараемся, товарищ Кунфи, не заслужить этого. Ведь если при нынешнем настроении народных масс мы погубим дело, то заслужим такой конец.

10

На проходившем в середине октября съезде социал-демократической партии Ландлер сказал, что в Кунфи, который выступал там с докладом, уживаются два человека, революционер и реформист: анализ сложившейся ситуации был у Кунфи революционный, а проект резолюции — реформистский.

Кто борется не только против правительства, но и против всего общественного строя, обычно зорче всматривается в лицо противника; будучи даже рядовым борцом, он не должен рисковать, лезть на рожон. Но борясь за высокую идею, нельзя лотом измерять результат. Кто вступает в борьбу лишь при гарантии верного успеха, тот думает о собственном престиже, а не о торжестве справедливости. Ландлер ощущал иногда какой-то толчок в груди, им овладевал вдруг порыв неудержимой страсти, за которой стояли огромный опыт, долгое размышление, и тогда он знал: пробил решающий час.

Так было, когда он первый из своих прежних единомышленников встал на защиту забастовавших железнодорожников. Так было, когда он в 1906 году примкнул к социалистам. И в июне этого года, когда он принял на себя руководство стачечным движением. В такие решительные моменты Ландлер уже не задумывался, что впереди, победа или поражение. Раз пробил час, то и поражение может стать ступенькой к победе.

Что толкает его на ответственный шаг? Логика, идейные принципы, темперамент, как знать? Наверно, интуиция. Но ясно одно: кто не обладает твердостью в убеждениях или смелостью в действиях, у того отсутствует и интуиция, — это человек с душевным изъяном, как Тарами, или двойственный, как Кунфи.

Теперь уже не вызывает сомнения, что, уловив своим тонким политическим слухом, как пробил решающий час, Ландлер дал толчок нарастающему народному движению и борьбе социал-демократической партии. Когда его выпустили из тюрьмы, он увидел, что в партии произошли перемены. В начале октября лидеры социал-демократов опубликовали антиправительственное воззвание с требованиями, которые легли потом в основу программы Национального совета. Но на чрезвычайном съезде стало ясно, что партийная верхушка стоит лишь за поддержку либеральных буржуазных партий. Она разрешает им использовать в борьбе силы рабочего класса, а в случае успеха предоставляет им полную свободу действия. По мнению Тарами и его единомышленников, руководить буржуазным демократическим государством может только буржуазия, и это не противоречит интересам рабочих, так как социалистическому строю должен предшествовать буржуазный. Ландлер предложил внести в решения съезда поправку: борьбой должна руководить социал-демократическая партия, ограничиваясь лишь помощью прогрессивных буржуазных сил.

Съезд воодушевленно проголосовал за его предложение. В партии усилилась левая оппозиция, которая начиная с июня, благодаря июньским событиям, стала поддерживать Ландлера.

Новые события вскоре еще больше сплотили левую оппозицию. Стало ясно, что Национальный совет, несмотря на свои смелые прокламации, бездействует, а партийные лидеры, его члены, не способны руководить народным движением. Разве не знамение времени то, что впервые в истории Венгрии король выслушивает руководителей социал-демократической партии, ведя переговоры о формировании правительства? Но неужели передового современного человека могут интересовать дворцовые интриги вокруг формирования правительства, «высшая милость» и прочие устаревшие формулы?

Чтобы обсудить положение, собралось левое крыло социалистов. В совещании участвовали и те, кого за оппозиционные взгляды уже исключили из социал-демократической партии, а также молодые представители интеллигенции, входившие в кружок Галилея[15]. То есть собрались люди, чувствовавшие и разделявшие революционное настроение Будапешта и всей страны.

Они учли следующие обстоятельства: так как Национальный совет бездействует, реакция может выиграть время, либеральные партии — пойти на компромисс, а революционно настроенные народные массы тем временем устанут и разочаруются. Значит, революция должна произойти теперь, — теперь или никогда. Ландлер выложил на стол сигарную коробку с двойным дном и достал спрятанное там письмо, написанное на папиросной бумаге. Эту коробку привез из Москвы от Дежё Фараго, который в начале войны попал на фронт и вскоре был взят в плен, один венгерский офицер, вернувшийся из русского плена; ее переслали Ландлеру. Венгерская группа РКП (б) писала в своем послании: «Дорогой товарищ Ландлер… Десятки тысяч венгерских военнопленных, обретя свободу в революционной России, перешли на сторону советской власти, защищающей интересы мирового пролетариата». Венгры, находившиеся в Советской России, просили Ландлера и Эрвина Сабо[16] вместе с другими товарищами как можно скорей приступить к подготовке революции в Венгрии, помогая этим заодно первому в мире пролетарскому государству, ведущему тяжелую борьбу. Письмо подписал хорошо известный своей социал-демократической деятельностью в Коложваре[17] Бела Кун.

В те дни Эрвина Сабо уже не было в живых, но его сторонники присутствовали на совещании. Московское послание произвело огромное впечатление.

На глазах десятков тысяч венгерских рабочих и крестьян в солдатских шинелях на русской земле уже произошла пролетарская революция. На родине рабочие и солдаты по горло сыты несправедливостями прошлого, а правительство богатых помещиков и крупной буржуазии, все еще не выбитое из седла, торгуется с Национальным советом, который мог бы стать знаменосцем опоздавшей на сто лет буржуазно-демократической революции, окажись у него для этого достаточно смелости.

Опять Ландлер почувствовал толчок в груди, — вот решающий момент!

«Так как все мы одинаково представляем себе цель, перейдем, дорогие товарищи, к действиям», — предложил он.

Участники совещания знали, что даже среди приверженцев Каройи кое-кто высказывается за восстание, — это молодые офицеры, создавшие так называемый Совет солдат…

Социал-демократам надо было укрепить свои позиции и в Национальном совете и в Совете солдат.

В руководство Совета солдат вошел старый оппозиционер социалист Бела Санто, он прослужил некоторое время в военном министерстве и хорошо знал настроения будапештских воинских частей. Восемьдесят из них он привлек на сторону Национального совета, понимая, что пришло время уже не агитировать, а действовать.

Двадцать восьмого октября, когда Национальный совет собрался в трех комнатах гостиницы «Астория», туда пришел Ландлер.

Имя его там было уже известно. Он сказал, что хочет узнать, как идут дела, не нужна ли помощь. Вскоре спросил, почему не ведется организационная работа, — ведь народным движением надо руководить.

С ним согласились. Здесь, в зеленой комнате, сидели рядовые члены Национального совета, главным образом журналисты, среди них не было ни одного политического деятеля. Они лучше, чем партийные лидеры, знали настроение улицы. Что-то действительно надо было делать. Союз журналистов, например, решил выпускать газеты, минуя цензуру, но издатели боялись бросить вызов властям; некоторые газеты предпочитали не публиковать постановлений Национального совета.

«Давайте поговорим с наборщиками, — предложил Ландлер. — Пусть они откажутся работать в газете, которая не подчиняется решению союза журналистов».

Да, трудностей много. Люди обращаются за указаниями в Национальный совет, которому надо заниматься продовольственными, военными, политическими вопросами, так как ушедшее в отставку правительство Векерле ничего не решает. А здесь некому вести эту колоссальную работу. И Ландлер стал давать советы по транспортным, экономическим, организационным вопросам и вопросам печати.

Все оценили его готовность, решительность, деловитость.

«Белая кость» Национального совета, те, кто, придя к власти, вошли бы в кабинет министров, — Ловаси, Баттяни, Тарами, Кунфи и Яси, — сидя за длинным столом в соседней комнате, непрерывно совещались с Каройи. Когда Тарами на минутку вырвался оттуда, Ландлер, отведя его в сторону, сказал: «Я здесь и здесь останусь, меня направило сюда левое крыло партии». Учитывая соотношение сил на последнем съезде, Эрнё Тарами не стал возражать и, разыгрывая из себя гостеприимного хозяина, собрался было представить его Каройи, но в этом не было ни малейшей необходимости.

Войдя в зеленую комнату, Михай Каройи тотчас узнал и любезно приветствовал Ландлера. Несколько лет назад они встретились на общем митинге рабочих и оппозиционной буржуазии. Начальник полиции несколько раз безуспешно пытался лишить Ландлера слова, но тот на опыте судебных заседаний научился в таких случаях давать должный отпор.

Пожав Ландлеру руку, Каройи процитировал одну фразу из его выступления на митинге, встреченную тогда общим смехом: «Не бойтесь, господин начальник, не сегодня разразится революция».

— Но разве до сегодняшнего дня я не был прав, господин председатель? — засмеялся Ландлер. — Теперь бы я не решился это утверждать, — прибавил он, вызвав оживление среди присутствующих.

— Господин Ландлер, нам необходимо поручить кому-то руководить канцелярией, — сказал Каройи. — Вы бы не взялись?

Тарами поддержал это предложение, боясь, как бы социал-демократическая партия не выдвинула Ландлера в члены Национального совета.

— Действительно, пусть Ландлер будет руководителем канцелярии, — с готовностью согласился он.

За это проголосовали все, кроме Тивадара Баттяни, который с некоторых пор при встрече едва кланялся Ландлеру.

К работе в канцелярии Ландлер привлек молодых литераторов с левыми взглядами, в том числе Лайоша Мадяра, Йожефа Поганя, Белу Балажа и видного юриста, члена социал-демократической партии Золтана Ронаи.

После того как он и Бела Санто прочно обосновались в Национальном совете, левые социал-демократы снова устроили совещание; они назначили восстание на четвертое ноября, считая, что для тщательной подготовки к нему необходима неделя. Вместе с представителями больших заводов они тайно составили тактический план, договорившись, на каких военных складах добудут оружие рабочие, которых призовут выйти на улицы, в какой последовательности и с чьей помощью займут некоторые государственные учреждения и так далее.

«Какая слепота!» — терзался теперь Ландлер. Ведь позавчера, не дожидаясь сигнала, рабочие оружейных заводов взломали склады, разобрали оружие. Но распространился слух, что их окружили жандармы и не миновать кровопролития. Дожидавшийся «высочайшей аудиенции» Каройи, по этому случаю в цилиндре и в узком пальто до колен а-ля Франц Иосиф, пошел к рабочим. И Ландлер, тайный руководитель восстания, вынужден был его сопровождать. Они добились того, что те сдали оружие. Счастье еще, что немало винтовок смельчаки успели припрятать.

Вчера целый день одна за другой приходили делегации, чтобы заверить Национальный совет в своей поддержке, и нарастал поток писем. Революционная ситуация назрела, о чем свидетельствовали и такие предложения: «Проникшись высокой идеей спасения родины и завоевания народом прав, идеей, которую отстаивает Венгерский Национальный совет, мы, нижеподписавшиеся, торжественно заявляем о своем желании передать Венгерскому Национальному совету десять процентов валового дохода нашего предприятия». Так писала дирекция «Предприятия, распространяющего патриотические открытки», прося издать приказ, запрещающий какому-либо органу власти чинить ей препятствия в работе, и прося также, чтобы Каройи «соблаговолил передать свой портрет в распоряжение Национального совета, и тогда в увеличенном виде он будет пущен в продажу по всей стране». Если уж хитрые коммерсанты доказывают, что для них Национальный совет обладает большей, чем у правительства, властью, и рассчитывают получить десять процентов валового дохода от распространения портрета председателя совета (а для буржуа это уже выгодная сделка), то несомненно происходит буржуазная революция.

Четыре дня — большой просчет. Вот беда!

Мучительно размышляя об этом, Ландлер вернулся в зеленую комнату и распорядился, чтобы дежурили около каждого из трех телефонных аппаратов, с крайней осторожностью давая разрешение на связь, да и то лишь частным телефонным станциям.

Телефон звонил, звонил непрерывно.

В желтой комнате совещались сотрудники канцелярии, анализируя перемены в обстановке, и Каройи, войдя туда, спросил, что нового. Он признался, что боится кровопролития и по-прежнему хочет избежать революции, хотя и мобилизует свои резервы.

Тем временем к Санто приехал на велосипеде солдат. Полки, готовые к отправке на фронт, освобождены, доложил он, захвачено две тысячи винтовок и большое количество патронов. По пути к «Астории» к революционным солдатам присоединялись безоружные военные и прочие граждане; теперь все они вооружены. Солдаты благодарят Национальный совет за то, что он помешал отправить их на фронт. Санто вздохнул с облегчением. Десять минут назад он узнал, поделился Санто с Ландлером, что расквартированная поблизости на улице Палне Вереш верная Лукачичу комендатура получила подкрепление в две роты, вероятно, для того, чтобы напасть на «Асторию». Но если революционные солдаты уже приближаются…

Не успела за этим связным закрыться дверь, как на реквизированном автомобиле приехал другой. Революционные солдаты уже возле Кёрута, они освободили с гауптвахты арестованных и теперь идут к казармам Марии-Терезии, чтобы обезоружить преданный Лукачичу Инотайский учебный полк.

Новая весть всех взволновала.

— Значит, наши солдаты сюда не придут! — в отчаянии воскликнул Санто.

Одни негодовали; какое безумие — с двумя негодными пулеметами нападать на дисциплинированный, вооруженный до зубов полк, сформированный на фронте из самых жестоких солдат, которых готовят в унтер-офицеры. Другие предполагали, что, укрывшись за толстыми стенами казармы, Инотайский полк расстреляет атакующих в упор.

Из трех комнат сбежались люди. Намерения солдат всех привели в ужас. Кровопролития не миновать, — это уже вооруженное восстание, правительство ответит на насилие насилием, действия эти преждевременны, и солдаты, перешедшие на сторону Национального совета, несомненно потерпят поражение.

«А если они несомненно потерпят поражение, «Астория» попадет в руки жаждущих мести победителей», — подумал Ландлер, и сердце его сжалось.

— Скорей извозчика или машину! — крикнул он.

Опять ему, готовому повести сгорающих от нетерпения людей в бой, надо их удерживать.

Его сопровождали Феньеш и Яси. Им с трудом удалось найти извозчика с пролеткой. На ночных улицах толпился народ, вокруг царило необычное оживление, многие весело улыбались, словно все опасности уже миновали. То здесь, то там выкрикивали лозунги. Полицейских и след простыл.

Революционные солдаты уже приготовились к атаке. Сначала Ландлер убеждал их отказаться от своих намерений. Потом Яси советовал разойтись по домам, а Феньеш просил ждать наготове в казармах. И хотя часть внезапно приунывших, огорченных людей начала действительно расходиться, Ландлер шепнул командовавшему революционными солдатами Йожефу Поганю, чтобы он вел их к «Астории».

Когда Ландлер, Феньеш и Яси мчались на извозчике обратно, им встретилась небольшая группа крайне возмущенных солдат. Они хотели схватить Лукачича у него на квартире и негодовали, не застав его дома.

«Ну и история! — сидя в пролетке, нервничал Ландлер. — Видно, не зря этот пресловутый генерал торчит ночью в комендатуре»…

Их появление в «Астории» успокоило всех. Но крики солдат под окнами вызвали новое волнение. Солдаты шумно выражали благодарность за избавление от фронта. Каройи не мог выйти на балкон и отправить их домой; они разошлись сами. Кроме Санто и Ландлера, никто не знал, что они получили задание. Их обоих, не говоря о прочих, поразила пришедшая через четверть часа весть о сдаче офицеров комендатуры.

Неожиданная победа всех вдохновила. Ей радовались даже противники вооруженного выступления. Особенно когда стало известно, что военная комендатура города при первом же выстреле добровольно перешла на сторону Национального совета.

Горстка революционных солдат без кокард и нашивок во главе с молодым офицером Хельтаи привела к «Астории» с улицы Палне Вереш офицеров комендатуры.

Ласло Феньеш предложил генералу Варкони, маленькому старичку со сморщенным личиком, принести присягу Национальному совету. Но венгерский генерал с венгерской фамилией знал всего несколько слов на родном языке. А когда к «Ist er audi schon gefangen?»[18] Услышав отрицательный ответ, генерал заявил, что, пока его командир на свободе и не присоединился к Национальному совету, он не будет присягать. То же самое заявили его офицеры.

«Что же с ними теперь делать?» — размышляли в «Астории». Высокий, плечистый Хельтаи хриплым голосом объявил:

— Они пленные.

Ландлер и Санто стали атаковать Михая Каройи:

— Волей-неволей мы вступили в борьбу. Надо обратиться с призывом к солдатам. Заготовить прокламации и ночью раздать их в казармах.

Журналист Хатвани, настроенный более революционно, чем Каройи, взялся доставить текст прокламаций в типографию газеты «Пешти напло». Пришел Лайош Ма-дяр, чтобы сочинить этот текст.

— А что будет написано в воззвании? — с тревогой спросил председатель Национального совета.

— Что пробил час, надо действовать, — ответил Мадяр. — Что в руках солдат судьба родины. Что генерал Варкони — наш пленник. Что полицейское управление, телефонные станции, вокзалы без всякого кровопролития захвачены революционными солдатами. И пусть все солдаты присоединяются к нам.

— А это правда? — едва сдерживая волнение, спросил Каройи.

— Правда. И не то еще будет, — ответил Санто. — Туда, на военные склады и к монитору мы послали людей.

Каройи бросил испытующий взгляд сначала на Санто, потом на Ландлера. Наконец, вздохнув, он разрешил напечатать воззвание. Хатвани договорился по телефону с типографией. Лайош Мадяр принялся составлять текст.

Тарами вернулся в «Асторшо», когда пленных офицеров уже увели. Не зная о последних событиях, полный решимости, он сказал Кунфи:

— Я со своей стороны сделаю все, чтобы отсрочить революцию хотя бы на несколько дней.

— Поздно уже, — с мрачной улыбкой заметил Кунфи и указал на дверь третьей комнаты.

Тарами встревожился и, подойдя к двери, открыл ее, но при виде офицеров в высоких чинах тут же захлопнул.

— Кто это?

— Пленные Национального совета.

Тарами испугался, а когда на его глазах чуть погодя революционные солдаты притащили в коридор захваченные ими пулеметы, сказав, что они пригодятся в «Астории», испугался еще больше.

Тут к одному из зазвонивших в коридоре телефонов позвали Ласло Феньеша. Он вернулся в зеленую комнату бледный, растерянный.

— Одна телефонная станция до сих пор не в наших руках, и по ее проводам оживленно переговариваются офицеры. Но смелые телефонистки с помощью механиков подслушивают подозрительные разговоры. Только что они узнали нечто важное: Лукачич приказал жандармам занять «Асторию».

Ландлер поспешил к окну. На улице околачивалось всего несколько человек. К нему подошел молодой журналист с текстом воззвания; листок бумаги дрожал в его руке.

— Что теперь с этим делать? Нужно ли воззвание? Все равно нам конец.

— Несите в типографию! — закричал Ландлер. — Скорей!

Он выглянул из окна другой комнаты на соседнюю улицу. Там у забора снесенного дома та же картина: всего несколько человек.

«Астория» среди ночи осталась без защитников.

11

Ландлер не был поражен — ведь эти обстоятельства можно было и раньше предвидеть, — но был озадачен: «Неужели конец? Если бы мы, смотрящие в лицо событиям, могли действовать по-своему!»

Когда он вошел в зеленую комнату, там стоял Каройи, в цилиндре и накинутом на плечи пальто. Тарами тоже собрался уходить. Они объяснили, что идут к начальнику будапештского гарнизона — попытаются убедить его, что применение насилия еще больше осложнит ситуацию. Может быть, удастся его уговорить.

Завязался спор. Мнение принципиально одобряющих это решение: «Генерал Лукачич должен понять, что нападение not fair play[19], ведь Национальный совет сделал все, чтобы предотвратить революцию». Мнение принципиально возражающих: «Мы не можем вступать в переговоры с человеком, приказывающим стрелять в народ». Мнение осуждающих с практической точки зрения: «А что будет, если Лукачич просто-напросто арестует делегацию?» И одобряющих с практической точки зрения: «Пусть идут: когда засвистят пули, тут не будет, по крайней мере, председателя Национального совета». Каройи и Тарами не слушали никого. Они пошли.

Так разделились мнения по одному незначительному вопросу. Здесь собралось столько умников, что их невозможно переспорить. И в политике встречаются снобы, цепляющиеся за правила игры, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть; даже на краю пропасти они принимают красивые позы. Нельзя выжидать и раздумывать, а тем более вступать в переговоры.

Лайош Мадяр с решительным видом вышел из комнаты пленных, держа в руке перочинный нож; он перерезал там телефонный провод, чтобы пленные в такой тяжелый момент не смогли воспользоваться телефоном. Он словно доказывал, что, даже стоя на краю пропасти, нельзя бездействовать.

Санто не стал вмешиваться в общий спор, он только так тряхнул головой, что его густые, жесткие волосы встали дыбом по обе стороны тонкого белого пробора, точно Санто пришел в ужас от такого обмена мнениями. Он бросился в вестибюль, а следом за ним все члены Совета солдат, очевидно, чтобы собрать для защиты «Астории» отряд революционных солдат. Глядя ему вслед, Лайош Мадяр пробормотал:

— Начальник генштаба революции.

Каройи и Тарами уже давно и след простыл, а взбудораженные члены Национального совета все еще обсуждали, правильно ли те поступили, отправившись к Лукачичу.

— Так или иначе, но жребий брошен, — сказал Феньеш.

«Хоть сколько-нибудь солдат мы соберем, — размышлял Ландлер. — Что еще надо сделать? Рабочие спят у себя дома. Революционные солдаты, которые недавно были здесь, стоят на указанных им постах, бог знает где. Из восьмидесяти воинских частей в столице рядовые семидесяти сочувствуют нам, но сегодня во всех казармах дежурят реакционные офицеры, о чем позаботились сторонники Лукачича, и к солдатам этим не подступишься».

Его позвали к телефону. Он выслушал длинное донесение. Горячо поблагодарил.

— Последняя телефонная станция перешла в наши руки, — сообщил он присутствующим.

Минуту все молчали, а потом расхохотались. Парадоксальная ситуация: вся телефонная сеть в наших руках, на нашей стороне рабочие, мещане, почти вся интеллигенция, многие тысячи солдат, но они спят, а мы здесь стоим, подставив грудь штыкам. Все просто захлебывались от смеха: «Это пустяки, не то еще будет».

Революционный отряд больше часа назад прибыл на телефонную станцию. Начальник правительственной охраны там заявил, что он не намерен сопротивляться, но его честь, честь офицера, требует, чтобы он сдался превосходящим силам. Пусть придет побольше людей. Тогда наши пошли рыскать по улицам, собирать шатающихся по городу солдат. Когда они привели на телефонную станцию целую толпу, удовлетворенный начальник охраны сдался.

— А тем временем, черт побери, — смех Гарбаи звучал довольно ядовито, — Лукачич по телефону преспокойно приказал жандармам расправиться с нами.

Один из молодых сотрудников газеты «Непсава» с жаром набросился на него:

— Неужели надо было приставлять винтовку к груди начальника охраны? Разве здесь не внушают непрерывно: только не ввязывайтесь в борьбу, упаси вас бог!

— Именно таково мнение партийного руководства, — покраснев, возразил Кунфи. — А понукающим, нетерпеливым надо уняться. Зачем захватили комендатуру?

— А иначе она захватила бы «Асторию», — негромко, но убедительно сказал Лайош Мадяр.

— Вчера заводские рабочие в обеденный перерыв выбрали своих представителей в Совет рабочих, — горячо заговорил огорченный всем происходящим Ландлер. — Поступившие сюда сообщения, товарищ Кунфи, не о том ли свидетельствуют, что атмосфера на заводах революционная, что рабочие требуют немедленного перехода к действиям. Если бы партийное руководство призвало их выйти на улицу, все бы уже решилось.

Два социал-демократа мерили друг друга взглядом. Хотя Ландлеру было и неловко за эту стычку, но ведь все равно разногласия рано или поздно должны были проявиться, — вот и настала пора перейти к откровенному разговору.

— Революция назрела, — продолжал он, стукнув кулаком по столу. — И теперь уже победит с нами или без нас. — Закурив, он помахал спичкой. — Опасность угрожает лишь нам, только нам лично. Если завтра город, проснувшись, узнает, что арестовали, расстреляли, уничтожили членов Национального совета, то камня на камне не оставит! Вот когда начнется заваруха! Реакция уже не сможет восстановить свою жалкую власть. Словом, мы победим непременно. Послушайте, господа, — он загасил башмаком тлевшую на полу спичку и окинул взглядом присутствующих, — поскольку мы люди смертные и Национальный совет переживет нас, сядьте скорей и составьте список нового, резервного Национального совета. Телефон в наших руках. Вы можете связаться с намеченными людьми, поручить им нести после нас знамя, но не знамя сомнений — для этого уже не представится возможности, — а знамя революции.

Наступило гробовое молчание.

— Есть где-то такой список, — пробормотал кто-то. — Он вроде бы составлен недели две-три назад.

— Есть или нет, теперь должен быть, — отрезал Ландлер.

Он вышел в коридор. Все равно он не сможет принять участие в составлении списка, — он ведь не член Национального совета.

Три раза прошел он мимо стоявшего на карауле студента с винтовкой, заглянул в зеленую комнату, на балкон, потом снова принялся ходить по коридору.

«Мы и сами с усами, — ворчал он себе под нос. — Кое-что в жизни успели сделать. Почему так нерешительны сторонники Каройи и радикалы, вполне понятно, но ведь у социал-демократов в руках были все козыри…»

Когда в июне Ландлера арестовали, в тюрьме у него отобрали очки. «Они вам больше не понадобятся», — сказал офицер, не уступавший в жестокости палачу. «Такое заключение мог бы сделать врач, — возразил Ландлер. — Но не думаю, чтобы здесь зрение у меня улучшилось». Словесный поединок — одно дело, но совсем другое, когда говорят винтовки. Играть с огнем — преступление. И еще большее преступление — подлая безответственность, когда вожди народных масс не желают делать необходимые миллионам выводы.

«Из-за реформистов мы рискуем жизнью, — возмущался, негодовал он. — Кошмарная ситуация! Проклятье! Неужели в нашей стране одни трусы, соглашатели? Неужели нет отважных людей?»

Задумавшись, он забрел по ошибке в комнату к пленным. Сразу вышел оттуда, но успел узнать одного офицера, коренастого майора с пышной седой шевелюрой. Он явился вчера днем в «Асторию» в сопровождении двух лейтенантов и заявил, что есть приказ арестовать членов Совета солдат.

— Где Совет солдат? — спросил он.

Сидевшие в комнате, не моргнув глазом, сказали, что и слышать не слышали ни о чем подобном.

— Тогда пусть соберутся все военные, — вызывающе предложил майор, — я уведу их!

Его свита угрожающе выступила вперед. И тут все в «Астории» неожиданно оказались на высоте положения. Начиная с аристократов, кончая буржуа и реформистами, все преисполнились гражданской смелости, бесстрашного великодушия, проявили солидарность, присущую организованным рабочим. И, повскакав с мест, объявили: «Мы военные!» А затем, оттеснив назад членов Совета солдат, вперед вышли наиболее известные люди, Михай Каройи и Ласло Феньеш, и назвали свои имена. Возможно, даже патер Янош Хок в сутане — доверенное лицо Каройи — тоже выдал себя за военного. И этот лохматый майор, теперь их пленник, завороженный громкими фамилиями, высокими титулами и должностями, смутился, отступил, пробормотав что-то вроде извинения, а потом рявкнул своим лейтенантам: «Пошли отсюда!»

Ландлер едва сдерживал досаду и гнев. Сердце его сжималось от боли, когда он думал об этом немощном Национальном совете, попавшем в беду.

Когда он вошел в зеленую комнату, Золтан Ронаи, писавший ответы на письма из провинции с изъявлением готовности присоединиться к Национальному совету, поднял голову.

— Мы сваляли дурака. Русские не вступали в переговоры с царем, сразу начали революцию.

Ландлер с интересом смотрел на Ронаи, не примыкавшего к левым. «Он молодец, не ушел отсюда. И вообще молодец. Часть радикалов осталась в «Астории» из чувства собственного достоинства. Кое у кого есть гражданская смелость, хотя у большинства не хватает смелости революционной».

Но не все еще потеряно. Некоторые из них могут переродиться. Разве сам он не был в прошлом сторонником партии независимости, демократом, пока не стал социалистом, а потом и левым социалистом? Здесь хорошая школа. И народ после семидесятилетнего перерыва учится революции.

— Мы тут теперь учимся, а есть такие, кто прошел русскую школу, — сказал Ландлер. — Товарищ Ронаи, вы помните Дежё Фараго? Вы выступали его защитником на суде, который устроили из-за инцидента на моем процессе. Товарищ Фараго ведет в Москве политическую работу.

На минуту показался Санто.

— Шесть пулеметов и сто сорок человек, — бросил он на ходу.

Ландлер бессильно опустился на стул, заскрипевший под ним. Сто сорок человек. Уже неплохо. Особенно если среди них много солдат, уклонившихся от отправки на фронт. Самые плохие солдаты императорской и королевской армии — лучшие солдаты революции. Они не пожелали бессмысленно умножать число жертв на фронте, но теперь без раздумья рискнут жизнью ради победы революции; лучше пасть в борьбе за мир, демократию, чем бесславно отправиться на тот свет, защищая чужие интересы. Этого как раз не понимало, не учитывало верховное командование монархии, вооружая людей и обучая их военному делу.

— Всего-навсего сто сорок солдат? А если те приведут целый полк? — волновался кто-то. — А если приволокут пушки?

— По-моему, Каройи уже все уладил, — успокоил его какой-то оптимист.

— От Лукачича добра не жди, — кипел негодованием один из радикалов. — Он не вступит в переговоры с «мятежниками», исключено.

Атмосфера стала невыносимой, нервы напряглись до предела. А тут словно открыли наконец шлюзы, все заговорили о Лукачиче. Беспощадный, жестокий карьерист — мнение было единодушно.

— Эта дубина стоеросовая, — размышлял вслух Гарбаи.

— «Молодчина, он ходит в новом жилете», — говорили о таких, когда я учился в Надьканиже, — заметил Лапдлер и тут же прибавил: — Если какой-нибудь приказчик чрезмерно задирал нос, было ясно, что он вырядился в новый жилет, перешитый из старых отцовских брюк.

— А его отец, щеголяя в этих брюках, однажды, наверно, струхнул основательно и… как здесь кое-кто, — дополнил анекдот Феньеш.

— Вы и с палачами будете перебрасываться шутками, господин Ландлер? — спросил чуть раздраженно Яси.

— А почему бы и нет? — ответил тот. — Когда палач свирепеет от шуток смертника, последний получает даже некоторое удовлетворение. Кроме того, среди анекдотов, которые наш брат всегда имеет в арсенале, встречаются и убийственно плохие. Вполне подходящие для палача.

Наконец-то ему удалось их рассмешить.

Но все его усилия оказались напрасны, — через минуту ослепительный свет залил вдруг окна, и тут же зазвенели стекла от оглушительного грохота.

— Ландлер, вы уже можете приступить к рассказу убийственно плохого анекдота, — со вздохом проговорил Ласло Феньеш.

Распахнулась дверь. Три солдата, чертыхаясь и обливаясь потом, протащили через зеленую комнату на балкон тупоносый пулемет, и вскоре раздались выстрелы. Тошнотворный фиолетовый дым врывался в открытую дверь. В зеленую комнату заглянул студент и сказал, что защитники Национального совета продвинулись вперед, они метко стреляют.

Значит, «Асторию» атакуют. Мелькали оранжевые вспышки выстрелов, от винтовочных залпов и стрекота пулеметов болели барабанные перепонки. Военные, оказавшиеся в комнате, легли на пол. Некоторые сидели словно парализованные. Прибежал какой-то незнакомый человек, крича, что срочно требуется врач, на улице есть раненые.

Лица людей в «Астории» отражали всю гамму красок- от пепельно-серого до лимонно-желтого цвета. «И у меня лицо, наверно, бледное и печальное, — подумал Ландлер. — И положение у нас довольно печальное». Вдруг он решительно направился к двери, чтобы присоединиться к сражающимся, но на пороге остановился, увидев Каройи и Тарами.

Они, оказывается, взяли в особняке Каройи автомобиль и только сели в него, как к ним подбежал какой-то матрос и попросил машину: надо срочно ехать в Уйпешт, командир монитора «Штёр» готовится увести дунайскую флотилию, — необходимо ему помешать. Матрос трогательно волновался и с трудом подбирал венгерские слова, он был, видно, хорват. Они уступили ему автомобиль и пришли просить другой у Совета солдат.

«Прекрасный урок, — промелькнуло в голове у Ландлера. — На свежем воздухе иллюзии у Каройи слегка развеялись, да и не очень-то ему хотелось встречаться с Лукачичем».

Шум сражения на улице внезапно затих.

— Жандармы отступили, — тяжело дыша, сообщил ворвавшийся в зеленую комнату офицер из Совета солдат. — Они просто-напросто дали деру! А их офицеры, брошенные на произвол судьбы, улепетывают на грузовиках, на которых привезли сюда солдат. Все заговорили разом:

— Неужели полная победа?

— Или только отбили первый приступ?

— Найдутся ли у Лукачича жандармы похрабрей? «Усекновение главы на сей раз отменяется!» — процитировал Ландлер «Трагедию человека» Мадача[20].

И впервые за последние часы засмеялся, засмеялся искренне, от всей души.

12

На диване в зеленой комнате отдыхали по очереди сотрудники канцелярии, четверть часа каждый, отмеряя движение часовой стрелки, ползущей в ночи подчас медленно, как улитка.

Усталый человек вытягивал наконец ноги и, чтобы не заснуть, занимал других разговором. Кто знает почему, может быть, потому, что уже появилась надежда на победу, все вспоминали о самом большом провале в своей жизни.

Ландлер расположился на диване, — пришла его очередь развлекать народ. Он рассказывал о заговоре женщин против него.

— Ну вот, воскресенья дочка проводила со мной, а я потихоньку таскал ее на собрания. Прекрасно, думал я, скоро рабочее движение станет ее кровным делом. Когда ей исполнилось семь лет, она научилась читать, писать, и тут я решил, что пора обучать ее основам социализма. «Бёже, я объясню тебе, что такое капитал, — однажды сказал я. — Знаешь, дядя, владелец фабрики, платит своим рабочим не столько, сколько они фактически зарабатывают, а меньше». Здесь я остановился, увидев по ее глазенкам, что ей хочется о чем-то спросить, наверно, думаю, о том, почему им мало платят. Подбодрил ее. Бёже с ангельской невинностью спрашивает: «Почему ты не расскажешь мне, как волк съел бабушку?» — «Какой волк, какую бабушку?» — воскликнул я, застигнутый врасплох. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким невеждой. Оказалось, она хочет послушать известную сказку о Красной Шапочке. Тщетно я что-то растолковывал, тщетно пытался использовать сказку, в сознании девочки волк никак не мог символизировать капиталиста, а бабушка — эксплуатируемых. Так я понял, что никто не родится социалистом и нельзя разменивать науку на сказки.

Рассвело, и поредели ряды членов Национального совета. Никогда еще не оставалось их здесь так мало. Михай Каройи после атаки отправился успокаивать свою супругу. Потом удалился Эрнё Тарами, уведя за собой большую свиту; он приложил немало стараний, убеждая всех разойтись по домам.

— Если утром жандармы не поднимут нас с постели, значит, мы все же победили, — сказал граф.

«Все же»? Пассивная победа? Нет, надо остаться здесь! Хотя бы для того, чтобы освещенные окна Национального совета напоминали о его существовании, а телефонная станция, если сюда позвонят, знала, что люди не покинули свои посты.

Но телефон звонил все реже и приносил то слухи, распространяемые благонамеренными перепуганными гражданами, то ценные сообщения. Неизвестные лица по поручению Совета солдат и по собственной инициативе сообщали, что революционные солдаты захватили тот или иной пункт в городе. Потом вооруженные матросы строем прошли по комнатам «Астории», среди них, возможно, и выпросивший у Каройи автомобиль; они привели с собой командира монитора «Штёр». Ласло Феньеш хотел, чтобы он присягнул Национальному совету, но под влиянием других пленных тот отказался. Под конвоем своих подчиненных был доставлен в «Асторию» начальник одного военного склада. Какого-то полковника революционные пехотинцы арестовали возле гостиницы, он тоже не пожелал присягать. Часа в три привели с улицы австрийского подполковника, который без долгих уговоров, ко всеобщему удивлению, принес присягу. Он первый, наверно, из штаб-офицеров перешел на сторону Национального совета. Знаменательный факт!

А потом наступило затишье. Никто больше не звонил по телефону. Не приходили с улицы возбужденные солдаты. Ночь обступила «Асторию», сдавила черным обручем. Тогда в зеленой комнате, где отдыхали сотрудники канцелярии, снова потекла прерванная беседа:

— Значит, Старик, ваша система воспитания потерпела крах?

— Нет, этого я не сказал бы. Вот что произошло, например, нынешним летом. Моя жена и Бёже, теперь уже гимназистка, проводили время вдвоем на лоне природы, я отдыхать с ними не мог. Перед тюрьмой был большой луг, и они приходили туда ежедневно, если не мешал дождь; приносили с собой плед и провизию. Сидели и ждали, пока я постучу в окно и выгляну на минутку. Тюремщики и те чувствовали назревающие перемены и обращались со мной вполне сносно, иногда разрешали даже поговорить с женой и Бёже. А дочка всегда остается дочкой. Вопреки всем запретам я пытался ее обнять, поцеловать. В камере огрызком карандаша на клочках бумаги, прячась от надзирателей, я написал брошюру. Мне надо было передать ее на волю. И однажды, обнимая Бёже, я засунул брошюру под ее соломенную шляпку. Девочка ни слова не вымолвила, но по носу ее видно было: она знает, что ей поручили переправить контрабанду. Когда она уходила, один полицейский сказал: «Как гордо носит шляпу эта девушка!» И правда, очень гордо выглядела она в своей шляпке. А брошюру передала потом кому следовало. И ее напечатали.

Воспоминания прервал неожиданный приход Велтнера, одного из социал-демократических лидеров. Он пришел в «Асторию» из редакции газеты «Непсава» за новостями. Но за новостями кинулись к нему, всех интересовало, что происходит в городе. Оказалось, что ночной вестник знает ничуть не больше их.

Воспользовавшись присутствием Велтнера, Ландлер отозвал его и Кунфи в сторону.

— К солдатам обратились с призывом присоединиться к Национальному совету, — сказал он. — Что будет с рабочими? Вправе ли мы скрывать от них, что революция победила, но что в любую минуту может разразиться контрреволюция?

Велтнер и Кунфи задумались. Справедливый вопрос, но такую важную проблему надо решать всему партийному руководству или хотя бы в присутствии Тарами. («Счастье, что его здесь нет», — подумал Ландлер.) Разве могут они взять на себя ответственность, а вдруг последует кровопролитие?

Тут к разговору присоединились сотрудники канцелярии. Они считали, что надо обратиться с воззванием к рабочим. «Непсава» его напечатает. И как можно скорей, чтобы к началу рабочего дня газета была на предприятиях. Необходимо призвать народ не приступать к работе, выйти на улицы и решить судьбу революции. Лукачич уже не сумеет дать отпор народным массам. Но если рабочие останутся в неведении, если на заводах и фабриках начнется работа, Лукачич с помощью даже одного Инотайского учебного полка без труда займет по одному все форпосты революции. Неужели этого дожидаться?

Нет, ни в коем случае. Все высказались за опубликование призыва.

Велтнер взялся сам написать текст и пойти в типографию. Ландлер очень просил его включить такую фразу: «Рабочие! Товарищи! Теперь очередь за вами!» Он скрыл, конечно, что это пароль к четвертому ноября и что посвященные поймут: пришло время вести людей к намеченным заранее казармам, где их вооружат революционные солдаты.

Велтнер торопился. Ландлер вздохнул с облегчением: кое-что удалось сделать.

Было пять часов утра. Город еще окутывала тьма, мо_: росил дождик. Об этом сказал Михай Каройи, вернувшийся в гостиницу вместе с супругой.

— «Астория» — уединенный островок посреди неведомого океана, — заметил Ласло Феньеш.

Теперь даже и Каройи сожалел, что улицы вокруг Национального совета пустынны; не мешало бы позвонить Хадику, посвятить его в последние события, но при такой ситуации что ему скажешь?

Наконец председатель Национального совета поднял трубку и сообщил новоиспеченному премьер-министру, что атмосфера революционная, перешедшие на сторону Национального совета солдаты самовольно заняли все важные пункты в Будапеште и, если правительство хочет избежать катастрофы, надо найти какой-то выход из положения. Хадик, преспокойно проспавший всю ночь, ничего не знал; он настоятельно просил Каройи обратиться к homo regius[21]. Другими словами, Хадик уже не осмеливался ничего решать на свой страх и риск. Несмотря на ранний час, телефонный звонок застал эрцгерцога не в постели, и он потребовал, чтобы глава Национального совета тотчас прибыл к нему.

Часть присутствующих не одобрили согласия Каройи. У Национального совета все шансы на победу, но положение пока еще не прояснилось, намерения властей не известны, если не считать попытки Лукачича применить насилие. Может случиться, что Каройи как заложника посадят в Будайскую крепость.

Ландлер предложил председателю Национального совета через четверть часа еще раз позвонить эрцгерцогу и сказать, что его отпускают только в сопровождении двух доверенных лиц, которые еще не пришли в «Асторию», и таким образом протянуть время до утра, а тогда будет видно, с каким настроением проснется город.

Послушавшись Ландлера, Каройи отложил свой визит к эрцгерцогу.

Постепенно рассветало, дождь все усиливался. Грязные безлюдные улицы имели жалкий вид.

Люди с помятыми лицами молча слонялись по комнатам «Астории». Располагаться на диване ни у кого не было охоты. Вот-вот все решится.

Через три четверти часа пришел посыльный из редакции «Непсавы», показал образец листовки с обращением к рабочим. По его словам, пачка таких листовок уже роздана нескольким десяткам рабочих, торопившихся на заводы и фабрики.

В «Астории» ждали, будет ли это иметь успех. Достигнет ли цели воззвание к солдатам? Всколыхнется ли нахохлившийся от дождя город?

Через полчаса на улице раздался громкий топот. В зеленую комнату ворвался перепуганный человек.

— Здесь боснийские солдаты!

Их, конечно, послал Лукачич. Было слышно, видно, как возле гостиницы остановилась рота этих диких, темных солдат.

Но ряды их расстроились, раздались крики «ура!».

Босняки приветствовали Национальный совет, срывали кокарды и ножиками срезали звездочки с офицерских погон.

Вскоре, разбрызгивая грязь, подъехали военные машины, полные вооруженных людей. На солдатских головных уборах выделялись пышные белые астры. Замелькали красные знамена, зазвучала «Марсельеза», — приближалась огромная колонна вооруженных рабочих тоже с цветами. Всюду были цветы, даже из стволов винтовок торчали белые астры.

Вот они, освободители и победители!

На площадь со всех сторон хлынула пестрая толпа: женщины, девушки, подростки; в накале последних дней люди забыли об эпидемии испанки, из-за которой уже несколько недель были закрыты школы. Женщины раздавали цветы. В первую очередь революционным солдатам и вооруженным рабочим.

Город проснулся наконец! Несмотря на тоскливое ненастное утро, поднялся весело, сверкая цветами, приветствуя победу.

Ландлер стоял на балконе.

— Откуда море цветов? — с удивлением спросил кто-то возле него.

— Их готовили для кладбищ, ведь послезавтра день поминовения усопших, — ответили ему.

— Сегодня день живых, а не мертвых, день победы! — не вытерпел Ландлер.

— Победила революция астр!

— Победила венгерская буржуазно-демократическая революция! — воскликнул Ландлер.

Его подтолкнули к перилам, чтобы он произнес речь. Теперь он говорил свободно, вдохновенно — можно было наконец отбросить околичности.

Полный решимости народ на улице знал, чего хочет. Когда кто-то из Национального совета выбежал на балкон и, прервав Ландлера, объявил: по телефону получено сейчас сообщение, что Хадик подал в отставку и эрцгерцог Иосиф с согласия короля назначил Михая Каройи премьер-министром, внизу, в сверкавшей винтовками и цветами толпе, раздались возгласы:

— При чем тут король? Мы были за Каройи! Каройи революционный премьер-министр! Революция его назначила! — И запрудившие улицу люди кричали все громче, вопили, приставив руки ко рту: — Долой короля! Да здравствует республика!

После того как Ландлера сменили на трибуне, он собрал в зеленой комнате сотрудников канцелярии.

— Конец безделью! — с улыбкой объявил он, словно они раньше были закоренелыми лентяями.

И он стал перечислять новые задачи. Во-первых, надо срочно известить власти в провинции о победе революции. Во-вторых, с помощью вооруженных рабочих предотвратить мародерство. В-третьих, снабдить продовольствием солдат и рабочих. В-четвертых… Нетерпеливо звонили уже оба телефона. Из-за отсутствия правительственных органов самые различные учреждения обращались за указаниями в Национальный совет. В двери ломились празднично одетые делегаты разных предприятий, чтобы заверить в своей поддержке Национальный совет. Сотрудники канцелярии с трудом успевали давать разъяснения по телефону и принимать посетителей. Ландлер помогал всем по мере сил.

В самый разгар работы пришло указание от Каройи переселиться из «Астории» в ратушу. Для этого не понадобилось перевозить мебель и архив. Туда пошли пешком, захватив немногочисленные бумаги. По дороге Ландлер понял, что, несмотря на отсутствие солнца, все кажется ему прекрасным и сверкающим.

Было одиннадцать часов утра.

Первый, кого он увидел в большом зале ратуши, был граф Тивадар Баттяни, он выглядел довольным и отдохнувшим. Там оказались все члены Национального совета, которые не появлялись в «Астории» в эту решающую ночь; упиваясь успехом, они говорили о своей победе.

Но Ландлеру некогда было заниматься психологическими наблюдениями: здесь приходилось метаться между десятком телефонных аппаратов и, решая сразу несколько вопросов, направлять работу значительно пополненной канцелярии. Потом на автомобиле Ландлер объехал город, чтобы предотвратить беспорядки. Днем на окраине, присев на груду кирпичей, он наскоро поел в походной солдатской кухне. Впервые после вчерашнего обеда.

Вернувшись в ратушу, он столкнулся с Белой Санто.

— Гарами, Кунфи — министры. Правительство присягнуло эрцгерцогу в верности королю.

— В верности королю? Министры-социалисты!

— Рабочие такого не потерпят, — прибавил Санто.

— Через два часа у нас будет республика, — с улыбкой сказал Ландлер.

Работа кипела. Поступали донесения и отдавались приказы; стучали пишущие машинки, неизвестно откуда появившаяся блондинка стенографировала распоряжения руководителя канцелярии. Кто-то принес текст обращения к гражданскому населению с призывом сдать оружие. Партийное руководство просило Ландлера подписать его от имени Совета рабочих.

— Да ведь Совет рабочих еще не избран.

— Воззвание подписали правительство и Национальный совет, но для большей авторитетности нужно подписать вам лично, товарищ Ландлер, и от имени Совета рабочих. Вы же понимаете, это в интересах революции. Между прочим, вас намечают в председатели Совета рабочих.

И Ландлер подписал.

Часа через два он встретил в коридоре Тарами, новоиспеченного министра торговли.

— Спасибо, товарищ Ландлер, воззвание уже напечатано, — остановил его Тарами. — Партийное руководство решило не назначать вас председателем Совета рабочих. Мы хотели бы, чтобы вы приняли на себя обязанности государственного секретаря внутренних дел.

Иными словами — чтобы он работал не в Совете рабочих, а в правительстве. Пусть он идет в министерство внутренних дел, а сфера его любимой деятельности — железные дороги отойдут в подчинение Тарами.

— Кто министр внутренних дел? — спросил Ландлер, но Тарами уже и след простыл.

И он обратился к первому встречному:

— Кто министр внутренних дел?

— Тивадар Баттяни.

Только тогда разгадал он сложный шахматный ход своих противников. Они понимают, что вместе с Баттяни он не сможет работать. Кто не знает его отношений с бывшим председателем Союза железнодорожников Венгерского королевства!

Но сейчас Ландлера это не очень трогало. Главное, одержана победа. Ничто не могло омрачить его радости.

Поздно вечером он вышел из ворот ратуши, шофер распахнул перед ним дверцу государственной машины. Ландлер не воспользовался ею. Ему хотелось пройти по городу пешком.

Еще один, самое большее два дня, и вновь созданные министерства примутся за работу, размышлял он по дороге домой. Национальному совету не понадобится больше канцелярия и услуги ее руководителя. Тогда он будет сам себе хозяин. Как Антей не должен отрываться от матери-земли, так он — от движения железнодорожников. Теперь надо создать их легальный профсоюз.

В Будапеште установился порядок и чувствовалось оживление. Встречалось много прохожих. Появились рабочие патрули с красными нарукавными повязками. С одним из них Ландлер столкнулся на проспекте Йожеф. Немолодые рабочие узнали его.

— Здравствуйте, товарищ Ландлер, — с улыбкой приветствовали они его, затягивая ружейные ремни. — Ведь правда, никогда еще не бывало, чтобы пролетарии охраняли порядок в городе?

— Но и не было еще такого порядка всего через несколько часов после революции, — ответил Ландлер, он попрощался, приложив руку к полям шляпы: — До свидания, друзья.

Когда он вошел в свою просторную трехкомнатную квартиру, его взгляд сразу упал на вазу, — в ней стоял огромный букет красных астр.

Счастливый, поцеловал он Илону в отливающие бронзой волосы, провел рукой по светлым локонам Бёже. Пошутил с ними и вдруг почувствовал смертельную усталость.

— Нет… ничего… спасибо… хочу только спать, — точно со стороны услышал он собственный голос.

Ландлер скинул пиджак и увидел в петлице большую белую астру, он понятия не имел, как она там оказалась.