После рассвета будет закат

Глава 3. Вирус

Рустам

Я не знаю, как это называется. Не знаю, есть ли у этой болезни имя, и если есть, то кто её придумал и зачем выпустил на волю. Но я знаю точно: я подцепил её в тот момент, когда её запястье оказалось у моих губ.

Удар током. Самый сильный в моей жизни.

Я тогда чуть не сломался. Хорошо, что внутри сработал автопилот – широкая улыбка, расслабленная поза, та самая уверенность, которая всегда включается у меня, как двигатель дорогой машины. Никто не заметил. Даже Марат, который видит меня насквозь, и тот ничего не понял.

А я сидел и сжимал в пальцах её руку, такую тонкую. Хрупкую. Живую. И чувствовал, как по венам растекается что-то горячее, тягучее, незнакомое.

И её глаза… Я пытаюсь вспомнить их цвет и не могу подобрать слова. Не синий. Не голубой. Не серый. Чистота. Вот что там было. Абсолютная. Прозрачная чистота. Как у родниковой воды, которой никогда не касалась человеческая рука.

Испугалась. Сжалась. Смотрела на меня, как на волка. А я ведь не волк. Я просто мужчина, который привык получать всё, что хочет. И который никогда раньше не хотел понастоящему.

Раньше я думал, что знаю о женщинах всё. Они как витрины в дорогом магазине. Яркие. Манящие. С ценниками, которые не видны невооруженным глазом, но всегда есть. Вопрос только в том, сколько ты готов за них заплатить. Одним достаточно ужина в ресторане. Другим – подарка покрупнее. Третьим – просто внимания, но таких единицы, и они обычно самые скучные.

Я не выбирал – меня выбирали. Я просто сидел и смотрел, как они вешаются мне на шею, соревнуясь друг с другом, кто быстрее окажется в моей постели.

Это было удобно.

Это было приятно.

Это было… пусто.

Никак.

Секс без обязательств. Секс ради секса. Секс как способ сбросить напряжение, как спорт, как еда. Необходим, но не более. Я перепробовал всё, что можно перепробовать, с такими, для кого нет слова «нет». Блондинки, брюнетки, рыжие. Хрупкие и пышные. Студентки и женщины постарше. Однажды была даже негритянка. Экзотика. Подарок на день рождения от Марата.

Я думал: вот она, свобода. Никаких цепей, никаких сантиментов, никаких «давай поговорим» посреди ночи.

Я был идиотом.

Потому что цепи бывают разными. Некоторые не на шею надевают, а вкручивают прямо в рёбра. В сердце. В позвоночник. И замечаешь их только тогда, когда дёргаешься, а дёргаться уже поздно.

–

Рустам, а как же Лариса?

Марат смотрит на меня с прищуром. Мы сидим в гостиной, коньяк янтарно переливается в бокалах. За окном – серый декабрьский вечер. Лариса в ванной, слышно, как шумит вода. У меня есть минута, чтобы собрать себя по кускам, но куски не складываются.

–

Ты на неё так смотрел, – продолжает он. – На эту Олю. Я тебя таким никогда не видел. Что, серьёзно? Зацепила тебя?

Я молчу. Потому что ответа нет.

–

Ты же понимаешь, что она… другая? – осторожно говорит Марат. – Не твой формат.

–

Какой мой формат? – голос звучит грубее, чем я хотел.

–

Ну… – он мнётся. – Лариса – понятная. Ей от тебя нужны деньги и статус, тебе от нее – секс. Честный обмен, все довольны. А эта… она же вон какая. Непробиваемая. Сложная. Принципиальная. Правильная до тошноты пуританка. Такие за просто так не дают, и за деньги – тоже. С ними возиться надо.

–

Я и не собираюсь её покупать.

–

А что ты хочешь?

Я смотрю в бокал. Коньяк пахнет дубом и временем. Я не привык отвечать на такие вопросы. Я вообще не привык объяснять свои желания.

–

Не знаю, – честно говорю я. – Просто хочу её и всё.

Марат усмехается, но как-то без обычной лёгкости.

–

Ну-ну. Смотри, не обожгись.

И тут меня накрывает.

Я не понимаю, откуда это берётся. Горячая. Липкая волна. Она поднимается откуда-то изнутри, из-под рёбер. Я резко подаюсь вперёд, и мой голос становится низким, почти шипящим:

–

А тебе-то что? Она тебе тоже сразу зашла? Или только сейчас разглядел?

Марат отшатывается, как от пощёчины. Я вижу его лицо, удивлённое, даже испуганное. Мы никогда не дрались из-за баб. У нас было правило: дружба важнее. Девушки приходят и уходят, а брат – навсегда.

–

Рус, остынь, – говорит он медленно, будто успокаивает дикое животное. – Не нужна мне твоя Оля. Правда. Я просто не понимаю…

Он не договаривает. Смотрит на меня, и в его взгляде что-то новое. Осторожность. Словно я за секунду превратился в человека, которого он не знает.

Я откидываюсь на спинку дивана. Выдыхаю. Напряжение отпускает хватку, но оставляет после себя липкий, неприятный осадок.

–

Ларису хочешь? – спрашиваю его вдруг. – Могу отдать. Только потом.

Марат кривится.

–

Ты серьёзно? Она же твоя девушка, а не вещь.

–

Она – никто! – говорю я равнодушно. – Просто тёлка, с которой я сплю. Если тебе нравится, то забирай. Только не сейчас. Сейчас она мне нужна.

–

Для чего?

Я молчу, но он и сам догадывается для чего.

–

Понял, – кивает Марат и, немного помолчав, добавляет: – Ладно, позвоню Юле. Эта точно мне не откажет и примчится.

Он достаёт телефон, набирает номер, и через минуту уже договаривается о встрече. Голос у него снова лёгкий, беззаботный, как будто минутой ранее ничего не произошло.

А я смотрю на него и думаю: что со мной? Я готов был ударить друга из-за девчонки, которая даже не сказала мне ни слова.

Ведьма. Не иначе.

Лариса выходит из ванной, сияющая, пахнущая моим гелем для душа, в моём халате. Она подходит, садится рядом, прижимается к плечу. Я чувствую тепло её тела, слышу дыхание, но внутри – пустота.

Раньше я хотел её. Всегда. Достаточно было одного взгляда, одного движения и я готов был взять её прямо здесь, на этом диване, не обращая внимания на Марата. Она заводила меня мгновенно, одной своей податливостью, этой готовностью на всё, этим голодом в глазах.

Сейчас я смотрю на неё и вижу только чужую. Ненужную.

–

Лариса, идём, – говорю я резче, чем стоило бы.

–

Но… Марат…

–

Я сказал, идём.

Она вздрагивает. Встаёт. Идёт за мной в спальню, и я чувствую её растерянность. Она не понимает, почему я так груб. Я и сам не понимаю себя. Просто внутри бурлит что-то, что требует выхода, и она – единственный доступный клапан.

–

Встань на колени.

Она опускается. Смотрит снизу вверх, облизывает губы, и я вижу в её глазах предвкушение. Она думает, что сейчас будет что-то особенное. Что я так возбуждён, потому что хочу её.

Но я не хочу её.

Я хочу ту, другую.

Я закрываю глаза и вижу Олю. Её испуганные, чистые глаза. Её губы, которые она прикусила, когда я коснулся её запястья. Её дрожь, которую я чувствовал кожей.

И я представляю, что эти губы её.

Наматываю волосы Ларисы на кулак, сильнее, чем обычно. Она не возражает, наоборот, издаёт тихий, удовлетворённый звук. Я двигаюсь в её горле резко, почти грубо, и в голове только одно:

«Это она. Это она».

Кончаю быстро. Волна накрывает с такой силой, что на мгновение темнеет в глазах.

–

Глотай, – говорю я, зачем-то зажимая ей рот.

Лариса сглатывает, облизывает губы, смотрит на меня с обожанием. Улыбается. А мне хочется вымыть руки.

Ночью я беру её снова. И снова. И снова. Я не могу насытиться, потому что насыщаюсь не ей. Каждый раз, входя в неё, я представляю другую. Каждый раз, закрывая глаза, я вижу голубые глаза, полные ужаса и чистоты. Каждый раз, когда Лариса стонет подо мной, я слышу тихий, испуганный Олин выдох:

–

Не надо…

Я схожу с ума.

Я никогда не был таким. Никогда не терял контроль. Никогда не позволял женщине забираться так глубоко, касаться того, что должно быть закрыто на все замки.

Утром я просыпаюсь от запаха кофе. Лариса уже на ногах. Причесанная. Накрашенная. Улыбающаяся. В моей рубашке, которая ей велика. Она ставит чашку на тумбочку и смотрит на меня с такой нежностью, будто я не трахал её всю ночь, как в последний раз, а сделал предложение.

–

Доброе утро, – мурлычет она.

Я беру кофе. Молчу. Она садится рядом, гладит меня по плечу, и я чувствую, как её пальцы, тёплые, мягкие, выписывают на моей коже какие-то узоры. Раньше мне это нравилось. Раньше я позволял ей эту маленькую нежность. Сейчас мне хочется отодвинуться.

–

Лариса, – говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Расскажи о своей соседке.

Её пальцы замирают.

–

О… Оле?

–

О ком же ещё.

Я смотрю в чашку. Делаю глоток. Кофе отличный. Это Лариса умеет делать так же хорошо, как и трахаться.

–

Зачем она тебе? – в голосе Ларисы появляются металлические нотки. – У нас же всё хорошо. Нам же хорошо вместе…

–

Я не спрашивал, хорошо нам или нет. Я спросил о соседке.

Пауза. Слишком длинная.

–

Она… заучка, – говорит Лариса, голос её заметно дрожит. – Серая мышь. Никуда не ходит, ни с кем не встречается. Говорит, что девственница. Врёт, наверное, но с её замашками, может, и правда.

Девственница? – я нарочно растягиваю это слово, пробуя его на вкус.

–

Да, – Лариса сглатывает. – Но ты же просто так спрашиваешь, да? Несерьезно?

Я поднимаю на неё глаза.

–

А если серьёзно?

Она бледнеет. Я вижу, как под кожей пульсирует жилка на шее. Как дрожат губы, которые ещё вчера так старательно меня ублажали.

–

Не надо, Рустам, – шепчет она. – Она не для тебя. Ты сломаешь её. Она другая…

–

Именно, – перебиваю я. – Другая. Не такая, как ты.

Я не хотел это говорить. Вернее, хотел, но не так рано. Не сейчас. Но слово сорвалось, и обратно его не втянешь.

Лариса смотрит на меня так, будто я ударил её по лицу.

–

Что ты имеешь в виду? Какая не такая?

Я вздыхаю. Отставляю чашку. Решаю, что терять уже нечего.

–

Я имею в виду, что на таких, как ты, не женятся. Ты хороша для постели, спору нет. Но ты – пройденный этап. Ты уже вся на виду, никаких загадок. А она…

–

Она – загадка? – голос Ларисы срывается. – Да она – пустое место! У неё ничего нет! Ни денег, ни одежды нормальной, ни опыта! Что ты в ней нашёл?

–

Чистоту, – говорю я.

И сам пугаюсь этого слова.

Лариса плачет. Я ненавижу женские слёзы. Они вызывают во мне глухое раздражение, смешанное с презрением. Плачут всегда те, кто сам себя не защитил. Кто открылся. Кто дал слабину.

–

Я всё для тебя сделаю, – шепчет она сквозь слёзы. – Стану другой. Буду хорошей хозяйкой, матерью… только не бросай…

–

Успокойся.

–

Ты не любишь меня, да? Никогда не любил?

Я молчу. Потому что ложь – это тоже труд, а я устал.

–

Лариса, – говорю я устало. – Я не брошу тебя. Пока не брошу. Но мне нужна твоя помощь.

Она замирает. Поднимает на меня заплаканные глаза и в них уже не боль, а страх. Она знает, что я скажу.

Когда вернёшься с каникул, устрой нам встречу. Чтобы случайно. Чтобы она не догадалась, что это я просил.

Лариса молчит. Долго. Так долго, что я уже думаю, что откажет.

–

Хорошо, – говорит она наконец. Голос мёртвый, плоский. – Я сделаю.

Я протягиваю ей купюру. Крупную, очень крупную. Кидаю на кровать, даже не глядя.

–

На такси. Доберёшься сама. И дай знать, как приедешь.

Она берёт деньги. Опускает голову. Понуро плетется к двери.

–

Лариса, – окликаю её я, она тут же оборачивается.

–

Ты спросила, зачем она мне. Я отвечу: не знаю. Но это сильнее меня.

Она смотрит на меня долгим, странным взглядом.

–

Берегись таких желаний, Рустам, – говорит тихо. – Они имеют привычку сбываться, потом причиняя боль.

И выходит.

Я стою у окна, смотрю, как она выходит из подъезда, садится в такси, уезжает. Город залит серым декабрьским светом. Снег всё идёт. Крупный. Липкий. Некрасивый.

Оля одна. Она осталась одна в общежитии на все каникулы. Эта мысль обжигает. Я думаю: вот он, шанс. Уговорить её встретить Новый год вместе. Провести эту неделю рядом. Приблизиться. Узнать. Доказать, что я не чудовище, которым она меня, наверное, считает.

А потом что? Влюбиться? Жениться? В моём роду испокон веков не принято любить жён. Женщины – для продолжения рода, для хозяйства, для статуса. Любовь – это слабость. Это то, что выбивает почву из-под ног.

Я смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Красивый. Уверенный. Богатый. Человек, у которого есть всё. Кроме неё.

– Пройдёт, – говорю я вслух. – Это просто наваждение. Перебешусь и пройдёт.

Но внутри уже знаю: не пройдёт. Потому что такие вещи не проходят. Они врастают в кости. Становятся частью тебя. И даже если вырезать их с мясом, навсегда остаются шрамы.

Я не знаю, что такое любовь. Я никогда не испытывал этого чувства, не верил в него, считал выдумкой для слабаков.

Но если это – не любовь, тогда что же это?

Ночью мне снится она. Оля стоит на краю обрыва в белом платье, и ветер развевает её волосы. Я хочу подойти, но ноги не слушаются. Я хочу крикнуть, но голос пропадает. Она оборачивается и я вижу её глаза. Чистые. Прозрачные. Бездонные.

Ты сломаешь меня, – говорит она тихо. – Но если не ты, то кто?

Я просыпаюсь в холодном поту.

И понимаю: это не я охочусь.

Это она меня поймала.