Полководец улицы. Повесть о Ене Ландлере

17

Перспектива! Нужна новая перспектива! Но есть ли она? Может ли быть?

Старая перспектива (уже исчерпавшая себя), которую три месяца назад они вместе со Штромфелдом наметили в ночной тишине Гёдёлльского замка, была правильной. Жизнь доказала это.

Строя планы, он и не думал тогда, что ему тоже предстоит непосредственно осуществлять их. Через некоторое время Революционный совет решил поставить наркомов во главе отдельных корпусов Красной армии, укрепленной благодаря новому пополнению десятками тысяч вооруженных рабочих, — ведь начальниками штабов и командирами корпусов были пока что профессиональные военные, аполитичные, а порой и оппозиционно настроенные офицеры из старой королевской армии. Оставаясь на прежних постах, Ландлер стал командиром третьего корпуса, куда влились будапештские рабочие полки. До сих пор он помнил, как появился у него в корпусе начальник штаба Жулье, подполковник с изысканными манерами и живыми глазами. Для всякой ситуации на фронте он знал примеры из военной истории, считался очень способным военачальником и неплохо проявил себя сначала, но во время Тисской кампании куда девались его выдержка, преданность и знания?

В начале мая ежедневно формировались новые полки и батальоны. Появилась артиллерия. Буквально за считанные дни была создана новая, боеспособная Красная армия Советской Венгрии.

Через три недели после майского кризиса и мобилизации будапештских рабочих третий корпус освободил Мишкольц. Это был его первый подвиг, ознаменовавший решительный поворот в военных действиях. Стало ясно, что можно рассчитывать на новую армию и готовиться к давно задуманному наступлению, которое укрепит положение Советской республики. Тогда Ландлер в докладной записке на имя главнокомандующего изложил свои соображения о прорыве чешского фронта от Мишкольца к Кашше и дальше. На военном совете Штромфелд поддержал это предложение и на его основе разработал потом план Северной кампании, где главную роль отвел третьему корпусу. Итак, третий корпус, участвуя в наступлении, взял Кашшу и, достигнув Карпат, он вынужден был остановиться…

Осуществлялись все планы, которые в ту ночь строили Ландлер и Штромфелд. Но сбывались и их, опасения.

Ландлер горестно вздохнул.

Пока он с радостью и болью мысленно перебирал события недавнего прошлого, его брил красноармеец, бывший парикмахер.

— Прошу прощения, товарищ главнокомандующий, что так долго задержал вас, — смущенно проговорил красноармеец, решив, что Ландлер вздыхает от нетерпения. — Еще минутку. Возле уха осталось несколько волосков. Так! Все в порядке. Пожалуйста! — Он поспешно убрал ралфетку, тазик и бритву и, отдав честь, исчез в коридоре вагона.

Ландлер вышел из купе вслед за ним. Под его тяжелыми шагами поскрипывал пол. Возле тамбура в уборной под лениво капающим краном он помыл лицо, руки, обтерся холодной водой до пояса, с трудом поворачиваясь в тесном закутке. Потом вернулся в свое купе, нашел среди разбросанных повсюду вещей гребешок и стал причесываться. Все это он делал машинально. Словно не расческой водил по густым волосам, а бороной поднимал з своей памяти слежавшиеся пласты событий.

Какие бывают гримасы судьбы!

Блестящая Северная кампания кончилась тем, что венгерская Красная армия подошла к рубежам, откуда, по предварительным расчетам, ей оставалось всего двести километров до западных форпостов русской Красной Армии. Ах, если бы удалось соединиться с ней! Но пока венгерские войска продвигались вперед, украинские части вынуждены были отойти от подножия Карпат из-за наступления Деникина, угрожавшего Киеву, а потом и Москве.

А какие события в стране произошли в начале Северной кампании? (Кампании настолько успешной, что западные газетчики не могли надивиться необъяснимым для них успехам Советской Венгрии.) Саботаж в Задунайском крае. Стачка железнодорожников. При первом известии о ней Ландлер чуть не слег: стало плохо с сердцем. Ведь в самый ответственный момент его железнодорожники с тыла напали на Советскую республику!

Потом выяснилось, что виноваты не железнодорожные рабочие, в большинстве своем не участвовавшие в стачке. Ее организовала администрация Южной железной дороги, принадлежавшей иностранному капиталу. И в будапештском МАВ хозяйничали провокаторы. Они не желали проводить реформу заработной платы. Постановление, давно подписанное Ландлером, целый месяц валялось в ящике письменного стола у председателя МАВ. Будапештские рабочие ушли на фронт, Ландлер руководил Северной кампанией, профсоюзные деятели крепко спали, провокаторы в МАВ не теряли времени даром, и рабочие-железнодорожники в Задунайском крае попали под влияние своих реакционных начальников, которые в прошлом пытались задушить в зародыше все забастовки, а теперь решили воспользоваться «оружием голытьбы». Так или иначе, но задунайские железнодорожники запятнали свою честь, а руководители профсоюза допустили грубую ошибку. Как не хватало Дежё Фараго, который не вернулся из Советской России! От Самуэли Ландлер узнал, что Фараго, комиссар интернационального полка, в апреле прошлого года уехал из Москвы в Самару, куда вскоре вступили войска белочехов, с тех пор о нем не было никаких вестей.

Чтобы утихомирить железнодорожников и прекратить стачку, Ландлер уехал на два дня из армии. В большинстве селений Задунайского края, где тайно действовали переброшенные из Вены белые офицеры, стачка расшевелила противников пролетарской диктатуры. В районе Шопрона белые пытались захватить власть, и всюду, где они появлялись открыто, с оружием в руках, оставались окровавленные трупы коммунистов и членов Совета рабочих. Самуэли удалось восстановить в Шопроне советскую власть, но он вынужден был прибегнуть к военным трибуналам и расстрелам.

Профсоюзные лидеры закричали о «жестокости» пролетарской диктатуры, присоединив свои голоса к хору буржуазии. Их старый аргумент — «рабочие не пожелают рисковать жизнью, отстаивая новый строй», — оказался несостоятельным; армия добровольцев-рабочих на севере врезалась в оборонительную линию противника, «как нож в масло У, так говорили сами чехи. Они не могли примириться с тем, что революция принимает законы в защиту новых порядков, выступает с оружием против вооруженных внутренних врагов. Тем, кто смотрел на все в перевернутый бинокль контрреволюционной пропаганды, и успехи армии, и действия контрреволюционеров казались маленькими, незначительными. И прекрасные подвиги, и подлые предательства тоже. В ожидании «близкого конца» центристы снова поколебались в своей вере, приуныли и стали ратовать за «умеренность».

На фронте продолжались тяжелые бои. В корне изменилось военное положение. Победа следовала за победой. Опасность круговой обороны отпала, хотя соединиться с восточными союзниками и не удалось. И несмотря на все трудности, недалеко было до полного разгрома одного из агрессоров — чешской буржуазной армии. Однако этот разгром не последовал.

Если в начале мая тяжелое положение на фронте привело к политическому кризису, то в середине июня политический кризис привел к тяжелому положению на фронте. От правых социал-демократов и центристов, правда, трудно было ждать, чтобы они попытались спастись от чарующего действия ноты Клемансо, подобно Одиссею, который, услышав пение сирен, привязался к мачте. Большинство их принимало за чистую монету пустые обещания Антанты приступить к переговорам о мире, вернуть левобережье Тисы — обещания, которые парижская «мирная» конференция[31] дала при одном условии: венгерская Красная армия должна освободить занятые ею территории.

К тому времени объединенная партия из круга с одним центром превратилась в двухфокусный эллипс: в одном фокусе сосредоточились старые реформисты и центристы, в другом — коммунисты и левые социал-демократы. Раскол, разногласия привели к тому, что были приняты тяжелые условия Антанты. Но это уже не гримаса, а жестокая ирония судьбы, и если ценой отступления был приобретен мир, то как могло случиться, что всего через несколько недель с согласия обоих партийных центров началось наступление на румынском фронте?..

Причесавшись, Ландлер надел и застегнул китель, сухим концом полотенца протер очки и погасил в купе свет. Когда он выглянул в открытое окно, ему показалось, что облака на темном западном краю горизонта только что поглотили ночь.

В конце состава, вдоль рельсов, строились командиры с припухшими от недосыпания лицами. Седоусый военный с нашивками комдива на правом рукаве кителя, широкой красной и узкой желтой, пронзительным фальцетом докладывал командиру первого корпуса Беле Ваго о том, что они явились для получения приказа. Еще больше высунувшись из окна, Ландлер увидел и Белу Ваго, который, стоя на верхней ступеньке вагона, принимал рапорт, а потом, раскрыв планшет, отдал приказ. В голосе обычно бодрого и подтянутого командира корпуса на этот раз прозвучали грустные, задумчивые, совсем не военные и не повелительные нотки.

Ландлер вспомнил, как вчера Бела Кун, тоже стоя на верхней ступеньке вагона, тщетно убеждал солдат подчиниться приказу и ехать на фронт.

Когда Штромфелд возражал против отступления из Словакии, он предсказывал в письме, как подействует на солдат отказ от добытых ценой крови земель. Тогда впервые несколько частей Красной армии не подчинились приказу. Одни не хотели отступать, другие — воевать, дух армии был сломлен вынужденным добровольным отступлением. И это нашло свой отклик в Будапеште: костяк Красной армии состоял из столичного пролетариата, и даже наиболее сознательные рабочие, оставшиеся дома, заражались унынием от своих товарищей в шинелях. А в начале Тисской кампании в тех воинских частях, которые прежде с воодушевлением шли в атаку, распространился слух, что их кровавая жертва будет напрасной, завоеванные земли все равно придется потом отдать. И теперь при стечении многих неблагоприятных обстоятельств, чтобы избежать поражения, действительно пришлось вернуть назад переправившиеся через Тису войска. Солдаты видят в этом подтверждение своих предположений и теряют всякую охоту к борьбе.

С горьким чувством опустил Ландлер окно и стал заправлять койку. Посмотрел на часы, — пора идти. Накинув плащ, вышел из вагона и направился к дальней железнодорожной будке.

По дороге ему попалось несколько заброшенных товарных вагонов. Вокруг — ни души. Он оказался наедине с предрассветными, уже рассеивающимися сумерками в тот особый напряженный момент, когда даже воробей на дереве еще не смеет чирикать.

Вдали вдруг громко свистнул паровоз, казалось, только для того, чтобы вслед за тем тишина стала еще глубже, полней. Рассвет и тишина — синонимы. Тишина и мир — тоже синонимы.

Вот так идешь к железнодорожной станции, взволнованный предстоящей поездкой, а за спиной все твое прошлое, впереди будущее с его неотложными задачами. Идешь, вместо того чтобы остановиться, осмотреться, впитать в себя тишину, запечатлеть в памяти вид лениво мигающих семафоров, серебряный блеск разбегающихся рельсов.

И Ландлер остановился.

Он любит закопченные паровозы, вдруг подумал он. Запах продымленных станций. Легкий ветерок с ближайшего луга отдает и запахом земли. Как хорошо! Небо стеклянно-серое. И все кажется чуть неправдоподобным.

Все неправдоподобно. Шагая дальше, он покачал головой. Неправдоподобна заря, раз нет мира. Неправдоподобна тишина, раз мы здесь для того, чтобы бухали пушки, чтобы душистая земля извергала вместе с удушливым дымом комья грязи. Неправдоподобно, что это делаем мы. Какая мерзость, что именно мы, борцы за лучшее будущее, за мир и общественную справедливость, навязываем войну. А потом нас обвиняют, как это сделал Кунфи, и в том, что мы одержимы каким-то «коммунистическим мессианством» и незачем нам бороться за пролетарскую диктатуру. Отступать, конечно, легче, чем оказывать сопротивление.

В Кунфи реформист окончательно одержал верх над революционером, его выступления не отличишь от речей «профсоюзников», он стал глашатаем правых социал-демократов, и Велтнер тоже их ратоборец. Главнокомандующий Бём, ссылаясь на болезнь, попросил назначить его посланником в Вену. На самом деле он уехал туда, чтобы попробовать договориться с Антантой, судя по последним событиям, он ведет переговоры на свой страх и риск, спелся с эмигрантом Тарами, и кто знает, что еще натворит.

Вилмош Бём перестал командовать армией, подписав предварительно приказ о наступлении на Тисе. И уже шла переправа через реку, когда Ландлер, новый главнокомандующий, смог подробно ознакомиться с планом операции.

А теперь на правом берегу Тисы стоят румыны. Целый корпус перебросили через реку. Солнок у них в руках. Они приближаются к железнодорожной линии Миш-кольц — Будапешт. В столице опять паника из-за того, что противник прорвал оборону на Тисе…

Ландлер дошел до железнодорожной будки. Оттуда выглянул старик сторож и воскликнул:

— Товарищ главнокомандующий пожаловал! — Потом приветливо продолжал: — Доброе утро, уважаемый товарищ Ландлер.

— Доброе утро, — поздоровался с ним Ландлер.

— Разрешите доложить, дрезина уже здесь! — И сторож свернутым флажком указал в сторону станции.

Оттуда по дальнему пути, гудя, шла задним ходом дрезина. Старик просигналил флажком, чтобы она проехала дальше и остановилась за железнодорожной будкой. Ординарец Кальман Фазекаш, бывший старший лейтенант, спрыгнув на землю, открыл дверцу. Прежде чем сесть в дрезину, Ландлер помахал на прощание сторожу.

— Если когда-нибудь у меня будет время для летнего отдыха, я наймусь на несколько недель стрелочником в такую будку, — сказал Ландлер своему ординарцу. — Люблю железные дороги и такие края, где вольно гуляет ветер.

— Почему бы вам не наняться? — улыбнулся Фазекаш. — Если, конечно, не станет возражать председатель МАВ.

Лицо Ландлера покривилось в улыбке, ординарец намекал на то, что после стачки задунайских железнодорожников главнокомандующему, помимо прочих забот, для контроля за важнейшими мероприятиями пришлось взять на себя обязанности председателя МАВ. Но, в сущности, наркоматом внутренних дел и путей сообщения последнее время вместо него руководил Золтан Ронаи: не мог же Ландлер разорваться на части.

— Лучше спросили бы, как из железнодорожной будки я бы ходил в кафе. Это было бы куда остроумней, — засмеялся он.

Дрезина тронулась громыхая и вскоре промчалась мимо эшелона первого корпуса. Ваго уже не было видно на площадке вагона. Получившие приказ командиры растворились в массе солдат, которые толпились около вагонов с военными грузами. Кто-то из эшелона замахал руками, спрыгнул на землю и бросился вдогонку. Ландлер узнал одного из офицеров штаба первого корпуса, во главе которого стоял Бендьел. Высунувшись в окно, Фазекаш попросил водителя остановиться. Офицер подбежал запыхавшись, он держал в руке рулончик телеграфной ленты.

— Вам, господин главнокомандующий, из Гёдёлле, от начальника генштаба верховного командования.

Ландлер взял рулончик, стараясь сдержать раздражение. Эти офицеры называют друг друга не иначе как «господин», неудивительно, что иногда и на службе и даже при обращении к главнокомандующему вырывается у них это слово.

Постепенно раскручивая, он стал читать длинную ленту: «Спецпоезду первого корпуса. Передает начальник генштаба Жулье. Прошу оповестить через Бендьела главнокомандующего Ландлера…»

О Жулье, теперешнем начальнике генштаба верховного командования, он думал сейчас с неприязнью. На вчерашнем заседании военного совета — там были Кун, Ландлер и командиры корпусов — начальник генштаба всячески пытался уговорить их прекратить бои. Разумеется, безуспешно. Спору нет, Жулье рассчитывает на поражение и, может быть, не без основания.

Жулье телеграфировал о положении на фронте. О третьем корпусе, которым раньше командовал Ландлер, он сообщал, например, что настроение там совершенно безнадежное. Из длинной телеграммы было ясно, что начальника генштаба, по сути дела, интересует не военная обстановка, а назначенное на сегодня контрнаступление. «Мы должны отчетливо представлять, что означает неудачное наступление. Как мне представляется, необходимо учесть паническое бегство солдат с фронта, опасность немедленного вторжения чехов и, быть может, концентрированного наступления Антанты, — писал незадачливый преемник Штромфелда. — Но вот вопрос: считают ли ответственные лица рискованное наступление необходимым, принимая во внимание возможные политические осложнения в тот момент, когда все поставлено на карту?» Послание с начала до конца было выдержано в том же тоне.

«Ну и лицемер! Этот верхогляд с салонными манерами и военной выправкой угрожает, шантажирует. Словно при наступлении мы всем рискуем, ставим на карту судьбу пролетарской диктатуры, а если не будем наступать, то откажемся только от неверной и ненужной победы. Назначенное контрнаступление, возможно, последний козырь в наших руках, без него мы погибнем! Мы добиваемся не какой-нибудь эффектной победы, нам просто необходимо выжить, сохранить наши достижения, завоевания. Прибегнув к контрнаступлению, мы спасем Будапешт от иностранной оккупации, страну — от реставрации капитализма, от власти созданного при поддержке Антанты контрреволюционного сегедского правительства, от белого террора. Начальник, генштаба отказывается от единственного шанса на спасение».

— Позвольте спросить, мне подождать? — картавя, заговорил офицер, раньше безупречно произносивший букву «р».

Сидевший рядом с водителем молодой здоровенный солдат, охранявший Ландлера на фронте («мой адъютантик», как обычно называл его главнокомандующий), бравый Терек, подняв голову, смерил офицера насмешливым взглядом. Фазекаш покраснел от гнева. «Этот нахал надо мной издевается, — раскусил офицера и Ландлер, но предпочел промолчать. — Положение все усложняется, и эти наглецы издеваются уже открыто, рады затеять скандал. Но сейчас самое главное — наступление, только наступление! убеждал он себя. — Освобождение Солнока! Это подтверждает и телеграмма Жулье. И поведение этого наглеца. Начальник генштаба, верно, дрожит за свою шкуру, ведь если контрнаступление пройдет успешно и мы выживем, он попадет под военный трибунал за никуда не годный план Тисской кампании».

Продолжая просматривать телеграфную ленту, Ландлер пропустил мимо ушей вопрос картавившего офицера.

Офицер же сделал вид, будто ни о чем не спрашивал, но теперь стоял в непринужденной позе и скучающе посматривал по сторонам, пока что-то не привлекло его внимания. Дрезина остановилась перед станционным зданием с вывеской «Цеглед», в простенке между привокзальным рестораном и дверью в зал ожидания виднелась наполовину стертая надпись мелом «Да здравствует диктатура пролетариата!», в которой перед «здравствует» было нацарапано «не». Офицер вынул из кармана кителя монокль и, приставив его к глазу, вызывающе разглядывал искаженный лозунг.

Ландлер осадил Терека, уже потянувшегося за карабином, и наступил на ногу Фазекашу, который, приготовившись открыть дверцу, умоляюще смотрел на него. Ландлер с трудом подавил в себе гнев:

— Чего вы нацепили монокль? Я через окно могу прочитать, что написано на стене. Пожелание, чтобы мы, красные, подохли. В том числе и я. Вы удовлетворены?

— Ах, простите, пожалуйста! — воскликнул офицер, вдруг покраснев до ушей, он поспешно спрятал монокль и вытянулся, как по команде «смирно». — Прикажите, я могу стереть надпись, — прибавил он потускневшим внезапно голосом.

— К черту! — махнул рукой Ландлер. — Велика ли беда? Хоть бы и всю стену расписали! Чего нам бояться своей тени? Важно совсем другое. — Жулье предлагал в телеграмме приехать в Цеглед и подробно доложить главнокомандующему о военной обстановке, он хотел таким образом оттянуть время, упустить подходящий для наступления момент. — Никакого ответа Жулье! — продолжал Ландлер, сунув офицеру растрепанную бумажную ленту. — А Бендьелу передайте: как мы вчера решили, во что бы то ни стало наступать! Кончайте приготовления! Вот что важно, мой мальчик!

— Есть! — сглотнув, сказал офицер. — Наступать во что бы то ни стало! Закончить приготовления! — И он сделал безукоризненный поворот кругом.

Ландлер смотрел ему вслед. Последние два дня из командиров и политкомиссаров только коммунисты и левые социал-демократы остались на фронте, остальные исчезли бесследно. А офицеры еще здесь: кто не сбежал во время отступления, продолжает служить. Но, как видно, некоторые уже не скрывают своей вражды. Что же все-таки держит их здесь? Они уже убедились, что мы из самой глубокой пропасти можем вознестись на горную вершину. Урок второго мая.

Надо повторить второе мая. Вот новая перспектива! Единственная возможность!

Чтобы посмотреть на главнокомандующего и его дрезину, на станции собралась толпа.

— Побыстрей, товарищ, — поторопил Ландлер водителя.

Как только дрезина тронулась, он подумал, не изменить ли ему маршрут.

— Раз Старик не разрешает съездить по морде подлому диверсанту, буду искать себе другого командира! — пожаловался Терек водителю.

18

Ландлер не изменил маршрута. Но, прочтя донесение Жулье, охотней всего он поехал бы к своим красноармейцам, парням из третьего корпуса, которыми командовал теперь Бокани. Как ему смириться с тем, что у этих замечательных ребят «совершенно безнадежное» настроение? Дисциплина у них пошатнулась с тех пор, как после смелой переправы через Тису они ждали приказа о взятии Ньиредьхазы, а вместо этого их отвели внезапно на исходные позиции. Они не понимают, что к этому времени остальные наступавшие войска уже пришлось отвести, не могут же они оставаться там одни. Смотрят на все со своей колокольни и не видят дальше собственного носа. Вот проклятие! Но после многолетней совместной деятельности он, именно он, мог бы вправить им мозги.

Лучше не прислушиваться к зову сердца. Не поедет он туда, не может поехать. Третьему корпусу не отводится особой роли в контрнаступлении, сейчас самое важное, срочное — Солнок. После взятия Солнока завтра он поговорит с ними. Расшевелит, воодушевит, как уже бывало не раз. Сегодня нельзя. Завтра!

Несколько часов назад, прежде чем он, смертельно усталый, лег спать, командир пятьдесят третьего резервного полка доложил из Абони по телефону: под Солноком прорвана оборона, один из наших полков отступает — а спросил, нельзя ли ему для ликвидации прорыва выслать туда на помощь свой батальон. «Полк отступает, а батальон спасет положение? — вздохнул в трубку Ваго. — Сколько же в нем людей?» — «В каждом из трех батальонов у меня тысяча четыреста винтовок», — ответил командир. Ваго стоял у телефонного аппарата в салон-вагоне спецпоезда. Сидевший за письменным столом Бендьел сказал ему, что ребята в пятьдесят третьем отличные, даже с левого берега Тисы отступили в полном порядке, без особых потерь, эта воинская часть надежней прочих, где ряды значительно поредели. Несмотря на треск в аппарате, Ваго расслышал имя командира и узнал его голос, это был коммунист Эрнё Шейдлер. Шейдлеру охотно разрешили до начала контратаки выслать вперед батальон и уничтожить прорыв.

Один боеспособный полк стоит под Солноком, и есть один толковый командир. Туда надо ехать! Это неотложная необходимость и дело чести. Только туда!

Дрезина мчалась мимо темных деревьев, коричневатого жнивья, перелогов. В августовском пейзаже есть что-то грустное. Лето уже не ласковое, не влекущее, оно раздражает и волнует. Воздух наэлектризован. Солнце не манит, а гонит прочь. Все вокруг не омыто росой, а покрыто пылью.

Но мы склонны наше настроение переносить на природу, перед решающим шагом видеть во всем символ, доброе или недоброе предзнаменование. В крови у нас древние поверья, а себя обуздать трудней, чем своенравного коня.

Однако закаленный в бурях солдат должен знать то, что неизвестно прочим: успех порой достигается несмотря на самые мрачные предзнаменования, путь к победе бывает вымощен поражениями. Кто победил в стачке, столкнувшись с сопротивлением женщин и штрейкбрехеров, интригами хозяев, полицейским террором и отчаянием слабых духом, тот знает, как рождается победа. Словно неожиданно и в последний момент, из чистого упорства и воли.

Даже когда Красная армия одерживала самые большие победы, не все шло гладко. Например, сразу после взятия Мишкольца казалось, что город не удастся удержать. Чехи и румыны начали контрнаступление. Половина батальона почтовых служащих была перебита, половина попала в плен, батальон рабочих-судостроителей дрогнул: при первом боевом крещении не нюхавшие пороху рабочие поддались панике. Многие офицеры на фронте, а профсоюзные лидеры в Будапеште уже поговаривали о неизбежном поражении. Но нашлось несколько мужественных людей, которые навели порядок и прекратили панику. Переформировали воинские части, артиллерию. Ландлер спешно вооружил мишкольцких железнодорожников и оздских металлистов и, присоединив к ним батальон строительных рабочих и бригаду пахарей, разбил наголову вражеских военачальников, генералов Антанты.

Верховное командование тогда поняло, что победа одержана благодаря революционной организованности и воле, а не только военному искусству и удачному плану операции. Поэтому после взятия Мишкольца Революционный правительственный совет присвоил третьему корпусу имя Ландлера. Впрочем, не только как признание его личных заслуг, но и как назидание красным военачальникам, чтобы они убедились на-наглядном примере: политическая дальновидность и смелость могут решить исход сражения…

Хутора появлялись, исчезали, между разбросанных домиков, возле колодцев с журавлями бродили люди в гимнастерках, солдаты распавшихся воинских частей. Одни из них были в пути, пешком шли домой, другие бродяжничали, еще не решив, стать ли им снова в строй; пока что они хотели попить парного молока или приволокнуться за какой-нибудь юбкой. Парень в обмотках, сняв гимнастерку, мирно чинил ограду. Он уже нашел для себя дом или хотя бы работу, — для него война кончилась.

«Да, конечно, нельзя так вести войну и тем более выпутаться из тяжелейшего положения. Если мы одержим победу при Солноке, то наведем наконец порядок в армии, и предателем в глазах других будет уже не тот, кто выполняет свой долг перед классом, а тот, кто изменяет своему долгу», — думал Ландлер.

Показалась железнодорожная будка. За ней в тупике заброшенный, проржавевший паровоз. На рельсах толпа солдат окружила троих напуганных железнодорожников. Долговязый пехотинец поднял винтовку, точно собираясь стрелять в них.

— Убью вас, скоты, если не дадите нам паровоз! — кричал он. — Румыны на нас наседают! С какой стати нам воевать, когда в Будапеште еще на прошлой неделе советская власть скапутилась?

Взбудораженный народ не заметил приближения дрезины, не заметил, как из нее вышли люди.

Подойдя к долговязому пехотинцу, Терек похлопал его по спине.

— Ты, малыш, здорово осведомлен! Я познакомлю тебя сейчас с советским комиссаром, с главнокомандующим.

— Что-о? — протянул долговязый, и глаза его налились кровью.

Остальные солдаты, притихнув, расступились.

— Ну, товарищ главнокомандующий, ну, пожалуйста… — стоя перед Ландлером, бормотал теперь парень.

— С жалобами потом подойдете все по очереди, — смерив его взглядом, строго сказал Ландлер. — Больные старухи пусть ко мне не обращаются, только красноармейцы. Но раньше я хочу знать, какая здесь воинская часть. Пусть явится ко мне командир.

Отыскался командир, и выяснилось, что эта сотня бойцов несколько дней назад на том берегу Тисы еще составляла батальон. Он доложил, что вчера вечером, когда они стояли под Солноком, к ним забрел какой-то солдат, наговорил разных небылиц, и тогда красноармейцы перестали ему, командиру, повиноваться, поднялись с места. Хотя они и покинули фронт, сам он предпочел пойти с ними, чтобы не дать им разбежаться в разные стороны.

— С чего вы взяли, что противник уже здесь?

— Если все бегут с фронта, где же ему быть? — закричал долговязый, потом прибавил, опомнившись и понизив голос:- Откуда нам знать, что отставка правительства — брехня, если целую неделю мы о ней слышим?

Солдаты тем временем выстроились вдоль рельсов.

— Я поеду на дрезине, — обратился Ландлер к батальону, — туда, где, по вашему мнению, уже хозяйничают румыны. Возьму с собой и вашего болтуна. На обратном пути он отчитается вам во всем, и вы увидите, уцелели ли мы… Кто посмеет поднять руку на мирного жителя или попробует захватить паровоз, того я прикажу расстрелять. Отдохните немного до возвращения вашего товарища, а потом присоединяйтесь к идущим в наступление частям первого корпуса.

Когда Ландлер сел в дрезину, а долговязый встал на подножку — Терек держал его за пояс, чтобы не свалился на ходу, — батальон проводил их дружным криком:

— Да здравствует главнокомандующий!

— Ну и рассвирепею же я, если мы все-таки нарвемся на румын, — ворчал долговязый.

— Сегодня же вы встретитесь с ними под Солноком. Вот тогда и свирепей, — сказал добродушно Терек и так крепко обнял парня, что тот только охнул.

По дороге попадались уходившие с фронта подразделения. Задерживаться из-за них не имело смысла, потому что под Цегледом, наткнувшись на кордон, они попадут в запасной корпус наркома Поганя. При виде их долговязый пехотинец волновался:

— Вот ведь все бегут, — бормотал он хриплым голосом. — Я ж говорил, тут румыны! И если б вас, товарищ Ландлер, я не видел собственными глазами, то поклялся бы, что и про советскую власть слухи все правильные.

— Если ты, крошка, не придержишь свой язычок, я столкну тебя с подножки. Растянешься на рельсах, как жаба, — с самым невинным видом шепнул ему на ухо Терек.

То, что «советская власть скапутилась», выдумал не долговязый пехотинец и не тот парень, который брехал вчера об этом в батальоне. Неделю назад, когда Красная армия еще наступала за Тисой, о том же шептались многие офицеры и некоторые политкомиссары, подпавшие под влияние «профсоюзников». Сказкам этим верили, так как незадолго до переправы через реку тайные агенты распространяли среди солдат слухи, что, мол, если профсоюзные лидеры сформируют правительство, Антанта снимет блокаду, отправит в Венгрию поезда с продовольствием, будет все: мясо, сало, вино — мир! Многие, слушая разговоры об отставке правительства, думали: голодавший с начала мировой войны Будапешт не устоял перед соблазном изобилия.

Жулье как полководец и человек, несомненно, в подметки не годится Штромфелду. Умышленно или по недомыслию он составил неудачный план наступления: воинские части на большой дистанции друг от друга форсировали Тису и не смогли прикрыть своих флангов, которые обошел противник. Интернациональная бригада не получила необходимого подкрепления, предатели набили холостыми патронами ее снарядные ящики. Румынская армия дала жестокий отпор переправившимся через реку частям. Несмотря на все это, в первые дни красные стойко сражались, одерживали победы, им помогало радостно встречавшее их мирное население. И если боевой дух внезапно остыл и после отступления не пробудился, то только из-за подогреваемой слухами неуверенности, сомнений в будущем и в целях борьбы.

В наступление больше всего рвались офицеры. Они ссылались на настроение солдат, пришедших из-за Тисы. Когда в конце июня выяснилось, что, несмотря на добровольный отход Красной армии из Словакии, Антанта не сдержала слова, не вернула Венгрии левобережья Тисы, рядовые, тамошние крестьяне, забеспокоились, как они вернутся домой. Офицеры утверждали, что румылы готовят новое наступление на Советскую республику и необходимо его опередить. Бём поддерживал план Тисской кампании, и ни один из центристов и правых социал-демократов против него не возражал. А потом, когда уже шли бои, они старались обречь наступление на неудачу.

Бела Кун с самого начала отверг план Тисской кампании. Несколько недель назад, вопреки мнению Самуэли, Санто, Ландлера и многих других, он настаивал на возвращении Антанте занятых Красной армией территорий. Не потому, что он верил обещаниям Клемансо, а потому, что хотел, покончив с войной, навести порядок в стране. У него был дальний прицел. После отступления все, кто возражал против уступок Антанте, не исключая Самуэли, больше всего протестовавшего, всячески поддерживали Куна, желавшего использовать мирную передышку. Но правые социал-демократы и центристы, как потом стало ясно, на самом деле не стремились к миру, а страшились одержанных левыми побед. Политическая ситуация, к радости Кунфи и его прихвостней, с каждым днем не улучшалась, а ухудшалась. «Профсоюзники», ничтоже сумняшеся, уже вели переговоры с представителем Антанты в Будапеште, поправевшие центристы пытались вытеснить коммунистов с руководящих постов и обеспечить безнаказанность контрреволюционным элементам.

И тогда левые лидеры, растерянные и обеспокоенные, приняли план Тисской кампании; вместо того чтобы подойти к нему критически, увидели в нем какой-то выход, возможность победы. Они надеялись, что военные успехи упрочат пролетарскую диктатуру, урожай с левобережья Тисы частично возместит недостатки продовольствия, а тамошние бедные крестьяне и рабочие пополнят ряды армии. Они верили в боевой дух красноармейцев, в лояльность сторонников наступления и не учитывали роковых ошибок военного плана, контрреволюционной пропаганды офицеров и правых социал-демократов, их прямого предательства.

«Теперь мы, по крайней мере, знаем, видим наконец, — в задумчивости теребил усы Ландлер, — кто здесь нам друг, а кто враг».

Дрезина подъехала к станции Абонъ, на которой вытянулись составы с дымившими паровозами. Шла погрузка. Три дивизионных штаба готовились к отступлению. Но вдруг работа прекратилась, и все с удивлением, как на чудо, уставились на приближающиеся к станции колонны солдат, которые маршировали в полном боевом снаряжении, распевая «Интернационал». Они шли на фронт, туда, откуда долетал зловещий грохот.

— Пятьдесят третья? — крикнул Кальман Фазекаш, проворно выскочив из дрезины и, подойдя поближе, обратился с тем же вопросом к командиру первой колонны.

Подняв шашку, тот приказал своим солдатам остановиться, остановились и остальные колонны. Командир повернулся к Фазекашу, чтобы отдать ему рапорт. Потом, увидев приближающегося Ландлера, поспешил ему навстречу.

— Товарищ главнокомандующий… — начал он с сияющим лицом.

Продолжение потонуло в шуме приветствий: красноармейцы узнали Ландлера. Кто-то отделился от дальней колонны и побежал к нему, остановившись перед командующим, вытянулся, отдал честь.

— Командир полка Эрнё Шейдлер.

При всеобщем ликовании Ландлер горячо его обнял. «Вот человек, который сейчас необходим здесь как воздух», — подумал он. Эрнё Шейдлер, старший лейтенант, участник мировой войны, попал в Сибирь, в Томский лагерь военнопленных, где Бела Кун вел большевистскую пропаганду; после победы Октябрьской революции он сражался в русской Красной Армии, а вернувшись на родину, принимал участие в создании коммунистической партии и в подготовке пролетарской революции.

Командир отдал своему полку приказ продолжать марш.

Тут долговязый пехотинец объявил, что видел достаточно, он готов присоединиться к своим товарищам, ожидающим его у железнодорожной будки, и все будет так, как сказал товарищ главнокомандующий: батальон вернется на фронт. Фазекаш пошел распорядиться, чтобы парня отвезли на дрезине обратно. С неодобрением наблюдая за суматохой на станции, Шейдлер рассказывал, как зазнаются кадровые офицеры дивизионных штабов, находящихся в Абони, как сегодня ночью, когда на фронте началась паника, вместо того чтобы пресечь ее, они стали поспешно готовиться к бегству.

Вернулся Фазекаш, Ландлер посадил Шейдлера к себе в дрезину. Ординарец занял место рядом с водителем, а Терек встал на подножку. На небольшой скорости они поехали следом за колоннами марширующих солдат.

— У меня чисто пролетарский по составу полк, — говорил Эрнё Шейдлер. — Венгерские рабочие, батраки и закарпатские украинцы, лесорубы. В нем нет ни одного кадрового офицера, запасных мало, почти все командиры — пролетарии, прошли мировую войну, обстрелянные солдаты. И классовое сознание у них на высоте. В тяжелых сражениях люди закалились как сталь. Они ничего не боятся и не дрогнут, встретив превосходящие силы противника. В рукопашном бою применяют не штык, а приклад.

Вот наконец хоть один человек, полный решимости и оптимизма.

— Нас обеспечили всем, и мы бережем снаряжение, — продолжал Шейдлер. — Как видите, товарищ Ландлер, одежда, ботинки, ремни у солдат в полном порядке. У нас четыре с половиной тысячи винтовок, сорок пулеметов, три батареи с двенадцатью орудиями и один разведывательный эскадрон… Я во второй раз буду освобождать Солнок, — чуть погодя добавил он. — Третьего мая я участвовал в его штурме под командованием Самуэли. Тогда венгерские белогвардейцы, засев в городе, поливали нас огнем из румынских пушек и пулеметов. Но мы выбили их оттуда. И теперь выбьем!

Позади заброшенной железнодорожной будки они оставили дрезину. Красноармейцы рассыпались двумя цепочками справа от железной дороги, перпендикулярно к ней. Командиры позаботились о том, чтобы замаскировать своих людей от противника; роты залегли за кустами, деревьями, домами, рвами и стогами.

Ландлер, Шейдлер и Терек продвигались осторожно, от дерева к дереву, от куста к кусту.

Время от времени ухала румынская пушка, в вышине свистели снаряды, на соседнее кукурузное поле упала граната, к небу взлетели комья земли.

— Наши лесорубы смастерили что-то вроде трех- и четырехствольных пушек, а это не нравится румынам, — с улыбкой проговорил Шейдлер. — Там наша батарея, — указал он.

Порой раздавались орудийные залпы, ружейная пальба обеспокоенного противника, но пули сюда не долетали. В ответ то ухало полевое орудие, то стрекотал пулемет.

Главнокомандующий пошел в третий батальон того полка, который окопался здесь еще ночью, вырыв довольно глубокие траншеи. Ландлер взял у Терека небольшой чемоданчик с сигаретами «Советскими». Пока их раздавали красноармейцам, он дошел до конца траншеи, поздоровался за руку с командирами, ободряюще улыбнулся им. С передовой позиции только что вернулось отделение. Ландлер обнял по очереди всех его бойцов, пошутил с ними. Потом взял под руку Шейдлера.

— Пойдем и мы на передовую.

Они направились туда вдвоем. Перебежками от куста к кусту они наконец добрались до воронки от разрыва снаряда, в которой расположились солдаты. Ландлер угостил и их сигаретами.

— Хочу поглядеть на солнокскую улицу, — вооружившись биноклем, сказал он.

Слева возвышался холм с чахлыми кустиками акаций — прекрасный наблюдательный пункт. Туда пришлось пробираться уже ползком. Тяжело дыша, взобрался Ландлер на верхушку холма. Но вылазка стоила труда: сверху сквозь ветви в бинокль было видно далеко. Шейдлер расстелил за кустами на земле карту и лег перед ней. Ландлер различил торчавший из чердачного окна какого-то дома пулеметный ствол, подальше — плохо замаскированную батарею. Командир полка тщательно отмечал эти точки на карте. Когда они основательно все изучили, Шейдлер заговорил шепотом:

— Для прикрытия не помешало бы еще несколько батарей. И в качестве резерва — два батальона. Как только подойдет сюда дивизия, которую обещал прислать первый корпус, мы вон по той дороге вторгнемся прямо в город.

— По дороге, что ведет к Тисе? — спросил Ландлер.

Он знал, что понтонные мосты, по которым переправлялись румыны, были к северу от города. Если противник перебросит по ним новые части, то сможет зайти с флангов и тыла в расположение Красной армии.

— Хорошо было бы отрезать румынам путь к понтонным мостам, — он ногтем отчеркнул линию на карте.

Шейдлер ухватился за эту мысль.

— Когда мы вступим в Солнок, мой левый фланг отклонится к Задьве и заставит противника переправиться через нее. Тогда здесь, — он ткнул пальцем в карту, — я расположу четыре пулемета, это и будет заслон перед понтонными мостами.

Отметив еще кое-что на карте, дополнив и уточнив план операции, они с удовлетворением улыбнулись друг другу и поползли обратно. В воронке на передовой отдохнули немного, затем добрались до траншеи третьего батальона, там Ландлер сел, прислонившись спиной к стенке рва. Сердце его неистово билось, но он старался скрыть от окружающих, что такое напряжение для него непосильно.

— Без уличных боев не обойтись, — прошептал ему на ухо Шейдлер. — Это самое тяжелое. Но не беда, выдержим. Мои ребята и этого хлебнули.

Когда боль отлегла от сердца, Ландлер еще раз посмотрел вокруг, но теперь уже не взглядом главнокомандующего изучал он местность, на которой вскоре останутся неизгладимые следы человеческого ожесточения. Сейчас птицы, не считаясь с войной, щебеча, порхали среди деревьев, проносились низко над полем, над изрытым гранатами кукурузником и перед каждым ударом гранаты о землю с шумом разлетались в разные стороны. До чего любопытные! Один красноармеец, заметив, что Ландлер следит за птицами, предсказал:

— Ну и жарища будет нынче, по птичьему полету видно.

Пора было прощаться. Ландлер пожал руки обступившим его бойцам.

— Я приеду еще, товарищи. Ждите наступления, — с улыбкой говорил он. — Да, сегодня будет жаркий денек. Мы загоримся отменно, но не сгорим!

По дороге в Цеглед он видел из дрезины, как батальон долговязого пехотинца уверенно маршировал к Абони. На станции Цеглед изуродованный лозунг был уже стерт. Это мог сделать только задиристый штабной офицерик, за что Ландлер готов был простить ему все дерзости. И когда, поднимаясь по ступенькам вагона спецпоезда первого корпуса, главнокомандующий случайно встретился с ним, то не удержался от вопроса:

— Что нового, приятель?

— Я дежурил у телеграфного аппарата, — почтительно ответил офицер. — Из Гёдёлле спрашивали то одно, то другое, но ничего важного не сообщили.

— Разве вы не знаете, — бросил на ходу Ландлер, — штабные офицеры скуки ради обычно пользуются телеграфом для болтовни.

— Для болтовни? — удивился офицер. — Значит, это всего лишь болтовня, а не сенсация, что сегодня утром Штромфелд неожиданно посетил Гёдёлле? Интересовался положением на фронте и в восторг не пришел. Переправляться через Тису следовало бы одним широким мощным клином, заявил он нынешнему высокому начальству. Взял да и заявил!

Не слушая больше, Ландлер наклоном головы поблагодарил за интересную новость и в глубине души порадовался, что Штромфелд болеет за дело, дорожит Советской республикой. Если теперь его попросить, он вернется в генштаб.

В салон-вагон принесли обед. Ножеф Погань, присев к письменному столу Бендьела, ругал Крененброка, начальника штаба второго задунайского корпуса:

— Негодяй! Лицемер! Обманщик! Затребованные сюда воинские части так и не появились, о них ни слуху ни духу.

Погань горячился, справедливо возмущаясь Крененброком, но и сам испытывал угрызения совести. Он, командир второго корпуса, лишь несколько дней назад приехал в Цеглед для подготовки наступления и поэтому знал прекрасно, что в Задунайском крае есть боеспособные, готовые к переброске войска, но не подозревал до сих пор, что Крененброк саботирует.

— Змею я пригрел на своей груди! — негодовал он.

При виде главнокомандующего Бендьел вскочил и доложил, как идет подготовка к наступлению. Ничего утешительного он не сказал: в одном полку добра не жди от командира, в другом — от рядовых, в третьем — от снаряжения. Дивизию все же удалось набрать, но у нее из рук вон плохо с транспортом. Очень недостает хорошо снаряженных свежих задунайских войск.

— Все равно будем наступать! — отрезал Ландлер. — Через два часа непременно начнем контрнаступление. Полк Шейдлера горит нетерпением, я не могу подвести его замечательных ребят. Главное, во что бы то ни стало обеспечьте резервы! Резервы!

Ваго, который слушал, то нервно покусывая губы, то с надеждой в глазах, отвел Ландлера в сторону и рассказал, что вчера поздно вечером в Будапеште внезапно устроили совещание Революционного правительственного совета. Велтнер опять перешел в атаку, требуя, чтобы правительство отреклось от власти. Хотя на совещании многие отсутствовали — ведь и самих их там не было, — Кун и Самуэли крепко держали оборону. Они заявили, что об отречении не может быть и речи. Беле Ваго сообщили по телефону об этом, а также о том, что сегодня вечером состоится заседание Будапештского Центрального совета рабочих и солдат.

— Как было второго мая! — воскликнул Ландлер. — Единственное правильное решение. В таком случае наступление еще важней для нас и в определенном отношении может стать даже решающим. Как только оно успешно развернется, я с этой вестью поспешу в Будапешт на заседание.

Ландлер, Ваго и Погань, взволнованные, сели обедать. Они надеялись, что решение Совета рабочих и солдат разрядит атмосферу.

— Разрешите мне, кадровому военному, задать один вопрос, — заговорил долго хранивший отчужденное молчание Бендьел. — Я не считаю наступление бесперспективным и не разделяю опасений Жулье. Вопрос в том, сможем ли мы закрепить достигнутый успех. Располагает ли тыл военными и политическими резервами, чтобы отогнать назад румын и отразить назначенное как будто на послезавтра чешское наступление? Ведь взятие Солнока только первый обнадеживающий шаг.

Наступило молчание.

Вопрос справедливый, что и говорить. Ландлер вытер салфеткой рот и, отставив тарелку, сказал:

— То, что вы считаете необходимым, можно сделать, если мы захотим. Но только, если очень, очень захотим! В резерве четвертый корпус, он стоит в Будапеште, — двадцать две тысячи вооруженных обученных рабочих, которые двадцать четвертого июня одним ударом ликвидировали контрреволюционный мятеж офицеров. Мы тотчас перебросим их сюда. В случае необходимости временно прекратим работу на нескольких заводах и еще двадцать — тридцать тысяч рабочих поставим под ружье. Наконец, раздадим крестьянам землю, и они, ветераны мировой войны, станут под знамена. Потом к ним примкнут десятки тысяч безземельных, малоземельных крестьян. Начальником генштаба снова будет назначен Штромфелд. Дезертирства мы больше не потерпим. И добровольно больше не отступим!

— Благодарю вас за ответ, — оживился Бендьел. — Я полностью в вашем распоряжении.

— Только потому, что я убежден в правоте нашего дела? — продолжал Ландлер с насмешливыми искорками в глазах. — А если бы я не был убежден? Пасть духом, отступить от борьбы можно было не раз и во время Северной кампании. Некоторые твердили: «Бессмысленно продолжать войну!» И когда мы узнали о стремительном натиске генерала Пелле, именно тогда Штромфелд прибег к смелой вылазке и мы захватили Кашшу. Мы должны быть как ванька-встанька, который, упав, снова встает. В справедливой борьбе нам необходимо руководствоваться сознанием правоты нашего дела. Мы боремся, пока есть силы, вот наш закон. И всегда открываются новые перспективы. — Выпив немного воды, он продолжал: — Нет в мире ничего выше, чем защита интересов угнетенного класса. Нет цели выше, чем установление власти рабочих, искореняющей всякий гнет. Для борца за высокие идеалы нет иной святыни. — Понизив голос, он заключил с улыбкой: — Повторяю, я убежден в правоте нашего дела!

Не кончив обедать, он встал из-за стола. Нужно немедленно ехать на фронт.

Для того чтобы борьба стала наконец перспективной, должно произойти еще нечто очень важное, о чем здесь говорить он не хотел, но что несомненно произойдет сегодня на заседании Центрального совета рабочих и солдат. Надо отделить наконец злаки от плевел. Сегодняшнее заседание не пройдет гладко, без споров! Центристы теперь не спасуют, как это было второго мая. И к лучшему! Будут споры, ожесточенные схватки. Но большинство членов Центрального совета все же выступит в поддержку советской власти. Повторится второе мая, но обнажатся противоречия между правыми и центристами. Коммунистам представится возможность перед лицом масс, под их контролем отличить наконец друзей пролетарской диктатуры от ее врагов.

Он верил, что так и будет. Но при одном важном условии. Рабочие должны знать: хоть и трудное положение на фронте, но вороны напрасно каркают, что все потеряно. И рабочие поймут это, если он скажет им: противник не угрожает Будапешту, а отступает сейчас под нашим натиском. С такой вестью он должен явиться на заседание. И как можно скорей!

Ландлер попросил Бендьела передать по телефону в Будапешт, чтобы днем у вокзала его ожидала машина. Потом послал ординарца за дрезиной.

19

Если бы он был стратегом, то, наверно, остался бы сейчас в спецпоезде, у карты, телефона, телеграфного аппарата, среди сотрудников штаба. Но став главнокомандующим, Ландлер ни на минуту не забывает, что он не генерал, окончивший военную академию, а по-прежнему тот, кого Лайош Хатвани назвал в «Астории» полководцем улицы. Ядро его армии — улица, народ, устраивающий забастовки, демонстрации. Его опыт — это опыт рабочего движения. Он и военные успехи готовит там, где рождаются подвиги улицы, — в гуще народных масс. Даже военной формой из обыкновенного брезента он обзавелся только перед боями за Мишкольц — и то под нажимом сверху заказал ее у красноармейца, бывшего портного.

При планировании военных операций Ландлер всегда больше спрашивает других. Опираясь на свой жизненный опыт, трезвый ум, задает вопросы, а отвечать на них — дело профессиональных военных. Их планы, указания он переводит для себя на «гражданский» язык, проверяет, при необходимости вносит поправки, вооруженный проницательностью адвоката, глубоким знанием психологии рабочих, целеустремленной верой и волей. Передвижением войск в сражении пусть распоряжается начальник генштаба, Ландлер поднимает дух армии. Идущие на штурм солдаты видят его в самую трудную минуту, и он ободряет, воодушевляет их.

Если где-нибудь на линии фронта люди дрогнут, он тотчас приезжает туда, останавливает отступающих, ведет их в бой. Ландлер вооружается не винтовкой, не пистолетом, а туристской палкой, которая помогает ему пересекать неровное бугристое поле или вязкую пашню.

Тайна его военных успехов в том, что он вместе с солдатами шагает, проливает пот, лежит в грязи и под пулями, ест, курит, смеется с ними, радуется победе. И вместе с ними испытывает страх. Ведь испытывать страх тоже свойственно людям, тем более под огнем на поле боя. И красноармейцы не помышляют об отступлении, потому что он держится стойко: «Ничего, товарищи. Зададим и мы врагам жару. Им с нами не справиться!» И сколько находится смельчаков, какие удивительные мысли рождаются у бойцов! Не тот смел, кто не знает страха, а тот, кто не поддается ему. И осознав это, многие красноармейцы становятся героями.

На фронте возросла его любовь к рабочим в шинелях. И заново он открыл для себя и полюбил крестьян, вдали от которых жил с самой юности. «Перед сельскохозяйственным пролетарием снимите все шляпу! — сказал он на Всевенгерском съезде советов. — Да, боевой дух армии был поднят влившимся в ее ряды будапештским промышленным пролетариатом, но несколько крестьянских полков делают больше, чем немецкая и французская гвардия в мировую войну».

А однажды в Доме Советов в кабинете Белы Санто в присутствии Куна, Бёма и Штромфелда он заявил, что французская буржуазная революция победила благодаря тому, что сумела привлечь на свою сторону крестьянство. И диктатура пролетариата в России укрепилась, наделив крестьян землей. Так как Венгерская Советская Республика пошла по иному пути и, обобществив помещичьи землевладения, создала сельскохозяйственные кооперативы, надо теперь раздать солдатам-крестьянам по нескольку хольдов. Дробление земель на мелкие участки затрудняет, конечно, снабжение города продовольствием. Но сейчас из-за сопротивления крестьян положение не легче. Ландлер понимает, что нужно проверять теорию на практике, что между тем и другим не должно быть противоречия. И он заметил вступившему с ним в спор Беле Куну: «Меня не интересует, правильно или нет с принципиальной точки зрения делить землю. Сейчас меня интересует сохранение пролетарской диктатуры!» Надо срочно решить вопрос о земле. В начале июля его уже обсуждали на заседании Революционного правительственного совета, но робко, нерешительно. Больше нельзя проявлять робость, нерешительность…

Тут дрезина подошла к Абони.

На станции — ни души. Но дым, огненные вспышки, грохот взрывов даже на таком расстоянии были видны и слышны лучше, чем утром. Военные действия начались. Посмотрев в бинокль, Ландлер различил ряды точек — движущиеся к Солноку стрелковые цепи. Шло наступление.

Отъехав от Абони, он обнаружил, что пятьдесят третий полк обошел холм с кустами акации, откуда утром он с Шейдлером наблюдал за противником. Румыны обстреливали красноармейцев, продвигавшихся по открытой местности. Над зелеными полями то и дело поднимались облака от шрапнели, и после взрыва снарядов к раненым ползли санитары. Дрезина вскоре проехала мимо стоявшей у перекрестка кареты Красного Креста, куда как раз укладывали забинтованного бойца.

Неужели это последняя битва Советской республики, как считают сторонники отставки правительства? Неужели это «разбитая наголову» Красная армия? Когда еще в ней были такие дисциплинированные, хорошо снаряженные, смелые полки с надежными командирами?

Батареи красных, искусно замаскированные, били в полную силу. Ландлер насчитал пять батарей, значит, палило двадцать орудий. Вблизи, точно факел, пылал стог соломы. Вдалеке, на попавшем под обстрел грузовике противника, подвозившем боеприпасы, как бенгальские огни, вспыхивали и взрывались снаряды.

На красную артиллерию сыпались гранаты. Когда уже возле самой дрезины стали взлетать комья земли, водитель затормозил.

— Простите, пожалуйста, товарищ главнокомандующий, но я не могу рисковать вашей жизнью.

— Послушайте, я не эрцгерцог. Гоните дальше! — сердито кричал Ландлер водителю, который раньше возил Бёма, а во время мировой войны на итальянском фронте — эрцгерцога Иосифа.

Тот упрямо затряс головой.

— На этом прямом, как стрела, пути дрезина — прекрасная мишень, ее легко обстрелять. Я поеду дальше, только без вас, товарищ Ландлер.

Фазекаш растерянно переводил взгляд с водителя на главнокомандующего. Терек умоляюще посмотрел на Ландлера, но видя, что тот не отступает, с глубоким вздохом положил свою тяжелую руку на плечо водителя.

— Поехали дальше, это приказ. Слышишь?

— Нет никакого риска, — сказал Ландлер. — Исход сражения еще не решился; противник щадит пока железнодорожную линию: она ему самому может понадобиться. Румынские артиллеристы знают: если случайно угодят сюда, по ним дадут двадцать пять залпов, так у нас положено. Всегда надо знать, на что идешь!

— Вот видишь! — подмигнул водителю развеселившийся Терек.

Дрезина покатила дальше.

Теперь уже и без бинокля видно было, как тремя волнами продвигались вперед под артиллерийским огнем растянутые цепи красноармейцев. Рабочие, батраки в обмотках, травянисто-зеленых гимнастерках и фуражках шли не спеша, спокойно. При взрыве снарядов ложились на землю. Приберегали силы для штурма. Когда дрезина поравнялась с первой волной, показались два верховых, они мчались галопом, махая руками. Дрезина остановилась.

Шейдлер послал за Ландлером своих кавалеристов. Один, спешившись, повел главнокомандующего к центру первой наступающей цепи, к командиру полка. Фазекаш ненадолго отстал; он приказал водителю задним ходом добраться до Абони, там на стрелке развернуться и потом приехать за ними.

Увидев идущего под орудийным огнем главнокомандующего, бойцы преисполнились гордости за него, за себя, сияли от гордости.

Подойдя к Ландлеру, Шейдлер обнял его.

— Вражеская артиллерия, на наше счастье, палит по старинке, — с улыбкой сказал командир полка. — Снаряды выпускает через каждые четыре минуты, а в промежутке мы можем спокойно разгуливать. — И, перекрывая грохот пальбы, он прокричал свой рапорт: — Мы получили в подкрепление один слабый батальон, он там, в резерве, — Шейдлер указал рукой туда, куда не долетали снаряды. — С полчаса уже мы обстреливаем вражеские позиции, а минут двадцать назад начали контрнаступление. Нам пришлось опередить румын. Часа три назад они стали проявлять беспокойство, и мы не могли больше ждать. К счастью, сюда очень кстати прибыли две батареи. А вот дивизия, которая должна участвовать в наступлении, все еще не показывается.

Опираясь на палку, Ландлер шел рядом с Эрнё Швидлером во главе полка, он с удовлетворением отметил, что сердце его пока не шалит. Командир одного из батальонов время от времени отдавал приказ «Ложись!», и главнокомандующий тоже приникал к земле, а потом красноармейцы с двух сторон помогали ему подняться.

В одну из таких минут, когда полк ждал конца вражеского обстрела, к Ландлеру подполз какой-то боец.

— Товарищ главнокомандующий, разрешите мне передать вам привет от моей жены.

— Самый подходящий для этого случай, — засмеялся Ландлер. Над их головой со свистом пролетали осколки шрапнели.

— Случай подходящий, — лукаво улыбнулся солдат. — Ведь вы, товарищ главнокомандующий, перед боями повенчали нас.

Теперь Ландлер вспомнил, как в начале мая на одном полигоне к нему подошел молодой солдат и попросил разрешения на женитьбу. Сначала Ландлер подумал, что тот хочет получить внеочередную увольнительную. «Сейчас не время для отпусков», — сказал он. «Да я не прошусь в отпуск; моя невеста здесь, и вы, товарищ Ландлер, нарком внутренних дел, запишите нас, пожалуйста, как в загсе». Нашлись необходимые документы, и Ландлер, которому чем только ни приходилось заниматься, на сей раз выступил в роли заведующего загсом.

— У нас ребеночек будет, — с гордостью добавил красноармеец. — Жена писала, чтоб я обязательно сказал вал об этом, если нам доведется повстречаться.

Он помог Ландлеру подняться, и тот на прощанье обнял его.

— Сын у тебя родится с боевым, революционным огнем в крови. Поздравляю! — На ярком солнце весело сверкнули очки главнокомандующего.

Вскоре полк приблизился к дому на окраине, который Ландлер утром видел с холма в бинокль. Чердак с торчащим оттуда пулеметным стволом был снесен метким пушечным выстрелом. И от замеченной тогда румынской батареи остались только воронки в земле да раскаленные, покореженные куски железа.

— Ваши артиллеристы свое дело знают, — похвалил Шейдлера главнокомандующий.

На несколько минут внезапно воцарилась тишина. Противник прекратил огонь: наступающие пехотинцы так близко подошли к его позициям, что снаряды могли попасть в своих. По той же причине замолчала и красная артиллерия.

Первый батальон по команде залег в овражке.

— Сейчас пойдем на штурм, — взволнованно сказал Шейдлер, смущенно и озабоченно глядя на Ландлера. — Мы всего в тысяче шагов от румынской передовой. Не обижайтесь, товарищ главнокомандующий, но… — он помедлил, — мы не можем так рисковать…

— Хорошо, хорошо, — с улыбкой прервал его Ландлер. — И мне сейчас нельзя рисковать жизнью. У меня срочное дело в Будапеште. Я хочу только посмотреть, как вы вступите в город. Чтобы привезти будапештским рабочим правдивые вести.

— Вон оттуда, укрывшись в окопе, вы все увидите, — командир полка указал на земляную насыпь. — Но больше ни шагу, Старик! Вот-вот заговорят их пушки.

Они попрощались, крепко пожав друг другу руки. Ландлер помахал бойцам и вместе с Фазекашем и Тереком пополз к окопу.

Первый батальон выбрался из овражка. Раздался лязг оружия, — красноармейцы примкнули штыки. И тотчас устремились вперед. С вражеских позиций их встретил винтовочный залп, залаял пулемет. Батальон снова залег, застрекотали красные пулеметы, много пулеметов. Когда они замолчали, батальон поднялся в сверкании штыков, словно ожило залитое солнцем поле, и раздалась команда «В атаку!». Мелькали бегущие ноги, под ярким синим небом неумолчно разносился раскатистый крик «Вперед!». В отдалении, где засели румыны, взорвалось несколько ручных гранат. Потом на одной из улиц что-то запылало, засверкало в солнечном свете, подбодряя и воодушевляя красноармейцев, — это колыхалось на легком ветру красное знамя.

Ландлер видел еще, как бойцы первого батальона, перестроившись в колонну, продвигались между домами. Впереди блестел клинок, очевидно, в руке Эрнё Швидлера.

Другой батальон с примкнутыми штыками пронесся мимо Дандлера. Приблизившись к вражеским окопам, он перебрался через железнодорожную насыпь и, направившись к берегу Задьвы, скрылся из вида. Подоспевший третий батальон повернул направо и вскоре, с торжествующими криками ворвавшись в город, рассыпался по улицам.

Ландлер, Фазекаш и Терек наблюдали за происходящим из окопа на вспаханном артиллерийскими снарядами притихшем поле.

Шум сражения, выстрелы, крики долетали уже издалека. Шли уличные бои.

«Замечательные парни! — с благодарностью думал Ландлер. — Все в порядке! Наступление идет прекрасно!»

Тут показалась катившаяся по рельсам задним ходом серая дрезина. Она затормозила недалеко от окопа. Ландлер, Фазекаш и Терек отправились на ней по направлению к Будапешту.

В Цегледе они ненадолго остановились возле эшелона первого корпуса, чтобы сообщить хорошие новости и узнать, выступил ли Ваго, сможет ли завтра Погань подбросить подкрепление из своих резервов. Получив довольно неопределенные ответы, Ландлер подумал: «Все равно послезавтра здесь будут двадцать две тысячи вооруженных будапештских рабочих».

— Держите связь с героическим пятьдесят третьим полком, — настоятельно просил он Бендьела.

Теперь уже Ландлер мог ехать прямо в столицу. Он посмотрел на свои карманные часы, — без двадцати пять.

— С эрцгерцогской скоростью! — приказал он водителю.

20

Он верил, что столица сейчас отстаивает свою честь. Впрочем, за последние недели его любовь к городу остыла. Он крепко привязался на фронте к рабочим и крестьянам в шинелях, некоторым офицерам и теперь с досадой и раздражением думал, что ему придется провести несколько дней в Будапеште.

На каждом шагу его поражали перемены, происшедшие в столице после ухода на фронт десятков тысяч рабочих, лучших, наиболее сознательных представителей своего класса. Как осмелели здесь бюрократы из профсоюзов, как возросло их влияние на дожидающихся прихода Антанты, злобно острящих критиканов, боящихся любой ответственности, хищных буржуазных обывателей. Как тянутся за ними корыстные людишки из того мелкобуржуазного слоя, откуда всегда выходили хозяйские выкормыши — мастера и сыщики; к ним примыкают всякие негодяи, готовые в любой момент стать жуликами, халтурщиками и штрейкбрехерами; к ним липнут разные подонки, начиная с люмпен-пролетариев и кончая обнищавшим, опустившимся дворянином, — одним словом все, кто выступает с открытыми контрреволюционными лозунгами. А чиновничья саранча, чуждая миру социализма, у которой никогда не было подлинного классового сознания, считает теперь привилегией свое пролетарское происхождение и ведет политику, направленную против собственного класса; усвоив манеры прежних сановников, она разводит бюрократию, сеет коррупцию и подпевает в конторах и государственных учреждениях представителям «ликвидированных классов».

На Всевенгерском съезде советов Ландлер назвал ничтожным, подлым этот второй Будапешт. И открыто бросил ему в лицо: «Когда речь идет о пролетарской диктатуре и власти рабочих, нам нельзя забывать, что мы должны презирать и преследовать ту прослойку пролетариата, которая стремится занять место прежней аристократии, позоря пролетарскую диктатуру». Чтобы не скатиться на дно пропасти, надо избавиться от таких попутчиков.

Но как от них избавиться? От оппортунистов из бывшей социал-демократической партии, разложившихся после прихода к власти. Необходим раскол. Разделение партии. И к этому выводу вынужден был прийти он, Ландлер, боровшийся за единство партии не только в марте, но и позже.

Но единство — это иллюзия, на самом деле удалось добиться не единства, а лишь объединения двух партий. В июне на I партийном съезде пытались восторжествовать центристы и правые социал-демократы, которые в март шли на все, лишь бы коммунисты, из-за них в свое врем попавшие в тюрьму, помогли им добиться власти; после того как в мае упрочилось положение Советской республики, они почувствовали почву под ногами. Шумный спор о том, как называться партии, коммунистической или социалистической, явился, конечно, только поводом для разрыва. Центристы и правые собирались исключить из руководства всех коммунистов, которые не хотели подчиняться социал-демократическому «большинству». В марте, встав на коммунистическую платформу, они вошли в объединенную партию. А теперь, когда они показали свое подлинное лицо, разве можно было, соблюдая интересы пролетарской диктатуры, считать их настоящим большинством в объединенной партии? Обнаружившиеся противоречия были сглажены на съезде предложением назвать партию «социалистическая-коммунистическая». Но готовился заговор, и Ландлер вмешался. Он всячески убеждал своих прежних товарищей. И не безуспешно. В конечном счете ему помог не собственный авторитет, не вескость обильных доводов, а единственный бивший прямо в цель вопрос: готовы ли они отвечать перед взявшимися за оружие, сознательными рабочими за вытеснение коммунистов из партийного руководства. Это было после ряда побед в Северной кампании. Кто бы осмелился тогда бросить вызов авангарду пролетариата? Так удалось избежать открытого раскола.

Практически после июньского съезда ослабла сила венгерской пролетарской диктатуры; расколотая партия стала неспособна выполнять свои подлинные задачи. Коммунисты пытались втайне создать свою, новую партию, но попытка не увенчалась успехом. При мысли о расколе сердце Ландлера обливалось тогда кровью.

Теперь он уже перестал из-за этого страдать. Надо уметь учиться на суровых уроках жизни, потому что одним желанием ничего не добьешься. Повторение второго мая немыслимо, если не будет создана бескомпромиссная, однородная коммунистическая партия.

Но такую партию надо создать за несколько дней. После многих разочарований хватит ли для этого веры у лучших представителей пролетариата? Хватит ли энергии, чтобы повлиять на общественное мнение?

«Вот от чего зависит наше возрождение, — промелькнуло у него в голове. — Вот в чем сейчас главный вопрос».

До сих пор будущее представлялось ему нелегким, но ясным, и вдруг его охватила смутная, необъяснимая тревога. Нахмурившись, оцепенело смотрел он на мелькавшие вдоль рельсов серые дома Будапешта.

На вокзале его ждал автомобиль.

— На заседание Совета рабочих! — еще издали крикнул он шоферу.

Тот запустил мотор и, не глядя в лицо Ландлеру, пробормотал:

— Товарищ Кун ждет вас в Доме Советов.

— А заседание?

— В три часа началось и давно уже кончилось. Теперь Ландлер почувствовал какую-то неведомую опасность, ему стало нечем дышать. Тщетно он вглядывался в лица прохожих, — город и его обитатели как будто не изменились. У входа в Дом Советов по-прежнему стояли бойцы-ленинцы. Их было даже больше, чем прежде, почти полвзвода.

Куна в вестибюле окружало плотное кольцо взбудораженных людей. Ландлер стал пробираться к нему сквозь толпу.

— Наше контрнаступление началось успешно. Красная армия вступила в Солнок! — крикнул он Куну.

Даже слишком громко крикнул, словно защищаясь от чего-то. Весь вестибюль должен был его слышать, но никто не обратил внимания на его слова…

Кун быстро повернулся к нему; лицо у него было смуглое: он загорел под июльским солнцем, выступая с речами на фронте и за линией фронта, стараясь воодушевить павших духом солдат. Из-за бесконечных выступлений (споров на бурных вчерашних совещаниях и пылкой прощальной речи, произнесенной только что на Совете пятисот[32]) он охрип и говорил едва слышно.

— Поздно, — сказал он каким-то незнакомым, дрожащим голосом. — И в полдень было бы уже поздно. На ночном совещании мы вместе с Самуэли отвоевали право призвать рабочих к новому второму мая, да все напрасно: на утреннем чрезвычайном заседании Революционного правительственного совета правые и колеблющиеся захватили позиции, мы отреклись! — Ландлер не мог вымолвить ни слова, а Кун горячился так, словно ему возражали: — Поймите, ничего нельзя было сделать! Создано профсоюзное правительство. Они ссылались на поддержку Антанты, будто бы она договорилась с ними, заверила их в помощи. Угрожали белым террором. Утверждали, что лишь они способны его предотвратить. — Он еще больше заволновался: — Только из-за белого террора мы согласились! — Он схватил Ландлера за руку. — Теперь уже не ломайте голову над этим вопросом, товарищ Ландлер. С ним покончено. Но здесь необходимо еще переделать массу дел, а сегодня ночью мы должны уехать. Австрийское правительство предоставляет нам убежище. Сначала поедут, конечно, наши семьи. А нам надо успеть ликвидировать, сдать дела. Уйма хлопот! Идите.

У Ландлера похолодели руки, ноги. Потом ему стало нестерпимо жарко. Кун прав: сейчас не время размышлять, перебирать упущенные возможности. Надо, собравшись с силами, приняться за разрешение неотложных задач.

— Печальную новость надо немедленно сообщить сражающимся на фронте, — сказал Ландлер осипшим внезапно голосом. — Находящимся там наркомам, Бокани, Ваго, Поганю.

— Правильно, — кивнул Кун. — Сколько дел надо переделать! — Вдруг он остановился посреди коридора. — Созванному Совету рабочих мы объявили только, что Советской республике конец. Лишь о свершившемся факте. Я, должно быть, слишком резко говорил на этом заседании, бросил упрек венгерскому рабочему классу, что он был недостаточно зрелым, самоотверженным. И знаете, что произошло? Те, кого я только что обвинял, стоя, долгими, громовыми рукоплесканиями нас провожали. — Он схватился за горло. — Незабываемо!

Взяв себе в помощь несколько человек, Ландлер пошел в комнату с телефоном. В тот день до поздней ночи он работал так же напряженно, как хирург за операционным столом. Хладнокровно, уверенно и, предчувствуя близкое кровопролитие на улице, совершенно спокойно.

Вдруг его попросили спуститься в вестибюль. Час назад, вызвав из наркомата Эрнё, он послал его за Илоной и Бёже. Теперь надо проявлять осторожность, умело скрываться, иначе торжествующие победители вытряхнут кого могут из нор, наставлял он брата, прося тайно доставить жену и дочку на Келенфёльдский вокзал, откуда вечером, когда стемнеет, отправится в Вену поезд с семьями наркомов. В вестибюле его встретил Эрнё; Илона отказалась ехать на вокзал не повидав мужа, не услышав из его уст, что паника не случайна и действительно надо спасаться бегством. Эрнё ничего не оставалось, как привезти сюда ее и Бёже.

Ландлер вышел из Дома Советов. У подъезда его ждали жена и дочка, которые провели этот день, ни о чем но подозревая, пока Эрнё не смутил их покой. Обе они были одеты в летние платья: Илона — в белое, а подросшая светловолосая Бёже — в желтое с голубыми полосками. Ее оторвали, наверно, от игры на рояле, за которым она просиживала целые дни. По совету Эрнё они не взяли с собой ничего, кроме дамской сумочки — ни пальто, ни белья, со стороны должно было казаться, что они вышли на часок погулять. Машина с шофером и Тереком, которого Ландлер тоже послал за ними, ждала их в переулке, на некотором расстоянии от дома.

Ландлер горячо обнял обеих.

— Не падайте духом, — ободрил он их. — Завтра в Вене мы будем вместе.

Илона больше не противилась, покорно пошла к автомобилю, то и дело заглядывая в лицо мужу. Она была готова, порвав со всей прежней жизнью, в летнем платьице, налегке отправиться на чужбину. Ландлер погладил бронзово-золотистую и белокурую головы, попросил Терека посидеть с Илоной и Бёже на вокзале до отправления поезда, а Эрнё — поскорей вернуться сюда, чтобы помочь ему в работе.

И потом снова взялся за дело: давал разные указания, советы тем, кто должен бежать, но кому Австрия отказала в убежище; совещался с Отто Корвином, которому предстояло подготовить на родине почву для возвращения эмигрантов. Несколько раз ему приходилось выезжать из Дома Советов то к Хаубриху, военному министру «профсоюзного» правительства, чтобы проинформировать его о положении на фронте, то к Пейеру, министру внутренних дел, чтобы передать ему сейф наркомата, потом он снова возвращался к своим партийным делам.

Каждый раз перед Домом Советов он видел толпу элегантно одетых людей, лощеных молодчиков. За плотным кольцом бойцов-ленинцев они все наглей шумели и задирались.

Вернувшись с Келенфёльдского вокзала, Эрнё рассказал, что эти молодчики пытались преградить путь машине, увозившей Илону и Бёже, надругаться над ними. К счастью, Терек не растерялся, пригрозил испуганному шоферу пристрелить его, если тот остановится, и струсившие хулиганы бросились в разные стороны, спасаясь от колес рванувшего автомобиля.

— Ты не думаешь уехать отсюда? — озабоченно спросил Ландлер брата.

— Я не был членом правительства, чего мне бояться? — пожал тот плечами.

Когда стемнело, возвратился Терек. Он сказал, что поезд отправился благополучно, и только Эрнё по секрету узнал от него о беспорядках на вокзале. Кто-то, видно, проговорился, что на этом поезде уезжают семьи наркомов, и по городу пошли разные толки. На вокзале собралась возмущенная толпа, и несколько офицеров, снова нацепивших кокарды, стали угрожать, что будут стрелять, если наркомы не сойдут с поезда. Они баламутили народ, распространяли слухи, будто семьи наркомов увозят за границу золото. Охранявшие состав бойцы-ленинцы разогнали толпу, обошлось без стрельбы, но кто-то с платформы кинул в вагон железяку, которая попала в сидевшую у окна Бёже и поранила ей руку. Дрожа от ярости и возмущения, рассказывал об этом Терек.

— А они еще ручались, что не будет белого террора, — вздохнул Эрнё и послал славного Терека домой, чтобы тот вместо красноармейской формы надел штатский костюм и не искушал судьбу.

Немного погодя он говорил старшему брату:

— Разве я вправе уехать, Старик? Ведь я коммунист и адвокат. Теперь многим честным людям понадобятся услуги адвоката, на которого можно положиться.

Ландлер ответил ему глубоким вздохом.

Поздно вечером приехали Бокани, Погань и Ваго. С грустью и гордостью рассказали они, что в девять вечера Красная армия освободила Солнок.

Странно прозвучали эти слова: ведь не было больше Советской республики, а захочет ли, сможет ли «профсоюзное» правительство удержать Солнок и защитить Будапешт, очень сомнительно. Теперь уже и Ландлеру было известно, что бывший военный нарком Хаубрих препятствовал отправке на фронт будапештских рабочих батальонов. Из уст самого Хаубриха он слышал наивное заявление, что новому правительству теперь уже не надо ничего предпринимать: Антанта так или иначе прикажет румынам отступить, не разрешит им оккупировать Будапешт.

Около полуночи позвонил по телефону Кун и сказал Ландлеру, что на Йожефварошском вокзале стоит специальный поезд, надо немедленно ехать туда. И Ландлер покинул Будапешт, тоже налегке, в брезентовой форме главнокомандующего. Его вещи остались в будапештской квартире и в Цегледе, в эшелоне первого корпуса; взял у брата одну нераспечатанную пачку сигарет и с ней отправился в эмиграцию. Туристская палка, бинокль остались на вешалке в чужой комнате Дома Советов.

В машине Кун заговорил о том, о чем раньше среди срочных дел не было возможности думать.

— Мы, конечно, продолжим борьбу. — Он бросил на Ландлера испытующий взгляд. — Но многие, с которыми мы шли вместе, теперь выйдут из наших рядов, многие разочарованные вернутся на старый путь…

— Каждый исходя из своих выводов…

— Скажите откровенно, Старик, я виноват?

— Вы совершенно не виноваты. Раз произошел провал, грешны, конечно, в чем-то мы все. Но виноваты другие.

— Нас погубило превосходство сил Антанты и ее пропаганда.

— Да, из-за этого мы потерпели крах, — кивнул Ландлер. — Наше поражение — следствие внутренней подрывной работы. Она привела к тому, что только Совет рабочих, пятьсот сознательных представителей рабочего класса, а не большинство трудящихся страны на прощание чествовал вас и в вашем лице Советскую республику. Остальные опомнятся и пожалеют о нас, но будет уже поздно.

— Если я правильно понял, вы в Вене, как и в Солноке, не собираетесь складывать оружия?

— Разве иначе я поехал бы туда? Мы ошибались. Возможно. Ио в незначительных делах. А виновные могут посмотреть на себя в зеркало, и они увидят отвратительную огромную физиономию и малюсенький кулачок в перчатке; утром вздувшиеся от самоуверенности мускулы и вечером лязгающие от страха зубы; большие начищенные сапоги во время выступления перед рабочими и изящные ботинки, когда надо наступить на горло буржуазии. Они услышат свои однообразные, двусмысленные лозунги. В этом вся их пустая, монотонная жизнь.

Сегодня впервые в глазах Куна сверкнули веселые искорки.

— Значит, вы окончательно порвали с социал-демократами?

— Когда-то во главе разбитой, но несломленной маленькой армии, под красным знаменем бастующих пекарей я вступил в социал-демократическую партию. А теперь с простреленным знаменем Красной армии я вступаю в будущую коммунистическую партию.

Они приехали на скудно освещенный вокзал, и железнодорожный служащий подвел их к поезду с темными окнами. Они сели в купе друг против друга.

— Нас ожидает трудная работа, куда трудней, чем вся предыдущая, — тепло заговорил во мраке Бела Кун. — Но сейчас я рад, что власть венгерских рабочих продержалась сто тридцать три дня.

— Я могу, товарищ Кун, лишь повторить то, что сказал Маркс в своей защитительной речи кельнским присяжным: «Победила контрреволюция, но пока окончился только первый акт драмы. В Англии борьба продолжалась свыше двадцати лет. Карл I не раз выходил победителем, но в конце концов он взошел на эшафот».

Засвистел паровоз. Венгерский паровоз на будапештском вокзале. Это еще Будапешт. Ландлер высунулся из окна и с жадностью вобрал в легкие воздух. Сейчас, наверно, около полуночи. Длинный день подходит к концу. Позади прекрасное, огромное дело.

Двадцать лет в истории — ничтожный отрезок времени. А будапештскому адвокату, участнику венгерского рабочего движения, несколько минут до следующего свистка показались бесконечными.

С матерью он успел проститься только по телефону. Когда доведется снова ее увидеть? Сердце его обливалось кровью. Больное, усталое, но все же выстоявшее сердце.