Полководец улицы. Повесть о Ене Ландлере

13

Его бросало от мучительной тревоги к ликующей надежде. В последние дни — сумятица, поражение, предательство в Надьвараде, Пюшпёкладани, Дебрецене, которые с тех пор оставались в руках белых, а здесь красный пожар нарядного праздничного города. На прошлом заседании Революционного правительственного совета[22] — унылые выводы отдельных лиц, предложение просто-напросто отказаться от пролетарской революции, а сейчас — широчайшая демонстрация, стихийное воодушевление народных масс!

Отто Корвин, начальник политического отдела народного комиссариата внутренних дел, сегодня утром прислал на квартиру Ландлеру, народному комиссару внутренних дел, короткое донесение. Офицеры зашевелились; Бём, Велтнер и Кунфи говорят о революции как об «эксперименте, который следует прекратить»; правые профсоюзные лидеры продолжают совещаться по политическим вопросам и неизвестно, когда отважутся перейти к действиям. Советская республика в опасности!

И все-таки Первомай — прекрасный праздник! Как воодушевлен народ! Революция не может погибнуть!

Народ свободный на земле свободной

Увидеть я б хотел в такие дни.

Тогда бы мог воскликнуть я: «Мгновенье!

О как прекрасно ты, повремени!

Воплощены следы моих борений,

И не сотрутся никогда они».

И это торжество предвосхищая,

Я высший миг сейчас переживаю.

Слова Гёте, полные биения жизни, трепетно отзывались в душе. Ландлер с изумлением подумал: «Фауст умирает, умирает с этим прекрасным видением».

Неужели надо погибнуть, чтобы полностью насладиться прекрасным мгновением? Неужели лишь таким образом можно стать его властелином? Так нам хладнокровно предлагают ценой гибели «увековечить» самое прекрасное мгновение в жизни венгерского пролетариата.

Как нередко в последнее время, он вдруг ощутил боль в сердце и непроизвольно прижал руку к груди. Капли пота выступили у него на лбу и возле густых усов, украдкой он вытер лицо. Хорошо, что занятые своими делами Илона и Бёже не замечали его страданий. Ему казалось, что, прилагая огромные физические усилия, он преодолевает какую-то опасность.

Все еще во власти поэтического видения, Ландлер, как только ему стало немного легче, потянулся к жилетному карману. Было четыре часа дня, самое прозаическое время. Надо собраться с силами, в пять он должен выступить с речью в зале промышленных выставок на митинге, которым закончится в Варошлигете первомайское торжество.

Но как может огромная хмельная народная радость соседствовать с приметами фаустовой смерти, с дамокловым мечом, нависшим над истекающей кровью Советской республикой?

Полтора месяца Ландлер не видел ни минуты отдыха. Он обещал жене и дочке провести почти весь день с ними, а вечером, после выступления на митинге, поехать к матери. Рано утром они всей семьей отправились на прогулку, в сером наркомовском автомобиле объехали город. Удивительный, невиданный первомайский Будапешт. Потом зашли в партийный клуб на проспекте Андрашши. Вместе с другими членами Революционного правительственного совета и их близкими смотрели с балкона на небывалую, ослепительную, всенародную демонстрацию, впервые не преследуемую правительством. Ведь теперь у власти стояли те, кто прежде смело организовывал нелегальные первомайские празднества.

С балкона они приветствовали народ, махали и махали руками. И люди, проходя сплоченными рядами по улице, тоже горячо приветствовали руководителей Советской республики. Чествовали всех их поименно, поднимали плакаты, выкрикивали лозунги. Ландлер никогда не был так сильно растроган; он то и дело вытирал стекла очков. Майский порывистый ветер, золотистый солнечный свет, запах сирени, бездна оттенков красного цвета развевающихся повсюду полотнищ, всеобщее торжество — все это потрясло его, вошло в плоть и кровь, запомнилось на всю жизнь. И тем больней ощущалась сейчас тревога, угроза опасности.

Они пообедали в клубе. В празднично убранном зале, за нарядным столом, под огромными портретами Маркса и Ленина. Ели лишь то, что в нынешних трудных условиях могло стоять на столе во всякой рабочей семье. К праздничному обеду подали кусочек мяса с несколькими картофелинами. Вместо торта Илона и Бёже угощались фруктовыми вафлями, запивая их «черным» кофе, то есть желудевым кофе на сахарине, который подавали во всех кафе. Да есть ли другая страна на свете, не считая, конечно, Советской России, где уровень жизни пролетариата — мерило для руководителей государства? По одежке протягивай ножки, живи как скромный человек из народа, а потом, когда страна станет на ноги, ты тоже постепенно вместе со всеми заживешь лучше. Разве можно назвать социалистом того, кто осмелится утверждать, что эта власть не удержится, не способна долго удержаться?

Сегодня Илона, жена наркома, не надела на шею тоненькую золотую цепочку. И правильно сделала: нет ничего красивей ее отливающих бронзой волос, хрупкого изящества, счастливой улыбки.

Тринадцатилетняя Бёже на всю жизнь запомнит впечатления этого первомайского праздника; еще ребенком видела она грозно протестующих участников бурных воскресных митингов в тесных харчевнях, а теперь они вышли с ликованием на улицы свободного города.

И сам Ландлер, сорокачетырехлетний, немало испытавший на своем веку человек, мог убедиться, что его посевы взошли. Сбылось то, за что боролся долгие годы, с самой юности.

Со студенческой скамьи он был противником Габсбургов, сторонником революции и страстно желал, чтобы страна его стала поистине независимой и демократической. Ио и тогда это уже не удовлетворяло ни страну, ни его самого. Стоя во главе нелегального движения железнодорожников, лишенных права создавать свою политическую организацию, он, социалист с пятнадцатилетним стажем, с особым вниманием следил за поучительными событиями в России в октябре 1917 года. С тех пор целью его жизни стала борьба за пролетарскую революцию. В октябре не случайно его отстранили: буржуазная демократия и он были несовместимы; Ландлер отказался тогда от предложенного ему государственного поста. Он вывел железнодорожников на дорогу свободы и по-прежнему руководил левым крылом социал-демократической партии.

Он боролся за более широкую и полную революцию, но иначе, чем его товарищи-коммунисты, создавшие в ноябре 1918 года свою партию по инициативе возвратившихся из Советской России коммунистов.

Многие из них смотрели на него с удивлением, некоторые ставили ему в упрек, что он, стремясь к той же цели, не идет по их пути. А он, откликнувшись в октябрьские дни на призыв Белы Куна из Москвы, не перешел потом в коммунистическую партию, хотя и не чуждался ее, как многие социалисты из канцелярии и Совета солдат. Его непосредственная деятельность открывала перед ним иной путь, ставила другие задачи.

Народное восстание привело к буржуазно-демократической революции; после сформирования буржуазного правительства, демагогически назвавшего себя «народным», недовольные половинчатым решением трудящиеся массы необычайно быстро полевели. Но старые рабочие еще сохраняли веру в прославленные в прошлых боях имена руководителей социал-демократической партии. Ланд-лер считал, что в ходе событий реформисты непременно разоблачат себя и рано или поздно их изгонят из своих рядов революционно настроенные социал-демократы. А если бы левое крыло вышло из партии, то из-за реформистского руководства она превратилась бы в малочисленную правую рабочую партию, — произошел бы окончательный раскол.

Влияние революционно настроенных рабочих было столь велико, что Тарами и его сторонники вынуждены были постоянно приглашать Ландлера и еще двух представителей левого крыла, Хамбургера и Енё Варгу, на совещания партийного руководства. Они, левые, держались особняком внутри старой партии, будучи фактически коммунистами но своим убеждениям. Выступая пятнадцатого марта у памятника Петёфи от имени социал-демократической партии, входившей во II Интернационал, Ландлер сказал: «В этой революционной атмосфере родится III Интернационал мирового пролетариата, который освободит мир!» И вскоре произошло то, на что он раньше рассчитывал: руководители правого крыла, реформисты Тарами и Пейдл, откололись от социал-демократической партии, которая, полевев, восстановила единство…

Пока Ландлер сидел, погруженный в раздумье, Илона и Бёже оживленно болтали. Потом дочка обратилась к нему:

— Папа, расскажи, как ты ходил в тюрьму к Беле Куну.

Она точно прочла его мысли. Что и говорить, они, левые социал-демократы, ревностные сторонники пролетарской революции, несмотря на общую цель, с некоторым недоверием смотрели на коммунистов, так же как и те на них. Все-таки они были в разных партиях. «Почему вы не с нами?»-нетерпеливо спрашивали коммунисты. «А почему вы не с нами? Почему, выйдя из старой партии, вы ведете борьбу не с нами вместе?» В конце февраля коалиционное правительство[23], членами которого были Тарами, Бём и Кунфи, возложило ответственность за перестрелку, возникшую во время проводимой коммунистами демонстрации, на лидеров новой партии и арестовало их. Полицейские жестоко избили Белу Куна. Услышав об этом, потрясенный Ландлер вместе с Енё Варгой и Бокани поспешил в тюрьму, чтобы помочь арестованным. До полуночи проговорили они с коммунистами, и Ландлер пришел к заключению, что без целеустремленной организующей силы коммунистов левое крыло социал-демократической партии не сможет дать реформистам должного отпора. Потом он подготовил юридическую защиту арестованных, с которой должен был выступить на суде его брат Эрнё, примкнувший к коммунистической партии…

Взглянув на полное ожидания личико Бёже, Ландлер встрепенулся.

— О чем ты просишь? Рассказать, как я в первый раз пришел к Куну?

— Нет, — покачала головой девочка. — Как ты пошел к нему в тот раз, когда вы решили объединить партии. Если бы партии не объединились, не было бы пролетарской диктатуры, Первомая в этом году и всего остального, правда ведь?

— Да. Я уже рассказывал тебе.

— Очень мало.

— У тебя для нас почти не остается времени, — посетовала Илона.

Знаменательное событие произошло двадцать первого марта. Тучи сгустились над правительством. Брожение требующих земли крестьян, недовольство безработных и инвалидов, выступление помещиков против земельной реформы, саботаж буржуазии в народном хозяйстве, контрреволюционные вылазки реакции, назначенная на двадцать третье марта демонстрация рабочих в защиту арестованных коммунистов и, наконец, ультиматум Антанты, добивавшейся согласия правительства на оккупацию почти половины Венгрии, — все это поставило «народное» правительство в очень трудное положение. Представители буржуазии предложили передать власть социал-демократам, надеясь таким путем сохранить буржуазный строй и отклонить требование Антанты. Собравшиеся для обсуждения этого вопроса руководители социал-демократической партии знали, что доверием у рабочих пользовались уже только коммунисты. Даже центристы, Бём, Кунфи и Велтнер, понимали, что лишь в союзе с коммунистами они смогут удержать власть, поэтому надо было вести с ними переговоры. В разгар бурного спора Ландлер почувствовал толчок в груди — предупреждение, что надо незамедлительно действовать…

— Расскажи, папа, — упрашивала его девочка.

— Про то, как на партийном заседании я вскочил и заявил, что иду вести переговоры с коммунистами?

— Да, да. Про это.

— Ну, хорошо, — он взял дочку за руку. — Они сидели в тюрьме. Знаешь, в той, где ты годом раньше меня навещала. Там, как я убедился, царила уже совсем иная атмосфера. Революционный дух проник в какой-то мере и в прокуратуру, и в конторы тюрьмы, во всяком случае внушал страх перед будущим. Надзиратели не решались больше придираться к политическим заключенным. Двери в камеры коммунистов были открыты настежь. Там устраивали семинары, читали газеты, писали статьи. Еще во дворе я встретил Белу Санто и сказал ему, по какому делу иду. И он повел меня, указывая дорогу. Кун в своей камере громко диктовал воззвание. «Добрый день, батя, я собираюсь задать вам жару!» — приветствовал он меня.

— Почему он назвал тебя «батя»? — с удивлением спросила Бёже.

— «Господин Ландлер» прозвучало бы слишком официально, «товарищем» он не мог меня назвать, потому что мы были в разных партиях. Он сказал, что диктует нечто не очень приятное для социал-демократической партии. «Вы можете больше не заниматься подобными вопросами, — тут же выпалил я, — последние события положили конец разобщенности наших партий. Сейчас заседает руководство социал-демократической партии, обсуждает создавшееся положение. При мне на заседании все говорили, что теперь уже абсурдно формировать правительство из одних социал-демократов. За исключением Тарами и Пейдла, все за то, чтобы мы вместе с вами взяли власть в свои руки. Меня послали сообщить вам это. Основанием должно послужить не что иное, как то, на чем вы недавно уже решительно настаивали, — объединение двух партий на идейной платформе коммунистической партии и провозглашение диктатуры пролетариата. Если вы согласны, правительство можно создать немедленно».

Ландлер улыбнулся при мысли, что на заседании социал-демократической партии и речи не было о таком основании для переговоров. Но разве можно было действовать иначе, если ситуация для социалистической революции созрела?

— Знаешь, мы договорились, — глубоко вздохнув, продолжал он, — что к вечеру и они и мы выделим комиссию для переговоров, наша придет в тюрьму, и соглашение будет подписано. — Привычным жестом Ландлер небрежно смахнул с пиджака упавший с сигареты пепел. — Я вернулся на заседание социал-демократической партии в самый разгар ожесточенного спора, когда страсти накалились и невозможно было прийти к согласию. Я воскликнул: «Соглашение достигнуто!» Все, кроме правых, обрадовались. Вскоре выбрали комиссию, заседание закрыли, и все разошлись.

«И никто не спросил, — мысленно продолжил он свой рассказ, — на каких условиях предложил я коммунистам вести переговоры».

Заметив на его выходном костюме серое пятно от пепла, Илона принялась заботливо счищать его. Он, как обычно в таких случаях, сидел, откинув назад голову и поджав губы, недовольный тем, что ему помешали. Наконец пятно исчезло. Но от внимания Илоны не ускользнуло, что искорка, упавшая вместе с пеплом, выжгла на ткани малюсенькую дырочку.

— Я же не министр, а нарком, — сердито проговорил он. — Бедный пролетарий не почувствовал бы ко мне доверия, если бы я обращал слишком много внимания на свою одежду.

— Но как можно не обращать на нее внимания! — возразила жена. — Материю не купишь. Расползется на тебе костюм, что будем делать?

— Ну, хорошо, хорошо, — пробормотал он и снова обратился к Бёже: — Тогда уже вместе с Хаубрихом, Кунфи, Велтнером и Поганем, единственным левым среди них, мы отправились в тюрьму. И в камере Куна встретились с комиссией коммунистической партии: с самим Куном, Клепко, Янчиком, Ваго и Белой Санто. В коридоре набилось полным-полно народа, пришли из города коммунисты и левые социал-демократы, которым не терпелось обсудить свежие новости с партийными руководителями. Насчет объединения партий договорились быстро, почти без споров, и подписали соглашение.

— Почему Бела Кун не назвал тебя Стариком? — после недолгого молчания вернулась Бёже к началу разговора. — Ведь и так мог он тебя назвать?

— Может, не знал, что меня зовут Старик, а может, забыл, пожал он плечами.

Воспоминания об этом дне доставляли ему огромную радость.

Уходя из тюрьмы, он размышлял о том, как Будапешт примет весть об огромном историческом повороте в судьбе страны, народа, а возможно, и всего мира. О том, что вслед за Советской Россией рождается Венгерская Советская Республика; теперь уже все должны понять: 1917 год — начало мировой революции, и Венгрия — второе звено этой цепи…. В тот день была забастовка типографских рабочих, газеты не вышли. Ландлера охватила тревога: кто узнает обо всем раньше, народ или располагающие прекрасной службой информации секретные группы контрреволюционных офицеров, готовых перейти в наступление? А если последние, проведав, что власть уже не в руках правительства и еще не в руках рабочих, попытаются совершить путч?

Выйдя за ворота, он слегка успокоился. Тюрьму окружала толпа недавно прибывших солдат, на офицерской форме их командиров не было знаков отличия. Об этих революционных офицерах было известно следующее: утром на митинге в Чепеле Совет солдат под давлением рабочих решил присоединиться к коммунистической партии, и офицеры эти пришли теперь защитить, освободить из тюрьмы коммунистов. Перед тюремной оградой стояло множество машин, которые захватили по пути сюда революционные солдаты. Из здания тюрьмы доносились распоряжения освобожденных уже коммунистов: «Машину — за товарищем Самуэли!», «Десять автомобилей к зданию партийного комитета на улице Вишегради, там сообщат, где в городе сегодня партдень. Всем передайте новости!» Офицер посадил Ландлера и других членов комиссии в реквизированную машину, и они поехали на заседание комитета социал-демократической партии, чтобы объявить о соглашении.

А когда вечером под моросящим дождем Ландлер шел в партийный секретариат на проспект Эржебет, где готовились к заседанию руководства двух партий, по улицам уже разъезжали машины, полные солдат с красными флагами, по Кёрут, распевая революционные песни, шагал празднично настроенный народ, а возле общественных зданий ходили вооруженные штатские патрули с красными нарукавными повязками. Значит, коммунисты своевременно сплотили и мобилизовали наиболее сознательных рабочих; все главные пункты города перешли в руки только что созданных красных отрядов. В стране еще не было правительства, но революция уже победила; победила без всякого кровопролития. Войдя в секретариат, Ландлер сразу увидел уже освобожденного из тюрьмы и полного энергии Белу Куна, он оживленно разговаривал с кем-то.

Стало быть, воплотилась — и как прекрасно воплотилась! — и эта его мечта: партии объединились. И в довершение всего власть перешла в руки рабочих.

— Руководство двух партий коллегиальное, — продолжал объяснять он дочке, — то есть объединенное партийное руководство, откуда добровольно выбыли сопротивлявшиеся раньше правые социал-демократические лидеры, избрало правительство рабочих, Революционный правительственный совет.

У девочки заблестели глаза.

— И ты был сразу двумя наркомами!..

— А остался одним, — засмеялся Ландлер. — Кроме наркомата внутренних дел временно, несколько дней, мне пришлось руководить наркоматом торговли. Сразу не нашли подходящего человека.

— Хотели, чтобы железные дороги были в ведении твоего отца, — заметила Илона.

— Да, дочка. Потом этот вопрос решили так: железные дороги передали наркомату внутренних дел.

Первой его заботой было тогда упорядочить заработную плату железнодорожникам. Разве думал он прежде, борясь с Ференцем Кошутом, что будет когда-нибудь обладать такой большой властью и сможет обратить ее на благо рабочим? Да, он действительно добился осуществления своих мечтаний и с полным правом может сказать: «Мгновенье, повремени!», а потом умереть. Вот самое прекрасное мгновение! Но слишком много дел!

— Тебе пора уже идти? — спросила Илона. — Ты что-то забеспокоился.

— На митинг? Я еще успею. Надо получше продумать речь.

— Хорошо. Я отниму у тебя всего минутку, — сказала жена. — Как мы условились, я с Бёже пойду туда послушать твое выступление, а потом к маме хорошо бы заглянуть…

Илона не успела договорить: к их столу подошел военный в черной кожанке, к поясу его были пристегнуты два огромных револьвера в кобуре. Блестящая портупея, кобура, кожанка придавали необычайно воинственный вид румяному усатому бойцу-ленинцу[24].

— Извините, товарищ Ландлер, — боец вытянулся перед ним, отдал честь.

— Что нового? — спросил Ландлер.

Он узнал этого пария. На третий или четвертый день после установления диктатуры пролетариата рано утром он появился в его квартире и объявил, что ему приказали охранять товарища наркома. «У меня есть собственная тень, другая мне не нужна, а охранник тем более. Передайте вашему командиру, чтобы он больше не посылал вас сюда», — сказал тогда Ландлер.

— Опять хотите меня охранять? — продолжал он, разглядывая парня.

— Я служу теперь в Доме Советов, — ответил боец и, подойдя поближе, добавил: — Товарищ Бела Кун вызывает вас туда, товарищ нарком, срочно, немедленно!

— Как всегда, что-то помешало, — расстроившись и помрачнев, проговорила Илона. — Значит, теперь ты не сможешь пойти с нами, тебе же надо еще выступать.

— У меня автомобиль, — объявил пропахший порохом богатырь. — Я мигом доставлю вас, товарищ нарком. «Очень срочно», — гласит приказ. — Наклонившись к Ландлеру, он прошептал: — Товарищ Кун приказал убедительно просить вас, решается судьба пролетарской диктатуры. Вы срочно нужны ему!

— Раз нужно — значит нужно, — сказал он жене. — Через час мы встретимся у зала промышленных выставок, хорошо? — И тихо прибавил еще несколько слов, которые с трудом уловила Илона: — У меня такое чувство, будто сегодняшний день, какой бы он ни был, хороший или плохой, еще только начинается.

И он потрепал по волосам смотревшую на него большими глазами дочку.

14

Ландлер подъехал на машине к берегу Дуная. Члены советского правительства жили в гостинице «Венгрия», которую теперь называли Домом Советов. Одни наркомы лишь недавно перебрались в Будапешт, другие, уйдя на фронт во время мировой войны, лишились квартир; из тюрем, подполья пришли они к власти. Когда члены правительства поселились в одном доме, легче стало обеспечивать им питание и охрану, в случае необходимости устраивать экстренные совещания. Но Ландлер и еще несколько человек не переехали в Дом Советов. Он остался на старой квартире.

В Дом Советов он приходил редко, только как гость, ведь тянувшиеся с утра до ночи заседания Революционного правительственного совета и более гибкого органа, созданного для принятия срочных мер, Политического комитета из пяти человек, членом которого он тоже был, проходили обычно в бывшем здании совета министров, во дворце Шандор.

— Вас ждут. Товарищ Кун уже несколько раз спрашивал…

Отдав честь, начальник охраны Дома Советов показал ему, куда идти.

Беда, большая беда! Теперь Ландлер понял это. Он волновался, думал об опасности, но на самом деле не верил, не хотел верить, что пришла самая настоящая беда.

С двадцать первого марта до шестнадцатого апреля, еще две недели назад, была уйма работы, но все шло своим чередом, без особых трудностей. Различные мероприятия не встречали отпора, явных противников пролетарской диктатуры точно и не бывало. В эти созидательные дни из единой воли власти и народных масс родилось чудо. Разве не чудо создать за кратчайший срок совершенно новый государственный строй и безотказно действующий государственный аппарат? Все, кто хотел, а хотели сотни тысяч людей, нашли свое место в жизни и заложили по кирпичу в огромное воздвигаемое здание. Антанта, прославленная Антанта, изумилась, растерялась, не вспомнила про свой ультиматум «народному» правительству об оккупации территории, ультиматум, который новые власти отказались удовлетворить. По поручению Антанты Венгрию посетил английский генерал Смэтс, но он вынужден был доложить, что новый строй находит поддержку у самых широких слоев населения. Поэтому после двадцати шести безмятежных, ярких, почти ничем не омраченных дней никто не принимал всерьез возросшие за последние две недели опасности.

Шестнадцатого апреля войска королевской Румынии внезапно напали на Венгрию, и на восточном фронте, за Тисой, завязались бои. Неорганизованность и недисциплинированность лишь по имени красной, а в действительности унаследованной от «народного» правительства армии, сначала ложные донесения, а затем открытые контрреволюционные действия и, наконец, предательская капитуляция командования сильной воинской части, Секейской дивизии, внесли разброд и заставили отступить сражавшиеся за Тисой войска. Вновь назначенному начальнику штаба восточной армии Штромфелду[25] удалось превратить их хаотическое бегство в организованное отступление.

Ландлер ездил на фронт, пытался навести порядок, спасти положение. В одном селе он вместе с несколькими членами военного совета чуть не погиб; их спас Самуэли и отряд чрезвычайного трибунала, состоявший из бойцов-ленинцев. Большинство политкомиссаров на фронте, бывшие деятели социал-демократической партии, твердили, что солдаты не хотят сражаться за Советскую республику, и тут же признавались, что они пацифисты, — они не желали и не могли вести солдат в бой.

Было ясно, что не избежать политических последствий поражения, что у многих поколеблется вера в революцию, появится растерянность, но люди продолжали по инерции заниматься своими делами, ожидая, пока тревожная атмосфера разрядится сама собой.

В тылу жизнь шла своим чередом, словно вооруженный империализм и не думал душить Советскую республику. Правда, призвали в армию и начали обучать преданных делу революции солдат, чтобы сформировать из них несколько батальонов; приняли решение отправить на фронт наркомов, членов Будапештского совета рабочих и солдат, расклеили плакаты «Вступай в Красную армию!» и «К оружию!». Но никто не хотел верить, что может погибнуть власть, которая без кровопролития, без стычек, без политической борьбы перешла в руки пролетариата. Люди не могли отделаться от этой иллюзии, хотя и знали прекрасно, что их подстерегают тысячи опасностей. И политические деятели, которые теперь, по словам Корвина, проявляли нерешительность и пессимизм, четыре дня назад на последнем заседании Революционного правительственного совета еще стойко держались.

Пора наконец проснуться! Отказаться от иллюзий, признака слабости, терзался мрачными раздумьями Ландлер, быстро шагая по коридору. Теперь он больше не поддастся ложным слухам. На карту поставлена судьба сотен тысяч, миллионов людей, которые и сами еще не понимают ответственности момента, которых надо вести за собой, просвещать, предостерегать.

Он распахнул дверь.

— Входите! — при виде его закричал Кун; он торопливо пожал Ландлеру руку, потянув за собой, указал на кресло. — Наконец-то! Надеюсь, вы не изменились, такой же, как прежде…

Ландлер пытался припомнить, каким был Бела Кун до войны, в Коложваре, ведь полгода назад, после возвращения на родину из Советской России, Кун показался ему совсем новым, другим человеком. Молодой провинциальный деятель, страстно рвущийся вперед, — Тарами и его сторонники пытались создать ему в партии славу какого-то нетерпеливого новичка — стал прославленным, легендарным человеком с международным авторитетом, признанным вождем, завоевавшим доверие Ленина, участником русской революции и руководителем коммунистического движения военнопленных разных национальностей. С риском для жизни, пробираясь под чужим именем через захваченные контрреволюционерами города и села, Кун вернулся на родину. В Венгрии он создал революционную партию, оттеснившую старую, социал-демократическую. Он выступал с речами в казармах, однажды в него пытались стрелять, он продолжал говорить, убеждал солдат до тех пор, пока они не перешли на сторону коммунистической партии. Предвидя, что «народное» правительство собирается арестовать его вместе с товарищами, он не стал спасаться бегством, а пошел в тюрьму, чтобы уличить клеветников-министров в ложности состряпанного против него обвинения; когда полицейские избивали его, он обнаружил исключительную выдержку, смелость и наконец прямо из тюрьмы вознесся на вершину власти. А потом пожелал стать лишь наркомом по иностранным делам. Рядом с его коренастой фигурой казался незначительным рослый Гарбаи, председатель Революционного правительственного совета, — ведь все неизменно считались с тем, что говорил, предлагал, думал Бела Кун. Он уехал с родины незаурядным молодым человеком, а вернулся энергичным авторитетным вождем, хотя отсутствовал всего четыре года. Это такое же чудо, как другие чудеса революции, как замечательный плод недолгого, но вдохновенного труда.

Изумленный Ландлер опустился в кресло. Перед ним стоял сейчас другой Бела Кун: с пепельно-серым, искаженным от боли лицом, со слезами на глазах, постаревший человек в визитке и крахмальной, ослепительно белой манишке; такой костюм он носил постоянно, ведя различные переговоры с иностранцами.

— Нервы не выдерживают! — воскликнул Кун.

Он подошел к письменному столу и, отвернувшись, проглотил какое-то лекарство. В уголках его рта остались следы от белого порошка.

Бела Санто, нарком военных дел, который был в той же комнате, — он поздоровался с Ландлером грустным взглядом — сказал кому-то в дверях, что товарищ Кун не может никого принять и пусть его не беспокоят телефонными звонками.

Ландлер одобрил педантичную предусмотрительность Санто и попытался взвесить обстоятельства. «Расстановка сил в конечном счете такая же, как в «Астории», — вдруг подумал он с присущим ему юмором. — Кун и там присутствовал незримо, своим письмом. Он представляет сейчас партийное руководство, Санто — армию и я — Политкомитет. Можно браться за дело. Как в «Астории». Но тогда была другая гостиница и другая революция. Копаясь в наших днях, потомки, наверно, уловят только, что были те или иные гостиницы и те или иные люди. Поймут ли они, почему здесь в прекрасный день Первомая тайно совещались три наркома, один больной от волнения, другой занятый мыслью о смерти Фауста, а третий такой педантичный, словно составляет недельное расписание дежурств в казарме. Мы живем ради потомков, но разве они, поглощенные своими делами, не посмеются над нашими не понятными им заботами?»

— Расскажите товарищу Ландлеру о последних вестях с фронта, — Кун, приложив ладонь ко лбу, обратился к Санто.

— Сегодня утром наши войска на Солнокском плацдарме, по неизвестной причине обратившись в беспорядочное бегство, переправились через Тису. Там царит полный хаос. Некоторые воинские части покидают фронт, — монотонно отчитывался нарком по военным делам. — Мы должны учесть, что румыны, форсировав Тису, могут в любой момент двинуться на Будапешт. Наступающие на северном фронте чехи угрожают Шальготарьяну и Мишкольцу. И там мы не способны оказать им должное сопротивление. В обстановке трудно разобраться, потому что генштаб переезжает из Солнока в Гёдёлле, и наша связь с ним и его связь с армией временно прервана.

— Все хотят сдать без боя! — срывающимся голосом воскликнул Кун. — На меня оказывают сильнейший нажим. Некоторые товарищи из нашей объединенной партии считают, что мы не продержимся. Они просят меня не мешать развязке. По мнению «хорошо осведомленных» людей, я — единственное препятствие: я, мол, не хочу передать власть социал-демократическому правительству, к которому Антанта отнесется с доверием. Кунфи просто-напросто угрожает в случае моего отказа покончить жизнь самоубийством.

— Кунфи требует отставки правительства?

Бела Кун стоял, опустив руки, и Ландлер почувствовал жалость к нему, подавленному и больному, но тот, глубоко вздохнув, подошел к столу и, сев на стул, заговорил вдруг твердо и хладнокровно, словно его подменили:

— Не только Кунфи. Часть членов Революционного совета за отставку правительства.

— Предательство, — пробормотал Санто.

— Подождите. Может быть, не предательство… — возразил Ландлер. — Не без причины они так растерялись. Антанта стремится всячески добить нас: оружием, дипломатией, блокадой. Не весь пролетариат отличается сознательностью. Мобилизация рабочих в Красную армию идет недостаточно быстро. Сколько рабочих батальонов удалось сформировать нам после начала румынского наступления?

— Восемнадцать, — хриплым голосом ответил Санто.

— В лучшем случае всего восемь тысяч человек. А тем временем румыны заняли все левобережье Тисы. На востоке, севере, юге наши враги под ружьем. Советская Россия, ее Красная Армия далеко от нас. Из крестьян только самые бедные, батраки, на нашей стороне, остальные косятся на нас, — мы ведь обобществили землю вместо того, чтобы ее раздать. Финансовое положение трудное, не так просто наладить печатание бумажных денег. Чтобы подорвать нашу власть, крестьяне продают теперь сало, мясо, яйца и молоко втридорога и только на старые ассигнации. Из-за блокады Антанты не хватает промышленных товаров, тканей, одежды. Странно, что у некоторых партийных деятелей возникает вопрос, зачем терпеть все эти трудности. Если мы себе на него не можем ответить, то мы не вправе требовать жертв и от народа.

— Победа революции закономерна… — начал было Сан-то и хотел прибавить еще что-то.

Но Ландлер перебил его:

— Это формула. Я высоко ценю всякую теорию, но только по тому, как она претворяется в практике. И не во имя революционной веры, хотя и она должна быть, и не

из фанатизма, а из реальных политических соображений я буду и впредь твердо стоять за сохранение диктатуры пролетариата. Что даст народным массам отставка правительства? Что они выиграют при этом? Независимо от того, — есть ли в Венгрии пролетарская диктатура, Антанта готова принести в жертву нашу страну: ведь Венгрия потерпела поражение в мировой войне. Кроме того, Антанта стремится захватить государства, которые можно использовать в борьбе с Советской Россией. Ее не устроит и социал-демократическое правительство, — она же нисколько не считалась и с буржуазным правительством Михая Каройи. Да и как долго продержалось бы социал-демократическое правительство? Против него возражали реформисты при Каройи. Даже коалиционное правительство едва ли пришлось бы им по вкусу, так как они понимают, что, придя к власти, они вскоре разоблачат себя в глазах народа. Реформисты хотели бы при господстве буржуазии играть роль революционной оппозиции; тогда было бы трудней поймать их с поличным. Социал-демократы непременно восстановили бы капитализм, отказались от всех достижений, чтобы как можно скорей перейти в оппозицию.

— Вы правильно оцениваете положение, — сказал Кун.

— Я сам был социал-демократом. Знаю колеблющихся и реформистов. И хочу понять их до конца. Они поступят так же, если после падения революции чаша весов и не склонится в пользу крайней реакции, чего, впрочем, следует ожидать прежде всего. Пролетарскую диктатуру сменило бы тогда не какое-нибудь «умеренное» социал-демократическое правительство, а жестокий, беспощадный белый террор с виселицами, который последовал за Парижской коммуной и теперь у нас царит там, откуда белые временно оттеснили Красную армию. Белый террор принес бы населению больше страданий, чем тяжелые, все возрастающие бедствия и война.

— Хуже нет, чем добровольный отказ от власти пролетариата, — сказал Кун. — Малодушное отречение приведет к гибели строя, и сколько придется еще ждать, пока снова поднимет голову раздавленная революция. Я надеюсь, товарищ Ландлер, вы не сочтете это пустой теорией.

— Отнюдь нет! — воскликнул Ландлер. — Есть доказательства. Например, события в Германии. Носке и его единомышленники, немецкая социал-демократия в союзе с офицерством, учинили расправу над спартаковцами, убили Либкнехта и Люксембург. Вот печальный, позорный пример того, до чего доводит дух реформизма. Если бы перед глазами наших центристов, Кунфи и его товарищей, не было этого ужасающего примера, они никогда не поддержали бы диктатуру пролетариата. И у нас дело дошло бы до того же. И у нас могли бы убить Белу Куна и Са-муэли. Поэтому мы, несколько человек, поспешили тогда в тюрьму, чтобы защитить товарища Куна, преградить реформистам путь, чтобы у нас не повторилось нечто подобное. Кровавый разгром спартаковского движения открыл глаза венгерскому пролетариату, и пораженное головней семя подавленной революции взошло на нашей земле. Реформисты поняли наконец афоризм Велтнера[26]. На вопрос одного коммуниста, хорошо ли Велтнер подумал, прежде чем согласиться на объединение партий и подписать документ, он ответил: «Да. Через две недели мы подохнем, но по крайней мере избежим взаимной резни». Вот ключ к их действиям. У социал-демократов сегодня нет иного пути: или путь Носке, или путь Ленина. Велтнер хотел сказать, что он и остальные центристы, те самые, что бунтуют теперь, в той ситуации выбрали ленинский путь. Но теперь они не желают понять, что, сбившись с него, пойдут по стопам Носке, так как третьего пути нет. Но из слов Велтнера видно также, что при выборе пути их пугала возможность «подохнуть», и сейчас со все возрастающим страхом они ждут конца. Это еще не предательство, но до него один шаг.

— И предательство налицо, — тихо, с трудом проговорил Кун. — Я хочу оповестить вас: на семь часов я назначил заседание Политкомитета, нам придется решать уйму вопросов, ваше присутствие необходимо. — Он поправил топорщившуюся на груди манишку. — В данный момент наши дела не так хороши, чтобы нам еще больше осложнять ситуацию. Теперь все зависит от одного обстоятельства. — Кун положил руки на стол, вздохнул. — Я должен сообщить вам потрясающий факт. Полчаса назад Бём[27], якобы уехавший по неотложным делам в провинцию, передал мне через товарища Кунфи, что он как главнокомандующий армией считает положение на фронте безнадежным и стоит за немедленную капитуляцию. Он уже приказал прекратить военные действия.

— Как это приказал прекратить? — оторопел Санто.

— И даже ни с кем не посоветовался? — возмутился Ландлер.

— Просто уведомляет?

— Это лишь доказывает, что Революционный совет уже ни во что не ставят, — ответил Бела Кун.

— Ни во что не ставят? — повторил Ландлер, поднимаясь с кресла.

Когда он встал во весь свой огромный рост, Куну и Санто показалось, что его устами сам пролетариат выразил свое возмущение. Оба они тоже поднялись с мест.

— Если командующий армией распоряжается единолично, — Ландлер нервно поправил очки, — то мы, наркомы внутренних, иностранных и военных дел, можем втроем принять меры против этого. А дальнейшее пусть решает Политкомитет или Революционный совет.

— Мы непременно обратимся к рабочим. Власть принадлежит им! — стукнув кулаком по столу, воскликнул Кун.

— Нельзя медлить ни минуты, — хриплым голосом заговорил Санто. — Если прекращены военные действия, враг может беспрепятственно наступать. При таком приказе разложение начнется и в боеспособных частях, их охватит паника. Из боязни попасть в плен все станут рваться домой. Бегущие с фронта солдаты увлекут за собой остальных. Посеют малодушие. Начнутся грабежи, насилия.

— Учтите, все наши железнодорожные линии проходят, через столицу, — заметил Ландлер. — Кто едет домой в Задунайский край, на юг или на север, должен проехать через Будапешт. Следовательно, не пройдет и нескольких часов, как столицей завладеет паника.

— Надо помешать этому во что бы то ни стало, — решительно отрезал Бела Кун. — Товарищи, распорядитесь, пожалуйста, по линии своих наркоматов. Политическую сторону я беру на себя. Напрасно думают, что я никуда не гожусь, раз на меня напал приступ заработанной на войне болезни. — Он устало сел за письменный стол и с жадным любопытством спросил: — Что же вы предпримете?

Санто, успевший снять с вешалки и надеть ремень с кобурой, перечислил военные приказы, которые собирался немедленно отдать. Получив одобрение Куна, он надел фуражку и поспешно ушел.

Тем временем Ландлер позвонил по телефону Корвину и поручил ему в течение часа разыскать самых надежных ответственных работников наркомата внутренних дел, — в шесть вечера он проведет с ними совещание в здании парламента. Ландлер просил также передать кое-кому из руководителей профсоюза железнодорожников, чтобы они предварительно выяснили, не отдало ли сегодня МАВ каких-либо распоряжений по поводу транспортировки с фронта солдат и военного снаряжения.

— Благодарю вас, — тихо сказал Кун, когда Ландлер положил трубку.

— Я верю в рабочую власть, товарищ Кун. Народ и сегодня единодушно проголосовал за нее.

— Кунфи и прочие говорят: одно дело праздновать, ликовать, другое — постоять за себя.

— Поверхностное суждение. Я сказал бы иначе: рабочий класс, который так праздновал и ликовал сегодня, сумеет за себя постоять.

Кун облокотился о стол и устало, но одобрительно улыбнулся.

— Я согласен с вами, Старик. Против нас плетут политические интриги, а для нас ultima ratio[28] будет решение рабочих. Только при их поддержке мы победим.

«Не праздничное ликование, нет, — размышлял Ландлер в машине, которая через пять минут уже мчала его в Варошлигет. — Это было голосование, всенародное голосование».

Перед румынским наступлением, седьмого апреля, в Венгрии прошло настоящее народное голосование. Такого не было еще никогда в стране, где всеобщее избирательное право при тайном голосовании оставалось лишь требованием и обещанием. Выборы в Советы были тайными и всеобщими, только эксплуататоры не могли принимать в них участие. Избирательное право получили женщины. Впервые не прибегали к разным маневрам, чтобы отстранить рабочих, крестьян и национальные меньшинства от участия в выборах.

Возле зала промышленных выставок уже собралась толпа. У затянутой кумачом трибуны его ждали встревоженные Илона и Бёже.

— Нехорошие слухи ходят по Варошлигету, — прошептала Илона. — Говорят, будто румыны уже под Будапештом. Что ты скажешь? — Дрожащими руками она поправила ему галстук, одернула и застегнула пиджак. — Знаю, после митинга ты опять будешь очень занят. О нас не беспокойся. Мы поедем к маме и постараемся ее успокоить.

Стоя на трибуне, он вспомнил, что ему некогда было даже обдумать речь. Обращаясь к озабоченным, злорадствующим, встревоженным людям, он начал говорить:

— Не сомневайтесь, не придирайтесь, не бойтесь! Нынешний Красный май принес с собой возрождение пролетариата… — Слова пришли сами, он сказал, что рабочие не могут отказаться от власти. — Кто раз взглянул на солнце, не в состоянии жить при свете вонючей керосиновой лампы. Кто разорвал свои оковы, не захочет снова надеть их. Наши жертвы в борьбе за освобождение пролетариата не будут напрасными, взойдут новые всходы, еще более могучие.

Он остановился на минуту, чтобы набрать в легкие воздух, и взгляд его встретился со взглядом жены, — он увидел слезы в ее глазах.

Речь его часто прерывалась одобрительными возгласами. В заключение он сказал:

— Если венгерский пролетариат поймет, что вопрос идет о жизни и смерти, о том, быть или не быть; если осознает, что сейчас все принадлежит ему и он рискует все потерять, мы спасем власть пролетариата в Венгрии и укажем народам путь к свободе.

Замолчав, он несколько минут не уходил с трибуны, жадно следя за действием своих слов. С возвышения он хорошо различал людей, рукоплескавших только для отвода глаз; на некоторых лицах мелькали злорадные улыбки. Но большинство, огромное большинство, бурно выражало свое одобрение. «Надо, конечно, сделать скидку на приподнятое настроение праздничного дня, — он старался быть объективным, — но то, что сохранится от воодушевления завтра под исхлестанными дождем знаменами, будет уже чистой верой. Если вера останется хотя бы у половины собравшихся здесь людей, мы можем рассчитывать на них, они готовы, к действию», — успокаивал он себя.

Сойдя с трибуны, он издали помахал жене и дочке.

Когда он пробирался к машине, до него долетел обрывок разговора:

— Большая беда, видно, может стрястись. Но нам хоть голову не морочат. -

15

В одной из комнат парламента уже собрались все, кого вызвал Ландлер, только место Отто Корвина за длинным столом было свободно. Ландлер подошел к телефону, попросил соединить его с начальником политического отдела, но номер был занят. Извинившись перед присутствующими, он пошел к Корвину, чтобы узнать последние новости. Корвин попросил кого-то позвонить ему через десять минут, положил трубку и поздоровался с Ландлером.

— Вы пришли очень кстати, товарищ Ландлер. В течение десяти минут надо решить, арестовать нам эрцгерцога Иосифа вместе с сыном или выслать за границу. Ибо «граждане» Иосиф и Франц Иосиф Габсбурги, удрав из ссылки, приехали сюда и сегодня утром под чужим именем остановились в гостинице «Риц».

«Только этого недоставало», — помрачнел Ландлер. — Попытка контрреволюционного путча?

— По-моему, лишь мечта о реставрации, — пожал плечами Отто Корвин. — Преувеличивая наши трудности, они считают, что мы уже потерпели крах. Иосиф, видимо, приехал, чтобы быть под рукой у какого-нибудь победителя, который будет искать homo regius, желая юридически закрепить и санкционировать власть белых. Никакое контрреволюционное общество пока еще не может ссылаться на волю народа. — Насмешливый огонек вспыхнул в больших удлиненных глазах Корвина. — Маленький путч безусловно готовится. Но очень неумело, и мы сумеем его подавить. Уже давно мы следим за конспиративным офицерским обществом, которое сейчас собралось в холле гостиницы «Риц»; один офицер в форме с военными орденами и звездочками на погонах поет там песню о Кошутепод аккомпанемент цыган, чтобы отвлечь внимание посторонних и дать возможность единомышленникам спокойно совещаться под звуки музыки. Запершийся в своем номере Иосиф и путчисты-офицеры, очевидно, не знают ничего друг о друге. Все это отдельные симптомы нынешней ситуации.

С уважением смотрел Ландлер на начальника политического отдела. Этот молодой человек во время мировой войны был одним из самых смелых вождей антимилитаристского движения, вместе с Ландлером подготавливал в «Астории» победу буржуазной революции, затем стал одним из создателей коммунистической партии. Сведения Корвина были всегда точны, достоверны.

— Если так, мы не будем затевать громкого дела. Отдайте приказ отправить Иосифа и его прихвостней по месту жительства. Последние дни паническим слухам поддались многие, не только королевские выродки, — с горечью улыбнулся Ландлер. — Что еще нового?

— Ничего, — и Корвин пообещал прийти на совещание, как только освободится. На его столе звонил телефон.

Ландлер вернулся в зал, где уже обсуждались тревожные слухи, распространявшиеся по городу. Пока Корвин в своем кабинете давал указания работникам уголовного розыска, Ландлер, отведя в сторону руководителей профсоюза железнодорожников, поговорил с ними. МАВ, услышав, что ведутся переговоры о капитуляции, приостановил несколько часов назад переброску воинских частей на фронт и распорядился, чтобы уезжающие с фронта красноармейцы как можно скорей были доставлены в Будапешт.

Ландлер в негодовании сжал кулаки: значит, кое-кто из руководителей МАВ в заговоре против Советской республики, да, не мешало бы раньше получше к ним приглядеться.

— Без маршрутного листа железные дороги не должны перевозить ни одно воинское соединение, ни одного солдата, — сказал он решительно. — Господа из МАВ на рожон лезут, — кипел он. — Бегущих с фронта солдат нельзя пускать в Будапешт, надо спешно перебрасывать их обратно на фронт, к местам назначения, в воинские части. Прошу вас после совещания немедленно распорядиться об этом. И еще. Необходимо пойти завтра утром в паровозное депо, в главные железнодорожные мастерские и познакомить рабочих со сложившейся обстановкой. Сейчас я вас с нею познакомлю.

Тем временем пришел Корвин. Увидев, что нарком идет к большому столу, за которым обычно проходили совещания, собравшиеся быстро расселись. Среди них был и Эрнё Ландлер; старший брат едва успел с ним поздороваться, похлопав его по плечу. Работавший в Красной охране Эрнё во время частых отлучек Енё заменял его в наркомате, разрешая наиболее срочные вопросы. На опыте совместной работы в адвокатской конторе Эрнё научился понимать брата с полуслова и четко выполнять его указания.

Сидевший во главе стола Енё Ландлер встал, заговорил:

— Товарищи, первого мая, во время всемирного праздника трудящихся, пролетарская диктатура в Венгрии на грани поражения.

Он сделал паузу. Наступила глубокая, напряженная тишина, больше похожая на крик муки и растерянности. К Ландлеру были обращены ошеломленные, искаженные болью лица.

— Но при нашем твердом желании, — через минуту продолжил он, — завтра еще можно ее возродить, и тогда второе мая станет настоящим праздником венгерского пролетариата!

Тут присутствующие с облегчением вздохнули, зашевелились. Нашлись карандаши, зашуршали листы блокнотов. Ландлер видел, как и брат его вздохнул и, покраснев, расстегнул пиджак модного покроя.

Несколькими словами, кратко он обрисовал тяжелое положение на фронте. Имен не назвал, о прекращении военных действий умолчал, упомянул только, что не одна буржуазия злорадно радуется неудачам, но есть и социалисты, сеющие дух уныния и неверия среди рабочих.

— Некоторые партийные товарищи поддались позорной панике, — добавил он. — Словом, в данный момент мы потерпели поражение. И если дело так пойдет дальше, положение станет непоправимым. Все зависит от того, проснется ли пролетариат, встанет ли на защиту своих завоеваний. Поэтому все ответственные работники должны трезво оценить ситуацию. Упоенные победой революции, рабочие забылись. Психологически это понятно: они наслаждаются преимуществами своей власти. Порой они уже не удовлетворяются достигнутым, что тоже вполне понятно. Мы унаследовали от прошлого дворцы, парки, сокровища искусства, поместья, шахты, заводы, и все это передали в общественную собственность. Но мы унаследовали также тысячелетнюю отсталость, бедствия войны, — пролетариат не может отказаться и от такого наследия. Но он не должен поддаваться внушению, будто продовольственные затруднения и прочее — следствие, главным образом, нового строя, ведь и во время мировой войны и именно из-за нее жизнь народа была нелегкой. Государство может распределять лишь то, что у него есть. Мы получили плохое наследство не только у себя на родине, нам пришлось унаследовать и империализм в других странах, с оружием в руках выступающих против нашего молодого государства. Это следует учитывать. Можно, конечно, понять пролетария, когда он рассуждает так: сейчас я рискую головой, но когда же наконец начнут со мной считаться, когда я заживу хорошо? Однако завтра станет уже поздно, незачем будет рисковать головой ради лучшей жизни. Итак, ясно, из-за чего мы стоим теперь на краю гибели, ясней белого дня, что ни в коем случае нам нельзя потерпеть поражение. Мы должны, разумеется, очень доступно и с беспощадной откровенностью разъяснять все это массам.

Потом он перечислил ближайшие задачи: укрепить общественный порядок, предотвратить панику, распространение ложных слухов, вооруженные провокации. Сказал, что Красная охрана вместе с воинскими частями должна создать заградительную цепь, разоружать остатки распавшихся частей, устремившихся в Будапешт, не пускать их в столицу.

После выступления ему пришлось ответить лишь на несколько частных вопросов. Участники совещания поняли всю ответственность момента, и вскоре в наркомате закипела работа, точно было будничное утро, а не вечер — праздничного дня.

Около семи часов Ландлер отправился на заседание Политкомитета, он уже спускался по лестнице, когда его остановил Корвин:

— Утром я оповестил вас о закрытом совещании профсоюзных лидеров. Сейчас мне сообщили, что они приняли решение и отправились с ним к Беле Куну. Они требуют, чтобы власть передали созданному ими директориуму из двенадцати человек. Только он, по их словам, «сумеет мирным путем обеспечить неминуемый возврат от пролетарской диктатуры к буржуазной».

Ландлер закурил. «Да, прожженные бюрократы… Мы расплачиваемся теперь за наше великодушие или легкомыслие. А может быть, не в том дело: сорок дней — это сорок дней, и за такой срок немыслимо успеть все сделать. Не успели, например, провести перевыборы в профсоюзах, и там остались старые руководители…»

— Давайте немедленно известим по телефону Куна. — Ландлер, решив возвратиться, стал подыматься по лестнице, но, чтобы перевести дух, ему пришлось на минутку остановиться. — После победы мы не занимались профсоюзами. Казалось, раз существует пролетарская диктатура и власть, добровольно предоставляющая все трудящимся, профсоюзы превратятся в профессиональные кружки самообразования и общественные бюро. Мы считали, что еще успеем сменить их лидеров. А сейчас мы не можем своей властью пресечь их действия. Что же делать?

Ландлер позвонил Куну и для обстоятельного доклада передал трубку начальнику отдела.

— …На каком основании они требуют установления директориума? — повторил Корвин прозвучавший на другом конце провода вопрос. — На том основании, что военное положение катастрофическое, что наступление румынской и чешской армий может остановить только приказ Антанты. Но Антанта не желает вести переговоры с коммунистами, а профсоюзных лидеров признает как представителей прежней социал-демократической партии и рабочих организаций, поэтому те и считают, что в их руках судьба страны.

— Мы еще посмотрим, — пробормотал Кун и, поблагодарив за информацию, попросил к телефону Ландлера. — С ними, товарищ Ландлер, нам не о чем спорить, — продолжал он. — Выиграть время — вот в чем теперь наша задача. Нам надо выиграть время, чтобы завтра обратиться с призывом к самим рабочим. Я не дам «профсоюзникам» никакого ответа, а вызову их на заседание Политкомитета. Кунфи передал мне, что Бём не придет, без командующего армией мы все равно не сможем решить многих вопросов, а «профсоюзники» пусть дерут там глотку… У меня потом будет серьезный разговор с вами…

…В кабинете Куна было видно, как вспыхивают за окнами огни праздничных фейерверков. Но Ландлеру казалось, что это вспышки ураганного орудийного огня. Расширенное заседание Политкомитета проходило под треск петард, напоминавший шум сражения. Но еще рано было идти на приступ.

Бела Кун попросил Кунфи доложить со слов Бёма о военном положении и не мешал продолжительному обсуждению крайних выводов, сделанных из таких сомнительных слухов, как, например: «Будапешт лишился главной оборонительной линии», «С деморализованной армией нельзя защищать столицу» и так далее. Профсоюзные лидеры долго обсуждали вопрос о директориуме как о единственном выходе. Лишь к концу совещания Кун обратился к присутствующим:

— Пролетарская диктатура еще способна к обороне. Восемнадцать рабочих батальонов уже готовы к отправке на фронт и могут остановить наступление противника. Но надо обратиться с призывом к пролетариату, чтобы он немедленно взялся за оружие и защищал свою диктатуру.

— О таком решении думали и некоторые из нас, — озабоченно заговорил Кунфи, — но товарищ Бём считает, что это чистая революционная романтика.

— Романтика это или нет, обсуждению не подлежит, — заметил Ландлер. — Мы спросим мнение рабочих.

— Каждая минута дорога! Надо безотлагательно решать вопрос о директориуме! — зашумели «профсоюзники». — Мы требуем ответа!

— И этот вопрос я вынесу, конечно, на заседание Революционного совета, которое состоится завтра утром, — не повышая голоса, сказал Кун, и его заявление произвело впечатление разорвавшейся бомбы.

Профсоюзные лидеры, повскакав, возмущенно закричали:

— Зачем устраивать заседание Революционного совета?

— Власть в руках Революционного совета. Он должен вынести решение о своей отставке и о директориуме. — И Кун прибавил: — Но на этот раз на его заседании обязаны присутствовать председатели профсоюзов.

«Профсоюзники» решили уступить и примирились с отсрочкой. Они ушли, считая, что на завтра им обеспечена верная победа.

Кун пододвинул Ландлеру стул.

— Рабочие скажут свое слово. Завтра я организую ряд собраний, чтобы узнать их мнение. Но все эти собрания будут проведены днем, а утро мы посвятим разъяснительной работе. Останется ли власть в руках пролетариев, они будут теперь решать сами не принципиально — это нетрудно и немногого стоит, — а практически, на деле, вооружая свои отряды и немедленно отправляя их на фронт. Но мы должны знать, на что они готовы пойти. Собственно говоря, дело партии — организовать заводские собрания, но аппарат объединенной партии, где задают тон малодушные центристы, нельзя использовать сейчас для агитации. Мы сами должны ею заняться. Нести живое слово на все заводы! Живущие в Доме Советов коммунисты уже приступили к мобилизации наших лучших товарищей. Поговорите с глазу на глаз с находящимися здесь левыми социал-демократами, попросите их помочь нам.

Зазвонил телефон. Вскоре Кун, вздохнув с облегчением, положил трубку.

— Санто сообщает, что наши солдаты еще в Абони. Для них вопрос жизни, чтобы румынское наступление завтра же было остановлено. Я позвоню в Гёдёлле, там уже действует генштаб; если нужно и еще не поздно, пусть взорвут солнокский мост через Тису. — На прощанье, в дверях, Кун добавил: — Через час, наверно, я лягу спать. Мне сейчас необходим отдых. Да и вам тоже. Завтра вы должны провести одно очень важное совещание.

Через час, уже далеко за полночь, Ландлер покинул Дом Советов. Вконец измученный, он сел в ожидавшую его наркомовскую машину.

— Ко мне домой, — сказал он шоферу и, откинувшись на спинку сиденья, невольно зевнул.

Чуть погодя ему удалось немного собраться с мыслями. Снова действует генеральный штаб. Пока Штромфелд переезжал, Бём был единственным пастухом в стаде, а теперь начальник генштаба снова приступил к командованию армией. Каково мнение Штромфелда? Что думает настоящий солдат, а не главнокомандующий, который искушен в политике больше, чем в военном искусстве? Сможем ли мы избежать катастрофы на фронте?

— Товарищ, — обратился он к шоферу, — пусть домашняя подушка еще немного меня подождет. Сначала поедем в Гёдёлле, в бывший королевский замок, в ставку Красной армии.

16

В воротах замка он вспомнил, что уже поздняя ночь. Значит, ему придется разбудить начальника генштаба. В вестибюле, заставленном полупустыми ящиками, этот вопрос решился сам собой: там отдавал какие-то распоряжения высокий, подтянутый человек, сам Штромфелд.

Прежде чем отправить спать своих подчиненных, Аурел Штромфелд спустился в вестибюль посмотреть не разобранное еще штабное имущество, отложить то, что может срочно понадобиться. Он попросил Ландлера подождать несколько минут, пока он кончит. Но прошло не меньше четверти часа, пока начальник генштаба освободился и отпустил всех своих сотрудников, за исключением дежурных.

Штромфелда ничуть не удивил ночной гость.

— Все равно я не сплю, — сказал он Ландлеру и повел его к себе в кабинет. — Положение неясное. Рано утром мы выехали из Солнока, наша связь с воинскими частями, конечно, прервалась, лишь поздно вечером с половиной из них нам удалось ее наладить. За несколько часов положение сильно изменилось, так хмурый осенний пейзаж за окном вдруг превращается в вид унылого опустошенного края. Масса вопросов ждет ответа. Каждое сообщение может оказаться важным. — Он улыбнулся. — Для моряка, несущего вахту у компаса, нет ночи. Товарищ главнокомандующий, — в его голосе прозвучали нотки раздражения, — рано утром укатил на своем поезде, и с тех пор о нем ни слуху ни духу.

На стене в его пустом еще кабинете висела только карта румынского и чешского фронтов.

И сам он, бывший полковник, в скромной форме командира Красной армии, без знаков отличия, показался бы теперь заурядным и неприметным тому, кто видел его несколько месяцев назад в полковничьем мундире с золотыми нашивками на вороте и рядом орденских ленточек на груди. «Только по выправке видно, что это военачальник, — подумал Ландлер, — да еще по спокойному, волевому, хотя сейчас и усталому взгляду. Да, взгляд у него энергичный и хладнокровный, но в то же время добродушный. И преданный!»

Ландлер принадлежал к тем людям, кто с первой минуты почувствовал доверие к этому полковнику, прослужившему немало лет в королевской армии. При «народном» правительстве многие офицеры вступили в социал-демократическую партию (туда хлынули представители так называемых средних слоев), был создан даже профсоюз офицеров. За Штромфелдом в королевской армии укрепилась слава патриота, человека с незаурядными способностями и демократическими взглядами. Ему предложили вступить в социал-демократическую партию, но он, не желая следовать моде, попросил дать ему сначала возможность познакомиться с социалистической литературой, а потом уже принимать решение, которое повлияет на всю его жизнь. Через некоторое время он скажет: «Я вступаю в партию как убежденный социалист». Когда Вилмош Бём стал министром военных дел в «народном» правительстве, он пригласил к себе на пост государственного секретаря этого полковника — настоящий клад — и после начала румынского наступления выдвинул его на пост начальника генштаба. Во время боев на левом берегу Тисы Штромфелд сделал все, чтобы избавить Красную армию от тяжелых последствий предательства бывшего полковника Кратохвила.

«Возможно, Шромфелда выдвинул Бём, — размышлял Ландлер, глядя на сидевшего против него военного, — но он не тем миром мазан, чтобы быть чьим-либо ставленником». Усталый начальник генштаба постепенно оживился и с неожиданной словоохотливостью стал перечислять Ландлеру своих сегодняшних посетителей: днем к нему приезжал Санто, вечером Самуэли, а недавно звонил по телефону Кун. Неудивительно, что правительство обеспокоено положением на фронте. Самуэли хочет отобрать несколько боеспособных частей, чтобы выяснить обстановку у Солнока. Неизвестно, что там происходит, переправились румыны через Тису или нет. Возможно, беспорядки в городе возникли только из-за паники. На рассвете туда вылетал на разведку аэроплан. Завтра, самое позднее послезавтра, сможет начаться контрнаступление, а пока неясно, нужно ли оно. Нарком Санто сказал, что до него дошли слухи о каком-то приказе прекратить военные действия.

— Откровенно говоря, я не поверил, — раздраженно продолжал Штромфелд. — Можно отдать приказ об отступлении, то есть разрешить противнику временно продвинуться вперед на отдельном участке фронта, пока не заключено перемирие, означающее прекращение военных действий. Ведь я могу перестать воевать, а противник? Такой приказ нельзя отдавать, нельзя ему подчиняться.

— Однако такой приказ отдан, — подтвердил Ландлер и прибавил, что на его основании МАВ сделал соответствующие распоряжения, которые пришлось отменить.

— Мне тоже известно об этом приказе, — кивнул начальник генштаба. — Не прошло и часа после моей беседы с наркомом Санто, как явился политкомиссар Фюлекской дивизии, потом политкомиссар шестой дивизии. Оба возмущались, что им приказано вести переговоры о перемирии без всяких условий для противника. Значит, речь идет о капитуляции. Вскоре в нескольких воинских частях спохватились, поняв, что это недопустимо. Я, конечно, сказал, что приказ некомпетентный, и строго-настрого распорядился вопреки слухам оказывать противнику самое энергичное сопротивление. Надеюсь, загадочный этот приказ не создаст новых трудностей.

Штромфелд прервал ненадолго разговор и, предложив Ландлеру сигареты, попросил дежурного принести кофе.

— Наверно, крайнее преувеличение, будто Будапешту грозит непосредственная опасность, — продолжал Штромфелд, помешивая кофе. — Румыны захватили территорию восточней Тисы, они не могут форсировать наступления, иначе их коммуникации слишком растянутся. С Солноком, возможно, у них связаны какие-то планы, и они хотят создать там свой плацдарм. Защищенные Тисой, мы безусловно можем за несколько дней перегруппировать наши части и подготовиться к обороне. На сегодня положение не тревожное, — негромко сказал он, поглаживая усы, но вдруг повысил голос: — Однако рано или поздно станет тревожным! Когда румыны попытаются переправиться через реку. Ведь чехи действительно наступают, и нам грозит поражение. Мы постоянно вынуждены думать о круговой обороне и держать на всех фронтах большие воинские соединения. Силы наши раздроблены. Впрочем, линии фронтов настолько растянуты, что оборонять их могла бы только огромная армия, о которой нам нечего и мечтать. Если придется вести круговую оборону, мы безусловно потерпим поражение.

Штромфелд замолчал и с сумрачным лицом углубился в свои мысли.

— И все-таки положение небезнадежное, — заговорил Ландлер, — если венгерский пролетариат действительно дорожит новым строем.

Подняв голову, начальник генштаба посмотрел ему в глаза.

— Нужны солдаты! Тогда мы кое-как выпутаемся. У нас единственная возможность: перейти где-нибудь в наступление. Одному из противников нанести такой тяжелый удар, чтобы у других отбить охоту совать к нам нос! Когда Ландлер сказал, что именно теперь возникла мысль вооружить и отправить на фронт всех сознательных здоровых рабочих, без которых можно обойтись на производстве, он думал, начальник генштаба обрадуется. Но Штромфелд слушал его, понурив голову. Потом спросил, сколько их будет — тридцать, сорок, пятьдесят тысяч?

— Мало! — воскликнул он наконец. — Сто тысяч новобранцев и то мало, чтобы обеспечить оборону на всех фронтах, а на одном начать стремительное наступление. Впрочем, и дисциплина… Немало времени понадобится, чтобы из мобилизованных рабочих сделать настоящих солдат, привить им боевой дух. У нас нет времени.

Ландлер готов был возразить, но Штромфелд не дал ему.

— Нет времени, говорю я. Если мы вооружим рабочих винтовками, это еще не значит, что их можно отправить на фронт. Большинство их, даже с военных заводов, не умеют пользоваться оружием, во время мировой войны они были освобождены от воинской повинности. — Вдруг он заговорил о другом: — Не обижайтесь, товарищ Ландлер, я немного подумал и считаю, вы неправильно подошли к нелепому распоряжению МАВ. Скажите, как мне навести порядок в армии, если впавшие в панику и рвущиеся домой солдаты вынуждены болтаться здесь, потому что не могут проехать поездом через Будапешт?

— Вы правы, — признался Ландлер. — Я не с военной, а с политической точки зрения смотрел на дело. А что если нам деморализованных солдат, едущих в одном направлении, сажать в особый скорый поезд и без остановки в Будапеште отправлять туда…

— …где их раньше призвали в армию и где теперь за них возьмутся как следует, — договорил за него Штромфелд и послал офицера за картой железных дорог.

И потом, склонившись над разложенной на столе картой, они принялись обдумывать, как лучше проделать эту операцию.

На карте Будапешт казался диковинным, стоногим красным жуком, чьи невероятно тонкие, чрезвычайно длинные и удивительно гибкие лапки торчат во все стороны.

Об основных принципах они договорились в два счета. Потом решили создать комиссию из представителей генштаба, наркомата внутренних дел и МАВ, которая завтра же займется переброской солдат. Штромфелд тут же отдал соответствующий приказ дежурному офицеру.

Тот ушел, а начальник генштаба продолжал внимательно изучать карту железных дорог, по рассеянности он вновь зажег тлевшую еще сигарету, потом, оживившись, повернулся к Ландлеру.

— И нужна не такая уж большая армия. Как удобно расположены наши железнодорожные линии! За несколько часов можно добраться из центра страны до любой окраины. Вот здесь, — он постучал пальцем по карте, — около Будапешта, надо сосредоточить почти все наши силы, а на более или менее спокойных участках фронта оставить только наблюдательные патрули, и тогда отсюда, из центра, и пол-армии легко перебросить к месту внезапного наступления. Да все равно, — тут же приуныл он, — теперешний контингент и для этого малочислен и непригоден. Даже мечтать о контрнаступлении нелепо.

— Вы ошибаетесь, товарищ Штромфелд, — сказал Ландлер, положив на стол свою огромную руку. — У вас неправильное представление о мобилизации рабочих. Вы возразите: какая же у них дисциплина, военная подготовка, боевой дух? Отряды рабочих уже сформированы. Боевым духом пролетариат всегда отличался. Это дисциплинированный класс: заводская дисциплина — нешуточное дело, а есть еще дисциплина организованных пролетариев и боевой дух рабочего движения. Рабочих будут мобилизовывать по предприятиям, создавать заводские батальоны. Все это притершиеся друг к другу люди. У мастерового чутье к разным машинам, а винтовка и пулемет в конечном счете тоже машины. Инструкторами станут те, кто во время мировой войны побывал на фронте, командирами же — офицеры запаса из заводских служащих. Есть готовая армия, поверьте, товарищ Штромфелд! Надо только поставить ее под ружье. Или скажем так: через две-три недели будет готовая армия.

— Для круговой обороны этого недостаточно, — помолчав, сказал Штромфелд. — А для контрнаступления, возможно, сойдет. Поглядим, где же нам наступать.

— Примите совет штатского человека. Надо атаковать белых чехов, которые теснят нас сейчас у Шальготарьяна и Мишкольца.

— Почему именно их? — живо спросил начальник генштаба и, встав из-за стола, подошел к висевшей на стене карте. — Почему вы так думаете? — с нетерпением повторил он свой вопрос.

— Я мало был на воинской службе, лишь полгода как вольноопределяющийся. Но я люблю военную литературу. Произведения Клаузевица. Я преклоняюсь перед Кутузовым. Хотя я адвокат, меня всегда увлекало изучение тактики. По вашему мнению, Тиса — хорошая оборонительная линия. Затем мы можем рассчитывать на то, что наш союзник, Украинская советская республика, отвлекая от нас противника, начнет наступление в Бессарабии. Мне кажется, что и румын нечего особенно бояться. На юге мы не можем атаковать французскую армию, потому что она очень сильна, и при нынешней политической ситуации французское наступление поддержали бы и сербы, и чехи, и румыны, то есть нас принудили бы к круговой обороне. Следовательно, остаются чехи, — Штромфелд слушал очень внимательно, и Ландлер убежденно продолжал: — Тут есть еще одно важное обстоятельство. На этом участке легче всего поддерживать связь с продвигающейся к Карпатам русской Красной Армией. — Подойдя к карте, он всмотрелся в нее. — Считаю, наступать надо через осажденный Мишкольц к Кашше[29] и дальше.

— Это главная линия наступления? — поглядев на него, Штромфелд подумал, потом засмеялся. — Адвокатская тактика, как вижу, годится и на войне. Тут есть перспектива. И я верю в революционную войну с ее особыми резервами. Но тогда надо мобилизовать рабочих. Без них эти планы гроша ломаного не стоят.

Утром они расстались, придя к полному взаимопониманию. Начальник генштаба дал Ландлеру военную машину, — ведь тот по приезде в Гёдёлле отправил обратно наркомовский автомобиль, чтобы шофер успел отдохнуть.

Илона и Бёже еще спали, когда Ландлер вернулся домой. На цыпочках он прошел в ванную комнату, вымылся, побрился. А пока одевался, встала Илопа.

— Ты поспал немного? — спросила она. — Очень поздно, наверное, пришел.

— Довольно поздно, — солгал он. — Я капельку вздремнул. Видишь, какой у меня свежий вид?

И правда, он чувствовал себя посвежевшим. За ним пришла машина. Заехав в профсоюз железнодорожников, он проверил, как идет разъяснительная работа на железнодорожных предприятиях, потом побывал в наркомате внутренних дел и убедился, что там все в порядке. Корвин доложил, что румыны не вступили в Солнок, где бесчинствуют контрреволюционеры. Таким образом, подтвердилось предположение Штромфелда. До заседания Революционного совета оставался еще час.

Ландлер решил позавтракать в кафе и прочитать газету. Последнее время ему не приходилось бывать в кафе, и теперь с удовольствием он шел по сверкавшему металлом и мрамором светлому залу.

— А, товарищ нарком! — приветствовал его один из посетителей.

И тут же другой:

— Доброе утро, господин нарком!

Никто не решался подойти к нему. Отложив газету, Ландлер обратился к кому-то из знакомых. Минут через десять вокруг него собралась целая компания, громким смехом встречавшая все его шутки. Вскоре надрывался от хохота и бывший хозяин кафе, после конфискации заведения исполнявший должность управляющего. А Ландлер узнал, что в городе говорят, будто французская колониальная армия — спаги[30] и негры — повернула от Солнока к Будапешту и что офицеры сочинили сатирические куплеты:

Баю-баюшки-баю,

Про Антанту я пою,

Баю-баюшки, бай-бай,

Она придет — наступит рай.

Потом, простившись, он поехал к матери. Она всегда по-своему желала ему счастья, и хотя никогда не разделяла его взглядов, она обычно в конце концов уступала ему и самым лучшим считала то, что сын делал вопреки ее прежней воле. Теперь она стала убежденной коммунисткой, и Ландлер знал, что душа ее болит от тревожных слухов. Он успокоил мать, мол, катастрофа не произойдет, рассказал несколько анекдотов и, когда из ее заплаканных глаз покатились слезы от смеха, поехал во дворец Шандор.

У него хватило времени, чтобы с глазу на глаз обменяться несколькими словами с Белой Куном. Ландлер передал ему содержание своего разговора со Штромфелдом.

— Прекрасно! — воодушевился Кун. — Постойте, — он посмотрел по сторонам. — Где главнокомандующий?

Бёма опять не было.

Бела Кун пожал плечами и весело улыбнулся. Его словно подменили: он немного поспал, недомогание прошло, ночью он тщательно обдумал создавшееся положение, которое перестало казаться ему безвыходным, пришло несколько хороших известий, и всего этого было достаточно, чтобы он, точно переродившись, с обычной решительностью и уверенностью вошел в зал заседаний…

Без четверти три Ландлер сел в машину, устало откинулся на спинку сиденья. В ушах еще звучали ясные громкие фразы Белы Куна, который, открыв заседание Революционного совета, четко поставил вопрос — надо решать, или отставка правительства и директориум, или мобилизация всех рабочих, — иначе Советская республика погибнет!

Потом Ландлер явственно услышал ответы:

Кунфи: «По всем признакам у рабочих в настоящее время нет необходимых сил и боеспособности. Пусть директориум заявит о своей солидарности со всеми мероприятиями диктатуры пролетариата».

Самуэли: «Если Революционный совет не отстоит своей власти, отстоит ли свою власть директориум?»

Велтнер: «Директориум должен лишь поддерживать порядок, а не заниматься восстановлением старого строя. Пусть это делает Антанта своими силами».

Санто: «Отказ от власти был бы трусостью и предательством по отношению к рабочим».

Он сам: «Революционному совету при всех обстоятельствах надо сохранить власть. Больше всего повредило бы делу, если бы мы обрекли рабочих на белый террор».

Сначала голоса разделились поровну. Но потом перевес получили сторонники директориума, потому что об упадке настроения среди рабочих доложили представители правого крыла, Миакич и Пейер, который при «народном» правительстве приказал стрелять в шахтеров, требовавших обобществления шахт. Бюрократы из профсоюзов пошли в атаку…

Ландлер глубоко вздохнул и затем, немного успокоившись, словно увидел опять воочию, как встает Кун и монотонно говорит: «В три часа мы соберем политкомиссаров рабочих батальонов и спросим их, готовы ли они до последней капли крови защищать Будапешт. Я предлагаю послать туда Хаубриха и Белу Санто (то есть сторонника директориума и коммуниста). У металлистов пусть спросят Ференц Байаки и Енё Ландлер, готовы ли они действовать. А для окончательного выяснения вопроса в семь часов мы созываем всех пятьсот членов Будапештского совета рабочих и солдат».

И эта сухая на первый взгляд информация сразу изменила положение. Сторонники директориума не смогли ничего возразить. А струсившие, желавшие любой ценой добиться мира центристы угомонились, надеясь в глубине души на благоприятный для себя ответ рабочих. Правые старались скрыть свое раздражение и сидели молча. О директориуме уже никто не упоминал…

— Мы приехали, товарищ нарком, — сказал шофер.

Ландлер стряхнул с себя оцепенение и, выйдя из машины, прошел через вестибюль, где шумели собравшиеся металлисты, в большой зал через маленькую комнатку, предназначенную для докладчиков, ожидающих своей очереди выступать.

«Пока все в порядке, мы не ударили лицом в грязь. А теперь слово за металлистами», — подумал он.

Тут в дверях появился военный, худощавый, крепкий и энергичный, с тросточкой в руке — Вилмош Бём. Ландлеру показалось, что лицо Бёма похоже на череп с наклеенными усами. Он вспомнил, как с балкона «Астории» они вместе приводили к присяге солдат, но с тех пор Бём ничего не сделал для революции. В одном был уверен Ландлер: главнокомандующий не случайно появился здесь так неожиданно, он намеревается повлиять на металлистов.

Он был занят разоружением бегущих с фронта солдат, — объяснил Бём свое прежнее отсутствие и прибавил, что видел ужасные сцены. Хотя он не мог участвовать в важных переговорах правительства, продолжал главнокомандующий, но считает своим долгом лично проинформировать о военном положении хотя бы металлистов.

В своем выступлении Бём, очевидно, собирался нарисовать безотрадную картину, но Ландлер не возражал. Если рабочие действительно дорожат своей властью, это еще больше их расшевелит. Он предложил главнокомандующему открыть собрание.

Бём говорил сдержанно, кратко. Металлисты услышали о расхлябанности армии, о приближении противника — резкие слова, передававшие всю опасность положения. В зале стояла мертвая тишина, не слышно было даже скрипа стульев.

Потом выступил Ландлер. Он не ораторствовал, говорил просто, откровенно, не прибегая к красивым фразам. Не приукрашивал и не воодушевлял. Снова металлисты слушали молча. С места не раздалось ни одного замечания. Трудно было понять, что это означает. Ландлера от волнения даже пот прошиб.

— Мы ждем ответа на три вопроса, — под конец объявил он. — Ваш ответ решит судьбу венгерского пролетариата.

И сразу оглушительный крик из сотен глоток:

— Говорите!

Ощущая бешеное биение сердца, Ландлер бросил в зал:

— Вернем мы владельцам заводы?

Ответом было убедительное, красноречивое «нет!», обнадеживающее, энергичное, дружное, мощное «нет!».

— Передаст кому-нибудь пролетариат свою власть, завоеванную революцией?

Ему ответили так же единодушно и твердо:

— Нет!

И он задал третий вопрос:

— Тогда хотите вы с оружием в руках защищать диктатуру пролетариата, готовы вы тотчас выступить против империалистов-захватчиков, победить или умереть в борьбе?

Последовала неописуемая, незабываемая сцена, он и не ожидал такого неистового, безграничного воодушевления. Потрясенный до глубины души, он понял: этими людьми несомненно движет твердая внутренняя убежденность.

Других ораторов зал слушать не захотел:

— Хватит речей! К оружию! Дайте оружие!

Запев «Интернационал», металлисты хлынули на улицу и с песней пошли по городу, выражая свою поддержку пролетарской диктатуре.

Еще не было четырех часов. Ландлер поехал домой, чувствуя смертельную усталость.

— У меня есть несколько часов до начала заседания Совета рабочих, я успею поспать, — в дверях объявил он и добавил: — Сегодня настоящий праздник венгерских рабочих. Мы победили на собрании металлистов, победим и на заседании Совета рабочих. Знаешь, Ияона, мы ничего не скрыли, чтобы люди могли решать самостоятельно. И даже не воодушевляли их, просто взывали к их разуму, а не к чувствам. Вечером Совет рабочих безусловно скажет: «Завтра же возьмемся за оружие!» А тогда задача изменится. Идущих на войну, в огонь надо воодушевлять. Завтра утром я поеду в Северные железнодорожные мастерские, где будут провожать на фронт много рабочих, и скажу им всего несколько слов: «Я еду с вами!»

— А потом? — спросила ошеломленная Бёже.

— Действительно поеду с ними!

— Ой, папа, как бы мне хотелось посмотреть на тебя в военной форме!

«В военной форме?» — мысленно повторил он. Много лет назад, когда он служил в армии вольноопределяющимся, то носил мундир, но всего полгода, потому что из-за суставного ревматизма был демобилизован. А теперь хороший вид будет у него в военной форме, нечего сказать! Взгляд его остановился на зеркале гардероба, он осмотрел себя с головы до ног. Типичный отец большого семейства и завсегдатай пештских кафе, улыбнулся он. Вечно занятый, неряшливый, болезненно растолстевший адвокат с плохим обменом веществ, из-за которого толстеет и от казенного гуляша с фасолью.

— Главное — оружие, а не военная форма, — махнул он рукой.

Время неумолимо летело, было уже около пяти часов. Он пошел немного вздремнуть на диване и просил разбудить его в половине шестого.

Ландлеру казалось, что он закроет глаза и тут же уснет. Но его охватила смутная тревога. Словно он что-то забыл. Но что именно? Нечто важное. Он ворочался с боку на бок, а сон все не шел.

Вдруг он вспомнил. Профсоюзные лидеры! Что же теперь будет? Если лучшая часть пролетариата, десятки тысяч самых сознательных рабочих уйдут на фронт, как провести без них новые выборы в профсоюзы? Неужели допустить, чтобы там продолжали орудовать бюрократы?

Каждый шорох болезненно отдавался у него в голове. Заснуть он так и не смог.