После рассвета будет закат

Глава 2. Оленëнок

Оля

За неделю до Нового года общага опустела. Комната, ещё вчера гудящая, как улей, вдруг замерла. Чужие кровати оголились, тумбочки опустели, и только наши с Ларисой полки ещё хранили следы жизни: её – хаос из косметики и фантиков, моя – идеальный строй книг и конспектов.

Я должна была радоваться. Тишина. Наконец-то тишина. Можно заниматься, не вздрагивая от каждого грохота, не затыкая уши подушкой по ночам. Сессия дышала в затылок, и я чувствовала, как внутри разрастается что-то похожее на азарт. Я докажу. Всем. Себе. Родителям. Даже этим девчонкам, которые крутили пальцем у виска, когда я в десять вечера садилась за учебники.

Мама в трубке замолчала на секунду дольше обычного.

–

Не приедешь? Совсем?

–

Совсем, мам. Прости. Но я позвоню тридцать первого, обещаю. И на каникулы приеду обязательно.

–

Ну смотри, дочка. Мы с папой… мы гордимся тобой. Только не загоняй себя.

–

Не загоню. Люблю вас.

С тоской в душе по дому я повесила трубку и поднялась с вахты на пятый этаж. Потом долго сидела, глядя на запотевшее окно. За ним, в темноте, зажигались редкие огни. Город вовсю готовился к празднику, а я готовилась к экзаменам и мне казалось, что это правильный выбор.

–

Оль…

Я вздрогнула. Лариса стояла в двух шагах, переминаясь с ноги на ногу, и теребила край свитера. Свитер был новый, вишнёвый, явно не с рынка. Я заметила его пару дней назад, но промолчала. Не моё дело.

–

Ну? – спросила я, может быть, резче, чем стоило.

Не люблю, когда надо мной стоят. Не люблю, когда вот так мнутся и не говорят, а только смотрят глазами, полными какой-то липкой, тягучей просьбы.

–

Оль, пожалуйста… – голос у неё сделался совсем тонкий, почти детский. – Сходи со мной. Пожалуйста.

–

Куда?

Она замялась. Я смотрела на неё в упор, и мне вдруг стало интересно: что там, за этим её вечным «всё пучком»? Почему она мнётся, как первоклашка перед доской?

–

Помнишь, я рассказывала про парней? Ну, с которыми встречаюсь… – начала она, и я сразу внутренне сжалась.

Ещё бы не помнить. Лариса трубила о них на каждом углу уже три месяца. Богатые. Красивые. Квартира с евроремонтом, дом за городом, тачки – закачаешься, еды в холодильнике валом. Она говорила об этом с таким жадным блеском в глазах, что мне становилось не по себе. Как будто не о людях речь, а о лотерейном билете, который ей посчастливилось урвать.

–

Я не хочу идти одна, – выпалила она. – Сама знаешь почему. Просто посидишь с нами, ничего больше. Поехали, хоть поедим нормально, Оль. Ну, пожалуйста!

Я смотрела на неё и не верила своим ушам.

–

Ты… ты хочешь поехать к малознакомым мужикам за еду? – голос у меня сорвался. – Лариса, ты с ума сошла? Совсем себя не ценишь?

–

А что мне ценить? – вдруг огрызнулась она. – Квартиру? Машину? Или диплом, которого у меня ещё нет и неизвестно, будет ли? Ты думаешь, я не устала каждый день этот суп хлебать? Думаешь, мне не хочется нормально жить?

–

Нормально – это когда у тебя есть совесть и гордость! – выпалила я. – А не когда ты за ужин готова…

Я не договорила. Потому что Лариса вдруг… нет, не заплакала. Она просто сдулась. Плечи опустились, взгляд потух, и она стала меньше ростом, что ли.

–

Оль, я боюсь, – сказала она тихо. – Я их боюсь. Особенно одного. Но я уже влезла в это, понимаешь? И не могу вылезти. А если я одна не приду, они обидятся. А если я с тобой приду… Ты ж моя броня. Ты честная. Ты правильная. При них такую из себя строишь, что они к тебе и не подойдут. Ты как икона.

Я замерла. Она что, это серьёзно? Я для неё – икона? Оберег?

–

Лариса…

–

Пожалуйста. Я тебя умоляю. Хочешь на колени встану? – и она действительно начала сгибаться, медленно, с достоинством, которое делало этот жест ещё страшнее.

–

Встань нормально! – рявкнула я. – С ума сошла?

Она выпрямилась, но глаза остались собачьими, просящими.

Я молчала долго. Минуту. Две. Смотрела в окно, где за стеклом кружился первый редкий снег, и думала: «Если я соглашусь, то предам себя, а если не соглашусь, то получается, её брошу. А она боится. Она правда боится, я же вижу. Ну не может же она так искусно притворяться?»

–

Хорошо, – выдохнула я. – Но только посидеть за компанию. Пять минут. Я даже разговаривать ни с кем не буду. И никуда не поеду, ясно?

Лариса вспыхнула. Буквально засветилась изнутри, как ёлочная гирлянда.

–

Спасибо! Спасибо, Олечка! Ты – человек! Я быстрее молнии!

Она метнулась к шкафу, и через секунду комната превратилась в филиал косметического магазина. Тени, помады, щипцы для завивки – всё летело на кровать, а Лариса носилась между зеркалом и шкафом с такой скоростью, что у меня зарябило в глазах.

Я сидела на своей кровати, поджав ноги, и смотрела на неё. Завораживающее зрелище. Как она старательно выводит стрелки, как промокает губы салфеткой, как поправляет волосы, наклоняя голову то вправо, то влево. Красивая. Только внутри – пустота. Или нет? Может, я просто ничего не понимаю? Может, любовь и правда делает с людьми такое?

–

А ты его любишь? – спросила я вдруг.

Лариса замерла с тюбиком туши в руке.

–Кого?

–Ну… того, с кем встречаешься. Рустама, кажется?

Она молчала так долго, что я перестала ждать ответа. А потом она сказала, не оборачиваясь:

–

Какая разница.

И я поняла: всё. Это ответ.

Машина стояла у самого крыльца. Тёмная. Огромная, Хищная. «БМВ». Я в них не сильно не разбираюсь, но эту породу чувствуешь кожей. Дорого. Мощно. Опасно.

Мороз щипал щёки. Ноги в тонких колготках, так как Лариса сказала, что в шерстяных «неэстетично», подкашивались. Я дрожала, но не от холода.

–

Не дрейфь, – шепнула Лариса, берясь за ручку задней двери. – Я рядом.

Я открыла дверь и шагнула внутрь. Салон встретил меня теплом, густым запахом кофе и мужского парфюма. Пахло дорого. Чуждо. Почти до тошноты сладко. Темнота была плотной, как вода. Я ничего не видела, только слышала, как стучит моё сердце где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев.

Щёлк. Вспыхнул плафон. И я увидела его. Он сидел на переднем сиденье, развернувшись ко мне вполоборота. И смотрел.

Чёрные глаза. Не просто тёмные – абсолютные, без зрачков, без дна. Как прорубь в январе. Смотрел он не на лицо, он меня сканировал. Волосы, шея, плечи, руки, колени. Медленно, смакуя. Я вдруг остро, до физической боли, осознала, что на мне обычный невзрачный видевший лучшие годы пуховик, а под ним старая водолазка, которую мама покупала ещё на базаре, и юбка, которую я перешивала два раза, потому что талия не та. Я почувствовала себя нищенкой.

–

Привет, Рустам, Марат. Как дела? – защебетала Лариса.

Но голос у неё дрожал, срывался, и я поняла: она тоже боится. Она всегда боится. Только вот чего именно?

–

Познакомишь с подругой? – перебил он Ларису.

Не спросил. Потребовал.

Голос у него оказался низкий, с хрипотцой. Такой голос должен быть у человека, который привык, что ему не отказывают. Который не сомневается, что получит всё, что захочет.

–

Да, конечно, – Лариса сглотнула. – Это Оля. Моя соседка. А это Рустам… и Марат.

Я не видела Марата. Я вообще никого не видела, кроме Него.

–

Оленька, – произнёс Рустам, растягивая гласные, словно пробуя моё имя на вкус. – Какое имя. Нежное. Ласковое.

Он взял мою руку. Я не успела отдёрнуть. Его пальцы, горячие, сухие, сильные, обхватили моё запястье. Он поднёс мою руку к губам и медленно, не отрывая от меня взгляда, коснулся губами того места, где бился пульс.

У меня остановилось дыхание.

Это не было похоже на те глупые «дай пять» в школе, на неловкие объятия однокурсников, на случайные прикосновения в автобусе. Это было властно. Собственнически. Как будто он ставил клеймо.

–

Не надо, – выдохнула я, но голос не слушался, получился какой-то писк. Шепот. Почти стон.

–

Какой пугливый Оленёнок, – усмехнулся он. – Прямо дрожишь вся. Не бойся. Я не кусаюсь.

Он не отпускал мою руку. Гладил большим пальцем внутреннюю сторону запястья, и от этого движения по коже бежали мурашки. Противные. Колючие, как статика. Я хотела вырваться, но тело не слушалось. Я смотрела в его глаза и тонула. Там, на дне, было что-то древнее. Хищное. То, что не знает жалости.

–

Учишься, наверное, на одни пятёрки? – спросил он, и в голосе звучало такое снисхождение, будто он говорил с ребёнком. – Правильная девочка. Я таких сразу вижу.

Я молчала. Язык присох к нёбу.

–

Что делаешь сегодня вечером? – продолжал он, и его пальцы сомкнулись на моём запястье чуть крепче. – Поехали с нами. Куда хочешь, всё за мой счёт.

Он наклонился ближе. От него пахло табаком, кофе и чем-то ещё. Тёплым. Звериным. Мужским. Я чувствовала этот запах кожей, каждой порой.

–

Нет, – выдохнула я.

–

Нет? – он приподнял бровь. – Почему? Я обижу?

–

Я… я не…

–

Ты боишься?

–

Я не хочу.

Эти три слова дались мне с таким трудом, будто я тащила на себе вагон угля. Но я их вытолкнула. Я их сказала.

Он посмотрел на меня долгим, странным взглядом. Не обиженным. Не злым. Скорее… заинтересованным. Как коллекционер, который нашёл редкий экземпляр.

И вдруг отпустил.

–

Ладно, – сказал он просто. – Тогда в другой раз.

Свобода хлынула в руку острой болью. Я рванула дверь, вывалилась наружу и побежала. В ушах шумело. Лёгкие жгло морозным воздухом. Я бежала к общаге, и мне казалось, что за спиной слышатся его шаги. Что он догоняет. Хватает. Возвращает.

Стрелой влетев в комнату, заперла оба замка, прижалась спиной к двери и сползла на пол. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах, в кончиках пальцев. Я смотрела на свою руку, ту самую, которую он целовал, и мне казалось, что на запястье остался след. Невидимое клеймо.

Натянула рукав водолазки до самых костяшек, потом разделась, забралась под одеяло и долго лежала, глядя в потолок. Меня трясло. Не от холода, в комнате было тепло. Меня трясло от того, что я никак не могла выкинуть из головы его глаза.

Чёрные. Бездонные. И что-то там, на дне…

– Я больше никогда с ним не встречусь, – сказала я вслух.

Голос в пустой комнате прозвучал жалко и неубедительно.

Лариса этой ночью не пришла. Я лежала в темноте, слушая, как гудит батарея, и думала:

«Она ведь ревновала. Смотрела на нас и ревновала. Значит, любит? Или не любит, а боится потерять? Или боится, что он её выбросит, как использованную вещь, когда найдёт новую игрушку?»

Меня замутило.

Я закрыла глаза и попыталась думать об экзаменах. О Гомере. О Гекторе, который уходил на битву, зная, что не вернётся. Вот это – любовь. А это… это что-то другое. Болезнь. Безумие.

«Ты просто ещё не встречала настоящего мужчину», – всплыл в голове голос Ларисы.

Я зажмурилась сильнее. Но стоило мне закрыть глаза, я снова оказывалась в той машине. Чувствовала на запястье его губы, вдыхала его запах, тонула в чёрных, бездонных глазах.

– Нет, – сказала я в темноту. – Нет, нет, нет.

Я уснула только под утро. Всю ночь я ворочалась, комкала одеяло, ловила обрывки мыслей, которые никак не хотели складываться в тишину. В комнате было холодно, батареи еле грели. Натянув одеяло до самого подбородка, я сжалась в комок, пытаясь согреться. Но холод шёл не снаружи. Он рос где-то внутри, под рёбрами, и никакое тепло не могло его прогнать. Я закрыла глаза и провалилась в мучительный, пугающий сон.

Сначала была темнота. Не та, домашняя, уютная, в которой прячешься, когда хочешь спать. А другая. Густая. Живая. Дышащая. Она обступила меня со всех сторон, плотная, как вода в глубоком озере. Я не видела ни дна, ни берегов, ни неба над головой. Только чернота, в которой не было ни звёзд, ни просвета.

Я хотела закричать и не смогла. Голос провалился внутрь, утонул, даже не родившись.

А потом я увидела глаза.

Они возникли не сразу. Сначала просто отблеск, дрожание света на воде. Потом – два тёмных провала, два омута, в которых не было дна. Они смотрели на меня отовсюду: сверху, снизу, из самой черноты, которая вдруг перестала быть пустотой и стала взглядом.

Я хотела отвернуться и не смогла. Хотела закрыть лицо руками, но руки не слушались.

Он смотрел на меня, и я чувствовала, как этот взгляд проникает под кожу. Растекается по венам. Заполняет лёгкие. Я тонула в нём. Медленно. Необратимо. Без права на спасение.

–

Не бойся, – прошептал голос.

Я не видела его губ. Я вообще не видела его лица, только глаза. Чёрные. Бездонные. В которых отражалось что-то древнее. Хищное. Голодное.

–

Ты моя, – сказал голос. – Ты всегда была моей.

Я хотела ответить:

«Нет».

Я хотела закричать:

«Я ничья, я только своя!»

Но язык прилип к нёбу, и из горла вырвался только тихий, жалобный стон.

Он улыбнулся. Я не видела улыбки, но чувствовала её. Горячую. Дерзкую. Победную. Слишком близкую.

–

Оленёнок, – выдохнул он. – Какой же ты оленёнок.

И вдруг темнота вокруг меня ожила. Из неё потянулись руки. Много рук. Они скользили по моим плечам, по волосам, по лицу. Холодные. Цепкие. Настойчивые.

Я дёрнулась, попыталась вырваться, но они держали крепко, не давая пошевелиться. Я чувствовала их пальцы на своей шее, на запястьях, на талии.

А его глаза всё приближались.

Теперь я видела в них не только черноту. Там, на самом дне, горел слабый, пульсирующий огонь. Красный, как раскалённый металл. Живой, как сердце зверя. Он рос, разгорался, и вместе с ним рос мой страх.

–

Не надо, – выдохнула я. – Пожалуйста… В другой раз, – услышала я эхо собственных слов, сказанных когда-то им самим в машине.

Он засмеялся. Тихо. Довольно. Будто я подтвердила то, что он и так знал. Будто я уже сдалась.

Я рванулась изо всех сил и вдруг полетела вниз. Темнота расступилась, и я падала, падала, падала в бесконечный чёрный колодец, и стены его были влажными. Скользкими. Холодными. Я пыталась за что-то ухватиться, но пальцы срывались. Скользили по гладкой поверхности. И не было ни одной зацепки, ни одного выступа, ни единого шанса остановиться.

–

Я поймаю, – раздалось сверху.

Я подняла голову. Он стоял на краю колодца. Четкий силуэт на фоне бледнеющего неба и протягивал мне руку. Я видела его ладонь. Широкую. Сильную. С длинными красивыми пальцами, которые всего несколько часов назад касались моего запястья.

–

Доверься мне, – сказал он. – Я не дам тебе утонуть.

Я смотрела на его руку и чувствовала, как падение замедляется. Как темнота вокруг начинает светлеть. Как страх отступает, сменяясь чем-то другим. Странным. Тягучим. Похожим на…

–

Оля.

Голос прозвучал уже не из сна, из яви. Я открыла глаза. В комнате было серо, за окном едва брезжил рассвет. Батарея мерно гудела, где-то на этаже хлопнула дверь. Я лежала на кровати, вцепившись в одеяло так, что побелели костяшки пальцев. Сердце колотилось гдето в горле, мешая дышать.

На запястье, том самом, которого он касался, горела тонкая красная полоса. Будто отпечаток его губ вдруг проявился на коже, стал видимым. Я потёрла это место ладонью. След не исчез. Просто остался.

Я долго сидела на кровати, глядя, как за окном занимается новый день. Снег всё падал и падал. Крупный. Белый. Невинный. Первый настоящий снег в этом году. Я долго смотрела, как он кружится, падает на карниз, тает на стекле.

Пыталась вспомнить его лицо и не могла. Только глаза. Черные. Бездонные. В которых я уже начала тонуть и которые, я чувствовала это каждой своей клеточкой, увидят меня снова.

Ларисина кровать была не заправлена, на полу валялся её вишнёвый свитер. Я подняла его, аккуратно сложила и положила на стул.

«Я не хочу его больше видеть», – сказала я себе. – «Я забуду. Это просто страшный сон».

Потом села за учебники, но строчки плыли перед глазами, и вместо слов Гомера я читала между строк одно и то же:

“Оленёнок”.

“Оленька”.

“В другой раз”.

Я не знала тогда, что «другой раз» наступит очень скоро. Что от судьбы не убежать, даже если бежать очень быстро и очень далеко. Что некоторые встречи не случайны. Они вписаны в твою жизнь чёрными чернилами, и ни ластиком, ни молитвой их не стереть.

Тогда я ещё не знала, что тот вечер в машине был не концом. Это было только начало…