После рассвета будет закат

Глава 4. Зеркала

Оля

Утром меня разбудил звук, которого я боялась всю ночь, Ларисины рыдания.

Она не просто плакала. Она задыхалась. Всхлипывала. Комкала в пальцах край одеяла и одновременно запихивала вещи в сумку, не глядя, не разбирая, не чувствуя. Кофта летела поверх учебников, туфли – на джинсы, косметика сыпалась из раскрытой косметички, как слёзы.

–

Лара… – я села на кровати, и голос мой прозвучал хрипло, спросонья. – Что случилось? Ты плачешь…

Она резко обернулась. И я увидела в её глазах такое, чего никогда раньше не видела. Не боль. Не обиду. Ненависть.

–

Что случилось? – голос её сорвался на визг. – Ты ещё спрашиваешь?

Я отшатнулась. Словно она ударила меня по лицу.

–

Я… я не понимаю…

–

Не понимаешь? – Лариса расхохоталась, и этот смех был страшнее любых слёз. – Хорошо, я объясню. Рустам теперь только о тебе и говорит. Ты слышишь? О тебе! Я для него – пустое место, отработанный материал. А ты сидишь тут, с этими своими невинными глазами, и делаешь вид, что ни при чём!

–

Что я сделала? – во мне тоже закипало.

Несправедливость всегда выбивала меня из колеи, лишала способности молчать.

–

Я туда просилась? Я напрашивалась? Ты сама меня заставила! Ты!

–

Ах, заставила? – Лариса подалась вперёд, и я впервые физически почувствовала, что значит «воздух между нами наэлектризован». – Да, заставила! И теперь ненавижу себя за это! И тебя ненавижу!

Она кричала, и каждое слово было пощёчиной.

–

Чем ты его взяла? – она окинула меня взглядом. Медленным. Ваздевающим. Уничтожающим. – Посмотри на себя: тощая, заморенная, одежда с барахолки, груди нет, глаза вечно испуганные, как у кролика перед удавом. Что он в тебе вообще нашёл?

Я молчала. Потому что ответа у меня не было.

–

Почему всё так несправедливо? – Лариса рухнула на кровать и забилась в беззвучных, страшных рыданиях. – Почему не я? Я же лучше! Я красивее! Я умею… я всё умею… За что?

Она колотила кулаками по матрасу, мотала головой, и я смотрела на неё и чувствовала, как внутри разламывается что-то очень важное. Наша дружба. Её доверие. Моя вера в то, что я могу быть кому-то нужна просто так, а не в качестве мишени.

А потом я сделала шаг. Села рядом. Обняла. Прижала к себе её вздрагивающие плечи, её мокрое от слёз лицо, её тонкие пальцы, которые всё ещё сжимали край сумки.

–

Тише, – сказала я. – Тише, Лара.

Она не сопротивлялась. Прильнула ко мне, как ребёнок, уткнулась носом в плечо и заплакала уже по-другому. Не гневно, а горько. Безнадёжно.

–

Я люблю его, – шептала она между всхлипами. – Так сильно, что дышать больно. А он… он даже не смотрит на меня. Смотрит сквозь.

–

Всё наладится, – гладила я её по волосам, чувствуя, как слёзы жгут мне собственные глаза. – Вот увидишь. Это просто… наваждение. Пройдёт. Я не нужна ему, правда. Я вообще никому не нужна.

–

Не говори так, – всхлипнула она.

–

Я серьёзно. Я к себе его не подпущу. Обещаю тебе.

Лариса отстранилась, посмотрела на меня красными, опухшими глазами, в которых всё ещё плескалось недоверие.

–

Правда?

–

Правда.

–

Ты сделаешь это ради меня?

–

Ради нас, – сказала я. – Ради нашей дружбы и ради себя самой.

Она снова заплакала, но уже легче. Уже почти освобождаясь.

–

Спасибо, Оля… ты не представляешь, как мне это важно. И прости меня за те слова… я не хотела… Это ревность. Безумие какое-то. Ты самая добрая, самая светлая. Ты лучше меня. Во всём лучше.

–

Не говори ерунды, – я улыбнулась сквозь слёзы. – Ты красивая. Смелая. Ты умеешь жить. А я… я просто учусь.

Мы сидели так долго, обнявшись, а за окном медленно светало. Потом пили кофе, жарили яйца, молчали и изредка улыбались друг другу. Мы больше не говорили о Рустаме. Мы говорили о доме, о родителях, о том, что Лара привезёт из деревни солёных огурцов и домашнего сала, а я обязательно позвоню маме тридцать первого и скажу, что у меня всё хорошо.

Мы делали вид, что ничего не произошло. И почти верили в это.

На вокзале она обняла меня на прощание крепко-крепко.

–

Береги себя, – шепнула в ухо. – И будь осторожна.

–

Ты тоже.

Я смотрела, как её поезд уползает в серую декабрьскую даль, и думала:

«Почему я чувствую себя виноватой? Я же ничего не сделала».

Ответа не было.

Я вернулась в пустую комнату. Тишина здесь была совсем другой, чем я мечтала. Не уютной. Не рабочей. Она давила на уши, наполняла углы чем-то тягучим, липким.

Я подошла к зеркалу. Впервые в жизни я смотрела на себя не просто так, а оценивая. Критически. Взвешивая. Сравнивая.

Каштановые волосы, которые вечно выбиваются из хвоста. Глаза да, красивые. Большие. Но разве это достоинство? В них всегда всё написано, ничего не скроешь. Губы – пухлые, детские. Рост – мелкий, даже на каблуках не спасти. Груди почти нет, фигура подростковая, угловатая. Одежда с барахолки, джинсы вытерлись на коленях, футболка велика на два размера. Ничего особенного. Ничего, за что можно зацепиться взглядом.

Я смотрела на своё отражение и пыталась увидеть себя его глазами. И не могла.

– Он просто сошёл с ума, – сказала я вслух. – Перебесится и забудет.

Зеркало на мои доводы молчало.

Следующие дни я провела за учебниками. До экзаменов еще было далеко, но я ныряла в конспекты, как в спасательный круг. Греки, римляне, троянцы. Гектор, Ахиллес, Андромаха. Там, в древних текстах, всё было понятно: любовь – это подвиг, верность – это честь, смерть – это трагедия. Там не было места этому липкому, сосущему чувству, которое поселилось у меня под ложечкой.

Зачёты еще до наступления Нового года я получила легко. Открывала зачётку и не верила глазам: автоматы по педагогике, психологии, истории. Преподаватели улыбались и говорили:

«Вы, Оля, ответственная, зачем вас мучить?»

А я думала:

«Неужели это работает? Неужели можно просто делать своё дело и тебя за это награждают?»

Зачеты были позади и впервые за долгое время мне захотелось себя чем-то порадовать. Я надела свой потрепанный пуховик, намотала шарф до самых глаз и вышла в город. Снег всё шёл. Крупный. Ленивый. Падал на ресницы и тут же таял.

Магазинчик на углу светился жёлтым тёплым светом, пахло мандаринами и ванилью. Я купила коробку зефира. Белого, воздушного, похожего на облака. Выходя, я сразу почувствовала, что-то не так. Воздух стал плотнее. Тишина – глубже. И там, за спиной, ктото дышал.

Я обернулась. Никого.

«Паранойя», – сказала я себе. – «Ты просто начиталась детективов».

Я ускорила шаг.

–

Садись в машину!

Голос ударил со спины, как хлыст. Я замерла. Ноги приросли к тротуару, сердце пропустило удар.

–

Садись, я сказал! Иначе твоя подруга пострадает.

Я обернулась. Чёрный БМВ, припаркованный в тени. Тонированные стёкла, работающий двигатель, лёгкий выхлоп в морозном воздухе. И он.

Рустам.

Я открыла дверь. Села. Не потому, что поверила в угрозу, скорее, поверила в его способность эту угрозу исполнить.

–

Не бойся, пожалуйста, – сказал он сразу, голос стал ниже, мягче. – Я не хотел тебя пугать. Просто… если бы я попросил, ты бы не пришла.

–

Не пришла бы, – эхом отозвалась я. – Можно я пойду.

–

Нет, побудь со мной ещё чуть-чуть, прошу… Обещаю, приставать не буду. Покатаемся ещё немного, поговорим, хочу узнать тебя получше. Просто прогулка и разговор, ничего больше, – с надеждой в глазах он посмотрел на меня и состроил такую забавную мордашку, что я согласилась.

–

Ладно, но ненадолго и недалеко.