После рассвета будет закат

Глава 1. С чего всё началось

Конец августа, 2000 г.

Оля

–

Ну что, Оль, ты как? Заселилась? Проводила предков?

Лариса стояла у крыльца, кутаясь в тонкое пальто, хотя сентябрь ещё не успел выстудить воздух. Я кивнула, но в горле застрял ком. Мама в последнюю минуту сунула мне в карман шоколадку, папа молча поцеловал в макушку. И всё. Я стою здесь, а они уже где-то далеко, и наш поезд ушёл в разные жизни.

–

Скучать буду, – выдавила я. – Дико.

Лариса промолчала, только кивнула куда-то в сторону. Я уже знала: если она не хочет говорить можно лбом об стену биться, не вытянешь. Я взяла её под руку, скорее для себя, чем для неё. Мне нужно было за что-то держаться.

–

Мы с родителями очень близки. Всегда вместе, – разоткровенничалась я, пока мы шли к двери. – Ближе мамы и папы у меня никого нет.

–

Ты со мной и это главное, – сказала я Ларисе, пока мы поднимались по лестнице. – Я до последнего боялась, что нас раскидают по разным этажам. Или вообще в разные корпуса.

–

Я тоже рада, что ты со мной, – Лариса открыла дверь и мы вошли в серое неприметное здание общежития.

Наша комната оказалась тесной, с жёлтыми обоями в мелкий цветочек, будто их клеили ещё при царе Горохе, и с окном во двор, где вечно орали местные алкаши. Но это было моё. Вернее, наше.

Я стояла посреди комнаты, сжимая в руке ключ, и мне казалось, что я только что подписала какой-то важный документ. Контракт со взрослой жизнью. Мелким шрифтом там наверняка было написано что-то страшное, но я пока не решалась прочитать.

Первые недели я летала. Лекции, семинары, списки литературы, преподаватели, которые казались то ли богами, то ли инопланетянами. Я заводила тетради, подписывая их каллиграфическим почерком, и подбирала обложки по цветам. Мне казалось, если всё делать правильно, то жизнь не посмеет подложить свинью.

Как же я ошибалась.

С Ларисой мы дружили уже год. Год – это срок, за который можно узнать человека. Ну, так мне казалось. Я не учла одного: узнать человека в «тепличных условиях» рабфака – это примерно то же самое, что оценивать характер кота, пока он сытый и дремлет у батареи.

Настоящая Лариса проснулась на второй неделе. Сначала это были просто гости. Потом гости с алкоголем. Потом гости с алкоголем и ночёвкой. Наша комната превратилась в проходной двор, а я – в бесплатную прислугу.

“Оль, свари пельмени”.

“Оль, вынеси ведро”.

“Оль, помой пол”

“Оль, у тебя деньги есть до стипендии?”

Я мыла, скребла, варила и молчала. Потому что мне казалось: если я начну возмущаться, они поймут, что мне тяжело. А кому какое дело до чужой тяжести, когда вокруг так весело?

– Ты просто слишком правильная, – сказала мне как-то Лариса, когда я в сотый раз попросила выключить музыку после полуночи. – Расслабься. Отдыхай. Живи, пока молодая.

Я посмотрела на неё, но ничего не сказала, потому что удобная Оля молчит. Удобная Оля улыбается и моет посуду. Удобная Оля не отсвечивает. Так и повелось: я везу, а они едут.

Однажды вечером я просто перестала убирать. Решила, пусть видят, к чему это приводит. Пусть очнутся, возьмут тряпку, поймут, что мир не держится на одной только Оле.

Через три дня комната напоминала филиал городской свалки. На столе красовалась плесневелая кружка, из которой, кажется, уже можно было выращивать пенициллин. Пол лип и выглядел устрашающе грязным. Запах витал такой, что хоть топор вешай.

Никто ничего не убрал. Никто даже не заметил, кажется. Всем было до лампочки.

Я продержалась ещё два дня. На пятый сдалась. Вымыла всё до стерильного блеска и скрипа, а потом долго сидела на подоконнике, глядя, как за окном зажигаются огни. И думала, зачем я это сделала? Почему не могу просто плюнуть? Почему мне не всё равно?

Ответа не было.

Но было другое – то, что разъедало сильнее усталости. Их разговоры. Бесконечные, липкие, как жвачка под партой, подробности личной жизни. Кто с кем, где, сколько раз и в какой позе. Я сидела за учебниками, вжимая голову в плечи, и чувствовала, как лицо заливает краской.

–

А у тебя, Оль, парень есть? – вдруг спросила Женя Михайлова, третья наша соседка, в перерыве между описанием очередного подвига своего нового ухажёра.

–

Нет, – выдавила я.

–

А почему? – она искренне удивилась. – Ты симпатичная. Не бойся, первый раз не больно, если мужик нормальный попадётся.

Я чуть не подавилась воздухом.

–

Я не боюсь, – сказала я. – Я просто… не так как вы это представляю.

–

А как? – прищурилась Лариса.

–

С любовью, – выдохнула я. – Чтобы не просто… ну вы понимаете. Чтобы вместе, навсегда, по-настоящему.

В комнате повисла тишина. А потом они засмеялись.

–

Оль, ты сказок в детстве перечитала, что ли? – вытерла слёзы Женя. – Любовь – это гормоны, химия. Пришла – ушла. Нельзя всё на одну карту ставить. Будешь ждать принца – останешься старой девой с тридцатью котами.

Я замолчала. Спорить было бесполезно. Но внутри заскребло: «Может, они правы? Может, я правда какая-то… не такая. Идеалистка».

Вечером перед семинаром по античной литературе я разложила учебники. Гомер. Троя. Гектор, Андромаха, прощание. Я читала и чувствовала, как щиплет в носу. Вот она – любовь. Без пошлости, без цинизма. Просто: «Ты для меня – всё, и я умру, но не отдам тебя». За окном темнело, я переписывала цитаты в тетрадь, и мне было почти спокойно.

–

Оль, сворачивайся, – Лариса впорхнула в комнату с пакетами. – К нам парни с шестого этажа идут.

–

Зачем? – спросила я, хотя ответ знала заранее.

–

В гости. Будем знакомиться.

–

Я не буду.

–

Будешь! – она уже раскладывала на столе хлеб и сало. – Про тебя, между прочим, спрашивали. Один парень конкретно интересовался. Такой, знаешь, настойчивый и очень симпотный.

У меня похолодели пальцы.

–

Я не хочу.

–

Оля, боже, не съедят же тебя, – закатила глаза Лариса. – Просто посиди, выпей с нами чаю. Познакомишься с живыми людьми, а не с мёртвыми греками.

–

Греки мёртвые, но умные, – буркнула я. – А твои живые…

Я не договорила. Потому что договаривать было неприлично.

–

Короче, я сплю, – я собрала книги. – Разбудите, если начнётся пожар или конец света. Всё остальное меня не касается.

Я легла лицом к стене, натянула одеяло до ушей и сделала вид, что меня нет.

Музыка грохотала. Смех взрывался каждые пять минут. Кто-то уронил табуретку, кто-то громко и пьяно искал штопор. Я лежала, стиснув зубы, и считала про себя строфы из «Илиады».

На двадцатой строфе кровать рядом со мной прогнулась.

–

Мышка, – выдохнули мне в ухо. – Какая красивая мышка. А чего прячешься?

Я окаменела.

Рука, тяжёлая, горячая легла мне на талию. Пальцы поползли вверх, к рёбрам, к лопатке. Я не дышала. Я вообще перестала существовать.

–

Не бойся, – дышали в шею. – Я хороший. Я тебя научу, как надо…

Он потянул край футболки вверх, намереваясь меня обнажить. И тут меня прорвало.

–

РУКИ УБРАЛ! – заорала я так, что, наверное, в соседнем крыле услышали.

Рванулась, скинула его с кровати, вскочила. Сердце колотилось где-то в горле, в глазах потемнело от ярости и стыда.

–

Не смей ко мне прикасаться! Ты… ты животное!

Я вылетела из нашей импровизированной спаленки в кухню, чуть не сбив с ног Ларису. Она что-то крикнула вслед, но я уже не слышала. Я бежала по коридору, сжимая кулаки, и думала только:

«Господи, какой же это ужас. Какой ужас, что это – норма. Что они считают это нормальным».

Вика из нашей секции, которая училась в параллельной группе, уехала на выходные. Я рухнула на её кровать, поджала ноги и уставилась в стену. Я не плакала. Я просто сидела и смотрела, как за окном качаются голые ветки.

Утром в нашей комнате пахло так, будто здесь переночевала рота солдат. Посуда горами громоздилась на столе, на полу валялись окурки, под кроватью стоял тазик. Я отвернулась, мне не нужно было знать, что там, но я догадывалась.

Я молча взяла сумку и ушла на пары. Когда я вернулась, в комнате сияла идеальная чистота, а Лариса стояла у плиты и мешала ложкой в кастрюле. Пахло борщом.

Я замерла в дверях, не веря своим глазам.

–

Чего встала? – буркнула Лариса, не оборачиваясь. – Проходи, остынет всё.

В шоковом состоянии я прошла в комнату. Села за стол, бесконца таращась на Ларису в фартуке.

–

Спасибо, – сказала тихо, когда она мне придвинула тарелку с горячим варевом.

–

Не за что, – ответила она и добавила, всё так же не глядя на меня: – Тот парень… он больше не придёт. Я сказала ребятам, чтобы к тебе ни ногой.

Я молча ела, не зная, что сказать. Был гнев, а сейчас словно испарился.

–

Ты не злись на меня, – вдруг сказала Лариса. – Я ж… как умею. Думала, тебе тоже надо. А ты, оказывается, другая.

–

Какая другая? – спросила я.

Она пожала плечами.

–

Цельная, что ли. Не пробить тебя, Оль. Только не ломайся, ладно? Оставайся такой. В мире и так слишком много сломанных.

Я смотрела на неё и впервые за долгое время не чувствовала раздражения.

–

Не сломаюсь, – пообещала я и сама в это поверила.

До Нового года оставалось две недели. Я готовилась к сессии, зубрила билеты и даже не подозревала, что через месяц моя «цельность» треснет по швам. Что всё, во что я верила: про любовь, про судьбу, про «никогда» и «навсегда» – перестанет иметь значение. Что появится ОН и я перестану узнавать себя в зеркале…