Полководец улицы. Повесть о Ене Ландлере

25

После смутной дремоты, в которую Ландлер часто впадал последнее время, на этот раз он проснулся веселым. Он чувствовал какую-то легкость во всем теле и с удовольствием встал бы с кресла, в котором вынужден был проводить дни и ночи. Но при попытке подняться снова наступило удушье.

«Ничего страшного, — ободрил он себя. — Я еще не выздоровел, но голова у меня ясная, самочувствие неплохое. И это уже кое-что значит».

Через приоткрытое окно он смотрел на покачивающиеся веерообразные пальмы. «Утро ранней весны», — заключил он по нежно-золотистому свету, который заливал парк санатория «Солей» и играл на белых колоннах ворот. Стоило Ландлеру пошевельнуться, как к нему подошла медицинская сестра, дремавшая прежде в кресле.

— Ah, bonjour, Monsieur. Comment allez-vous? Desi-rer-vous quelque chose? L'heure exacte… il est heures et de-mie[36]… - затараторила она.

Сразу видно, что светит солнышко; сейчас эта маленькая проворная южанка говорлива, весела, любезна. А три недели назад, когда стояла пасмурная погода, жители Ривьеры были такие хмурые, словно погас в них внутренний свет.

Чтобы избежать нового приступа одышки, Ландлер ответил ей молчаливой улыбкой. Люди и не задумываются над тем, сколько воздуха нужно для смеха. И он не подозревал об этом раньше, транжирил воздух: рассказывал уйму анекдотов, хохотал.

Сколько воздуха нужно для жизни! Но это понимаешь лишь тогда, когда сердце или легкие грозят выйти из строя.

Напряженная борьба за воздух тянется почти два с половиной года. После того памятного сентябрьского дня двадцать пятого года, когда Ландлер едва оправился от жестокого припадка и консилиум врачей решил, что перенесенный в юности суставной ревматизм привел к тяжелейшей болезни сердца, по настоянию партии многие профессора осматривали его, назначали лечение. Ему пришлось даже заказать себе приличный костюм. В Дёблинге, на окраине Вены, для него сняли квартиру с верандой и большим садом. С тех пор, как он заболел, его окружают исключительным вниманием.

Но, не считая временных улучшений, болезнь все прогрессирует. Первый тяжелый сердечный припадок был вызван, по-видимому, постигшим партию ударом, арестом в Венгрии членов ЦК. Удалось, правда, спасти арестованных от чрезвычайного военного трибунала, кое-кто потом вышел из тюрьмы, но несколько месяцев не прекращались хлопоты и тревоги, а затем пришла весть об аресте новых членов ЦК Золтана Санто и Шандора Полла и о жестоких преследованиях Социалистической рабочей партии Венгрии, пользующейся все большим доверием в народных массах. Внезапная смерть Штромфелда от ангины завершила цепь злоключений. Умер Штромфелд, который возглавлял и обучал военному искусству целую гвардию, большую группу в социал-демократической партии. Для разоблачения венгерского правительства и мирового капитализма на основе собранных Ландлером данных он писал брошюру о тайной подготовке в Европе второй мировой войны. Сколько надежд погибло вместе с этим выдающимся полководцем!

Один за другим выходили из борьбы лучшие люди революционного движения. И хотя Ландлер прекрасно знал, что нет незаменимых людей, работа его продвигалась медленно, и он чувствовал страшную усталость. Вера его не поколебалась, не ослабла сила воли, не иссякли энергия и организаторские способности, но сердце утомилось и все чаще бунтовало. Оно не мирилось с потерями. Эта мышца, пронизанная сетью кровеносных сосудов, снабженная камерами и клапанами, взяла над ним верх.

Поняв это, Ландлер написал статью в журнал «Уй марциуш», чтобы научить рабочих, прошедших сквозь огонь и воду революционеров-подпольщиков, что им делать, как вести себя при аресте и перед судом враждебного класса. О чем и как давать показания, какими юридическими аргументами пользоваться, как защищать своих товарищей, каким образом отстаивать свои идеи и обличать пагубный строй в открытом суде, на этом нешироком, но все же привлекающем всеобщее внимание форуме, какими правами обладают обвиняемые, хотя режим угнетения может вынести им осуждающий приговор. В этой статье он подвел итог тому, о чем раньше через Макаи и других адвокатов наставлял отдельных товарищей.

Это была лишь «скорая помощь» арестованным подпольщикам на время, пока сам он справится с болезнью и вернется в ряды борцов за счастье человечества. Это был голос человека, не сдавшегося, а временно отступившего. Никогда Ландлер не складывал оружия, даже в борьбе с недугом. А теперь уже можно было ждать выздоровления,

— Я хорошо себя чувствую, — такими словами встретил он вошедшую в комнату Илону. — После пасмурных дней пришли солнечные!

На Ривьере он жил вместе с женой, а несколько дней назад приехала дочка. Илона как-то спросила его: «Не вызвать ли мне сюда телеграммой Бёже?» Он не стал возражать, потому что был готов ко всему…

Хотя слова мужа сейчас немного успокоили Илону, во взгляде ее проскальзывала затаенная тревога, и Ландлер, пытаясь бодриться, с удивлением думал: неужели люди не понимают, что Старик и на этот раз встанет на ноги?

Илона и Бёже суетились около него, наводя порядок. Ночная сестра, любезно попрощавшись, ушла домой. Появился опытный врач в белом до пят халате, и над головой больного начался разговор о том, что ему наконец лучше, у него появился аппетит, и долго обсуждалось, что ему дать на завтрак.

Впервые за два последние дня он не только попил, но и поел немного. И даже с удовольствием. Потом его стало клонить ко сну. Он почувствовал, что погружается не в прежнее тревожное забытье, а в крепкий сон, который принесет ему настоящий отдых.

И действительно ему удалось поспать. Когда он открыл глаза, полдень был уже позади. Он понял это по окраске неба и цвету солнца. Полуденное небо в ясные дни ранней весной такое ярко-синее, что уроженцу северных краев оно кажется ослепительным.

Еще зимой профессора-медики из венского университета решили отправить Ландлера на юг. В Советском Союзе его приняли бы с распростертыми объятиями, да и в Крыму прекрасный климат. Но врачи запретили ему пускаться в длинное и трудное путешествие из Австрии в Москву и оттуда в Ялту. Возникла мысль послать его недалеко, в Италию. Однако и от этого плана отказались: он не мог быть гостем фашистской Италии. Но ведь и французская Ривьера недалеко, — итак, он поедет в Канны. Правительство Муссолини отказало ему в транзитной визе. Поэтому Ландлеру пришлось ехать более длинным путем, через Париж. Там, усталый, еле живой, он сделал остановку, совершил паломничество. На машине, потом пешком, опираясь на руку то жены, то одного из французских товарищей, добрался он до могил коммунаров на кладбище Пер-Лашез. Его отговаривали: он успеет после выздоровления, по пути домой. Нет! Раз он попал в Париж, нечего откладывать! Он возложил цветы на могилы коммунаров и на том месте, где герои первой в мире пролетарской революции вели последние смелые бои…

Он поел еще чуть-чуть и не очень оживленно, но сохраняя полную последовательность мысли, поговорил немного с женой и дочкой. Ему очень хотелось выкурить сигарету «Тритон» или «Гольд», и он прикидывал, когда, через сколько дней или недель, врачи разрешат ему курить.

Мечты о курении, разумеется, нисколько не повредили ему. Скорее разговор. Это пока для него слишком большая роскошь. Снова появилась такая сильная одышка, что пришедшая медицинская сестра придвинула к креслу баллон с кислородом и надела Ландлеру маску. Он слегка огорчился, так как втайне надеялся, что ему больше не понадобится кислородный баллон.

Когда дышать стало легче, к нему вернулось хорошее настроение. Он отправил Илону поспать до вечера, ведь ночью она и Бёже снова будут дежурить по очереди, не доверяя полностью медицинской сестре.

Бёже села возле отца и стала читать стихи. Но вскоре ее вызвали из комнаты и потом в течение часа вызывали еще трижды. Возвращаясь, она неизменно объявляла, что товарищи из Вены или Парижа справлялись по телефону о его здоровье.

— Так поздно звонят? — удивленно поднял он брови. — И именно сегодня спрашивают без конца. Ты бы сказала, что мне лучше. — С радостью говорю, — пробормотала девушка и, отвернувшись, украдкой вытерла слезы.

На самом же деле Бёже, обрадованная тем, что отец чувствует себя лучше, при первом стуке в дверь поспешила в коридор, но ее звали не к телефону, а принять телеграмму из Вены с выражением соболезнования. И еще три раза приносили траурные телеграммы из Парижа и Москвы. Распространился слух, что Ландлер умер. Пока Бёже принимала новые телеграммы и, с трудом сдерживая себя, возвращалась в комнату больного, в холле представитель партии Эрнё Герё, направленный из Парижа в помощь родственникам Ландлера, в нетерпении вызывал по телефону Париж, чтобы узнать у венгерских коммунистов-эмигрантов, откуда возник слух о смерти Старика, когда на самом деле он жив.

Ландлер не знал, конечно, о приезде посланца партии. Появление любого товарища взволновало бы его. Эрнё Герё даже не заглядывал в комнату больного и обходил стороной ту часть парка, которая была видна Ландлеру в окно.

По приезде в Канны и Бёже пришлось в течение суток скрываться. Мать не вызывала ее телеграммой. Венгерские коммунисты посоветовали ей поехать на Ривьеру, получив тревожные сведения о состоянии здоровья Старика. Но он с его несокрушимой волей не раз опровергал прогнозы врачей — вдруг неизвестно откуда черпал он новые силы. Он был в сознании и полной памяти, когда Бёже приехала в Канны. Если бы дочка явилась неожиданно, он подумал бы, что доктора предсказывают ему скорый конец. Поэтому Илона сочинила историю с телеграммой и рассчитала время, когда Бёже могла бы появиться в Каннах, — ведь она знала, что и муж занят теми же расчетами.

Около трех месяцев назад, когда венские врачи решили отправить Ландлера на юг, он был в очень тяжелом состоянии, и каждый день можно было ждать смерти. Весть об этом вскоре распространилась, конечно, в Венгрии. И однажды рано утром в венской квартире неожиданно появилась только что вышедшая из тюрьмы Като Хаман. Эта смелая женщина, перебираясь через границу, переплыла ледяную Лейту. Ее приход всех озадачил, ведь Старик не разрешал коммунистам-подпольщикам ради их же безопасности показываться у него в доме. «Пусть меня арестуют, как только я вернусь на родину, — рыдала Като Хаман, — но я хочу увидеть его еще раз! Проститься с ним!» И когда она немного справилась с собой, ее пустили к проснувшемуся уже Ландлеру, который в то утро чувствовал себя значительно лучше. Сначала он было обрадовался гостье, потом удивился и даже рассердился: как она попала сюда нежданно-негаданно? Не готовая к такому суровому приему, Като Хаман в растерянности отвечала невпопад, а когда она уходила, колючий взгляд глубоко почитаемого ею человека провожал ее до самой двери. «Что ей здесь надо? — негодовал Ландлер. — Зачем было приезжать в Вену, а тем более приходить ко мне? К счастью, вся ее жизнь совершенно безупречна. Но Като Хаман недисциплинированна и получит выговор!» Он так и не узнал, что партия не вынесла ей выговора…

Поздно вечером пришла еще одна телеграмма. А потом Герё остановил в конце коридора Бёже и рассказал ей, как распространился страшный слух. Оказывается, будапештские и венские газеты напечатали неизвестно откуда взявшееся сообщение о смерти Ландлера, и тогда Коминтерн отдал распоряжение о его похоронах. Щадя Бёже, Герё старался изложить все это кратко, без тягостных подробностей. Он умолчал о том, что еще несколько дней назад было решено перевезти тело Ландлера в Париж, кремировать на кладбище Пер-Лашез; в Вене, а потом в Берлине устроить траурный митинг, выставить почетный караул из руководителей братских партий и, наконец, в Москве захоронить его прах у Кремлевской стены, где покоится прах самых замечательных участников русского и международного революционного рабочего движения.

В Вене, Будапеште уже скорбели его соратники и друзья, повсюду в Европе писали прочувствованные некрологи, составляли делегации, в четырех столицах заказали цветы и венки. Ландлер и не знал, что в восприятии сотен тысяч и миллионов людей он уже преступил земные границы и вознесся на недосягаемую высоту, доступную только выдающимся личностям…

— Но ведь сегодня он так хорошо себя чувствует! — в отчаянии рыдала Бёже.

Доктор в длинном белом халате вышел спросить, что случилось, почему она плачет.

— Мадемуазель, мой долг сказать вам, — с запинкой проговорил он, — что лишь смирение способно смягчить боль близких.

26

Больного укрыли теплыми одеялами. В приотворенной двери балкона чернело обманчивое небо. Пришла ночная медицинская сестра. Заглянул и дежурный врач, сосчитал пульс, спросил, какая температура, и пожелал спокойной ночи. Медицинская сестра, зевая украдкой, села в стороне на диван, потому что от больного не отходила жена.

«Неужели человек чувствует близость смерти?» — подумал Ландлер, поглаживая руку Илоны. В сказках часто встречаются слова: «…и почувствовал, что приближается смертный час…» Как он знал из своей адвокатской практики, богатые люди перед смертью обычно составляют завещания, но почему они это делают? Из предчувствия или, скорей, по настоянию будущих наследников?

Неужели и он почувствует приближение конца? Он мучительно раздумывал над этим вопросом, так как привык трезво смотреть на жизнь и хотел даже в смертный час остаться верным себе.

Его чувства всегда подчинялись разуму. А если разумно оценить его теперешнее состояние, то, несмотря на мимолетное ощущение приятной легкости в теле, картина безотрадная. Последнее время, кроме привычных симптомов сердечного заболевания, появились новые. Почему на ночь ему не разрешают лечь в кровать? Что бы ни говорили врачи, очевидно, у него воспаление легких, осложнение болезни или следствие общего истощения организма. И то, что сердце совершенно не справляется со своей работой, видно по отекам, изуродовавшим его тело. Если надавить пальцем на распухшую ногу, долго потом остается вмятина. А он слышал когда-то, что, если отек доходит до сердца, наступает смерть. Врачи много дней подряд бьются, чтобы уменьшить отечность, но безрезультатно, в чем нетрудно убедиться собственными глазами, откинув одеяло. Он понимает, что предвещают эти грозные симптомы. Возникшее сегодня приятное ощущение спокойствия несомненно питается из того же источника, что и способность загнанного, вконец измотанного, слабого зверя в последнюю минуту оказать яростный отпор своим преследователям. Крайне истощенный организм мобилизует свои последние резервы. Оборону держит единственный уцелевший батальон разбитой армии.

Наконец он открыл правду.

— Сегодня ты улыбаешься, — обрадованно заметила Илона.

«Я доволен, — подумал он. — Теперь не так уж и важно, когда придет смерть, сегодня или завтра. Самое важное до последнего мгновения оставаться верным себе.

Болезнь моя зашла слишком далеко. Когда-нибудь, очевидно, научатся заменять износившееся сердце, как теперь вместо разрушенных зубов вставляют искусственные. Но чтобы дожить до замены сердца, а также до окончательной победы наших идей на родине, я слишком рано родился.

Но я не жалею об этом. Я испил до дна чашу и красоты романтики и горечи, — я, наверно, счастлив!

Что мне оплакивать? Венгерский народ? Он проживет тысячелетия. Мое изгнание? Но я ни на минуту не терял связи с родиной, жил, дышал любовью к родной земле. Саму жизнь? Я жил ради того, чем увлекался, теперь ради этого могу умереть. Смерть в порядке вещей.

Сначала из любви к справедливости идут в адвокаты. Потом из любви к своим подзащитным становятся социалистами. И наконец, из любви к социализму — революционерами. Я начинал бороться за справедливость, отстаивая отдельных людей, и кончил защитой всего человечества. Я шел по жизни всегда вперед, и преграды на пути изнурили мое сердце, но не ослабили веры».

Гладя легкими ладонями лицо мужа, Илона говорила, что сегодня он был слишком оживлен и, видно, очень устал, ему необходимо поспать. А он чувствовал, что сейчас его ждет не здоровый сон, а тяжелое, гнетущее забытье, которого он страшился. Для успокоения жены он закрыл глаза, но старался не погружаться в дремоту. Впрочем, сидеть с закрытыми глазами было даже приятней. «Догорает свеча», — подумал он, не ощущая растерянности.

Эта свеча излучила немало света. Прекрасными вспышками была отмечена его жизнь. Вдруг теперь ему вспомнилась одна из них. Где же это было? В Сегеде на спичечной фабрике, где он проводил собрание среди рабочих. Там взорвался неисправный котел и погибло десять человек, в том числе шестеро детей, и тогда выяснилось, что вопреки закону на спичечной фабрике использовали труд малолетних детей.

— В Сегеде… на спичечной фабрике… когда ж это было? — не открывая глаз, с трудом проговорил он.

— Подожди, — Илона по своему обыкновению вспомнила, сколько лет было тогда дочке, и, подсчитав, ответила: — Весной десятого года.

Он разоблачил и разнес тогда начальника городской полиции. Делая капиталистам незаконные поблажки, этот блюститель порядка своим попустительством способствовал катастрофе на фабрике и потом запретил представителю социал-демократической партии произнести речь на похоронах жертв. Но выступление Ландлера он не смог сорвать. И тот говорил, что вдыхание паров фосфора причиняет ужасный вред, что судьба не пострадавших от взрыва ненамного лучше судьбы погибших, так как в Венгрии не проводятся необходимые санитарные мероприятия. Он огласил утаенный властями акт проверки. Начала ник полиции не смог, побоялся объявить его речь бунтарской и запретить собрание. Выступление Ландлера имело такую разоблачительную силу, что пришлось прекратить на сегедской фабрике производство спичек старым, вредным для здоровья рабочих способом.

Немало насолил он полиции. Может быть, поэтому он стал потом наркомом внутренних дел Советской республики.

— Перед войной… полицейские сыщики…

— Помню, Енё. Это было в двенадцатом году. Какой-то сыщик хотел подкупить Фараго.

— Да.

Один непутевый молодой человек из буржуазной семьи, которого пристроили служить в полицию, хотел завербовать в доносчики Дежё Фараго. По совету Ландлера Фараго зазвал сыщика для переговоров в пивную. После того как парень выпалил, что приглашает Фараго работать в полицию, из-за вешалки вышел вдруг Ландлер и, ударив кулаком по столу заявил: «Завтра в «Непсаве» будет напечатано, как мы уличили вас при попытке завербовать в доносчики лидера рабочих. — Незадачливый сыщик до смерти перепугался: если появится такое сообщение, он из-за своего промаха лишится места. — Вам необходимо удержаться на службе, а нам знать, каких доносчиков уже успели пристроить в социал-демократическую партию». На третий день «Непсава» сообщила рабочим имена двух предателей.

Мы делали скромное дело, а из него вырастали большие дела страны. Но маленькое, большое ли дело, — теперь оно уже позади. Жаль, что он не вел дневника. После смерти человек оставляет будущему только свое прошлое, как при жизни отдает будущему настоящее.

Хотя Ландлер был скуп на слова и движения, ему не хватало воздуха. Только глазами он пожелал доброй ночи Илоне, когда сменить ее пришла Бёже…

Вся проделанная им работа ничтожна по сравнению с одним шагом народных масс. Когда рабочие наводнили город и воцарились на улицах, Будапешт и вся страна плясали под их дудку. Он лишь слагал мелодию.

— Бёже… молодые рабочие… мне так понравилось тогда…

— Ты думаешь, папа, о демонстрации, что была три года назад.

Он поблагодарил ее взглядом.

Десяток рабочих парней, задорных, скорых на выдумку, пришли в сердце столицы, на Кёрут, чтобы от имени окраин сказать свое слово. Один из них вылил на асфальт бутылку томатного сока. Два других, указывая на красную лужу, стали говорить: «Здесь убили кого-то!» Столпились прохожие. В последних рядах кто-то закричал: «Дайте работу, хлеба!» Когда туда повернулись головы, в другой стороне заорали: «Долой нищенскую заработную плату!» И как ни удивительно, в самой гуще толпы несколько человек выкрикнули хором: «Да здравствует Коммунистическая партия!» Получилась великолепная демонстрация против вооруженного до зубов режима Хорти. Приехавшим на машинах полицейским бить было некого: народ разошелся, остались только красные лужицы на асфальте.

В его памяти воскресало много таких историй. Но он не мог больше задавать вопросов: даже скупые слова вредили ему, и все силы уходили на то, чтобы вобрать в себя побольше воздуха. Сидя возле него, Бёже своим ритмичным и ровным дыханием старалась помочь ему дышать.

В голове Ландлера проносились разные мысли.

Одна угнетала его, причиняла ему страшную боль.

Социал-демократы и коммунисты. Фракция Куна и фракция Ландлера. Раскол — это сущее наказание.

Самую высокую идею надо хранить незапятнанной. Нет на самом деле фракции Ландлера и фракции Куна. Только идея социализма в чистом виде, во всей своей полноте — истинна; прочие, порожденные муками созидания, преходящи.

Где найти универсальную мерку? Есть одно правило: не упускать из виду конечной цели. Ситуация всегда мгновенна, конечная цель постоянна. Путь к цели может быть самым коротким. А порой и самым длинным. Недопустимы «революционная деятельность во что бы то ни стало», равно как и саботирование революции, недопустимы и неверие, оппортунистическое приспособленчество и зазнайство, цинизм и фанатизм, верхоглядство и торопливость, а также косность и медлительность.

Революция — строгий порядок, а не хаос. Новый порядок, а не возрождение старого. Гармоничный аккорд, а не диссонанс.

Только и всего. И в то же время так много. Надо без конца разъяснять. Разве он теперь может? Все трудней ему набирать в легкие воздух. А без воздуха, что поучительно, нет ничего, абсолютно ничего.

Он и не заметил, как у него вырвалось:

— Вот и все, Старик.

Он впал в тяжелое, смутное, обволакивающее забытье.

27

В семь утра медицинская сестра постучала в дверь к Бёже:

— Идите скорей!

Разбуженная девушка накинула халат и кинулась к отцу.

Увидев дочь, Ландлер остановил взгляд на ее белокурых волосах, и в сердце его что-то дрогнуло. Маленькая девочка в кукольной коляске твердит: «Денезек неть». Прощаясь с ней, он с огромным трудом поднял два раза подряд веки.

Илону позвали из ванной. В халате с мокрыми волосами она вбежала в комнату.

Он скорей чувствовал, чем видел, что жена рядом. Они вечно будут сидеть рядом за новогодним столом, где их соединили когда-то ее поощрительные слова: «Никогда не изменяйте себе!» Только над своим взглядом был он властен, — взглядом простился с Илоной.

Все поплыло у него перед глазами, и он услышал чей-то хриплый, прерывающийся голос. Он знал: кто-то умирает поблизости, и сейчас произойдет неведомая перемена. Изо всех сил он пытался воспротивиться ей, мучительно подыскивая что-то. Что? Что именно? Ах, анекдот к случаю. Как ни странно, для самого неизбежного случая у него не нашлось ни одного анекдота. Наконец, в последнюю минуту одна притча пришла в голову.

«Как-то раз поспорили солдат, бедняк и смерть, кто из них могущественней, — рассказывал он своим приятелям. Да, вот он сидит в будапештском кафе, откинувшись на спинку стула, и рассказывает притчу. — Солдат одним ударом кулака свалил с ног тирана, который заставлял палку плясать по спинам своих подданных: «Вот какой я сильный!» Бедняк поднял с земли злую палку и вырезал из нее свирель: «А я вот какой ловкий!» Смерть опечалилась. «И правда, какие вы сильные, ловкие!» Унесла смерть сначала солдата, потом бедняка и в раздумье сказала: «Я победила, хотя я никакая не сильная, не ловкая». Стыдно ей стало, и она заплакала. Из этого следует, — он хотел взглянуть в лица друзей, но все, все заволокло туманом, что смерть вполне порядочный человек».

В проблеске сознания он хотел сказать: «Не сдавайтесь! А если уж сдаваться, то только Ей». Но не успел.

СОДЕРЖАНИЕ

Предисловие 2

День сотворения (Канун нового, 1905 года)

1

2

3

4

День, когда он оказался на скамье подсудимых (18 июня 1909 года)

5

6

7

8

Рабочий день руководителя канцелярии Национального совета (31 октября 1918 года)

9

10

11

12

Переломные двадцать четыре часа (1–2 мая 1919 года).

13

14

15

16

От брезжущей зари до темной ночи (1 августа 1919 года)

17

18

19

20

Один день эмиграции (23 сентября 1925 года)

21

22

23

24

Последние сутки (24–25 февраля 1928 года)

25

26

27