Последний фюрер рейха. Судьба гросс-адмирала Дёница

Глава 1 МОРСКОЙ ОФИЦЕР ИМПЕРИИ

Карл Дёниц родился в Грюнау (ныне это район Берлина) 16 сентября 1891 года. Он был вторым сыном Эмиля Дёница, который происходил из маленького провинциального города Цербста в герцогстве Анхальт, в ста с небольшим километрах к юго-западу от Берлина. Отец был инженером, специалистом по оптике, и работал на фирму Карла Цейсса из Йены, мирового лидера в этой области; он был женат на Анне, урожденной Байер, из маленького города Кроссена на Верхнем Одере. Анна умерла 6 марта 1895 года, когда Карлу Дёницу было три с половиной года, а его брату Фридриху — пять. Эмиль Дёниц больше не женился.

Все это следует из документов.

Из этого можно сделать некоторые выводы о влиянии, которые испытывал Дёниц в детстве, проведенном вблизи столицы империи, где быстрее, чем где бы то ни было в Германии, стремились вверх ростки нового, индустриального века, ответвляясь от древнего и сурового древа традиционной Пруссии. Отец Дёница был одним из стволов такого древа, и он воспитывал своих двух сыновей — по словам самого Карла Дёница — как «весьма односторонних прусских детей».

Он происходил не из аристократической или военной семьи — то есть не из той среды, которая задавала тон в рейхе, — и у него не было надежной основы в виде торгового капитала. В число его предков, изначально мелких фермеров из бассейна Заале, входили — как он сам упоминал — пасторы, офицеры и ученые. Можно сказать, что он вышел из среднего класса, горячо надеявшегося на повышение. Но отличался, однако, от дворян своей верой в образование. И без семейного богатства отец Дёница имел все возможности дать своим двух детям самое лучшее образование, которое он мог себе позволить.

Что касается младшего из них, Карла, то очевидно, что потеря матери в возрасте трех с половиной лет оказала немалое влияние на его развитие. В своих мемуарах он написал, что его отец пытался частично заменить ему мать, которую он сам не помнил: «Он — тот человек, которого я должен благодарить больше кого-либо другого».

Это получает подтверждение в воспоминаниях младшей племянницы Дёница, которая была близка к нему в последние годы его жизни и также была очень близка со своим отцом, братом Карла Фридрихом: «Ни от своего отца, ни от дяди Карла я никогда не слышала о какой-либо женщине, которая заняла бы место их матери. Мой отец всегда делал ударение на том, что его отец никогда не женился опять. С его огромной любовью он отказался заменять детям мать кем-то другим».

Летом, после смерти матери, отец Карла повез обоих мальчиков на маленький восточнофрисландский остров Бальтрум; через много лет он объяснил им, что выбрал это уединенное место, так как надеялся, что его умиротворенность и величественность помогут ему оправиться от своей беды и восстановить потерянное равновесие.

Нет никаких сомнений в том, что Карл почитал своего отца. «Нет ничего, что бы так зацеплялось в памяти ребенка, — писал он гораздо позже, — чем прогулки с отцом, во время которых он задает так много вопросов, что даже начинает путаться в том, на что ему отвечают». Он хранил карандашный портрет отца много лет на своем письменном столе, а когда тот пропал во всеобщем хаосе и разрушении, которыми сопровождался крах Третьего рейха, то заменил его маленькой фотографией. Его племянница вспоминала: «В последний год дядя Карл по-прежнему говорил со мной о своем отце. Я также помню, что и мой отец о нем много говорил».

Словесный портрет Эмиля Дёница, вполне возможно, основанный на словах Карла, подтверждает, что у него было блестящее полноценное образование, включавшее греческий и латынь (этого требовали правила гимназии, которую он посещал в Щербете), что он был весьма начитан, обладал обширной библиотекой и что его мировоззрение несло на себе отчетливый прусский отпечаток; он вырастил сыновей с сильным чувством долга по отношению к своей стране: «Утверждалась ценность монархии и германского рейха, ядром которого была Пруссия. Юный Карл Дёниц вырос в убеждении, которое он сам не уставал выражать, что каждый гражданин обязан служить этому государству».

Некоторые из наиболее живых ранних воспоминаний мальчика касались прусских солдат. Ему было пять, когда они поселились в Халензее, ныне ставшем частью Берлина, а тогда отделенном от города песчаными полями и сосновыми рощами, через которые улица Курфюрстендамм вела к зоопарку и за пределы города. Полки берлинской пехоты использовали эти укромные места для тренировок и строевых упражнений, и он часто наблюдал, как они выстраиваются в шеренгу, стреляют, выдвигаются вперед, идут в штыковую.

Одним тихим воскресным днем он увидел там сказочную карету со слугами в серебристых ливреях, а на некотором расстоянии от нее и самого императора с императрицей на прогулке. «Императрица была в лиловом платье, которое я нашел удивительно, чудесно красивым».

О чем говорит нам это воспоминание? Может быть, он был также очарован (но не упомянул об этом) и блистательным мундиром императора — ведь со всей уверенностью можно сказать, что император тогда был в форме. Непочтительные слухи утверждали, что он и спал тоже в форме...

Это случилось году в 1897-м — в то самое время, когда германский монарх уже приступил к формированию облика Европы и всего мира XX века. Двадцатый век мог в одночасье перемениться, безо всяких сомнений, в зависимости от того, что тогда император сделал или не сделал, ведь могущественные силы истории уже пришли в движение. Они получили первый толчок, с одной стороны, от объединения Бисмарком разных немецко-говорящих княжеств, королевств и округов под короной прусских Гогенцоллернов — «те ужасные, но прекрасные годы», а с другой стороны, благодаря взлету немецкой промышленности, облегченному гигантскими военными репарациями, востребованными с Франции после последней из трех макиавеллевских, блистательно локализованных войн за объединение, проведенных Железным канцлером. С одной стороны, прусская армия и триумф двора, с другой — экспансия немецких торговцев и промышленников.

Как и всегда в такие моменты высокого напряжения истории, под рукой была подходящая философия — в данном случае почерпнутая из героической этики прусской военной касты — и достаточное число интеллектуалов и популяризаторов, чутких к новым веяниям и способных вызвать к жизни волеизъявление нации, зеркальное отражение потребностей правящей элиты. В случае с Германской империей, созданной Бисмарком, потребовалось некоторое время, чтобы это национальное согласие развилось полностью, так как простой, ограниченный взгляд пруссаков должен был расшириться, чтобы принять космополитические воззрения новых торговцев-промышленников.

По крайней мере, такая попытка была сделана, хотя из истории XX века очевидно, что эти солдафоны никогда так и не поняли, какие последствия вызвала произведенная ими перемена. В любом случае, эта новая Германия с населением 70 миллионов оказалась могучей силой, вступившей в состязание с другими мировыми державами, и ее государственные мужи были просто вынуждены расширить свое жизненное пространство.

Первым угрожающим объектом в их поле зрения стала Великобритания, занимавшая ведущее положение не только в торговле и колониальной политике, обладавшая мощным флотом по стандартам «двух сил» и мировой сетью морских баз, но и в тот момент представлявшая собой гигантский волнорез на пути всех немецких морских маршрутов.

До этого Британия обеспечивала немецким ученым, администраторам и растущему среднему классу особую модель индивидуальной свободы, а также конституционных и религиозных добродетелей; в глазах великого немецкого историка Леопольда фон Ранке Англия на протяжении столетий оставалась лидером протестантско-германского мира, и в целом всеми было признано, на основе изучения языков, что оба народа происходили от общих «арийских» предков из Индии; также предполагалось, что за время своих «миграционных блужданий» они оба развили в себе изумительные качества самодостаточности и независимости.

Одним из практикующих членов этой особой школы братства германских народов — в его ранние годы — был Генрих фон Трейчке. «Восхищение — вот первое чувство, которое пробуждает в каждом изучение истории Англии», — писал он в 1850-х годах. В 1873-м он сменил Ранке на посту руководителя кафедры истории Берлинского университета. К тому времени его взгляды претерпели радикальные изменения, в точности повторяя зигзаги позиции Германской империи; теперь он видел, что Англия все время беззастенчиво пользовалась немцами как фоном для своих грязных дел на континенте, преследующих корыстные цели, и считал, что противостояние этой «коварной и наглой политике коммерческого эгоизма» является «героической борьбой ради конечного блага всего человечества». Термин «германское» исчез из его словаря, замещенный соперничающими «англосаксонской» и «тевтонской» культурами. С годами он перешел к еще большему экстремизму, добавив к своей антибританской позиции антисемитизм, и буквально выкрикивал свои тезисы в аудиториях, забитых солдатами и моряками, чиновниками и студентами университета.

Трейчке был тяжелой кавалерией того, что потом стало называться «интеллектуальная гвардия кайзера»; он первым столь решительно выступил против Англии, он был наиболее эмоционально неистов и наиболее влиятелен; кроме того, он говорил прусской правящей касте то, что та хотела слышать...

Такова была атмосфера, в которой рос Карл Дёниц; для него она была так же естественна и он столь же естественно пропитался ею, как и кислородом из воздуха, которым он дышал.

В апреле 1898 года, когда ему было шесть с половиной, он поступил в подготовительную школу в престижном пригороде Халензее на краю леса, известном под именем «Колония Грюнвальд». Это был пригород миллионеров. Он пробыл в этой школе всего полгода, а потом его отца перевели в штаб-квартиру его фирмы, в Йену, в верховья Заале, в великое герцогство Саксен-Веймар-Айзенах. Здесь была другая Германия, двигавшаяся более ленивой поступью. Трамваи, на горючем или на электричестве, не бегали по извилистым улочкам средневекового города, который вообще не освещался ни газовыми, ни электрическими фонарями. Студенты из университета прогуливались между живописными бревенчатыми домами, украшенными флагами различных студенческих обществ. А за воротами раскинулись прекрасные холмы, покрытые лесом, увенчанные башнями, свидетелями относительно недавних пограничных войн между германцами и славянами. Дом Дёницев, располагаясь на полпути к вершине холма с красноречивым именем Зонненберг, выходил окнами на этот роскошный пейзаж. «С утра до вечера комнаты, выходившие на юг, были наполнены солнцем. Из окон открывался вид на Йену и всю долину Заале до далекого Лейхтенбурга. Никогда больше в жизни я не жил в столь красивом месте».

Он с братом пошел в реальную школу, известную как «Штойшер», по имени ее грозного директора, профессора Штоя, который правил и публичной школой, и примыкающим к ней интернатом, как абсолютный монарх. В их первый день сам директор провел обоих мальчиков, показывая им гравюры старого города, которые украшали стены. Карл уже думал, что им достался замечательный директор, когда они подошли к литому барельефу Бисмарка. И профессор немедленно спросил его брата, кто это.

Фридрих много слышал от своего отца об этом великом человеке, но не смог узнать его на бронзовом барельефе. Внезапно рассвирепев, профессор Штой заорал: «Что?! Вы не знаете величайшего из всех немцев?» — и отпустил их, окинув высокомерным взглядом.

То была поучительная сцена.

Школьные комнаты были просторными и светлыми, с множеством картин на стенах; в каждом классе у младших учеников был сад, и каждый мальчик имел свой собственный цветок, о котором должен был заботиться, поливать и восхищаться им. Дважды в неделю проходили уроки пения, на которых изучали как детские, так и народные песни, которые Карл Дёниц очень любил; если позже, уже взрослым человеком, он слышал одну из этих песен, то испытывал совершенно детское удовольствие. Дважды в год они совершали путешествие по историческим местам, ученики младших классов проводили по восемь дней среди холмов Тюрингии, видели римские развалины и другие исторические места.

Каждый год на летние каникулы Эмиль Дёниц брал мальчиков на уединенный остров Бальтрум в Северном море, который они впервые посетили после смерти матери. Единственными обитателями острова были несколько семей рыбаков и моряков, которые жили в одноэтажных домиках, где сеновал и загон для скота находились под одной крышей. Дёницы проводили каникулы, бродя в дюнах, изучая обломки кораблей, выброшенные на берег, плавая, совершая лодочные прогулки или просто лежа на берегу, слушая свист ветра в колкой граве и шуршание песка на фоне постоянного тихого гула моря — или, когда погода менялась, трепеща от грома мощных валов, бьющихся о волнорезы и рассыпающихся тысячами брызг под низко нависшими облаками.

По воскресеньям они ходили в маленькую, некрашенную беленую часовню, вместе с местными жителями в их лучших костюмах и их женами в традиционных фризских нарядах. Службы всегда заканчивались фразой: «Боже, благослови наш берег!»

В сентябре 1908 года Дёницы переехали в город Веймар в 35 километрах от Йены. Сам Карл не объясняет причин переезда, но, поскольку между двумя городами имелось железнодорожное сообщение, его отец получил повышение на фирме Цейсса, а его старший брат покинул школу и поступил в торговый флот, разумно предположить, что и весь переезд был осуществлен именно для того, чтобы он поменял место учебы; возможно, его отец или учителя из Штойшера сочли его настолько талантливым, что решили, будто продолжение образования в реальной гимназии Веймара принесет ему несомненную пользу. Это — чистое предположение. Факты, излагаемые самим Дёницем в его мемуарах, говорят о том, что в Штойшере не учили ни греческому, ни латыни, тогда как реальная гимназия Веймара требовала знаний классических языков, и его отец сообщил ему, что он должен изучить латынь частным образом после уроков в достаточной степени, чтобы соответствовать требованиям гимназии. «Я буквально онемел сначала, когда получил это отцовское наставление, видя перед собой гору работы, которую мне казалось совершенно невозможным преодолеть».

Однако он так хорошо показал себя на вступительном экзамене в реальную гимназию и без латыни, что его приняли при условии, что он сдаст этот предмет через полгода. Практически каждый день в течение первой осени и зимы в Веймаре после уроков он зубрил латынь на квартире одного или другого из учителей гимназии, не забывая и об общих домашних заданиях по другим дисциплинам. Он успешно сдал экзамен на Пасху 1909 года, но в своем дневнике отметил, что «любое упоминание о латыни приводило его в трепет».

В Веймаре когда-то жили и работали Гёте и Шиллер, и естественно, что в гимназии делали особый упор на творчество этих гигантов немецкой литературы. Подросток Дёниц отвечал на это со всем пылом, он даже основал литературное общество, в котором состояло полдюжины его одноклассников.

Также он увлекся такими модными тогда дисциплинами, как геология и палеонтология, и совершал экскурсии, собирая минералы и окаменелости. Тогда Карл производил впечатление ушедшего в себя, даже замкнутого юноши, искренне отвечающего на влияние старших, отца, учителей, художников и целиком отдающегося всем своим увлечениям. Возможно, это всего лишь ретроспективная проекция того, что мы знаем о его взрослой жизни, но также возможно, что в этом и нет особого преувеличения.

Две вещи можно подтвердить со всей уверенностью: он был умен — не высшим творческим умом, но умом быстрым, с хорошей памятью и первоклассной способностью к выражению. Он сдал на экзамене лучшее сочинение во всей школе на тему одного из стихотворений Гёте; это был «предвестник» его позднейших немногословных рапортов и меморандумов; это было — так он сам уверяет, основываясь на словах директора, — «безусловно, самое краткое, но и лучшее сочинение, то есть самое ясное и самое логичное».

Так в возрасте восемнадцати с половиной лет он закончил свое обучение.

Когда он решил поступить на флот, остается неизвестным; изложенные им самим причины включали желание повторить подвиги таких исследователей, как Фритьоф Нансен, Герман Виссман и Свен Гедин, чьи книги он читал «с горящим духом», а также гордость за империю Бисмарка и преклонение перед воинским духом, «которое было у меня в крови»; военный флот казался идеальным местом для совмещения этой тяги к путешествиям и военной жизни. Однако эти «причины» представляют собой не более чем отражение духа имперской Германии того времени и во многом были следствием пропаганды флота, развернутой Альфредом фон Тирпицем.

Служба в армии была самой престижной, а до назначения Тирпица практически и единственной для дворянства в Германии. Это было естественное предназначение для детей дворян и высших чиновников, и, соответственно, ВМФ развивался с необычайной скоростью. Тирпиц развернул активнейшую кампанию по привлечению подходящих кандидатов на офицерские должности. Пришлось искать их среди детей представителей среднего класса, новых богачей из торговцев и фабрикантов, и особенно — из академических кругов. Они же, со своей стороны, с жадностью ухватились за возможность надеть имперскую форму и взобраться по кастовой лестнице.

Отец Дёница явно сдал социальный и финансовый экзамены, и 1 апреля 1910 года Карл прибыл в Киль, чтобы поступить в Имперский морской флот в качестве морского кадета.

В одном наборе, или экипаже, с ним было еще 206 юношей, и почти половина из них оказалась сыновьями ученых — потрясающая цифра и прекрасная иллюстрация того, сколь значимым был вес профессорского сословия в «мировой политике». Еще 26 юношей были из дворян, почти все — из мелкопоместных, обычно обнищавших и порой даже с сомнительной родословной; некоторые были сыновьями офицеров-недворян и помещиков; 37 — из семей торговцев и фабрикантов; и 32, как и сам Дёниц, относились к среднему классу. Был лишь один крещеный еврей и, без сомнения, один или два показательных представителя «малого народа».

Карл Дёниц вошел в новое для него окружение с большим энтузиазмом — по крайней мере, так представляют его мемуары — с самого начала; «Как интересна, почти восхитительна была гавань Киля, где в выходные крейсеры, линкоры и другие военные корабли стояли на якорях у бочек! Как интересен был длинный мол у Кильвика, где в рабочие дни вдоль берега лежали подводные лодки!..» Он писал эти воспоминания на закате дней, одинокий человек, переживший целую череду личных трагедий и живший, по словам одного наблюдательного посетителя, «все больше и больше в своем блистательном прошлом».

Но какой моряк не оглядывается в старости на невинные дни своей юности, когда предвкушение будущих приключений, новых земель и первый неописуемый запах палубы корабля и морской соли снова с резкой горечью оживают в его душе?! Несомненно, для Дёница юношеские впечатления от его посвящения в спартанский режим муштры и утомительных физических упражнений в Киле остались «прекрасными воспоминаниями».

После шести недель, потраченных на приобретение солдатской выправки, кадетов послали на учебные корабли: Дёниц и 54 других новобранца попали на тяжелый крейсер «Герта». Здесь во время плавания по Средиземному морю они приобретали элементарные навыки морской службы, узнавали все, что касалось корабля и лодок, впитывали базовые сведения по навигации, артиллерии и инженерному делу, а также три изнурительные недели провели в кочегарке, обеспечивая углем котлы. Это была напряженная подготовка, намеренно приближенная к пытке. Они должны были за десять месяцев изучить то, на что офицеры в британском королевском флоте, поступая в тринадцатилетнем возрасте, тратили пять лет. Порой им приходилось работать на пределе человеческих сил. «Таким образом мы получили возможность проверить себя и узнать себя наилучшим образом. Я благодарю Бога за эту возможность».

В подобных напряженных условиях школьное братство было весьма крепким. Дёниц уже завел дружбу с кадетом, который стоял рядом с ним в строю, когда они еще занимались пехотной подготовкой. Теперь они оказались в одном подразделении и стали буквально неразлучны, по словам Дёница, разделяя одни и те же взгляды на свою новую жизнь и жизнь своих соучеников, работая вместе и отправляясь вместе на берег в увольнительную. Этим другом был барон Гуго фон Ламезан, выходец из баварской семьи, находившейся в некотором родстве с французским дворянством.

Невозможно было найти пару более непохожих друг на друга людей: Дёниц был скрытен, очень серьезен и молчалив, младший сын рвущегося наверх отца, который воспитал его в традициях постоянного труда и, если использовать фразу самого Карла Дёница, с умом северного немца, даже, вернее, пруссака; и фон Ламезан, аристократ с более легкомысленного юга, чья смуглая кожа и телосложение выдавали примесь латинской крови, которая смешалась с немецкой у его дальних предков.

Офицеры, которые отвечали за кадетов, имели на них огромное влияние во всем, что касалось этого столь утомительного введения в службу. Кадетам «Герты» повезло, по Дёницу, в том, что у них были первоклассные офицеры, старшего из которых он описывает как «образец спокойного, культурного поведения». Личная скромность, выправка и внешний вид, писал Дёниц, стояли на первом месте в списке добродетелей, и, вероятно, воспитание их было самой важной задачей этих офицеров.

Когда Дёница гораздо позже спросили, каков был основополагающий принцип его обучения в качестве морского офицера, то он ответил: «Кантовский принцип категорического императива... исполнение своего долга имело высшую моральную ценность». Без сомнения, в этом ответе, записанном уже после Нюрнбергского процесса, сознательно или несознательно гросс-адмирал обращался к главному пункту своей защиты — «долгу», даже говоря о своей тренировке в молодости. То же самое можно сказать и о его стремлении воспеть скромность и чувство справедливости, которые прививались морским кадетам.

Но он даже не упомянул в своих мемуарах о жестоких наказаниях, бывших по-прежнему в ходу и практиковавшихся в отношении юнг, основы будущего корпуса унтер-офицеров, которые тренировались рядом с кадетами. Порка была широко распространена, и за мельчайшие нарушения устава юнг все еще привязывали к мачтам.

Также он не описывает, как, стремясь создать атмосферу исключительности в корпусе военных морских офицеров, кадетам прививали стиль офицерства прусской армии; это значило воспитание особого сурового тона в голосе, с этаким носовым призвуком, высокого и похожего на лай. Намеренно грубой, часто с грамматическими ошибками речи. Озабоченности вопросами личной и кастовой чести — дуэль, разрешение кайзера на брак, суд чести для латания дыр в рыцарском кодексе, особенно в том, что касается дуэлей и отношений с неподобающими женщинами, а на борту корабля упорное отделение себя от офицеров-специалистов, унтер-офицеров и уравнение в правах с элитой, помощниками капитана. Может быть, он не упоминает эти «знаки отличия» именно потому, что они и стали тем, что позже нанесло такой мощный удар по чести морских офицеров империи.

Другим характерным пропуском в мемуарах стало замалчивание такого примечательного факта, как культивирование чрезвычайно напряженного отношения имперского ВМФ к Великобритании. С одной стороны, офицеры королевского флота почитались как кровные братья; гросс-адмирал принц Генрих Прусский заметил британскому морскому атташе, что «все прочие большие европейские нации не являются “белыми людьми” — идея, с которой атташе полностью не согласился: “Его Королевское Высочество отвечал в особой британской манере, что в нашем флоте этим слишком озабочены”». С другой стороны, имперский морской флот сознательно и упорно готовился ко «дню» — тому финальному моменту, когда более молодой, более мужественный, более трудолюбивый и более эффективный германский флот, оседлав волну истории — так сказал Трейчке, — отберет трезубец у стареющей владычицы морей в великой битве в Северном море.

Ни один из кадетов не мог остаться в стороне. Состязание по строительству кораблей, которое в 1897 году начал Тирпиц, стало центральной темой как внутренних, так и внешних интересов рейха. Это состязание вынудило реагировать Англию, во-первых, заключением союза с Японией и «согласия» (Антанты) со своим традиционным противником Францией, что позволило вернуть домой военный флот с Дальнего Востока и Средиземного моря, чтобы противостоять растущему немецкому флоту в Северном море. А во-вторых, строительством превосходящих по своим характеристикам кораблей, ставших впоследствии известными как «дредноуты», что, в свою очередь, заставило Тирпица обратить особое внимание как на количественную сторону, так и на качественную. Все это колоссально повысило расходы, так как Королевский флот в каждом классе кораблей строил суда большего тоннажа, и Тирпиц должен был либо ответить на этот вызов, либо признавать свое поражение.

Тирпиц не имел ни малейшего намерения признавать поражение, а кайзер не собирался позволять Британии «диктовать» ему размер его собственного ВМФ; соответственно, флот строился на кредиты, и национальный долг, равно как и налоги, рос с весьма тревожащей скоростью. Это увеличило и без того растущий разрыв между традиционным помещичьим юнкерством и новым торгово-промышленным классом. В целом это соперничество стало совершенно непродуктивным, уменьшив свободу маневра Германии в международных делах, а Великобританию вовлекло в разные союзы и заставило озаботиться растущей мощью рейха, что серьезно усилило напряженность во взаимоотношениях двух стран. Дело зашло настолько далеко, что в первый год обучения Дёница, в 1910-м, глава партии социал-демократов Август Бебель отважился на чрезвычайный шаг, завязав тайную переписку с британским министерством иностранных дел, чтобы предупредить англичан о грядущих опасностях.

«Будучи по рождению пруссаком, я сам считаю Пруссию кошмарным государством, от которого не приходится ожидать ничего, кроме кошмарных дел; Англия, без сомнения, испытает это на себе быстрее, чем другие народы. Реформировать Пруссию невозможно, она останется юнкерской, какой она является сейчас, или же распадется... Я не могу понять, чего добивается британское правительство и народ, позволяя Германии подползти так близко со своим морским оружием...

Я убежден, что мы находимся накануне самой ужасной войны, которую только знала Европа. Все не может продолжаться так, как оно идет сейчас, груз военных расходов придавил народ, о чем и кайзер, и правительство в полной мере осведомлены. Все толкает Германию к великому кризису...»

Провал военно-морской политики к этому времени был очевиден многим в правительстве, включая и рейхсканцлера князя Бернгарда фон Бюлова, который в июле 1909 года, после отказа рейхстага принять разработанный правительством бюджет, подал в отставку. Но кайзер не мог отказаться от строительства своего блистательного флота, в то время как Тирпиц — теперь уже возведенный в дворянское достоинство — направлял его взгляд на столь отдаленную цель, которую даже Август Бебель не вполне мог различить и которая была столь фантастической, что это наводило на серьезные сомнения в здравом уме того, кто на нее указал. Это был ни больше ни меньше гигантский военный флот из 60 кораблей, каждый из которых должен был использоваться 20 лет «по закону», что, таким образом, предполагало строительство трех новых кораблей каждый год, и рейхстаг не имел права с этим спорить! Целью внешней политики Тирпица было нейтрализовать флот Его Величества, а внутренней — выхолостить рейхстаг!

Поэтому великая морская гонка должна была продолжаться, налоги расти, социалисты и юнкеры расходиться все больше и больше, пока рейх станет уже невозможно вывести из кризиса мирными способами — в то время как на другой стороне Северного моря Англия не окрепнет в уверенности, что столь гигантский флот может быть использован лишь против ее королевского флота.

Такова была картина общественной жизни во времена обучения Дёница: глухое соперничество с английским флотом и углубляющийся кризис внутри бисмаркианского рейха, к которому он был столь привязан всеми фибрами своей души.

За два года до этого британский морской атташе сообщал об антибританских настроениях, которые растут в Германии; эти чувства настолько выросли, что уже вышли из-под контроля, и он сомневается в том, что кайзер, «даже если пожелает того, сможет сдержать свой народ от попытки отвоевать у Британии господство на море, когда покажется, что такая возможность представилась». Он заключает свой отчет такими словами: «Я полагаю, что сегодня в глубине сердца каждого немца поднимается головокружительная, как веселящий газ, надежда на то, что близится тот славный день, когда будут сметены одним бравым ударом те границы, которые, как он чувствуют, окружают его со всех сторон, и тогда он сможет отвоевать морское господство у Англии и таким образом стать частью самой великой силы, какую только видел мир, на суше и на море».

Из всех «влияний» на него, которые он описал, вероятно, самым мощным было воздействие первого помощника капитана «Герты» Вилфрида Хёффера фон Лёвенфельда. Это был человек с сильным, независимым характером и большим кругом интересов, который не боялся неортодоксальных методов, если применения их требовали от него обстоятельства. Позже, в том хаосе, в котором оказалась Германия после Первой мировой войны, Лёвенфельд стал одним из тех, кто образовал Добровольческие корпуса из гражданских и офицеров, для борьбы с коммунистами, каковую задачу корпус выполнял с особой безжалостностью. Нет никаких сомнений в том, что Дёниц боготворил его, он же в ответ высоко ценил способного кадета; возможно даже, что Дёниц был его фаворитом.

В середине первого года обучения, когда крейсер бросил якорь недалеко от укрепленных стен Танжера, кадетам устроили экзамен по тем профессиональным навыкам, которые они уже получили. Дёниц по всем дисциплинам шел вторым. Он записал в своих мемуарах, что первым был Гельмут Патциг, но не упомянул о том, что тот в дальнейшем прославился как капитан подводной лодки — и во время войны расстреливал выживших врачей и медсестер с плавучего госпиталя, который он торпедировал. Три лучших кадета были включены в группу офицеров, приглашенных в посольство Германии, где им подали лошадей и устроили «незабываемо прекрасную» прогулку вдоль берега до мыса Шпартель.

Три другие экскурсии на берег с «Герты» тоже оставили незабываемые и восхитительные воспоминания у Дёница, и он включил их в свои мемуары. Хотя, по большей части, учеба была тяжелейшей работой, они вернулись домой после десятимесячного путешествия не только с мозолями от канатов и прочей физической работы, но и с ощущением того, что прошли тяжелое испытание и стали моряками Также они преодолели многие недостатки в самих себе; по словам Дёница, «эгоцентричность каждого, человеческое стремление рассматривать себя как самое важное потонули в необходимости объединения с другими».

Интересное наблюдение из уст Дёница, ведь его последующая карьера продемонстрировала, что если в годы учебы его эгоизм и «потонул», то потом он, без сомнения, снова всплыл на поверхность...

За окончанием курса подготовки на «Герте» последовали отпуск и присвоение 15 апреля 1911 года чина фенриха флота (Fah-nnch zur See). Дёниц приехал к Гуго фон Ламезану в Мюнхен, а когда они вернулись вместе из отпуска, то оказались в одной комнате на четыре койки в училище ВМФ в Фленсбург-Мюрвике на побережье в Шлезвиг-Гольштейне, которая и стала их домом на ближайшие полтора года. Здесь учение было почти целиком теоретическим, а основными дисциплинами стали навигация и морское дело, что включало в себя морской устав; кроме того, они изучали инженерное, артиллерийское и взрывное дело, гидравлику. математику, кораблестроение, опознавание судов и по часу в неделю занимались английским и французским. Дёниц и фон Ламезан сидели вместе на всех занятиях.

И снова режим был строгим; на территории училища алкоголь, курение и музыка были запрещены, а снаружи расслабиться можно было только в гаштеттах, которые имели право посещать исключительно офицеры. Чтобы не пропустить ничего из того, что необходимо офицеру императорского флота, фенрихов также учили фехтовать, ездить верхом и танцевать. Дёниц об этом не упоминает равно как и о дуэлях, которые были официально разрешены невзирая на долгие дебаты в рейхстаге; зато он описывает как они с фон Ламезаном купили ялик и плавали на нем по выходным

В морском училише ему нравилось уже не так, как на «Герте», поскольку, писал Дении, обучение было «слишком теоретическое», и на заключительном экзамене он занял обескураживающее 39-е место во многом из-за своего недостаточною знания служебных правил и устава, содержавшихся в служебном справочнике, и он не счел необходимым выучить их наизусть...

Из училища в начале лета 1912 года фенрихи были переведены на специальные курсы — артиллерийские, торпедные и пехотной подготовки; здесь уже успехи Дёница были более впечатляющие. Именно в этот период, 23 июня 1912 года, умер его отец, судя по всему, в Йене. Старший брат Дёница в это время проходил обучение в морском резерве, и оба молодых человека устроили похороны отцу на острове Бальтрум, который он так любил. Была ли то его воля или трогательное проявление чувств со стороны братьев, нам неизвестно. Они проследовали за гробом, который несли местные рыбаки, через уединенное кладбище, мимо простых деревянных крестов с указаниями фамилий жителей острова. «Сегодня, — писал он позже, — могила моего отца и мои самые прекрасные воспоминания юности соединились».

В последний год своего обучения фенрихи служили на настоящих морских кораблях. В октябре 1912 года Дёниц получил назначение на современный легкий крейсер «Бреслау» — это было разочарованием в силу того, что его жажда к путешествий осталась неутоленной, ведь этот корабль использовался на внутренних линиях. Ожидая его на пирсе в Киле, он, без сомнения, с тоской глядел на низкий силуэт с четырьмя трубами, когда рядом с ним возник фон Лёвенфельд, и он узнал, что тот на крейсере.

— Ты рад, — спросил этот великий человек, используя фамильярное, а для фенриха более льстящее самолюбию местоимение, — что тебя направили ко мне на «Бреслау»? Я сам тебя выписал!

— Нет, герр капитан-лейтенант, — сказал Дёниц. — Я хотел отправиться на Дальний Восток вместе с эскадрой.

— Неблагодарная жаба!

Так началась служба, которая оказалась очень важной для Дёница во многих отношениях. Ведь случилось так, что крейсер был направлен в Средиземное море и Дёниц получил возможность насладиться богатой жизнью, весьма отличной от той, что вели офицеры внутреннего флота, которые жили на северных базах закрытыми сообществами, ничем не отличающимися от гарнизонов в провинциальных городках, где монотонность существования перемежалась лишь пьянством, долгами и полной деградацией системы чинов и отличий.

Так же и в смысле профессиональной подготовки он приобретал гораздо более широкий опыт и больше возможностей проявить свою инициативу и разум, чем если бы остался во флоте. Будучи протеже своего кумира, фон Лёвенфельда, он был вынужден быть более требовательным к себе. Доверие первого помощника проявилось немедленно, как только он явился к командиру крейсера, фрегаттен-капитану Леберехту фон Клитцингу и был назначен на важный и необычный для неопытного фенриха пост сигнального офицера. На крейсере-разведчике эта должность была особенно важной в эпоху беспроволочного телеграфа, и подобное назначение говорило о том мнении, которое сформировалось о нем у Лёвенфельда, гораздо больше, чем его письменный рапорт. Позже он вспомнит тот ужас, с которым узнал о своей новой должности, а особенно о том, что у него осталось всего пять недель до участия крейсера в широкомасштабных учениях. В самый последний момент он избежал этого испытания — разразилась война на Балканах, и «Бреслау» был послан в Средиземное море защищать интересы Германии вместе с новейшим линейным крейсером «Гёбен».

Это была прекрасная новость для всего экипажа, и Дёниц, услышав сообщение, настолько забыл о своей сдержанности, что радостно бросился к фон Лёвенфельду; первый офицер, будучи столь же обрадован, простил это нарушение дисциплины. За ночь, в спешке, они загрузили на борт провиант, уголь и вооружение и отплыли уже на следующее утро.

Всего через несколько дней они были уже в теплых южных водах, прошли Гибралтар — дремлющего льва Британии на страже Средиземного моря; и скоро уже на всех парах подошли к теснинам гавани Валлетта на Мальте, чтобы заполнить угольные ямы в этой британской крепости, занявшей командное положение на стратегическом перекрестке Средиземноморья.

Что думал Дёниц в этот момент, находясь на своем посту на корме, пока судно стояло на якоре и его взору открывались грозные каменные стены и укрепления? Когда он увидел белые вымпелы, полощущиеся на шестах там, где выстроились корабли британского средиземноморского флота...

Теперь опасность, исходящая от британцев, была гораздо серьезнее, чем в начале века. Это было ясно уже из тех самых событий на Балканах, которые привели «Гёбен» и «Бреслау» в Средиземноморье. Разыгравшиеся события грозили обратить Австро-Венгрию против Сербии; Сербию поддерживала Россия; Россия была в союзе с Францией, а так как Германия подписала альянс с Австро-Венгрией, то до великой европейской войны теперь оставалось всего несколько шагов.

В то время как «Бреслау», пополнив запасы угля, только выдвинулся к пункту своего назначения, германский посол в Лондоне был извещен, что в случае, если война на Балканах затронет великие державы, Британия не сможет оставаться нейтральной; она уже связалась с Францией и Россией и выступит на их стороне. Посол переслал это извещение в Берлин. Кайзер был взбешен, в порыве гнева приписав на полях депеши: «Последняя битва между славянами и тевтонами застанет англосаксов на стороне славян и галлов!» И вызвал своих военно-морских и армейских начальников на совещание во дворец.

Все это не входило в его намерения, когда он утвердил свой новый курс в 1897 году, но происходящее было неизбежно и предсказуемо: Великобритания, связанная своими жизненными интересами, должна была вмешаться в случае угрозы балансу сил в Европе; теперь же, когда флот Тирпица повел себя столь угрожающе, Великобритания была просто обязана вмешаться! Однако флот не был еще столь могуч, чтобы серьезно повлиять на события — чего вообще не могло быть без разорения всей страны.

Армия быстро поняла это, завидуя и негодуя на то, какие гигантские суммы уже потрачены на Тирпица. В судьбоносной встрече, которая произошла в потсдамском дворце 12 декабря 1912 года, генерал граф Гельмут фон Мольтке-младший, глава Генерального штаба, призвал к войне: война была неизбежна, поэтому надо было нанести удар сейчас, пока Франция и Россия не завершили перевооружение своих армий. Тирпиц возразил, что флот еще не готов; он предпочел бы отсрочку на восемнадцать месяцев, когда завершится расширение Канала кайзера Вильгельма в Гельголанде для дредноутов и подводных лодок.

«Флот не будет готов и тогда! — презрительно бросил Мольтке. — Война! И чем скорее, тем лучше!»

Все это и проявилось на совещании 12 декабря 1912 года. Гражданское правительство вообще не было на нем представлено. Армия желала немедленной войны в стиле Бисмарка, военно-морской флот был справедливо встревожен подобной перспективой, а Вильгельм II, тщеславие которого было вновь разбужено бесцеремонной попыткой Великобритании указать ему на его место и который в любом случае мечтал о том, как бы сыграть роль «всевышнего» военного вождя, отдал приказ не к началу войны — это было бы слишком, а к подготовке к ней в ближайшем будущем. Были выписаны счета на повышение финансирования армии и флота, разработаны планы вторжения в Англию для разных родов войск; министерству иностранных дел было поручено искать где только можно союзников, прессе — готовить народ, предупреждая о нависшей угрозе вторжения славян, так, чтобы, когда придет этот день, все точно знали, за что они сражаются.

Такое решение не только безудержно повысило скорость, с которой рейх устремился к столкновению с державами-соперниками, но также убедило армию, которой очень требовалось это убеждение, в том, что война действительно грядет. Армия потребовала и получила самое щедрое в мирное время финансирование, и, преисполнившись презрения к новому врагу, Великобритании, равно как и ко флоту, триумфально завершила выработку планов континентальной войны на два фронта.

В это время министерство иностранных дел присоединилось к усилиям дипломатии великих держав по сдерживанию Балканского кризиса.

Такова была обстановка, когда «Бреслау» присоединился к международной эскадре, подкрепившей действием слова дипломатов, заблокировав побережье Черногории. Из-за деликатности ситуации на берег никого не отпускали, и жизнь стала монотонной и неудобной: корабли спасались от непогоды, стоя на якоре в Адриатике.

Однажды в воскресенье погода, по мнению Дёница, успокоилась, и он, чтобы развеять скуку, отправился на шлюпке к побережью, однако не намереваясь высаживаться. Приблизившись к берегу, он разглядел то, что показалось ему настоящим призраком, а именно женщину в серо-зеленой форме медицинской сестры, которая сидела на скале над водой, глядя на него, и улыбалась. Вскоре шлюпка закачалась на волнах у самой скалы, то поднимаясь настолько, что он мог коснуться ее рукой, то проваливаясь глубоко вниз; он пытался найти слова, которые она поняла бы. В конце концов, он предложил ей шоколадку, «которую она немедленно засунула в свой очаровательный маленький ротик с видимым удовольствием», и через некоторое время они договорились о встрече на этом же самом месте в то же время в следующее воскресенье.

Он, безусловно, влюбился без памяти, но на обратном пути к кораблю, согласно его мемуарам, его поразила одна мысль: вот они блокируют черногорцев и вот он дает одной из них шоколадку! Он признался в своей политической ошибке по возвращении фон Лёвенфельду, но первый офицер лишь высмеял его «нарушение блокады».

Взятая отдельно от всего остального, эта интересная деталь демонстрирует почти навязчивое желание Дёница при всех жизненных ситуациях исполнять свой долг. Хотя, возможно, это было лишь желанием похвастаться перед кумиром, фон Лёвенфельдом, своим приключением...

В следующее воскресенье он был уже на месте, в своей шлюпке, и продолжал флиртовать, возможно, даже снова угостил женщину шоколадом. Ему было грустно с ней расставаться, и он думал о ней в одиночестве ночной вахты, когда к их кораблю на скорости приблизился австрийский торпедный катер и с него передали срочный пакет с депешей. В пакете содержался приказ «Бреслау» войти в международную группу десанта, которой предстоит занять албанский порт Скутари и выбить оттуда захвативших его черногорцев. Вахтенные немедленно разбудили фон Лёвенфельда, и остаток ночи прошел в приготовлениях, а Дёниц не переставал тревожиться, включат ли его в группу высадки. Он был невероятно обрадован, получив от фон Лёвенфельда приказ возглавить одно из подразделений.

Они снялись с якоря утром и в тот же день высадились в Скутари, чтобы занять одну из частей города, которую им указал верховный главнокомандующий международными силами британский вице-адмирал сэр Сесил Барни. Все офицеры сели на лошадей. Этим вечером, когда Дёниц разъезжал между постами, за которые он отвечал, пытаясь различить ориентиры в наступающей темноте, его лошадь внезапно испугалась своры собак и рванула в сторону; она пронесла его, совершенно беспомощного, по улицам города.

Естественно, он устыдился своего первого патрулирования, но на следующее утро выяснилось, что некоторые другие офицеры пережили нечто подобное. Весь город был буквально наводнен этими полудикими стаями собак, каждая из которых ревниво охраняла свою территорию. Лёвенфельд был не из тех, кто мог позволить такое положение дел в своем секторе, и, как сформулировал Дёниц, он «устроил так, что собаки исчезли». Это означало, что собак отловили и перевезли на необитаемый остров. Какова бы ни была их дальнейшая судьба, из этого можно понять, что Дёниц стал свидетелем кампании, проведенной с той же жестокой эффективностью, которую фон Лёвенфельд продемонстрировал своими действиями против коммунистов после войны...

После того как черногорцы сдались под давлением держав-примирителей и гордо выступили из города, несколько месяцев миротворцы провели в различных пехотных «экзерсисах», а именно соревнованиях с прочими военными контингентами — британским, французским, австрийским и итальянским. У немцев появилась возможность наблюдать других морских офицеров, поскольку «Отель Европа» использовался всеми как место проведения времени, не занятого службой; у Дёница возникло ощущение, что немецкие офицеры вполне выдерживают сравнение со всеми остальными — по крайней мере, он так заявил. Вряд ли можно сомневаться в том, что немцы считали себя лучшими, нежели «латинские» французы и итальянцы и родственные австрийские офицеры, и в целом равнялись исключительно на британцев.

Одна история, прекрасно иллюстрирующая это представление, произошла как раз на «Бреслау» в том же 1913 году и стала потом известной всему немецкому флоту. Все случилось на обеде, данном на борту немецкого крейсера, на который были приглашены офицеры всех других флотов. Британский адмирал сидел рядом с немецким капитаном и в какой-то момент поднял свой бокал и, глядя прямо в голубые глаза немца, шепотом произнес тост: «За две белые нации!»

Эта история произвела такое впечатление на одного немецкого офицера, фон Хазе, что когда он после войны стал писать книгу, то назвал ее именно так: «За две белые нации». Чтобы ни у кого не осталось сомнений, какие именно нации подразумеваются, он описал французов, итальянцев и славян как «интеллектуально, физически и морально низших»; британские и немецкие офицеры же у него глядели друг на друга «горящими глазами», признавая друг друга «представителями двух великих германских народов-мореплавателей. Они чувствовали себя родственниками, членами одной благородной семьи».

Расовые идеи, спокойно признаваемые англосаксами, которые в доказательство могли продемонстрировать полмира, принадлежавшие им, или воспринятые очень серьезно тевтонцами, которые желали — как в психологическом, так и в материальном смысле — иметь то же, что и англосаксы, были составной частью тогдашних представлений о мире. Все, что известно о Дёнице, заставляет предположить, что он полностью их разделял. Но когда пришло время ему писать свою книгу, эти идеи вышли из моды, и он творил уже в совершенно другом ключе. Он даже не упомянул об этом тосте на ужине и везде придерживался того мнения, что у каждого народа есть свои слабости и своя сила; например, он противопоставлял «кое в чем ленивый» характер австрийцев «вечно озабоченной выполнением долга, корректной, но более сухой и, возможно, менее гибкой натуре пруссаков».

Осенью 1913 года «Бреслау» сменил один из регулярных батальонов морской пехоты из Германии, и крейсер покинул ряды международных сил. К этому времени Дёниц завершил необходимые три с половиной года службы, считая со времени его поступления в кадеты, и был формально выбран в офицеры на крейсере. Это был еще один обычай, перенятый почти без изменений от прусской армии; он был задуман как последний заслон перед размыванием социальной и духовной однородности офицерского корпуса; одного возражения было достаточно, чтобы не допустить кого-либо в офицеры безо всякого права обжалования.

Пройдя это испытание, Дёниц дал клятву на имперском флаге — или, возможно, на офицерском мече: «Я, Карл Дёниц, даю клятву Богу Всемогущему и Всезнающему в том, что буду верно и с честью служить Его Величеству кайзеру Германии Вильгельму Второму, моему верховному военному вождю, при любых и всевозможных обстоятельствах, на суше и на море, на войне и в мирное время... и буду всегда поступать в соответствии с тем, как должен действовать справедливый, храбрый, благородный и любящий долг солдат».

В военных газетах напечатали сообщение о присвоении ему 27 сентября 1913 года чина «морской лейтенант» (соответствует энсину в США или младшему лейтенанту королевского флота) и поместили на 20-е место в табели о рангах того года. Это означало, что он приобрел достаточно баллов во время практических занятий летом 1912 года перед назначением на «Бреслау», что дало ему возможность подняться на 19 пунктов с 39-й позиции, которую он занял после выпускных экзаменов в морском училище, — явное указание на практический талант, который подтверждался хвалебной характеристикой, данной командиром «Бреслау».

«Гёбен» и «Бреслау» продолжали проводить большую часть времени в Восточном Средиземноморье, так как Балканы оставались зоной опасного напряжения и были, кроме того, осью немецкой дипломатии и коммерческого продвижения в сторону Турции и Ближнего Востока. Для 22-летнего лейтенанта флота Дёница это был восхитительный период в жизни, богатый разнообразными экзотическими приключениями. Из Порт-Саида, где крейсер пополнил запасы угля, он отправился в Каир, где посетил Египетский музей, мечети, пирамиды и другие памятники древнейшей цивилизации; в гаванях Сирии и Турции, где они тоже останавливались, он вдруг увлекся восточными коврами и под руководством фон Лёвенфельда развил в себе умение оценивать эти изысканные произведения искусства. «У меня есть, например, старые “Гиорды” такой красоты, золотого и голубого цветов, равно как шафранного и индиго, что часто я просто не могу насытиться их созерцанием».

Офицеры развлекались на вечеринках, особенно в Константинополе, где представители посольства даже окрестили их крейсер «Бол-Кахн» («Шаровая лодка»). Это, однако, не мешало проведению постоянных военных учений; как показали дальнейшие события, подготовка экипажей обоих германских кораблей была доведена до совершенства.

«Бреслау» провел первые три месяца 1914 года в Триесте, где его немного подлатали, прежде чем он отправился в качестве эскорта яхты кайзера «Гогенцоллерн» на Корфу, где Вильгельм II проводил свои каникулы. Для офицеров, которые принимали участие в многочисленных более или менее неформальных встречах, которые посещали и англичане, эти последние дни мира, хотя никто и не мог этого предвидеть, были последними мгновениями того общественного порядка, который вскоре исчез... навсегда.

После эскортирования «Гогенцоллерна» крейсер вернулся в Триест, а оттуда «Бреслау» было приказано присоединиться к другой международной эскадре на Балканах, и он простоял там, у берега Дураццо, рядом с английским крейсером «Дефенс», до тех пор, пока не пришла весть об убийстве наследника престола Австро-Венгрии в Сараеве, в 350 километрах к северу от них.

Дёниц пытался сам разобраться в событиях, которые последовали за убийством в Сараеве. Они были намеренно замутнены официальной Германией в то время, а после войны попросту забыты. Правда в том, что это убийство рассматривалось в Берлине как удобная возможность развязать быструю войну — в стиле Бисмарка.

Было много причин, по которым война требовалась германским лидерам. Внутренние состояли в том, что им постоянно угрожал подъем социалистов, самой крупной партии рейхстага, которые теперь принялись атаковать трехступенчатую систему голосования, благодаря которой помещики-юнкеры удерживали власть в Пруссии, а это значило, что и в рейхе. Землевладельцы считали, что в стране сложилась предреволюционная ситуация, но, как это сформулировал Август Бебель, не были пока готовы реформировать свое «юнкерское государство» — они, наоборот, были намерены держаться того, что современный немецкий ученый, Фолькер Бергхан, назвал «непригодной для обороны позицией в быстро меняющемся индустриальном обществе». Кроме того, они не были готовы приносить дальнейшие финансовые «жертвоприношения» для обеспечения гигантских запросов Тирпица на строительство флота, которых требовало казначейство.

Финансово-промышленные группы, которые богатели благодаря новому курсу 1897 года, тоже в нем изрядно разочаровались. Во внешних делах «мировая политика» заставила Великобританию присоединиться к враждебному Германии континентальному альянсу, окружив страну и блокируя все движения финансистов и промышленников. Министерство иностранных дел особенно постаралось в этом направлении. В 1911-м и снова в 1912 году (по поводу Балканского кризиса) Великобритания давала Германии весьма обдуманные предупреждения, которые только разъярили немецких дипломатов. Это они привели британцев к тем дверям, за которыми их ждал Тирпиц. Даже Вильгельм II мог подчас осознавать, куда ведет реализация плана по строительству флота...

К концу 1912 года, таким образом, когда состоялось судьбоносное совещание во дворце Вильгельма, Тирпиц и флот были предоставлены сами себе. Армия, рейхсканцлер, МИД, юнкеры, банкиры, судовладельцы и промышленники — а порой и сам кайзер — все звенья власти Пруссии были против дальнейшей морской экспансии. «Мировая политика» была переориентирована на непосредственную, ближайшую цель. На самом деле произошедшее имело большое значение, потому что новая Германия была уже более не юнкерским государством; это была мировая промышленная держава, и новая политика предполагала «двухступенчатую» атаку на мир: сначала борьба за гегемонию на континенте, а затем в мире. Это была, конечно же, та самая политика, которую позже осуществлял Гитлер; как и все остальное, здесь его мозг только позаимствовал идеи из запасов кайзеровского рейха.

Новая политика в качестве начальной цели предполагала уничтожение военной силы Франции и такое умаление ее самой, чтобы та больше никогда не смогла представить угрозу западным границам Германии или финансировать ее восточных соседей; затем планировалось создание гигантской немецкой «Срединной Европы», включающей Голландию и Бельгию, побережье Северной Франции и государства Восточной Европы — кроме России — и Балканских стран вплоть до Средиземного моря. Такова была первая стадия, по сути своей, Объединенные Штаты Европы под прусским руководством.

Вторая стадия предполагала создание колониальной империи на базе этой огромной державы.

Таким образом, после декабрьского совещания армия стала разрабатывать свой альтернативный план удара на восток и удара на запад, по Франции через Бельгию; правительство и армия блокировали планы Тирпица по дальнейшей экспансии, а министерство иностранных дел использовало эти планы для шантажа Великобритании, пытаясь заставить ее предоставить Германии свободу торговли в Европе в обмен на свободу действий на море; между тем дипломаты искали союзов в Восточной Европе, на Балканах, в Турции и Италии.

Было совершенно ясно, что произойдет, и Франция с Россией в ответ стали разрабатывать свои собственные военные программы. Это встревожило армию рейха; к концу мая 1914 года Гельмут фон Мольтке «весьма обеспокоился» — так он сказал министру иностранных дел. Через два или три года военное превосходство их врагов будет столь велико, что он не знает, как с ними тогда можно будет справиться. По его мнению, не было никакого выбора: надо было развязать превентивную войну, пока еще остается шанс на победу. Он попросил министра «привести в движение политику, направленную на скорейшее объявление войны».

Отношения с Англией между тем улучшились, и, когда 28 июня поступила новость об убийстве в Сараеве, можно было надеяться, что это — предлог для чисто континентальной войны, в которую не станет вмешиваться Англия с ее либеральным правительством, в состав которого входило несколько завзятых пацифистов. Однако момент для подобных разумных решений был неподходящий; война стала психологической необходимостью, и настало время безумных шагов, которые ввергали нации в неизвестность; такие моменты всегда наступают в разные периоды истории...

Для самого Вильгельма, шокированного убийством и погрузившегося в свои переживания, речь шла о самом существовании Австрийской империи; настало время «выправить» сербов раз и навсегда. Когда его министры стали побуждать австрийцев исполнить это и австрийский император потребовал более точных объяснений, Вильгельм заверил его в безусловной поддержке Германии. Он играл роль военного вождя, которой давно добивался; кроме того, он хотел верить, что война останется локальной.

Тирпиц, находившийся в отпуске, получил письмо от своего осведомителя в Берлине, что Его Величество не считает, что Россия станет помогать сербам, потому что царь не желает поддерживать цареубийц и Россия еще не готова как в военном, так и в финансовом отношении; то же самое касается и Франции. «Е.В. не говорил об Англии». Какие бы планы ни лелеял кайзер, при любом здравом размышлении было очевидно, что Россия не позволит, чтобы Австрия поглотила ее верного протеже Сербию, и не уступит своих позиций на Балканах. Она очень ясно дала это понять во время предыдущего кризиса: Россия расценивает нападение на Сербию как «казус белли» — «вопрос жизни и смерти».

Так в обстановке попеременно то реалистичности, то благих намерений, оптимизма, и сомнения, и растущего нервного напряжения, как и при любом великом заговоре, продолжались в Берлине и Вене тайные приготовления за фасадом внешнего спокойствия, намеренно выстроенного, чтобы не встревожить заранее другие великие державы.

Между тем флот был переведен на военное положение. Из средиземноморских судов «Гёбен», который не был в доках уже два года и на чью скорость серьезно влияли неполадки с котлом, получил приказ двигаться к Пуле на Адриатике, а ремонтные рабочие и необходимые материалы были посланы туда наземным путем из Германии. Крейсера на иностранных базах находились в состоянии постоянного напряжения.

Дёниц, как сигнальный офицер на «Бреслау», должен был знать об этой тревоге. Однако, как и прочие немецкие морские офицеры, служившие в то время, он ни словом не упоминает об этом в своих мемуарах. На сторонний взгляд, никаких изменений в международной эскадре, стоявшей у Дураццо, не произошло; время от времени с «Бреслау» высылали на берег отряды для подавления мятежников, иногда во время, свободное от службы, команда с «Бреслау» играла в «водный мяч» с командой с корабля Его Величества «Дефенс», однако «постоянно увеличивающееся напряжение бросало свою тень». Это предложение раскрывает истинное положение дел, если только оно относится к июлю, потому что в полном соответствии с немецкой политикой — изображать спокойствие до самого момента удара!

Позиция Британии оставалась загадкой. В Берлине министр иностранных дел пытался прощупать на эту тему главу английского адмиралтейства: «Что будет, если мы пригрозим Англии, что, если она объявит нам войну, а мы захватим Голландию? Как к этому отнесется адмиралтейство?»

Вскоре после обмена письмами и нотами между странами — участницами грядущего конфликта стало ясно, что прогноз Бебеля готов исполнится и что мир вступил «в начало самой ужасной войны, которую только видели в Европе».

Британский секретарь иностранных дел намеренно пытался оттащить державы от края пропасти и созвать еще одно международное совещание, но главные действующие лица должны были действовать немедленно. 28 июля Австрия объявила Сербии войну, и тогда одно за другим — хотя и не без сопротивления Берлина — звенья альянса начали сцепляться друг с другом. Наконец, 29-го оставались нерешенными только несколько маловажных вопросов: присоединится ли Италия к центральным державам, чью сторону примет Турция и, кроме того, будет ли вообще принимать участие в войне Англия?

В тот же день британское адмиралтейство послало на все корабли «предупреждающую телеграмму». С борта «Бреслау» у Дураццо видели, как их британский сосед поднял якорь и занял другую позицию, дальше в море, за пределами досягаемости торпед. А ночью сосед исчез совсем. Он не подавал никаких сигналов, «если не считать того, что так резко прекратил это соседство. После этого перемена наших отношений с Англией стала очевидной», — пишет Дёниц.

В Пуле в это время экипаж «Гёбена» помогал докерам, присланным из Германии, и, работая по двадцать четыре часа в сутки в жутком жаре под палубой, они сменили 4000 испорченных труб в паровом котле крейсера за восемнадцать дней. «Гёбен» отплыл в Адриатику 30-го числа, а вечером 31-го адмирал Вильгельм Сушон отдал по беспроводному телеграфу приказ «Бреслау» следовать в Мессину на Сицилии, а также организовал угольщиков в Бриндизи для встречи в открытом море.

Крейсер двигался тайно всю ночь и прибыл к Бриндизи рано утром 1 августа. Дёница выбрали представителем для переговоров с немецким консулом об угле, и после того, как его высадили на берег, крейсер продолжил свой путь; подобрать его на борт должен был «Гёбен».

Была душная южная ночь, когда он шел по тихим улицам города, розыскивая резиденцию консула. В конце концов, обнаружив ее, он прошел во внутренний двор — это был древний дворец, и понял, что должен поднять шум и разбудить хозяина. Наконец, на одном из балконов появился какой-то мужчина и зло спросил, кто он такой; когда он увидел морскую форму, то его обращение изменилось. «Первым вопросом, который он мне задал, даже не зная, что мне нужно от него в столь ранний час, было: примет ли Британия участие в предстоящей войне или нет?».

Проведя все утро за решением вопроса об угольщиках, Дёниц позавтракал с консулом и его семьей, а потом отправился в гавань и просидел в одиночестве на молу, глядя в море и подавляя в себе опасения, что «Гёбен» изменил курс и не сможет его забрать; тогда ему придется провести войну в Италии и не сражаться на своем «любимом “Бреслау”». Вечером «Гёбен» все же появился, «слава Богу...», он поднялся на борт и сообщил об успехе своей миссии Сушону.

Крейсер отплыл той же ночью, направившись на юго-восток, к «носку» итальянского сапога. На следующее утро, 2 августа, погода была жаркой и ясной; море плескалось и блестело под голубым небом строго по правому борту, срезанному горами Калабрии. Обогнув мыс Спартивенто, «Гёбен», когда в мареве впереди заблестел пик Этны, повернул к Мессине; вскоре можно было различить мачты и трубы «Бреслау» среди других кораблей. Дёница отправили туда, как только они встали на якорь.

Теперь стало ясно, что Италия не выступит на стороне Германии; также выяснилось, что германская эскадра не получит поддержки австрийского флота, на которую Сушон так рассчитывал. Он собирался поехать в Мессину, чтобы выработать планы совместного удара против транспортных судов, которые должны были перевезти солдат из Северной Африки обратно во Францию, но теперь договариваться было не с кем. Нет никаких сомнений, что это произошло из-за нерешенности вопроса об участии Англии, однако в результате два его корабля оказались под угрозой со стороны британской средиземноморской эскадры, которую возглавляли три военных крейсера, стоявшие у берегов Мальты, всего в 150 милях к югу.

Между тем в Берлине Вильгельм пал духом. Ужасная реальность открывалась перед ним, ломая всю выстроенную его эгоцентризмом картину: «В качестве награды за нашу верность клятве нас подставили и отдали на растерзание объединенному Тройственному союзу (Антанте), так что их желание уничтожить нас наконец-то могло быть удовлетворено». Вплоть до этого момента Франция старалась изо всех сил, чтобы не поддаться на провокацию, но учения тяжелой артиллерии и пехоты фон Мольтке были слишком своевременно проведены; канцлер был вынужден быстро набросать ноту в Париж уже на следующий день, чтобы легализовать объявление войны.

Сушон, проинформированный о ситуации по кабелю, принял чрезвычайно отважное решение нанести удар по французскому транспорту в одиночку. Кораблям было приказано очистить корпуса для боевых действий, и шлюпки, деревянную мебель и прочие горючие материалы перенесли на немецкий «грузовик», который отправили из гавани в связи с опасной ситуацией, в то время как итальянцы нехотя согласились на давление немецкого посольства и выдали необходимый уголь.

Наконец, на закате прибыли лихтеры, и в атмосфере лихорадочного возбуждения началась погрузка угля.

Дёниц писал: «Итак, я переживал последние дни мира перед Первой мировой войной. Как и перед Второй мировой, часы непосредственно между миром и войной были незабываемыми... в такие роковые моменты сознание и подсознание людей всегда бывает особенно восприимчивым».

Загрузку угля закончили к полуночи. Через час, смыв с себя пыль, оба корабля подняли якоря и отплыли с притушенными огнями сначала на север, а потом на запад, занимая позицию между Сардинией и французским берегом Северной Африки. С рассветом любой дымок на горизонте вынуждал их менять курс и скрываться из вида.

В этот день в Лондоне правительство наконец сумело прийти к единому мнению и принять то решение, что диктовали и честь — из-за обязательств перед Францией — и национальные интересы; было подписано воззвание к королю Бельгии нарушить нейтралитет и помочь отразить агрессию Германии. Министр иностранных дел сообщил Палате общин, что он не гарантирует в случае, если Великобритания останется в стороне, что страна сможет в конце войны изменить то, что произойдет, а именно: «предотвратить попадание всего запада Европы, находящегося прямо напротив нас, под власть одной державы». Он убедил Палату, а затем составил ультиматум правительству Германии, срок действия которого истекал в полночь по берлинскому времени следующего дня, 4 августа: если вторжение не остановится, Британия вступит в войну против Германии.

Но вторжение уже нельзя было остановить. Франция должна была быть сокрушена в течение шести недель, так, чтобы все усилия можно было бы обратить на восток, против России, прежде чем этот колосс разгромит Австрию и несколько немецких дивизий, удерживавших границу в Восточной Пруссии.

Ранним утром 4 августа «Гёбен» и «Бреслау» приблизились к алжирскому берегу, и линейный крейсер направился к Филиппвиллю, а более легкий крейсер — к Боне.

«В моей памяти по-прежнему ясно стоят картина: в сером утреннем свете появляются холмы, дома, легкие башни, пирсы и портовые здания с кораблями. Конечно, как юный солдат, я был под большим впечатлением от этого первого настоящего сражения», — записывает Дёниц.

Враг был захвачен врасплох, когда «Бреслау» приблизился и открыл огонь; в каких-нибудь 40 милях к западу более тяжелый залп «Гёбена» прозвучал также неожиданно для противника. Однако это была символическая бомбардировка, которая продлилась всего десять минут и нанесла незначительный, если вообще какой-нибудь ущерб войскам или транспорту, удачным выстрелом запалив один склад; затем оба корабля развернулись и направились дальше на запад, как будто бы в сторону Гибралтарского пролива, в Атлантику. Но, оказавшись вне пределов видимости с суши, они снова развернулись и пошли уже на восток, к точке условленной встречи. Однако едва они соединились в десять утра, как впереди показался дымок, и вскоре после этого на горизонте замаячили тройные мачты военных кораблей. В этот момент у всех замерли сердца, ведь корабли могли быть только британскими линейными крейсерами. Прозвучал сигнал тревоги: «Очистить палубу к бою!» Сушон развернулся левым бортом, а британец в ответ — правым. Сушон, который получил последние новости о том, что британцы, скорее всего, стали врагами, и был готов к любым враждебным действиям, решил вести себя вызывающе и вернулся к своему прежнему курсу.

В напряженном молчании они смотрели, как растет на глазах темно-серая громада; турели двенадцатидюймовых пушек были направлены к носу и к корме и пока не двигались; белые вымпелы, символ победы на море, появившийся за сотни лет до того, как возник немецкий военный флот, полоскались посреди черного дыма, уходившего за корму. Они прошли мимо, в четырех милях, не обменявшись салютом, и немедленно развернулись и последовали за «Гёбеном». Нервы у всех на борту немецких кораблей были бы еще более натянуты, знай они, что британский главнокомандующий, получив информацию об их бомбардировке портов, послал в Лондон телеграмму, запрашивая разрешение открыть огонь.

«Бреслау», который едва ли мог участвовать в этом бою гигантов, было приказано отделиться и двигаться к Мессине, где заняться получением угля. Как только он ушел на север, весь экипаж «Гёбена», исключая тех, кто стоял на мостике и у орудий, отправился вниз — помогать кочегарам поддерживать пар. Британцам показалось, что крейсер дает по крайней мере на один узел больше тех двадцати семи, в расчете на которые он был построен, а так как у них самих не было преимущества в скорости, то они постепенно оказались все дальше и дальше за кормой.

К тому времени, когда срок британского ультиматума истек, ночью оба немецких корабля незамеченными вошли в порт Мессины безо всякого сопровождения.

И снова итальянские власти проявили нежелание выдать уголь, и Сушон приказал немецкому торговому судну в гавани отдать свой запас крейсерам. Хотя в этот день солнце шпарило изо всех сил, превращая тесные каюты под металлической палубой в настоящие печи, экипаж работал, перетаскивая уголь из углехранилища; в переборках и палубах были пробиты отверстия, все перила сорвали; на «Гёбене» оркестр играл марши, чтобы поддержать дух изможденных людей. Вверху, в радиорубке, растущее количество сигналов указывало, что противник — кем теперь стали британцы — концентрируется у всех возможных выходов «Гёбена» в открытое море, там, где заканчивались итальянские территориальные воды.

В полдень на следующий день, 6 августа, погрузка была прервана. Для экипажей теперь важнее было чуть-чуть отдохнуть перед прорывом, который было необходимо осуществить в ближайшие двадцать четыре часа — время, которое итальянские власти оставили Сушону для нахождения на их территории. Всем моряком выдали почтовые открытки, чтобы они написали пару слов домой. Говорят, что все офицеры составили завещания.

Сушон между тем оказался перед другим устрашающим решением: накануне ему сообщили из Берлина, что заключен союз с Турцией и ему нужно следовать в Константинополь, чтобы присоединить свою эскадру к турецкому флоту. Он попросил помощи у австрийского флота, но снова получил отказ, на этот раз потому, что Британия объявила войну одной Германии и австрийцы не хотели как-либо менять эту и так тревожную ситуацию.

Между тем и в Турции возникло противодействие союзу — на самом деле в турецком правительстве никогда не было единства по этому вопросу, — и незадолго до полудня, еще утром 6 августа, было получено еще одно сообщение из Берлина о том, что заход в гавань Константинополя пока невозможен по политическим соображениям.

Дёниц, которого послали на флагманский корабль, видел Сушона сразу же после получения этого сообщения, когда тот обсуждал ситуацию со своим начальником штаба. «Молчаливое, спокойное, серьезное поведение обоих мужчин» ему запомнилось навсегда. Решение было принято, невзирая ни на что, — двигаться к Константинополю; это была еще одна дерзкая авантюра, особенно учитывая, что, по мнению Сушона, британские тяжелые корабли расположились на востоке, желая заблокировать ему доступ к австрийским портам на Адриатике.

Поздно вечером, когда они приготовились отчалить, каждый человек на борту осознавал, что дело идет о жизни и смерти; и снова их нервы были напряжены до предела; офицеров, которые знали об ужасной расстановке сил, словно обуяла фатальная решимость провести красивый бой и погибнуть за честь страны.

Они вышли из гавани с расчехленными орудиями, «Гёбен» впереди, маленький «Бреслау» за ним, и направились на юг, вдоль итальянского побережья, освещенные слабеющими лучами солнца. Вскоре по правому борту был замечен дым, а затем показался и предположительный силуэт британского крейсера. Сушон провел свою эскадру вокруг мыса и пошел на север, как будто бы направляясь в Адриатику. Крейсер «Глостер» следовал за ними в девяти милях; в радиорубке они слышали, как он передает свою позицию и курс остальным кораблям британского флота.

Вечер уступил место бархатной ночи с низкой луной, повисшей над холмами по левому борту; в этих условиях немецкой эскадре не удалось сбить преследователя со следа, и в одиннадцать вечера Сушон повернул на восток. Однако британские тяжелые корабли стояли на западе от Гибралтара, ожидая второй попытки атаки на французский транспорт. Таким образом, между Сушоном и его целью оказалась всего одна эскадра крейсеров. Британцам не удалось обнаружить в ту ночь «Гёбен», хотя он прошел всего в миле от «Бреслау», и на рассвете 7-го числа «Глостер» по-прежнему цеплялся к «Бреслау».

В это утро «Бреслау» намеренно пошел за «Гёбеном», чтобы либо сбить британца со следа, либо заманить его между двух огней, и в час дня капитан «Глостера», решив, что немецкий легкий крейсер мешает ему преследовать его главную цель, открыл огонь и на полной скорости пошел на сближение. «Бреслау» ответил немедленно двумя дальнобойными выстрелами, а затем перешел к залповому огню, при котором «Глостер» поспешил развернуться, «как будто счел огонь “Бреслау” слишком метким, и действительно, все снаряды, перелетев через “Глостер”, упали не дальше чем в тридцати метрах от него».

Это был первый британский корабль, столкнувшийся с замечательной меткостью артиллерии имперского флота — в данном случае артиллерии под командованием капитан-лейтенанта Рольфа Карлса, офицера с «Бреслау». «Глостер» продолжал сам стрелять, уходя в сторону, и даже попал один раз по броне на ватерлинии немецкого крейсера. Между тем «Гёбен» развернулся на сто восемьдесят градусов, чтобы защитить своего партнера, и тоже открыл огонь, так что, когда «Глостер» отошел, оба немецких корабля встретились; и, когда Сушон лег на прежний курс на восток, «Глостер» продолжил преследование.

Таково было крещение огнем для Дёница.

В конце концов «Глостер» прекратил преследование в пять вечера того же дня на траверзе мыса Матапан, так как не получил приказа заходить за него. Моряки немецкой эскадры с трудом поверили своей удаче. Однако они ни в коем случае не миновали опасности: загрузившись углем от транспорта, которому было приказано встретить их у островов Греции, они направились дальше, проверять симпатии Турции, которая по международным законам должна была отказать им в проходе через Дарданеллы. Если бы она так и сделала, то трудно было представить, как бы им удалось во второй раз скрыться от британского флота, ведь интенсивный радиообмен утром 10-го заставил Сушона прервать погрузку угля и устремиться к проливу. Офицеры считали, что если бы им отказали в проходе, он стал бы пробиваться с боем. Когда, подойдя ко входу в пролив, эскадра остановилась, подав сигнал «G» — «нуждаюсь в лоцмане», и стала на якорь, они были на расстоянии выстрела из форта, ясно видимого на фоне сухих, коричневых холмов.

Внезапно показались два турецких торпедных катера. Напряжение росло. Затем ведущий катер просигналил: «Следуйте за мной!» — и развернулся, чтобы провести их в пролив.

Мимо них по правому борту проплывали виноградники и деревушки в розовом солнечном свете, столь знакомые по круизам мирного времени; по левому борту в тени виднелись высоты Галлиполи...

Турецкое правительство все еще было разделено. Партии войны, которую возглавлял самый радикально настроенный из младотурок, Энвер-паша, бывший военный атташе в Берлине, а теперь убежденный сторонник союза с Германией ради проведения агрессивной политики на Ближнем Востоке и возвращения Египта с Суэцким каналом под власть империи (что соответствовало планам Германии), противостояла партия нейтралитета, не собиравшаяся участвовать в европейских ссорах. Посольства всех держав в Константинополе были естественными центрами влияния и интриг. Однако в случае с Тройственным союзом получился серьезный конфуз, когда в самом начале войны британское правительство реквизировало для собственного пользования линейный крейсер, который Турция купила в этом году, еще когда он строился в Ньюкасле-на-Тайне. Этот акт высокомерия был воспринят с обидой в Константинополе и сыграл на руку Энверу-паше; прибытие Сушона с «Гёбеном» снабдило его необходимым козырем. Он, уже став военным министром, обладал властью главнокомандующего всеми силами Турции на суше и на море. Военно-морской флот, однако, был обучен и управлялся британскими офицерами под командованием контр-адмирала сэра Артура Лимпуса, способного и честного, которому больше всего на свете хотелось побыть где-нибудь подальше от этого утомляющего климата и военного напряжения.

Энвер-паша, естественно, держал его в неведении относительно своих планов насчет «Гёбена» и «Бреслау». Поэтому рано утром 10 августа, поняв, что прибытие Сушона неминуемо, он сместил британского командующего турецким флотом и заменил его на своего человека; поэтому немецкие крейсеры и провожали в пролив торпедные катера. Лимпус и его офицеры в Константинополе всего этого не знали...

На следующий день Лимпус узнал потрясающую новость из газет, а, потребовав встречи с морским министром, получил еще одно ошеломляющее известие: оба немецких военных корабля якобы куплены турецким правительством! Таково было средство легализовать турецкую позицию в их отношении. Также это был мощный ход Энвера-паши в попытке вынудить правительство вступить в войну, поссорив его с державами Антанты. Ведь британский флот в конце концов прибыл к Дарданеллам и получил отказ на вход в пролив, в то время как с другой стороны пролива русские, естественно, были невероятно встревожены переменой равновесия морских сил в Черном море, которое могло повлечь за собой приобретение Турцией мощных немецких крейсеров класса дредноутов. Лимпус пометил в своем дневнике: «Если Россия действительно ищет возможности ударить по Турции, то теперь она такую возможность получила!»

Державы Антанты меньше всего хотели подтолкнуть Турцию в немецкий лагерь; началась бурная дипломатическая возня, чтобы опередить Энвера-пашу и немецкий контингент под командованием генерала Отто Лимана фон Сандерса.

Тем временем на борту «Бреслау» чувство облегчения после необычайного напряжения прошедших двух недель естественным образом уступило место депрессии и раздражению. Немецкие военные корабли были крайне некомфортными стальными коробками и в лучшие времена, выделяя минимум пространства для создания уюта, а теперь, в самый пик турецкого лета, притом что вся мебель плавала по волнам где-то рядом с Мессиной, жить на крейсере вообще было невыносимо. К этому прибавлялась полная неясность их положения; пока их товарищи участвовали в борьбе за великую Германию, они могли оказаться запертыми здесь на все то короткое время, что, как предполагалось, продлится война.

Но венчало это чувство беспомощности невыразимое ощущение собственного унижения. Им повезло ускользнуть невредимыми, но это вовсе не значило, что им надо было драпать через все Средиземное море так быстро, как возможно. Их готовили не для этого! Кроме того, британская и французская пресса, а это были почти единственные газеты, которые попадали в руки к немецким морякам, подняли шквал насмешек по поводу их бесславного бегства и неспособности поразить даже тот единственный легкий британский крейсер, который их преследовал!

Через несколько дней их положение начало улучшаться: стало ясно, что два их корабля находятся в авангарде кампании по вовлечению Турции в войну. Первый знак был получен 15 августа, когда Лимпус и все британские офицеры были заменены безо всякого предупреждения турецкими офицерами; на следующий день экипажи обоих немецких кораблей были собраны на палубе, и немецкие имперские вымпелы были опущены под торжественный национальный гимн; потом был поднят красный флаг с полумесяцем Османской империи. «Гёбен» стал именоваться «Явуз Султан Селим», а «Бреслау» — «Мидилли»; офицеры и матросы поменяли свои форменные фуражки на фески. Вильгельм Сушон был назначен главнокомандующим турецким флотом, и оба корабля, все еше с немецкими экипажами, присоединились к другим турецким судам на учениях в Мраморном море.

Особой задачей Дёница в это время переучивания с британского на немецкий способ ведения боевых действий была совместная работа с сигнальным лейтенантом «Гёбена» — так как немцы по-прежнему называли свои корабли по-старому, когда рядом не было турок — по редактированию нового справочника по международным сигналам и разработка нового сигнального кода для совместных операций.

Когда именно в это время Дёниц повстречал свою будущую жену, остается не вполне ясным. Ее отец, генерал Вебер, появился на борту «Бреслау» много позже их прибытия в Дарданеллы, он приехал в Турцию с Лиманом фон Сандерсом и принял на себя командование гарнизоном крепости, охраняющей пролив. Казалось, он знал о флоте немного, как и большинство немецких генералов: прибыв на «Бреслау» и оглядевшись, он снял монокль и воскликнул: «Так это и есть “Гёбен”!» — по крайней мере, так эту историю пересказали Дёницу в кубрике. Была ли с генералом тогда его семья, неизвестно; но если и была, то тогда, вероятно, Дёниц и повстречался с его дочерью, Ингеборг, на одном из светских раутов, куда были приглашены офицеры. Сам Дёниц не рассказывает, как они впервые встретились, и, может быть, она появилась позже, в качестве сестры милосердия в госпитале при немецком посольстве в Константинополе; по крайней мере, такова была ее работа после того, как Турция вступила в войну.

Борьба в турецком правительстве стала еще ожесточеннее, когда Энвер-паша и немецкая миссия фон Сандерса начали серьезную подготовку к высадке в Египте и принялись плести интриги внутри страны. Британское правительство сочло обстановку подходящей для того, чтобы уменьшить немецкой влияние демонстрацией силы: было решено, чтобы английский флот отошел от Дарданелл и попробовал пробиться к Константинополю. Однако немцы увеличили эффективность и минных заграждений, и фортов, так что британский военный атташе отговорил от реализации этого дерзкого плана.

В сложившихся обстоятельствах Энвер-паша решил форсировать вопрос со своим флотом, или, может быть, это ему посоветовали Сушон или немецкие генералы. Согласно немецкой официальной историографии он подождал обещанного Германией займа в два миллиона турецких фунтов, прежде чем начать осуществлять свой план; как только деньги были переведены 23 октября, он отдал Сушону приказ, который был согласован накануне, и отправил немецкого главу флота в Черное море со всеми наличествующими военными соединениями — искать русские корабли и атаковать их тут же, без объявления войны.

Было заявлено, что флот собирается у входа в Босфорский пролив, чтобы провести учения по радиообмену и разведке в Черном море; это было сделано специально для русского и других посольств в Константинополе.

Рано утром 27 октября, когда похожие на иглы минареты и купола мечетей и дворцов только-только вынырнули из рассветной дымки, корабли пробудились к жизни. Вот как это описывает Дёниц в своей первой книге «Путешествие на “Бреслау” по Черному морю», опубликованной в Берлине в 1917 году:

Их невинное удовольствие прерывается сигналом боцманской дудки...

Первый помощник выходит на полубак и спокойно озирает моряков, когда те появляются снизу неторопливой походкой. Однако как только они видят «первого», жизнь наполняет их члены, и они несутся к якорным станциям.

Вахтенный офицер осматривает станции на готовность к отплытию и подтверждает, что судно готово сняться с якоря. Машинное отделение рапортует: “Машины готовы!” Капитан выходит на мостик. Ровно в 5 часов 30 минут он командует: “Поднять якоря!”

Так они отправились в Босфорский пролив, как писал Дёниц, «возможно, самый красивый пролив в мире, чьи покатые берега, украшенные садами, парками, сельскими домиками и виллами, начали светиться в красноватом отблеске утра». Вскоре виноградники с виллами и руинами старых замков уступили место фортам и маякам, и перед ними открылось Черное море, а с другой стороны — освещенный ярким солнцем горизонт.

Утро провели в учениях. После полудня сигналом с флагмана передали приказ всем капитанам прибыть на борт. «Я никогда не забуду, — писал Дёниц в своих мемуарах, — горящих глаз капитана, когда он вернулся». Почти в тот же миг на «Гёбене» подняли флажки, передавая: «Старайтесь изо всех сил. Это — для будущего Турции!» И снова военная лихорадка охватила офицеров и матросов, на этот раз почти не связанная с предчувствием беды; «Гёбен» был самым мощным кораблем в Черном море, и у него и у «Бреслау» был запас скорости, позволяющий ускользнуть от любой силы, которая могла перевесить их своей численностью.

Вскоре флот повернул на большой скорости к северо-востоку, и постепенно каждый корабль направился к своей цели: «Гёбен» с эсминцами и минными заградителями — ставить мины на подступах к Севастополю, где стоял русский флот, и обстреливать корабли внутри бухты, другой отряд — обстреливать порт Одессы, а «Бреслау» с «Хамидие» к Керченскому проливу, ведущему в Азовское море.

Достигнув своих целей рано утром следующего дня, крейсер принялся устанавливать мины, а потом устремился на восток к нефтяному порту Новороссийск, формально предложив его защитникам сдаться, и, когда предложение было отвергнуто, обстреливал его в течение двух часов. Все корабли в гавани были потоплены, портовые постройки уничтожены, а нефтехранилища подожжены, и пламя перекинулось на улицы с жилыми домами. Когда крейсер отошел от Новороссийска, огромная туча черного дыма висела над горящим городом, и отблески пожара можно было видеть на горизонте еще вечером, когда эскадра была на обратном пути к Босфору.

Сушону не удалось совершить что-либо подобное на своем объекте — его отогнали ответным огнем, а потом стали преследовать эсминцы! Однако он послал требуемый сигнал в Константинополь: что его предательски атаковал флот русских и в ответ он обстрелял их базу и прибрежные города. История была настолько невероятная, что потом он ее подправил: мол, он обнаружил русский минный заградитель, который собирался ставить мины в турецких водах рядом со входом в Босфорский пролив, уничтожил его, а затем двинулся к русскому берегу, чтобы обстрелять его. Эта версия была столь же нелепая, и, хотя турки по возвращении встречали корабли как победителей, министру не потребовалось много времени, чтобы выяснить правду; после бурной встречи было решено продолжать держаться нейтралитета.

Однако на этот раз Энвер-паша и его немецкие советники были спасены самим русским правительством, которое поспешило объявить Турции войну. Так что схема сработала и привела к столь важным и хорошо известным последствиям, как то вступление в войну против Турции Болгарии, укрепившей южный фланг центральных держав, неудаче русских, кампании на Ближнем Востоке и — Галлиполи. Как сказал об этом официальный морской историк Британии, «когда мы вспоминаем всемирные последствия этих действий, то понятно, что немногие из решений, принятых на море, были столь отважными и столь хорошо взвешенными, как рейд Сушона через Дарданеллы...».

Офицеры «Бреслау» теперь имели лучшую тренировку из всех возможных — постоянное участие в военных операциях. В то время как большая часть их товарищей в северных морях, запертая в бухте Гельголанд превосходящим флотом Британии, постепенно погружалась в апатию, «Гёбен» и «Бреслау» оспаривали господство над Черным морем у численно гораздо более сильного русского флота. Главной задачей было сопровождать войска и транспорт к побережью Кавказа, где концентрировались сухопутные военные действия против России.

Именно во время одного из таких разведрейдов «Бреслау» впервые всерьез схлестнулся с противником. Это произошло в непроглядную зимнюю ночь — на Рождество. Крейсер неожиданно обнаружил себя окруженным несколькими вражескими кораблями. Вспыхнул сигнальный фонарь; на «Бреслау» поводили своим прожектором в ответ и увидели в угрожающей близости русский линейный крейсер «Ростислав». Немедленно офицер артиллерии Карле открыл огонь. 10,5-сантиметровые снаряды не могли пробить бронированные жизненно важные места корабля противника, но русские были так поражены быстротой и, без сомнения, меткостью ночной стрельбы, что в результате крейсер смог ускользнуть.

В тот же день «Гёбен» наткнулся на две мины, которые были заложены на большой глубине у входа в Босфорский пролив. Он добрался до порта, но в результате вышел из строя на несколько месяцев. «Бреслау» теперь стал самым главным военным кораблем турецкого флота, так как прочие корабли, из поколения еще до дредноутов, были слишком медленны; крейсер постоянно участвовал в операциях, порой сам выступая как транспортный корабль, и ночами сражался с русскими эсминцами. Вот строчки Дёница из его книги 1917 года:

На этот раз сильно поврежденный русский эсминец затонул и другие корабли противника потерпели немалый ущерб. Собственные потери «Бреслау» — семеро погибших и пятнадцать раненых в результате трех попаданий.

Естественно, между рейдами были выходы на берег. Вот как Дёниц описывает краткий отпуск на берег летом 1915 года:

Покинув базар, они бродят по старому кварталу, выходят к городским стенам и древнему Джеди-Куле, семибашенному замку, где им попадается турок-инвалид. Когда они говорят, что они с «Мидилли», он выглядит довольным и, сложив вместе два указательных пальца, заявляет: «Аллеман турк бираардер» («Немцы и турки — братья»). «Мы кивнули, — писал Дёниц, — и протянули ему щедрый “бакшиш” в подтверждение дружбы».

Ближе к закату они посетили великую мечеть Айя-София, чей мощный купол был уже полон ночных теней. «Бесчисленные масляные светильники в люстрах, свисающих под куполом, были уже зажжены, и сияли как звезды во мраке “небесного” свода». Впечатленные этим зрелищем и турками за молитвой, они вернулись на борт.

В этой записи есть легкость и спокойная ирония. Неплохо, можно сказать, для юного офицера в разгар войны, когда многие были озабочены только тем, как бы показать себя настоящим героем — хотя и его описания героики не лишены. Тем не менее, у кого-то может создаться впечатление, что он уже попал в общество «цивилизованного» человека.

К этому времени он, должно быть, уже встретил «сестру» Ингеборг Вебер, свою будущую жену. Она была изящной, живой девушкой двадцати одного года, профессиональная медсестра, способная самостоятельно мыслить; без сомнения, «современная» молодая женщина. Можно представить себе, как они встречались урывками, в промежутках между своими службами, и как усиленное ощущение ценности человеческой жизни, которое всегда бывает на войне, да и пикантный аромат старого Стамбула придавали их роману что-то сказочное. Без сомнения, настроение Карла Дёница было кому разделить.

А вот и еще одна изящная деталь из-под его пера летом 1915 года. Возможно, «сестру Инге» тоже приглашали на «яхту» «Бреслау», которую офицеры использовали для прогулок.

В июле 1915 года «Бреслау» напарывается на глубоководную мину, которую русские установили перед входом в Босфор; теперь оба немецких корабля вышли из строя. Пока идет ремонт крейсера, набирают морскую бригаду для помощи туркам в их жизненно важной борьбе против высадки союзников в Галлиполи. Дёниц то ли вызвался добровольцем, то ли был послан «на укрепление» воздушного флота, где получил кое-какие навыки пилота и даже служил артиллерийским наблюдателем в разведполетах над территорией противника.

Это было счастливейшее время в его жизни; он совсем недавно обручился с «сестрой Инге». Полузатопленный «Бреслау» едва дошел до Босфора после того, как подорвался на мине; к ним подошел турецкий эсминец и перевез людей к Дарданеллам. У Дёница не было времени мыться и бриться перед тем, как он пересел на эсминец, а потом он поплыл в Мраморное море, успев сделать короткий звонок в Стамбул с просьбой наполнить резервуары водой.

Это было в его стиле; жена его друга фон Ламезана пишет, что всю свою жизнь он был «прыгуном».

Тем не менее, столь раннее обручение — учитывая и его возраст и ранг — вызывает некоторые вопросы. Объяснялось ли оно потребностью в женской ласке, которой он был лишен в возрасте трех с половиной лет, желанием приобрести нечто устойчивое, потерянное со смертью отца, или эмоциональной необходимостью в близких отношениях с кем-нибудь, таких, какие у него были с фон Ламезаном во время учебы, или даже в какой-то внутренней чувственности, которую он маскировал мужским кодексом братства? Именно такие предположения приходят на ум, учитывая, что молодых офицеров вовсе не поощряли к женитьбе — частично из финансовых соображений, но в основном потому, что наличие семьи явно снижало их активность в бою.

Но в одном нет никаких сомнений: своими начальниками он рассматривался как образцовый офицер. Личная характеристика того времени (датирована августом 1915 года), данная его командиром капитаном флота Леберехтом фон Клитцингом, — первая в ряду блестящих рекомендаций, которые сохранились в его досье в немецком военно-морском архиве: «Я могу подтвердить предыдущие лестные суждения. Дёниц — элегантный, энергичный и решительный офицер с первоклассными характеристиками и талантами выше среднего. В настоящее время он использует свой отпуск во время ремонта корабля в доках для получения навыков летчика в Сан-Стефано и уже в качестве офицера-наблюдателя неоднократно поставлял ценные разведданные о противнике».

Той осенью на «Бреслау» прибыл новый командир корветтен-капитан Вольфрам фон Кнорр. Дёниц вскоре невероятно зауважал его за блистательный ум, профессиональное умение и энергию. Это отношение было целиком взаимным, и, когда в феврале 1916 года крейсер покинул доки и снова вернулся в строй, фон Кнорр выбрал Дёница своим адъютантом — после чего, как он писал, у него уже не было свободного времени: когда корабль приходил в гавань, а фон Кнорр оставался на борту, Дёниц был при нем, а в море он просто не отходил от капитана.

22 марта 1916 года Дёниц получил повышение и стал оберлейтенантом флота, что соответствует чину лейтенанта в британском и американском флотах. Очевидно, он полагал, что это обеспечит ему достаточную финансовую базу для женитьбы; личная служба кайзера должна была дать согласие на этот брак, что соответствовало императорскому благословению. Возможно, его отец оставил ему какие-то сбережения; и уж конечно, Ингеборг принесла с собой в семейный бюджет некое приданое.

Свадьба была назначена на конец мая. За несколько недель до того — 5 мая — Дёниц был награжден Железным крестом 1-го класса за участие в столкновении с русским линкором. Это был новый корабль, «Императрица Мария», спущенный на воду тогда, когда немецкий крейсер находился в доках. Появление линкора нарушило равновесие сил в Черном море, так как он был почти столь же быстрым, как и «Бреслау», и имел чрезвычайно мощное вооружение.

Дёниц описал сражение в своей книге 1917 года в живописном стиле, отмечая драматические паузы многоточиями:

Вскоре новый линкор и крейсер встретились, но «Бреслау» настолько слился с фоном, прибрежной полосой Кавказа, что русские его не заметили.

Дёниц описывает нам те мучительные минуты, когда корабли проходили мимо друг друга; в его мемуарах детально повествуется, как фон Кнорр приказал машинному отделению обеспечить отсутствие искр в дымовых трубах. Вскоре с русского линкора засигналили огнями. Дёниц ответил, просто передав обратно те же буквы, а фон Кнорр приказал машинному отделению выжать все, что можно, из обоих двигателей.

Русский линкор между тем продолжал сигналить, а Дёниц — отвечать, передавая обратно тот же набор букв; много позже, после войны, он узнал, что артиллерийский офицер русских хотел тогда открыть огонь, но адмирал не позволил ему, опасаясь, что это может быть один из своих, тех, с которыми они должны были встретиться утром. Так продолжалось до тех пор, пока они не разошлись на максимальную дальность выстрела, и тут русским надоела эта игра. Линкор развернулся бортом, и с «Бреслау» увидели вспышки главных орудий и стали считать секунды — десять, двадцать, тридцать, сорок... «Внимание! Взрыв!»

Фон Кнорр маневрировал, стараясь уберечься от попаданий, но снаряды третьего залпа с немыслимого расстояния разорвались прямо перед ними; крейсер тяжело накренился на левый бок, носом нырнув в воду, как будто в море образовалась огромная яма, затем каскады воды пронеслись по полубаку и вниз, по средней палубе, так что стоящие там у орудий оказались «буквально по пояс в воде». По счастливой случайности крейсер оказался невредимым, и дикая охота продолжилась, русские буквально взбесились и все время поворачивались к ним бортом, вместо того чтобы стрелять одними носовыми орудиями. Через некоторое время, уже утром, они прекратили преследование.

Ближе к концу мая Дёниц уехал в Берлин на собственную свадьбу — почему именно в Берлин, остается неясным. Возможно, Ингеборг уже больше не работала в константинопольском госпитале, может быть, она сделала эта именно для того, чтобы выйти замуж на родине и осесть там. Неизвестно, какие братья-офицеры присутствовали на свадьбе, поддерживая худощавого, загорелого обер-лейтенанта с очень прямой, военной осанкой, которая, казалось, прибавляла несколько лишних дюймов к его невысокому росту, равно как и Железный крест 1-го класса, сияющий на груди; его друг фон Ламезан находился в британском лагере военнопленных с тех пор, как его корабль был потоплен в сражении у Фольклендских островов в предыдущем году; его брат Фридрих был переведен в военно-морской флот и командовал подводной лодкой.

Свадьба состоялась 27 мая; где проходил медовый месяц и сколько он длился, неизвестно, как и многие другие детали.

Дёниц вернулся обратно на «Бреслау». Крейсер имел еще более жестокое столкновение с «Императрицей Марией». Встреча произошла, когда немцы закладывали мины у побережья Кавказа, и, когда они развернулись и направились обратно домой, русские погнались за ними, быстро приближаясь. «Бреслау» на этот раз был снабжен дымовыми ящиками, и, когда «Императрица Мария» подошла на расстояние выстрела, фон Кнорр приказал задымить и резко поменять курс под завесой. Когда же они вынырнули из дыма, то в ужасе обнаружили «Императрицу» еще ближе и к тому же разворачивающейся бортом, чтобы начать обстрел. Был подожжен другой ящик, и фон Кнорр снова поменял курс.

Так продолжалось до полудня, дредноут неумолимо приближался и каждый раз открывал огонь, когда «Бреслау» выходил из-под завесы; один залп их накрыл, осколками снаряда, разорвавшегося всего в десяти метрах, серьезно ранило вахтенного офицера, сигнальщика и двух других матросов на мостике, а когда был подожжен еще один дымовой ящик, фон Кнорр повернулся к Дёницу и сказал, что он размышляет, не направить ли корабль на скалы и таким образом спасти экипаж. Дёниц ответил: «Я не знаю, что нам делать. Может быть, нам снова удастся ускользнуть». Фон Кнорр с ним согласился, и позже, ближе к вечеру, они увидели, к своему непередаваемому облегчению, что дредноут отклонился от курса.

После этого сражения стало ясно, что скорость крейсера должна быть повышена за счет переоборудования топок под нефть.

Перед этим Дёница отправили домой — учиться воевать на подводных лодках, на которые теперь высшее морское командование возлагало все свои надежды...

Ютландская битва 31 мая, воспетая как победа, на самом деле окончательно продемонстрировала безнадежность попыток перехватить власть над Северным морем из рук несравненно более сильного британца; напротив, субмарины не только были единственными, преодолевшими британскую блокаду, но и сами установили свою собственную разрушительную блокаду торговых кораблей союзников. Была запущена программа строительства подлодок, и начался поиск подходящих кандидатов в офицеры; многие были добровольцами, разочарованными пассивной жизнью на военном флоте. Сомнительно, чтобы Дёниц был именно таким добровольцем, так как он никогда не жаловался на скуку и никогда не скрывал из скромности никаких выгодных для себя фактов. Тем не менее, как умный, амбициозный офицер, он должен был порадоваться возможности так рано получить командование и чин, который предлагали в подводном флоте, — в его новом статусе женатого человека повышение содержания было весьма привлекательным фактором!

В середине сентября он уложил в тюки свои драгоценные ковры и со смешанными чувствами покинул товарищей по службе; крейсер был его домом на протяжении четырех насыщенных событиями лет; с другой стороны, он возвращался на родину, и ему предстояло некоторое время провести со своей женой.

Фон Кнорр дал ему превосходную рекомендацию как офицеру «выше средних талантов, особенно в профессиональной области, с большой заинтересованностью в карьере и с большей разумностью, нежели этого можно ожидать от человека его возраста и опыта».

В 1938 году Рольф Карле, уже адмирал и командующий флотом, однажды сказал ему: «Милый Дёниц, основой моего тактического опыта стали годы на “Бреслау”. Я не верю, что какой-либо другой крейсер в последнюю войну совершил столько плаваний и испытал столько различных тактических ситуаций, всегда играя в кошки-мышки в этом стаканчике для костей — Черном море».

Дёниц прибыл в училище подводного флота во Фленсбург-Мюрвике 1 октября 1916 года и на следующий день был отправлен на борт учебного торпедоносца «Вюртемберг», где и погрузился в работу со своей неизменной энергией и прилежанием. Оттуда 2 декабря он был переведен на «Вулкан», где прошел курсы вахтенных офицеров подлодок, и 3 января 1917 года закончил ее с еще одной блестящей характеристикой: «Он всегда относился к учению с большой заинтересованностью и продемонстрировал в нем весьма значительные успехи. На практических занятиях он был очень энергичен; обладает хорошими практическими способностями, в вождении подлодки он был очень хорош. Он также пользуется любовью у товарищей».

К этому времени у него уже был свой дом рядом с гаванью Киля, по адресу Фельдштрассе, 57; там была спальная для хозяев, две детские и одна комната для прислуги, столовая и гостиная, где находилось большое пианино его жены, его турецкие ковры и, возможно, судя по его более поздним вкусам, несколько настенных гравюр со сценами из прусской истории. Приданое Ингеборг, должно быть, помогло в благоустройстве; вероятно, оно составило значительную часть их совместного капитала, проценты с которого позволили им жить, как и подобает семье дочери генерала.

Она ожидала ребенка через три месяца, и, без сомнения, не без смешанных чувств он получил назначение офицером на подлодку U-39, которая базировалась в адриатическом порту Пула.

Средиземное море обещало хорошую погоду и прекрасную охоту за противником — и, кроме того, капитан U-39, капитан-лейтенант Вальтер Форстман, был признанным асом подводной войны, — хотя это, вероятно, и сократило время пребывания с Инге.

Дёниц говорит о Вальтере Форстмане на удивление мало в своих мемуарах; один раз называет его «выдающимся», а в другом месте «одним из лучших командиров в Первой мировой войне». Это столь отличается отего многочисленных дифирамбов, например, фон Лёвенфельду и фон Кнорру, его детальных переживаний и даже вполне ординарных событий, произошедших с ним в годы обучения на «Бреслау» и позже, в подводном флоте, когда он сам был уже командиром, что возникает необходимость в объяснениях. Но их сложно отыскать. Судя по блестящей рекомендации, которую Форстман дал Дёницу в конце их совместной службы, и более поздней дружеской переписке, кажется, никакая ссора их отношений не омрачила.

На счастье, и рассказ самого Форстмана, и уцелевший журнал U-39 позволяют реконструировать этот примечательный период карьеры Дёница. Однако перед этим нужно обрисовать, какой стадии достигла кампания по поддержке подводного флота к январю 1917 года; ведь как и Вторая мировая война была продолжением Первой, так и собственная кампании Дёница по продвижению подводного флота, начавшаяся в 1939 году, явилась продолжением его ранней карьеры...

Однако с тех пор, как U-20 в мае 1915-го без предупреждения потопила пассажирский лайнер «Лузитания» компании «Канард», и особенно после того, как в августе того же года U-24 отправила на дно пассажирский лайнер «Арабик» компании «Уайт Стар», оба на линии Ливерпуль-Нью-Йорк, правительство в Берлине вынудило военно-морской флот отказаться от «неограниченной стратегии» и проинструктировать все подлодки не нападать на пассажирские корабли, а потом и переместить военные действия с Атлантики в Средиземное море. Это серьезно уменьшило шансы на успех подводной войны, так как именно подходы к Британским островам были главной зоной, где можно было блокировать Британию, а необходимость всплывать и предупреждать свои жертвы лишало подлодки их преимущества невидимости и неожиданности, точно так же, как и выставляло их самих под удар пушек «жертв» — особенно с тех пор, как внешне вполне безопасные торговые суда стали превращаться в замаскированных охотников на субмарины, или Q-корабли, на которых скрывались орудия, торпеды и военные экипажи.

ВМФ жестко сопротивлялся введению таких ограничений. И к началу 1916 года у него появился неожиданный союзник. Глава Полевого Генерального штаба, генерал пехоты Эрих фон Фалькенгайн признал, что главным врагом является Великобритания, опора более слабых членов Антанты, и она же — та самая сила, которую надлежит сокрушить прежде, чем союзники достигнут успехов на континенте; так как флот считал себя слишком слабым для вторжения через Ла-Манш, единственным выходом было перевести подлодки обратно на «неограниченную стратегию», чего и добивались военные моряки.

В марте 1916 года правительство сделало еще один шаг навстречу военным, позволив атаки без предупреждения на все британские суда внутри зоны блокады, то есть вокруг Британских островов — хотя по-прежнему не включая сюда пассажирские корабли.

Вскоре после этого U-29 торпедировала пароход «Сассекс», шедший через Ла-Манш и битком набитый пассажирами. Вероятно, это была скорее ошибка, чем пример «гуннской жестокости», изображенной в газетах союзников; например, командир британской подлодки Е-11 Нэсмит, действовавшей в Мраморном море в предыдущем году, атаковал судно, которое он принял за военный транспорт, и обнаружил, что на его борту женщины и дети-беженцы; по счастью, торпеда не взорвалась, и никакого вреда кораблю не было нанесено. В любом случае среди пассажиров «Сассекса» были американцы; там также были граждане нейтральной Испании, двое из которых погибли. В результате последовавшего международного скандала военному флоту были запрещены операции в Атлантике и все военные действия были перенесены в Средиземноморье.

Тем летом положение Германии стало еще хуже после того, как в войну против нее вступила Румыния, и блокада союзников вызвала недостаток продовольствия и боеприпасов; вследствие этого хрупкое равновесие сил изменилось; новый глава Полевого Генерального штаба генерал-фельдмаршал Пауль фон Гинденбург и его 1-й обер-квартирмейстер генерал Эрих Людендорф начали представать в общественном сознании сильными руководителями, необходимыми для сплочения нации; гражданское правительство стало еще более бюрократическим, чем раньше, а в силу того, что Вильгельм отстранился от ведения дел, эти два военных лидера, хранители прусской традиции, оказались действительными правителями рейха.

После того как военные фактически встали во главе страны, «спуск с поводка» подводного флота оказался только вопросом времени. Этот момент настал 1 февраля 1917 года — в то самое время, когда Карл Дёниц готовился присоединиться к экипажу U-39. Ожидалось, что вокруг Британских островов каждая база подводных лодок будут топить корабли общим тоннажем по крайней мере 4000 тонны в день. Учитывая, что боевых баз было четыре, ожидалось 480 000 тонн в месяц. Еще на 125 000 тонн ежемесячно предполагалось топить в Средиземном море — именно таков был средний показатель «потопления» после переноса центра тяжести подводной войны во второй половине 1915 года. Таким образом, суммарный показатель потопленного тоннажа должен был достигать 605 000 тонн каждый месяц — интересно, что почти такой же точно цифры собирался достичь сам Дёниц во Второй мировой войне.

Штабные вычисления 1916 года показывали, что Великобритания располагает флотом суммарным водоизмещением 10,66 миллиона тонн. Следовательно, «...основываясь на наших расчетах о... 600 000 тонн, потопляемых при неограниченных действиях подлодок, и учитывая, что по крайней мере две пятых транспортного сообщения нейтральных стран будут напуганы до того, что прекратят посылать свои суда к берегам Англии, мы можем заключить, что через пять месяцев передвижения из Англии и в Англию сократятся на 39%. Англия этого не выдержит...».

Для подкрепления этой гипотезы штаб доказывал, что производство подлодок превышает их потери и что враг пока не развил эффективных контрмер; за последние шесть месяцев всего пятнадцать субмарин было потоплено, многие по случайности. Таким образом, глава Адмирал-штаба Хенниг фон Хольцендорф убедил себя, что эта кампания окажет решающее воздействие, и так быстро, что вступление в войну Соединенных Штатов ничего уже не изменит, все закончится до того, как они подвезут свои войска на расстояние выстрела. «Я не колеблясь утверждаю, что... мы можем вынудить Англию заключить мир через пять месяцев неограниченными действиями субмарин».

Его заключение было недвусмысленным: «Несмотря на опасность разрыва с Америкой, неограниченные действия подлодок, если их начать скоро, являются правильной мерой, чтобы привести войну к победному концу. В действительности это единственное средство к достижению победы».

Убедив себя, Хольцендорф затратил немного усилий, чтобы убедить и Гинденбурга, особенно притом, что страна испытывала той зимой самый жестокий продуктовый кризис.

31 января 1917 года совершенно внезапно, в прусском стиле, было объявлено о снятии ограничений на действия подлодок начиная с утра следующего дня. На тот момент у Германии было 120 подлодок на плаву, или «фронтбооте», и примерно треть из них находилась на круглосуточном боевом дежурстве; 24 рыскали в Средиземном море, от Пулы до Каттаро. И одной из них была U-39...

Капитан-лейтенант Вальтер Форстман служил в подводных войсках с самого начала войны. Это был человек-легенда, кавалер ордена Pour le Merite — высшей награды за храбрость; на его счету было потопленных кораблей общим тоннажем 300 000 тонн. У него было квадратное лицо, темные волосы зачесаны прямо на лоб, пристальный взгляд темных глаз и решительный рот. Его разум был холоден и быстр; он наслаждался опасностью; ибо «она укрепляет нервы и усиливает веру в себя». Он верил в свой рецепт успеха: подводник должен «сочетать холодную отвагу с некоторым безразличием», но он помнил о тонкой грани, отделяющей отвагу от безрассудства.

Он разделял все тогдашние расовые предрассудки: итальянцы легко возбудимы и не больше чем «макаронники», португальцы — «не белые и не черные, а так, половинка на половинку». Что же касается англичан, судя по его отчету о плавании на U-39, то у него по отношению к ним сохранялась обычная немецкая смесь уважения и глубокой враждебности.

U-39, под развевающимся белым флагом с черным крестом и прусским орлом в центре, и черно-бело-красными имперскими полосами в верхнем углу, отдала швартовы в три часа пополудни и 12 февраля 1917 года направилась в Адриатическое море. Это была субмарина с тоннажем в 685 тонн и длиной 70 метров.

На узкой передней палубе стояли 8,8-сантиметровые пушки, на корме возвышалась башня управления, крашенная в серый цвет, с перилами вокруг верхней площадки и гнездом перископа, выдвигавшегося на переднем конце; позади них на малой палубе, на которой стояли вахтенные, тяжелый круглый люк увенчивал вертикальную стальную лестницу, ведущую вниз башни, к рубке.

Каюта Форстмана была крошечной, отгороженной занавеской комнаткой рядом с водонепроницаемой дверью, ведущей в машинный зал. Офицерские каюты были суровыми кельями, но с мягкими диванами, обитыми черной кожей, которые служили койками по ночам, притом что над ними были настоящие койки; они отделялись друг от друга зелеными занавесками. Рядом был машинный зал, настоящий кроличий садок труб, проводов, клапанов, колес, рычагов, с отдельным углом для дополнительной машинерии и радиооборудования. За водонепроницаемой дверью в задней части находились дизельные двигатели, поршни стучали так громко, что разговаривать там было невозможно. А позади них находился турбинный отсек, а затем и корпус, суживающийся к торпедному отсеку на корме.

Там не было ванной и только один туалет для всех 50 офицеров и матросов, не занятых на вахте. Лишь немногие брились, и никто не менял одежду во время плавания. Офицеры использовали одеколон, чтобы заглушать неприятный запах от тела и неописуемый влажный, маслянистый запах на лодке. Но из-за скученности и того, что все эти люди делили тяготы и опасности, и потому, что на подлодке не было места для людей, которые не имеют к ней отношение, личный состав превращался в своеобразное братство.

Дёниц тоже так считал; в этой общей устремленности к одной цели, в необходимости соблюдать постоянную бдительность и следовать самодисциплине, в этом тесном товариществе его замкнутая натура и пылкое сердце находили для себя идеальные условия.

На следующий после отплытия день, 13 февраля, под прикрытием темноты U-39 достигла пролива Отранто. Это был узкий проход, который британский морской командующий в Адриатике, контр-адмирал сэр Марк Керр пытался перегородить сетью и минами, защищенными дрифтерами, но без успеха, так как не имел достаточного количества эсминцев, самолетов и контроля над противоподводными силами в этой области. Итальянцы к тому времени вступили в войну на стороне союзников, но их военно-морские и военно-воздушные силы были под раздельным командованием и не подчинялись Марку Керру. Он постоянно требовал от своего начальства больших и лучших сил. «Все подлодки проходят из Каттаро и обратно, — писал он. — Мы слышим их каждый день по телефону. Австрийский самолет летает над дрифтерами и сообщает, где они стоят, а так как здесь глубоко и разрывы велики, они ныряют и избегают нас невредимыми».

Продвигаясь на поверхности под темным звездным небом, покрытая фосфоресцирующей краской на носу и вызывая буруны по обеим сторонам от корпуса, подлодка достигла линии из 8 сторожевиков вскоре после восьми часов и тут же погрузилась и продолжила свой путь под водой. Она всплыла в 11.15; в поле зрения ничего не было, и плавание снова проходило на поверхности. Через полчаса появилась следующая заградительная линия кораблей, на этот раз шестнадцати; субмарина снова погрузилась и двигалась на электромоторах до 2.25 утра. Когда она снова поднялась, вокруг уже никого не было. Все заграждения остались позади.

Вскоре после рассвета впереди был замечен пароход, двигавшийся на восток; так как он был слишком далеко, чтобы стрелять торпедами, Форстман решился на атаку пушками; возможно, Дёниц отвечал за отряд, который по этому приказу поспешил на переднюю палубу; тем не менее, как только они открыли огонь, пароход ответил из двух пушек среднего калибра и под французским флагом направился прямо на них. Форстман поспешно скомандовал погружение.

Они всплыли лишь через 45 минут, когда корабль исчез из вида. Пароход оказался вспомогательным французским крейсером. Подлодка пошла дальше на юг, к точке 36 с. ш. 19 в. д., вслед за ним, вокруг Греции к Мальте.

В четверть первого дня на горизонте с восточной стороны был замечен дым; Форстман приказал дать полный ход и сменил курс на юго-восточный, чтобы занять позицию для торпедной атаки. В час тридцать он погрузился перед приближающимся кораблем и через 40 минут открыл огонь из одного из носовых торпедных отсеков. Попадание! Через перископ он наблюдал, как экипаж покидает пароход.

Потом подлодка всплыла; приблизилась к шлюпкам, и было обнаружено, что их жертвой стал итальянский пароход. Дёниц с передней палубы потребовал капитана: «Il capitano venga subito а bordo!» («Капитану немедленно подняться на борт’») К его изумлению, на одной из шлюпок поднялась женщина и на идеальном немецком ответила, что капитан находится с ней, но он ранен.

Форстман направил подлодку туда, где и обнаружился джентльмен в смокинге, капитан со сломанной рукой и перевязанной головой, который лежал поперек банки, и среди экипажа — девять женщин, «глядевших на нас с очевидной враждебностью». Та из них, что уже говорила, объяснила, что они — граждане немецкого рейха, которые жили в Египте, но были вынуждены его покинуть и возвращались на родину через Италию. Форстман перевел моряков на одну из шлюпок, оставив только троих с раненым капитаном и немецкими женщинами, позволив также остаться швейцарской паре с симпатичной дочкой, «которая уже привлекла внимание моих людей», и, взяв шлюпку на буксир, отвел ее к пароходной трассе к Мальте.

На следующее утро U-39 лежала на поверхности в ожидании очередной жертвы в Ионическом море, где в предыдущее плавание она потопила транспорт с войсками. На рассвете на горизонте показались два парохода. Подлодка приготовилась к атаке с перископной глубины, но через 25 минут Форстман понял, что торпеда пройдет слишком далеко от целей и отменил атаку. Через час субмарина всплыла и снова закачалась на волнах в ожидании добычи. Прошло немного времени, и показался еще один пароход, шедший прямо на них, судя по всему — грузовое судно, направляющееся в Салоники. Форстман решился на торпедную атаку и в 11.50 погрузился на десять метров, продолжая двигаться на сближение.

В обычае Форстмана было вовлекать экипаж в атаки, сообщая время от времени, что он видит в перископ. На этот раз, пока пароход все еще оставался слишком далеко, он по одному вызывал моряков к себе и давал каждому посмотреть в перископ. Между тем на носу в торпедные отсеки была запущена вода, а снарядам пожелали всяческой удачи.

Это был ясный день; северный ветер поднимал маленькие волны с белыми шапками — хорошая погода для атаки, так как при ней сложнее заметить перископ. Когда они подошли ближе, Форстман стал поднимать его реже и только на короткое время, чтобы свериться с предполагаемой позицией. Напряжение на субмарине росло; они приблизились на 400 метров, затем Форстман нажал черную кнопку; немедленно нос подлодки выровняли после того, как были выпущены торпеды. Офицеры начали отсчитывать секунды. Сам Форстман был уверен, что все факторы благоприятствовали попаданию.

«Торпеда ударила в бок корабля, и скрежет пронизал каждое его сочленение. Мы попали!

Выдвинуть перископ!

Каждое попадание вызывает у меня радость. Обездвиженный, пораженный насмерть в самые двигатели, застыл черный пароход, а две его мачты и короткая труба над изящным корпусом по-прежнему красуются прямо перед нами. Чувство ликования переполняет грудь каждого из нас. Но что там с пароходом? Боже правый! Мрачное зрелище! Сотни людей бегают, будто олени в клетке, сбиваются в кучи и бросаются в безжалостное море в безумном ужасе... бесподобная неразбериха!»

Они носили серую форму и фуражки; Форстман понял, что подбито не простое грузовое судно, а еще один транспорт, перевозивший солдат. Он с отвращением наблюдал, как в панике с парохода спустили несколько спасательных шлюпок, настолько переполненных людьми, что они тут же опрокинулись, едва коснувшись воды. Через полчаса пароход был все еще на плаву, его радиоантенны не повреждены, и Форстман решил нанести ему «удар милосердия». Так он описал свои действия в военном дневнике: «...есть возможность того, что корабль запросит помощи по радио... мы выстрелили с носа и поразила корму. Пароход затонул немедленно после взрывов в задней части».

Он никогда не видел столь эффектных результатов одного-единственного выстрела, и когда подлодка через полчаса вынырнула на поверхность, вода кипела от обломков, мертвых тел и борющихся за жизнь спасшихся. Фортсман приказал приблизиться, чтобы уточнить детали, и Дёниц снова занял пост на носу.

«“Тут плывут двое живых!’’ — сообщил он.

Форстман приказал плыть прямо к ним; бросили спасательный конец и вскоре подняли двух дрожащих, полуголых и очень напуганных солдат. Дёниц прокричал: “Итальянцы!”

Конечно, “шарманщики”. Кто еще это мог быть!

Младший выглядел достаточно здоровым, несмотря на то, что у него зуб на зуб не попадал. Своими темными глазами он обозрел необычное окружение, и после нескольких “аванти” и “престо” мы вытянули из него самые важные факты. “На борту “Минаса” один генерал, много офицеров, тысяча солдат и три миллиона золотом!”, выкрикнул он в эмоциональной манере, свойственной “макаронникам”. Большая радость для нас, что он говорит по-французски, как в учебнике...»

Форстман приказывает держать курс к западу, намереваясь снова застыть в ожидании рядом с Мальтой на следующее утро, в то время как два «водоплавающих “шарманщика”» отведены для более подробного допроса в его каюту. Результаты этого он изложил в своем дневнике:

«Это — итальянский войсковой транспорт “Минас”, 2884 тонны, шел из Неаполя в Салоники. На борту был один генерал, три полковника, включая обслугу для “сороковушки” (артиллерия на автоповозке), 1000 итальянских пехотинцев из 31, 39 и 63-го полков. Пароход был загружен боеприпасами и вез три миллиона золотом. Его сопровождал эсминец, с полудня 14 февраля до шести утра 15 февраля. Вследствие большой паники на борту и бурного моря все шлюпки перевернулись, никакого сопровождения рядом не было и радиосигнал послан не был; значит, мы можем заключить, что все войска были уничтожены...»

По поводу затопленного транспорта он позже написал: «Но, если быть честным, я не совсем доволен! Снова и снова думаю о том, что, когда пароход потонул, погибло лишь 150 солдат из 900, относительно малая потеря для врага, если сравнивать со всей живой силой, бывшей на борту. Сколь жестоко это не прозвучит для сентиментальных умов, во время войны мы должны энергично отставить в сторону все симпатии, всю жалость и все прочие чувства такого рода, потому что нет сомнений, что они вызовут слабость. Цель войны — уничтожить вооруженные силы врага, будь это на поле битвы или в морском сражении... Ни один француз не должен спастись, чтобы следующим транспортом он не попал в Македонию и не нанес вреда нашим полевым частям, что там сражаются. Я твердо уверен, что мой долг перед ними и перед Отечеством — предотвратить это. Теперь я рад, что пришел к этому заключению и что вскоре смог воплотить его на практике, когда мы потопили итальянский транспорт».

Совершенно ясно, что новое подводное оружие изменило природу войны на море. В предыдущих войнах, да и во время боев на суше в этой войне, победители всегда спасали столько врагов, сколько могли вынуть из воды. Но подлодки не приспособлены для транспортировки пленных. Логика этого простого факта, сталкиваясь с обстоятельствами борьбы не на жизнь, а на смерть, привела к спланированным массовым убийствам — как это проявится в поведении Дёница в таких же подводных боях во время Второй мировой войны!

Оставшаяся часть этого плавания прошла большей частью у побережья Северной Африки, где Форстман потопил еще четыре торговых судна торпедами и два — пушечным огнем. Однажды им пришлось погружаться, встретившись с эсминцем, который даже выбросил глубоководную бомбу, но только одну. 7 марта субмарина вернулась обратно в порт Каттаро.

Вероятно, Дёницу удалось попасть домой, так как U-39 оставалась шесть месяцев в Полу на ремонте и не плавала до конца мая; тем не менее, похоже, что его не было дома, когда 3 апреля родился первый ребенок. Это была девочка, ее назвали Урсула.

Апрель был месяцем эйфории для подводных сил и руководства флота. Несмотря на вступление Америки в войну 6-го, цифры тоннажа потопленных кораблей противника превзошли все оценки фон Хольцендорфа — с самого начала «неограниченной кампании». По крайней мере, так тогда считалось. Теперь, в апреле, они подошли к 1 000 000 тонн. Цифры эти вызвали тревогу в Лондоне. Здесь не место анализировать, почему королевский флот не учел уроков своих собственных войн и других войн прошлого и не сумел создать систему конвоев, которые предоставили бы эффективную защиту торговым судам; однако интересно заметить, что фон Хольцендорф и немецкий Адмирал-штаб допустили более серьезную ошибку, забыв о том, что их стратегия вынудит создавать такие конвои...

Подобный эгоцентризм был чертой всех немецких морских планов, так было во времена Тирпица, ведь и сама «мировая политика» легкомысленно проводилась практически без учета реакции будущих жертв; так было и во времена самого Дёница — фатальная вера в простые, предпочтительно «безжалостные» планы, которыми можно было заставить противника побледнеть. Это было вообще в духе прусской ментальности, который имперский флот бессознательно усвоил. Флотоводцы не осознавали, что он вовсе не подходит к морским условиям и что великие морские империи всегда действовали прагматически. Ведь одной из основных причин, по которой королевский флот не создал конвои, был именно этот преувеличенный прагматизм, выразившийся в отсутствии персонала, занятого планированием! Тем не менее, когда нависла угроза скорой катастрофы, королевский флот оказался способен отреагировать и создать все, что нужно: множество офицеров, по большей части взятых с более низких постов, были переброшены на конвои, и были проведены учебные бои с этими конвоями; и наконец, умопомрачительные апрельские потери убедили и адмиралтейство, и правительство в том, что, если ничего не предпринять, перед ними встанет перспектива сдаться Германии; 26 апреля было принято решение «ввести всестороннюю схему конвоирования». Начиная с июня она радикально изменила всю рассчитанную фон Хольцендорфом последовательность событий.

Конвои придали смелости нейтральным странам, а, более эффективно используя место на кораблях и покупая новые суда за границей, союзники постепенно преодолели потери в тоннаже.

При ретроспективном взгляде становится ясно, что 1917 год был поворотным в мировом развитии, но тогда это еще не было столь очевидно, и когда Дёниц начал службу на U-39, казалось, что Германия вступила на путь к другому перевороту, который должен был завершиться ее выходом в статус мировой державы на обломках Британской империи. После следующего плавания U-39 немногие из экипажа Форстмана могли в этом усомниться.

Он решил ударить в самый центр коммуникаций британцев и их союзников у Гибралтара, и, покинув Адриатику, устремился напрямую к проливу и прошел его в надводном состоянии ночью на 7 апреля. Первая цель появилась на следующее утро; Форстман приблизился к ней и приказал начать обстрел из пушек, доверив Дёницу командование стрельбой. Пароход немедленно развернулся и ответил 7,6-сантиметровым снарядом по корме, но после короткого обмена выстрелами людям Дёница удалось попасть в центральную часть, и пароход был оставлен экипажем. Прежде чем окончательно потопить его, Форстман обнаружил, что это 3800-тонный английский корабль, везший в Италию вооружение. В своем отчете он описал сцену радости на полубаке U-39 после их успеха: «Оружейный расчет и подносчики снарядов чувствовали себя подлинными героями дня».

Тем же вечером он потопил торпедами еще два корабля, вторым из которых был 8000-тонный британский пароход: таким образом, суммарный счет за первый день у пролива достиг 16 597 тонн! Он был восхищен «безукоризненной дисциплиной и выдержкой» выживших, когда приблизился к группе спасательных шлюпок.

«Их главный вскарабкался к нам. “Добрый вечер, сэр!” — сказал он. Англичанин! С приятной улыбкой на лице он подошел ко мне: “О, вы плохой! О, вы плохой!” — повторял он снова и снова...

В целом те, кто был в шлюпках с торпедированного парохода, были очень сильно огорчены. Я полагаю, что основным фактором здесь была глубокая обида за былую гордость Англии, которая до сих пор безраздельно хозяйничала на морях...»

Оставаясь в зоне близ пролива следующие две недели, Форстман потопил девять кораблей, прежде чем отправиться обратно; он вернулся 1 июля с добычей из 14 кораблей суммарным тоннажем 33 000 тонн. Почти каждый пуск торпеды венчался попаданием, а ведь все делалось на глазок, с вычислениями в уме; тогда не было даже арифмометров, как во время Второй мировой войны. Возможно, залогом его удачи было то, что он стрелял с близкого расстояния.

Однако неудача постигла его уже в следующем плавании, на чем и заканчивает Дёниц свою книгу. Они вышли 19 июля, миновали без приключений Отранто и направились к проливу. Прошли его ночью с 27 на 28 июля, и снова цели немедленно появились уже следующим утром, а к 3 августа он уничтожил шесть пароходов общим тоннажем 19 000 тонн.

На следующий день никаких происшествий не было, но утром 5-го на северо-востоке показался караван под эскортом. День был ясный; гладь океана не тревожило ни малейшее дуновение ветра, что было не совсем идеальным для атаки, так как их перископ и корпус, выкрашенный светящейся краской, были легко заметны для зорких смотровых. Тем не менее, субмарина нырнула и направилась к северу на перехват и вскоре вышла к 12 торговым судам, шедшим в три колонны по четыре в каждом, с эскортом у носа ведущего корабля правой колонны и дополнительным крейсером рядом с последним кораблем левой. Через 75 минут, вскоре после 11 часов утра, обнаружив, что ведущий корабль был пустым танкером, Форстман приказал выходить на следующий груженый корабль. Из-за погодных условий перископ использовали редко; когда же через две минуты они проверили свою позицию, то увидели, что эта новая цель изменила свой курс и направилась прямо к ним. Перископ убрали, через две минуты снова подняли: на этот раз сомнений быть не могло — корабль шел точно на них. «Вероятно, они заметили перископ на ровной глади». Форстман приказал сворачивать на 20 градусов вправо, намереваясь уйти от столкновения и атаковать нос третьего корабля в колонне. Но через некоторое время, около 11.10, ужасный толчок справа заставил подлодку развернуться и чуть-чуть погрузиться; они услышали, как пластины на днище парохода проскребли ее верхнюю часть.

«...Пароход прошел над субмариной под острым углом, снес пушку и задел левую сторону рубки, сломав три перископа и компас. Лодка накренилась на 20 градусов. Шесть заклепок, державших пушку, начали протекать».

Поднявшись на поверхность через полтора часа, Форстман оценил ущерб и решил вернуться в базу. Но несчастья еще не закончились. Через четыре дня у южной Италии, когда экипаж спал или читал, лежа под солнцем, механик, проходя по задней палубе, внезапно повернулся и побежал к рубке, крича: «Два самолета по корме!»

«Боже правый! Вот они... всего в 2000 метрах сзади. “Воздух!” Все видели, как они быстро увеличиваются в размерах. Я уже слышал их злобный гул. Черт побери! Это значит, что смотровые на корме их проглядели».

Моряки стали запрыгивать в передний люк, как только зазвучал сигнал тревоги; с мостика вахтенные поспешили вниз буквально на плечах друг у друга. За ними последовал Форстман и закрыл люк. Немедленно была запущена вода в резервуары и рули развернуты на аварийное погружение. Когда море омыло переднюю палубу и поднялось до рубки, Форстман услышал отчаянный стук по крышке люка над своей головой. Он прокричал вниз, в машинный зал, продуть передний резервуар, и сам стал отвинчивать крышку. Как только он поднял ее, на него свалился до смерти перепуганный кочегар по фамилии Хаузольте вместе с потоком морской воды. Стащив его вниз, Форстман мельком увидел самолеты всего в 50 метрах; он скомандовал аварийное погружение одновременно с тем, как закрывал и завинчивал обратно крышку. Они погрузились на восемь метров, когда вдалеке разорвалась первая бомба, и на пятнадцать метров, когда слышали вторую, тоже далеко. Форстман записал; «...Я подозреваю, что пилоты приняли перископ, поднятый под углом 45 градусов, за противоаэростатную пушку и подумали, что тот человек наводил ее на них, что и повлияло на их решимость».

Выяснилось, что Хаузольте просто заснул и не слышал тревоги. Он проснулся только от шума самолетов и, увидев, как море смыкается на передней палубе, а вокруг никого нет, понял, что они погружаются, рванул на мостик и забарабанил ногами по крышке люка рулевой рубки: «Вода поднялась мне по пояс. Я вцепился в перископ и думал, что настал мой последний час».

Позже, в 1935 году, в новой книге он скажет: «...Мой командир по U-39 потопил кораблей на 400 000 тонн и был одним из первых, награжденных Pour le Merite, и, кроме того, он очень хорошо относился к людям. Оставить одного из нас в беде — нет, это было невозможно — невозможно даже в опасной ситуации для всей субмарины! Вот каково было быстрое, как молния, решение нашего командира: “Сжатый воздух во все резервуары! На поверхность!.. Люк открыть!” — и когда с потоком зеленой морской воды внутрь свалился наш бедный, неловкий кочегар, он прокричал на своем великолепном саксонском: “Runter! Runter! Fliecher! Fliecher!” (Вниз! Вниз! Самолет! Самолет!)».

Читая этот рассказ, создается впечатление, что Дёниц полностью одобрял это молниеносное решение спасти Хаузольте, рискуя погубить субмарину и весь экипаж. Но во время Второй мировой он уже так не сделал бы, хотя тогда самолеты стали для подводников самым ужасным противником.

Через три дня U-39 без приключений дошла до бухты Каттаро; оттуда она отправилась в Пулу для ремонта, и на это время Дёниц, возможно, отправился домой в отпуск, а Форстман тогда написал свой отчет для публики; примечательно, что хотя он пересказывает там случай с кочегаром Хаузольте и самолетами, он вовсе не упоминает о поломках и вообще — об атаке на конвой.

Следующее плавание U-39 продлилось с 18 сентября по 14 октября, и во время его Форстман потопил шесть пароходов приблизительно на 24 000 тонн. Офицер-сигнальщик отметил это как «образцовое предприятие», которое довело личный счет Форстмана до 411 000 тонн. «Он командовал, оставаясь самым успешным капитаном подводной лодки».

Форстман тоже охарактеризовал Дёница хорошо. В графе «Внешность и стать» он написал: «Очень военная внешность, в общении весьма искусен». В «Общих замечаниях»: «Плавал, и как штурман вел лодку очень спокойно и уверенно, надежен как вахтенный офицер и понимает в управлении подчиненными... Живой, энергичный офицер, который каждую порученную ему задачу выполняет с усердием и энтузиазмом. Очень хороший офицер связи. Популярен среди товарищей, тактичный сосед».

Через многие годы Дёниц отвечал на письмо Форстмана так: «U-39 была для меня первоклассной школой и прекрасным времяпрепровождением! Всегда вам благодарный Дёниц».

Отправленный в Киль на месячные курсы по артиллерийскому делу для командиров подлодок в декабре, Дёниц покинул U-39 навсегда. После курсов, на которых он зарекомендовал себя как уверенный и решительный человек, он получил лодку под свое собственное командование, UC-25, этакую помесь эсминца и торпедоносца грузоподъемностью 417 тонн.

«Я чувствовал себя могущественным, как король».

К тому времени золотая пора доверия субмаринам пошла на убыль. Еще не было признано, что «неограниченная стратегия» провалилась; на самом деле официально публикуемые цифры потопленных судов были даже более оптимистичными, чем раньше, и продолжали изо всех сил скрывать кризис. Но ничто не могло скрыть того, что Великобритания не собирается вставать на колени, и несмотря на то, что фон Хольцендорф публично хвалился, что и пяти месяцев хватит для того, чтобы сбить с нее спесь, общественное доверие было подорвано, и боевой дух в подводных войсках понемногу падал, хотя не с той скоростью, что в обычном ВМФ.

Потом уже стало очевидно, что эта кампания потерпела неудачу. Но это было не так уж ясно британскому адмиралтейству: английские суда по-прежнему шли на дно в большом количестве, новые конструкции еще не полностью вошли в производство, противолодочные корабли еще не встали на стапели в достаточном количестве, и догнать Германию по производству пока не удавалось. Потери последних трех месяцев 1917 года (немецкие официальные цифры в скобках) были следующими:

Месяц / Суда союзников, потопленные субмаринами / Все потопленные суда союзников

Октябрь / 429,147 т (674,0) / 458,496 т

Ноябрь / 259,521 т (607,0) / 292,682 т

Декабрь / 353,083 т (702,0) / 394,115 т

Эти все еще высокие цифры скрывали тот факт, что подлодки были вынуждены перенести свои операции с океанских маршрутов, где были приняты конвои, в прибрежные воды, где движение по-прежнему проходило без прикрытия; еще более значительная часть потерь пришлась на Средиземное море, где система конвоев практически не была принята до ноября, как показывает плавание Форстмана.

Дёниц, намеренный, тем не менее, вложить всю душу в новую работу командира подлодки и заслужить себе лучшую репутацию, отправился из Пулы в свое первое плавание в конце февраля. У него были инструкции установить мины перед Палермо и вести войну с торговыми судами в соседних водах, но когда разведка донесла, что британский корабль-ремонтник «Циклоп» находится в порту Аугуста на восточном берегу Сицилии, его послали атаковать англичанина торпедами или установить мины на его пути.

Судя по его мемуарам, ему пришлось преодолеть множество опасностей при проходе пролива Отранто.

Правда, на конференции союзников 8—9 февраля было решено значительно повысить в числе и качестве защитные линии, сети, мины и поддержку с аэропланов в проливе вместо введения конвоев из-за того, что новый британский командующий в Адриатики в конвои не верил! Но эти экстренные меры не могли быть осуществлены немедленно, и даже после завершения строительства линий ограждения они не стали более эффективными, чем раньше. Субмарины всегда могли поднырнуть под сети и избежать патруля на поверхности, что они и делали безпрепятственно. Только одна лодка попалась в сети, а две были расстреляны на поверхности. Тем не менее, с угрозой мин и глубоководных бомб всегда приходилось считаться при преодолении этого узкого прохода, и для этого требовались крепкие нервы.

Дёница загнали на глубину и бомбили с аэроплана даже прежде, чем он достиг пролива, который он надеялся пройти в темноте по поверхности, и ему пришлось снова уйти вглубь под ударами другого аэроплана до того, как субмарина прошла опасную зону — как он отметил, в это время воздушный контроль оказался необычайно силен. Однако он все же прорвался и направился прямиком к порту Аугуста, и прибыл туда утром 17 марта, где и залег под водой, на пути из гавани, озирая ее через перископ. В гавани стоял большой корабль с семью мачтами; он с волнением заключил, что это и есть его цель — «Циклоп». Прождав до вечера, он поплыл к входу в бухту, намереваясь к сумеркам найти проход, но тут заметил десять буйков, идущих от фарватерной отметки; к ним явно крепились противолодочные сети и, не видя каких-либо промежутков между ними, Дёниц вышел снова в открытое море, решив подробнее все оглядеть при свете дня.

Он это и сделал на следующее утро, 18-го; первое же, что он заметил, были два буксира, каждый с двумя лихтерами, направлявшиеся к выходу из гавани между буйками, и маяк, стоящий на скале к северу от входа. Лоция показала, что в этом месте глубина составляет всего семь метров. Через час Дёниц увидел другой буксир с одним лихтером, который, отправившись от фарватерной отметки, прошел между ним и первым оградительным буйком с сетью; здесь глубина, судя по лоции, была уже двенадцать метров. В силу того что единственный корабль подходящих размеров в порту был тот самый, который он принял за «Циклоп», а остальные исключительно баржи и маленькие суда, он решил, что узкий проход в пятнадцать метров, которым воспользовался последний буксир, — это единственный для него возможный путь. Впрочем, в своих мемуарах он описывает это по-другому; он вообще не упоминает лихтеры, которые он наблюдал, а просто пишет, что рядом с маяком на севере от входа самое глубокое место было около двенадцати метров; и, мол, думая, что эту глубину все сочтут непроходимой для подлодки и что в таком случае там не будет сеток, он решил ею воспользоваться. С тех пор прошло много лет, ко времени написания мемуаров он уже был пожилым человеком, и в его воспоминаниях о том плавании появилось много других пропусков; однако записи в его вахтенном журнале той поры были опубликованы в официальном сборнике документов о подводной войне за два года до этого.

Выбрав в качестве места входа фарватерную отметку, он приказал экипажу надеть спасжилеты, убрал все секретные бумаги в специальный мешок со взрывпакетом, а другие заряды расположить так, чтобы они разрушили субмарину в случае, если их заставят всплыть в гавани; и направился к промежутку между буйками на перископной глубине со скоростью три узла — все, что можно было выжать из двигателя его маленькой лодки.

Крепкий северный ветер сдувал барашки пены с поверхности, и подлодке удалось пройти незамеченной через линию буев до 10 утра. Они продолжали движение на запад, пользуясь перископом как можно реже, лишь только чтобы уточнить свое положение, а также быстро оглядеться, не заметил ли их кто-нибудь, но поблизости не было никого, за исключением маленького спасательного парусника. Повернув к северу во внутреннюю бухту, где стоял большой корабль, лодка достигла позиции, пригодной для стрельбы, в 10.49. «Первая торпеда пошла!» Дёниц приказал выпустить обе носовые торпеды и увидел, как они разорвались в передней трети цели, подняв высокие столбы воды от поверхности; он немедленно приказал развернуться, чтобы выстрелить и с кормы. Попадание в корму! После этого он направился к выходу тем же путем, каким и вошел в гавань.

Пароход начал оседать почти сразу же. Подняв на краткое время перископ в 11 утра, Дёниц увидел, что тот сильно накренился, и его полубак оказался уже под водой. В 11.15 он завалился на бок и минутой позже исчез из вида. К тому времени в небе появились аэропланы. Через три минуты Дёниц повернул к востоку к фарватерной отметке и увидел, что аэроплан кружит над линией буйков, а буксир встал прямо поперек промежутка, через который субмарина заходила в порт. У Дёница не было другого выбора, кроме как убрать перископ и нырнуть под буксир; это он и сделал четверть часа спустя. Сперва коснувшись дна на глубине одиннадцать с половиной метров, затем чуть поднялся и за три минуты проскользнул под буксиром и вышел на глубину пятнадцать метров, где мог двигаться совершенно свободно. К 11.35 он вышел из порта и направился в открытое море. Никаких бомб на них не сбрасывали, и никаких военных кораблей не появилось; и даже буксир оказался там, где он стоял, скорее всего, случайно.

Подлодка направилась к Палермо и установила мины у выхода из гавани 21-го; там было слабое движение, и никаких подходящих целей для остававшихся двух торпед Дёниц не нашел (тогда на подлодках их было всего пять), пока не заглянул в узкую бухту Мессины. Здесь обнаружился двухмачтовый пароход в сопровождении двух эсминцев. Он залег в ожидании, и выстрелил обеими торпедами сразу и тут же ушел под воду, опасаясь эскорта, а не услышав взрывов, решил, что они промахнулись. Так как отдачей от выпуска торпед их лодку снесло с позиции, вскоре он оказался под атакой глубоководных бомб. Неизвестно, как долго это длилось — подобные атаки были малоэффективны в то время из-за отсутствия оборудования, показывающего положение субмарины. Но через некоторое время разрывы бомб стихли, и он снова осторожно поднялся на поверхность и выдвинул перископ; рядом не было никого.

Неудача его глубоко задела, как всегда, и, вероятно, на обратном пути он чувствовал себя очень неловко. Но затем, отправившись к Далматинским островам ночью, чтобы избежать минных полей у заградительной линии Отранто, они напоролись на дно и завязли в нем своим открытым минным люком, так что никакие рывки или перекладывание балласта не могли снять подлодку. Ему пришлось вызывать спасательный корабль, который и появился на следующий день, — это был австрийский эсминец. Он взял подлодку на буксир, и они возобновили свое движение к Пуле, при этом, как Дёниц записал в своем дневнике со смешанными чувствами, было удивительно, «насколько дружелюбно меня приняли капитан флагманской подлодки и глава флотилии». Почти наверняка сам он был погружен в уныние. Тем не менее, по прибытии обнаружил, что его успех в порту Аугусты перевесил все его ошибки; капитан флагманской субмарины так написал в своем отчете: «Командир подлодки произвел атаку, приведшую к потоплению ценного 9000-тонного корабля, с изумительной решительностью и большой осмотрительностью. Это достижение заслуживает особого признания».

Официальное сообщение о подвиге было доведено до сведения самого кайзера; он пометил на полях: «Награда!» — и 10 июня Дёниц был награжден давно желанным Рыцарским крестом ордена дома Гогенцоллернов. Как оказалось, корабль, который он потопил, был вовсе не «Циклопом», а 5000-тонным итальянским углевозом, что вовсе не уменьшало отваги и холодной точности при совершении подвига.

После того как UC-25 отремонтировали, в июле Дёниц вышел на ней в следующее плавание с целью закладки мин перед островом Корфу, а затем произвел торпедную атаку на четыре судна, одно из которых село на мель около Мальты, а три других были уничтожены. Это был хороший результат, учитывая, что два корабля находились под сильной охраной. Командующий флотилией записал в своем рапорте: «Дело было совершено с большой осмотрительностью, знанием и энергией. Всестороннее изучение морского движения перед закладкой мин у Корфу и занятие позиции ожидания перед Фракией заслуживают особого признания. Сильный эскорт был обманут с большим умением».

UC-25 была списана после этого плавания, и Дёница назначили командиром на более быструю и крупную UB-68, тогда стоявшую в доках в Пуле после трех плаваний по Средиземному морю, осуществленных после прибытия из Северного моря в январе. В своих мемуарах Дёниц записал, что продольная стабильность этих подлодок UB была не слишком хороша; при погружении с наклоном в более чем 4—6 градусов палуба начинала действовать как перпендикулярная плоскость, заставляя лодку наклоняться еще сильнее, и, если не предпринимать экстренных мер, через некоторое время она просто переворачивалась. Насколько важны были эти факторы для дальнейших событий — сегодня сказать невозможно.

Вероятно, более важным фактором, хотя и не упомянутым вовсе Дёницем, была неопытность экипажа. Из-за постоянных, хотя и не очень значительных потерь среди подводников на протяжении войны и отчаянных усилий командования ВМФ как-то справиться с системой конвоев, выбрасывая в бой как можно больше подлодок, экипажи формировались из новичков, прошедших более краткий курс подготовки, чем это было принято ранее. Команда UB-68 была ярким примером этого, как показал отчет выживших моряков: «Весь экипаж был почти незнаком с лодкой, а для большинства это было вообще первое плавание на субмарине. Некоторые из них страдали от морской болезни на протяжении всего плавания. Другие пробыли в Пуле очень недолгое время перед выходом в море».

Под командованием Дёница UB-68 вышла в первое и единственное плавание 25 сентября, практикуясь в погружениях каждый день на пути к Адриатике, и плавание шло без особых инцидентов. Заградительная линия у Отранто, теперь усиленная труднопреодолимыми комбинациями сетей, минными полями и патрулями, которые включали в себя 200 судов, оборудованных гидрофонами, аэростатами и глубоководными бомбами, а также 72 аэроплана, была пройдена без каких-либо сложностей ночью без погружения. Как выразился по этому поводу другой командир субмарины при допросе, такой способ преодоления заградительной линии был «всего лишь обычным риском во время войны; я всегда мог засечь патрульный корабль задолго до того, как с него замечали меня».

Пройдя через пролив, Дёниц направился к позиции в 50 милях к юго-востоку от мыса Пассеро — южной оконечности Сицилии, примерно на таком же расстоянии от Большой гавани на Мальте, на той широте, где ходили конвои. В Пуле он договорился о встрече с командиром другой подводной лодки вечером 3 октября для совместной атаки на конвои при новолунии. Он не упоминает в своих мемуарах, что такая стратегия совместных атак была принята флагманом подводного флота в Средиземном море в ответ на увеличивающееся количество аэропланов, появившихся в центральных точках торговых маршрутов, что делало операции подлодок в этих местах небезопасными.

Также Дёниц ничего не говорит и о своем партнере в этом эпизоде, капитан-лейтенанте Вольфганге Штайнбауэре, опытном командире U-48 и кавалере Pour le Merite, который уже провел две совместные операции с другими подлодками, первую из них еще в январе 1918 года, с асом Гансом фон Меллентином, который на основании собственного опыта и сделал предложение относительно использования «групповой тактики» подлодок против торговых судов — печально известных «волчьих стай». Дёниц обо всем этом умалчивает, так как это серьезно отражается на его претензиях изобретателя «групповой тактики»...

Но в этот раз его партнер, Штайнбауэр, не прибыл на встречу — он задержался для ремонта. Подлодка Дёница оставалась на поверхности в ту ночь, дрейфуя на восток, если судить по ее последующей позиции. Примерно в час ночи 4 октября приблизительно в 150 милях к востоку от Мальты штурман из унтер-офицеров, который нес среднюю вахту, заметил силуэты каравана с конвоем, двигавшегося на них северо-восточным курсом. Он позвал Дёница, который приказал занять позицию для атаки. Согласно мемуарам гросс-адмирала, тогда все случилось чрезвычайно быстро; выстрелив по внешней броне эсминца, все еще находясь на поверхности, он обнаружил, что к нему поворачивает пароход и идет зигзагом, так что субмарина оказывалась в кильватерной струе. Он выпустил торпеду в ближайший корабль и увидел «гигантский светлый столб воды», который последовал за разрывом; с трудом увильнув от кормы второго корабля в этой колонне, он понял, что на него идет эсминец «на высокой скорости, с белой носовой волной». Он погрузился и отошел под водой. Вынырнув через четверть часа, увидел контуры кораблей на западе и бросился на полной скорости за ними, однако догонял их с трудом из-за сильного ветра. К тому времени, как он занял позицию спереди для еще одного нападения, начало светать; подлодке пришлось погрузиться для торпедной атаки.

История, которую рассказал при допросе британцам штурман из унтер-офицеров U-68, звучит менее драматично; в ней вообще не упоминаются поражение брони конвойного эсминца и маневр зигзагом, равно как и попадание подлодки в кильватерную колонну даже столь трудное ускользание от кормы другого корабля. Он просто сообщил: «Мы выстрелили одной из носовых торпед и поразили пароход в корму, но его потопление не наблюдалось. Чтобы защититься от атаки эсминцев, которые конвоировали караван, был отдан приказ на погружение, с сохранением перископного наблюдения. Проведя под водой около получаса, U-68 выплыла на поверхность и пошла параллельным каравану курсом по правому борту от противника, догнала самый последний пароход и выпустила одну из носовых торпед с расстояния примерно 400 метров. Торпеда прошла мимо носа парохода, и этот промах был отнесен за счет переоценки скорости цели (она была оценена в 9 узлов, хотя на самом деле достигала только восьми). Оставаясь после этого на поверхности, подлодка заняла позицию по левому борту от каравана и поддерживала приблизительно параллельный курс на расстоянии 500 метров. Но в таком положении она оставалась на поверхности до наступления дня, и, чтобы следовать за движением каравана до тех пор, пока не представится удобная возможность для торпедной атаки, был дан приказ погружаться».

Официальный рапорт Дёница тоже придерживается этой версии о том, что касается двух неудачных торпедных атак, сделанных с поверхности между 2.30 и 3.30 после самой первой атаки, которая привела к потоплению 3883-тонного британского парохода «Упак». Этот рапорт был напечатан в официальном сборнике документов о подводной войне, который вышел за два года до того, как Дёниц написал второй том своих мемуаров — оба тома содержали слегка отличающиеся отчеты об этой атаке, — и, следовательно, можно заключить, что, как и в его рассказе о действиях перед портом Аугуста, неточности лишь усиливают впечатление от пережитой опасности и его собственной храбрости.

Как бы то ни было, на рассвете 4 октября подлодка нырнула, чтобы достичь положения, удобного для торпедной атаки из-под воды. И немедленно начались неполадки. Относительно их мы располагаем опять же несколькими версиями: одной — самого Дёница, изложенной в его мемуарах, немного другой — в его же рапорте и совсем иной, которую можно восстановить из допросов различных выживших членов экипажа его подлодки.

Существует несколько объяснений этих несоответствий; Дёниц мог чувствовать, что катастрофа была его виной, или он сознавал, что должен тренировать экипаж более тщательно перед настоящими боевыми операциями; или же он мог знать, что виноват механик, и решил защитить его; с другой стороны, он мог просто выбросить из головы страшные детали тех минут. Сначала — его собственная версия.

После приказа на погружение он внезапно заметил, что его механик в машинном отделении внизу испытывает некие трудности с движением на глубине; поэтому он приказал увеличить скорость, чтобы рули работали сильнее; но было уже поздно; подлодка потеряла продольную стабильность и стала погружаться со все возрастающим дифферентом, пока, наконец, не оказалась, практически стоящей на носу.

Открыв люк, Дёниц обнаружил себя окруженным сопровождением, и эсминцы неслись к их подлодке, производя выстрелы. Он резко закрыл люк и приказал снова погружаться. Механик закричал ему, что у них не осталось сжатого воздуха. Сначала он не мог понять, как это могло случиться, а затем сообразил, что воздуха в баллонах хватило ровно на то, чтобы продуть резервуары на глубине 90 метров. Он снова открыл люк. Ситуация была точно такая же, как и прежде, только эсминцы подошли еще ближе. Снаряды попадали в их субмарину, и у него не оставалось другого выхода, как приказать покинуть корабль и, открыв кингстоны, затопить его...

Его официальный рапорт по поводу потери боевого судна описывал причину погружения как необъяснимый зажим руля глубины, отчего лодка нырнула сначала кормой до глубины 80 метров, а потом, наклонившись вперед на 50 градусов, дошла до 102 метров, где вода начала просачиваться через кормовую торпедную трубу, прежде чем сжатый воздух сработал и лодку вытолкнуло на поверхность посреди военного эскорта.

Подлинная история оказалась еще более запутанной. Резервуары были заполнены водой как обычно; после того, как Дёниц отдал приказ на погружение, лодка зависла на перископной глубине, а потом вдруг провалилась до 15 метров; чтобы исправить это, рули были выставлены на подъем, но она пошла вверх так резко, что рулевая рубка вырвалась на поверхность. Объяснение этому может быть в том, что были заданы слишком высокие цифры для рулей, что могло возникнуть из-за чрезмерного значения балласта, призванного скомпенсировать резервуары, или слишком большой скорости лодки. Чтобы предотвратить разлом лодки при выходе на поверхность целиком, механик заполнил резервуары водой и послал всех, кто был свободен, в передний отсек, чтобы загрузить нос; в результате лодка угрожающе наклонилась вперед и на скорости нырнула.

На 60 метрах механик попытался выпрямить ее, продув резервуар № 6 и прокачав резервуар-регулятор, но то ли помпа уже сломалась, то ли она не смогла справиться с тем количеством воды, которое вошло туда на глубине.

На глубине 80 метров все резервуары были продуты, и лодка немедленно взвилась вверх при опущенной под значительным углом кормой. Так как казалось, что она выйдет на поверхность, на глубине 30 метров, резервуары были снова заполнены водой, и субмарина стала погружаться, но на этот раз даже быстрее и с наклоном вперед в 45 градусов. Что-то в кормовом отсеке отлетело под давлением, вода начала просачиваться внутрь, и один из резервуаров на палубе треснул, когда лодка нырнула на глубину 102 метра. Во второй раз все резервуары были продуты, и ее понесло вверх по-прежнему при наклоне вперед в 45 градусов, и она поднялась из моря сперва кормой, молотя воздух винтами, а потом рухнула обратно в море.

Штурман унтер-офицер утверждал, что это он открыл люк рулевой рубки и обнаружил, что они окружены конвоем. Он спустился обратно, закрыл люк и из рулевой рубки приказал погружаться, но запас сжатого воздуха к тому времени был исчерпан, а лодка значительно накренилась на левый борт.

Между тем эскорт открыл огонь, и в них было два попадания: одно в рулевую рубку, другое в переднюю палубу.

Дёниц, видя, что бежать невозможно, приказал экипажу покинуть корабль и послал механика вниз — открывать кингстоны. Все вышли на палубу, за исключением механика, и большинство прыгнуло в море, оставив шлюпки, которые были привязаны к палубе, для тех, кто не умеет плавать. Времени не оставалось, так как лодка должна была затонуть в считание секунды при открытых кингстонах. Дёниц сам прыгнул с мостика. Механик, однако, не показывался; один из его помощников предположил, что он остался внизу специально. «В этом случае, — как заключает офицер, ведший допрос, — сложно отделаться от ощущения, что именно он считал себя виновным в потере субмарины, правильно это было или нет».

Выживших спасли на шлюпках с британского корабля «Снэпдрэгон» — всех, кроме троих, которые, должно быть, утонули, и механика. Дёниц, который сбросил с себя тяжелое кожаное обмундирование и ботинки уже в воде, был извлечен в рубашке, нижнем белье и одном носке. Командир «Снэпдрэгона» протянул ему руку, когда тот оказался на борту. «Теперь, капитан, мы квиты. Сегодня ночью вы потопили один из моих пароходов, а теперь я потопил вас!» Он послал матроса за банным халатом из своей каюты и набросил его на плечи Дёница.

Естественно, будущий гросс-адмирал был глубоко подавлен; он записал в своих мемуарах, как продолжал прокручивать события в голове, пытаясь понять, как все случилось и удалось ли механику Йешену выбраться с лодки или он оказался в ловушке, когда открыл кингстоны; подлодке потребовалось всего восемь секунд на то, чтобы затонуть, согласно сведениям от допрошенных.

Он и остальной экипаж были высажены на берег в Мальте и отведены в старую крепость Вердалла, которую использовали как тюрьму для военнопленных. Его настроение в этот период описывает британский офицер, который тщетно пытался его допросить.

«Сначала он отказался отвечать на какие бы то ни было вопросы и его даже пришлось упрашивать назвать свое имя. Он был очень угрюм и временами приходил в бешенство; заставить его вообще говорить было сложно. Такое состояние ума, как казалось, было вызвано происшествием, связанным с потерей его подлодки, и также представлялось, что он вел себя не слишком дружелюбно даже со своими соотечественниками; вначале он заявил, что покончил с морем и кораблями. Вероятно, потеря UB-68 была вызвана ошибкой самого ее командира».

Это первоначальное заключение не поддержали позже специалисты, но, так как и они не пришли к окончательным выводам, вероятно, что они скорее считали виновным механика или операторов рулей, с которых и началась цепь злоключений. Что же до чрезвычайно угрюмого настроения Дёница, оно в любом случае не было нормальной реакцией командира немецкой подлодки в глазах допрашивавших британских офицеров.

Дни в крепости проходили в унынии, и Дёниц по-прежнему был угнетен потерей своего корабля, гибелью Йешена и, без сомнения, тем, что больше не примет участия в боевых действиях этой войны, которой отдал четыре года жизни. Его отчаяние только усиливалось теми новостями, с которыми пленным разрешалось знакомиться из газет союзников. Перспективы выглядели весьма неутешительными еще при его выходе из Пулы, когда Турция, Болгария и Австро-Венгрия явно уступали натиску союзников; теперь же одна за другой они подписывали мирные договоры, в то время как на севере немецкие армии отступали от Фландрии; ходили слухи об открытой враждебности к армии среди голодающего мирного населения Германии и, хуже того, о мятежах на некоторых кораблях на Балтике.

Одновременно союзники выдвигали крайне унизительные условия мира, особенно президент Вильсон со своими «четырнадцатью пунктами», которые предусматривали отмену монархии Гогенцоллернов, запрещение иметь армию и введение демократической системы в Германии. Дёниц находил поведение Вильсона непостижимым.

Когда 4 ноября его отвели в порт и посадили на британский крейсер, чтобы перевезти в Англию, то на борту он обнаружил и своего первого помощника Мюссена. Седьмого числа крейсер бросил якорь в Гибралтаре; следующие несколько дней они с Мюссеном наблюдали деятельность на море с палубы и видели

Крейсер простоял на якоре до 9-го, когда один из товарищей с Пулы, Генрих Кукат, нанес последний удар подводной войны, потопив старый корабль «Британия», построенный еше до дредноутов, когда тот находился под конвоем двух эсминцев в трех милях от переплетения сетей и от охотников рядом с Гибралтарским проливом. Увидев вымпелы союзников на середине мачты и эсминцы, которые спешили оказать помощь выжившим, Дёниц выразил свое настроение следующими горькими фразами:

Через два дня вид гавани совершенно изменился. Когда пришли новости о бегстве кайзера и о том, что немецкое правительство приняло унизительные условия мира. Громкие звуки от всей армады, скопившейся в бухте: сирен, рожков, пароходных свистков, — заполнили воздух оглушительной какофонией; крики и поздравления гремели отовсюду над водой, взлетали фуражки, флаги были подняты, а на ближайшем корабле были даже подняты «вниз головой» захваченные немецкие знамена, над которыми реяли белые вымпелы. Они с Мюссеном стояли на палубе, «маленькая группа проигравших, с бесконечной горечью на сердце».

Капитан вышел к ним с группой офицеров, с которыми он праздновал победу шампанским, и приблизился к Дёницу; глядя на перевернутые немецкие вымпелы и вопящих матросов на соседнем корабле, тот сказал: «Мне это не нравится».

Дёниц обвел рукой все корабли, стоявшие вокруг, — британские, американские, французские, японские — и спросил: как может нравиться победа, одержанная силами всего мира?

«Да, — отвечал капитан после паузы, — это очень забавно».

Дёниц подумал: «Достойный “фронтовик”». В своих мемуарах он записал: «Я буду помнить этого справедливого и благородного английского офицера с уважением всю мою жизнь».

Так закончились первая заявка Германии на мировое господство и карьера Карла Дёница как морского офицера империи. Но и для него, и для страны стремление к победе было слишком велико, чтобы его могла поколебать горечь первого поражения.