Последний фюрер рейха. Судьба гросс-адмирала Дёница

Глава 5 ГРОСС-АДМИРАЛ

Став главнокомандующим флотом 30 января 1943 года, Дёниц получил чин гросс-адмирала. Это было пиком всей его карьеры, вершиной жизни. Ему исполнилось 51 год, самый расцвет сил. В Ингеборгон нашел верную помощницу во всех социальных обязанностях, которые пришли вместе с высшим постом и которые ему, несмотря ни на что, тоже были приятны. Он мог гордиться своими двумя сыновьями, которые служили лейтенантами в элитном подводном флоте. Петеру только что исполнилось 21 год, он был вторым вахтенным офицером на U-954 и готовился отправиться в свое первое боевое плавание. Старшему, Клаусу, которому идти в бой мешали травмы головы, полученные в результате аварии мотоцикла в 1939 году, служил при штабе 5-й флотилии в Киле; его зять, Гюнтер Хесслер, был первым офицером Адмирал-штаба под непосредственным руководством главы отдела подводного флота Годта.

Кроме того, было то, что переполняло все его мысли, — перспектива выиграть войну практически в одиночку! Когда рейх повсюду занял оборонительную позицию, подводный флот, который он решил оставить под своим прямым контролем, был единственным средством победить. Успех казался столь близким в ноябре, но за последние два месяца он все больше ускользал от него: было найдено всего несколько караванов, во многом из-за плохой погоды и еше потому, что противник использовал новые маршруты и каким-то образом обходил группы подлодок, хотя как это удавалось, было неясно.

Наконец, у него есть сила поправить это, и он намеревался увеличить ежемесячный выпуск подлодок, разобраться с раздражающими отсрочками на верфях и так заполнить Северную Атлантику, чтобы противник не смог избежать его патрульных линий.

Его настроение и безжалостный ход мысли показывает первая директива, данная штабам еше в то время, когда он занимал предыдущий пост; едва ли можно представить себе более резкий контраст с методами Редера:

Он знал, что опять идет наперегонки со временем, но верил в недавний опыт: тактической неожиданности все еше можно достичь в «воздушных прорехах» в центре океана, сколь узкими они ни были бы, и концентрация лодок все еще может пересилить надводный конвой и добиться решительного успеха.

Легко увидеть в этом грубую недооценку способностей врага, что в воздухе, что в строительстве торговых судов. И даже более серьезное непонимание того, какой будет их реакция на угрозу поражения в Атлантике: союзники тогда будут вынуждены сконцентрировать все свои ресурсы на закрытии «воздушных прорех», чтобы сделать все караваны в Северной Атлантике недоступными для атак подлодок, как уже было сделано в западной части Средиземного моря. Дёниц предвидел это еще предыдущим летом.

Тем не менее, он был по натуре оптимистом, и альтернативы подводной войне на самом деле не существовало; надводный флот стал практически бесполезен перед лицом превосходства союзников в море и в воздухе. На Востоке немецкие армии занимали оборону, и через несколько дней после того, как он принял командование, армии Паулюса под Сталинградом сдались русским. В Северной Африке части Роммеля умирали от голода без морских поставок, от атак с воздуха и из-под воды, и ни итальянский надводный флот, ни весь подводный флот держав Оси не мог отразить совместный натиск на него англичан и американцев.

В воздухе люфтваффе не могло предотвратить тяжелые рейды союзников на рейх, не говоря уже о каком-либо решительном ударе со своей стороны. Единственным средством нападения, оставшимся у Германии, был подводный флот, и, естественно, именно его надо было использовать для отчаянного прорыва через кольцо поражений.

Конечно, сам Гитлер в это вряд ли верил. Вероятно, он уже понимал рациональной частью своего ума, что Третий рейх обречен, и основывал свою стратегию и на Востоке и на Западе на молниеносных кампаниях, чтобы сокрушить противника, прежде чем программы перевооружения дадут ему преимущество.

Теперь же не только провалился блицкриг на Востоке, но и против него поднялась гигантская индустриальная и экономическая мошь Соединенных Штатов. Есть признаки того, что он уже готовил себя и партию к идее поражения; например, 7 февраля, за день до того, как Дёниц стал главнокомандующим флотом, Гитлер заявил на совещании гауляйтеров, что, если немецкий народ проиграет, это произойдет потому, что он не заслуживает победы — в изначальной борьбе за выживание между расами немцы покажут свою слабость, и вина тогда ляжет на них, а не на партию! Это стало постоянным мотивом его речей в последние месяцы рейха. Такая рациональная и логическая часть его брала вверх по ночам; чтобы загородиться от нее, он беседовал со своими помощниками и секретаршами до самого утра, но когда он, наконец, отправлялся в постель, то она мешала ему заснуть; он был вынужден принимать успокаивающие средства. Днем он ускользал от своих сомнений, сосредоточивая внимание на мелких деталях кампаний при докладах, и позволял иррациональной части своей натуры хвататься за любую соломинку, как за надежду.

Именно в этом Дёниц играл важную роль; его оптимизм, его решимость в том, что подводный флот может и должен победить, его позитивная реакция на все трудности были именно тем, в чем Гитлер нуждался, чтобы подкормить свой самообман. Кроме того, большая сила Дёница как вожака, которую на протяжении многих лет отмечали его начальники, его «стальная сила воли, уверенность в достижении цели и неутомимая энергичность... спокойствие, взвешенность и сила решений...», его «внутренняя восторженная вера в свое ремесло» производили на Гитлера впечатление и заслужили его немедленное доверие.

Гитлер также признал, вероятно, инстинктивно, что этот профессионал с плотно сжатыми губами последует за ним, душой и телом, ничего не спрашивая, до самого конца...

Дёниц, со своей стороны, увидел в личности Гитлера, постаревшего после Сталинграда, сгорбленного и с дрожащими руками, чьи некогда электрические голубые глаза стали, скорее, унылыми и выпученными, все то, во что он научился верить и во что так пылко хотел верить; перед ним был человек со стальной волей, чей политический и военный гений спас Германию от международного хаоса, большевизма и диктата пропитанных ненавистью западных держав. Так что, хотя он и придерживался своего мнения в морских делах, в общей стратегии он никогда Гитлера не оспаривал, равно как и его взгляды — на самом деле он превратил их в свои — и хотя часто ощущал отчаяние от недостатка координации на самом верху трех родов войск, он винил в этом людей, особенно этого толстого сибарита Геринга, а не самого Гитлера или систему Гитлера.

С точки зрения обоих, это были идеальные взаимоотношения; Гитлер нуждался в уверениях в том, что он, несмотря на последние события, является человеком-судьбой Германии; Дёниц нуждался в ком-то, на кого он мог бы обратить свою верность и веру. А так как Гитлер не доверял своим генералам как классу, Геринг был карикатурным воплощением самопотакания, то вполне естественно, что он увидел в Дёнице своего советчика и доверенное лицо, а в силу амбициозного и порывистого темперамента Дёница последний откликнулся на это со всей пылкостью своего сердца.

Мог ли Дёниц быть настолько слепым, чтобы не иметь никаких сомнений? Мог ли человек, способный на столь эмоциональные замечания о спокойной культуре балийцев или довольстве яванских селян, так внимательный к тому факту, что местные женщины не ругают своих детей и воспринимают рукоприкладство к ним как нечто невообразимое, никогда не задумываться над тем, что его собственный народ оказался в аду, и никогда не задаваться вопросом, уж не правящий ли класс, к которому он присоединился, держит там, в этой пропасти, его соотечественников?

Это не могло быть простое неведение. «Тирания, террор, — записал Хельмут фон Мольтке в предыдущем году, — потеря ценностей всех видов больше, чем я мог себе представить совсем недавно». По его оценкам, каждый день сто немцев казнили после гражданского или военного суда, а сотни расстреливали в концлагерях без каких-либо судов. Большая часть населения была вырвана с корнем по мобилизации или программе трудовой повинности и «распределена по всему континенту, тем самым все естественные связи были прерваны, а зверь в человеке выпущен на свободу».

Мог ли Дёниц воспринимать весьма недвусмысленные последствия этого и рассказы о варварстве на русском фронте и зверское обращение, в особенности с евреями, в оккупированных странах просто-напросто как крайности военного времени, необходимые для спасения Отечества от большевизма? Конечно, именно такое впечатление он хотел оставить, совершенно замалчивая все это во всех своих воспоминаниях.

Но само это молчание, однако, является доказательством того, что он намеренно прятался от всех сомнений; тогда встает вопрос: простое честолюбие или глубокая внутренняя неуверенность и, следовательно, потребность держаться образа, о котором он думал, что должен ему соответствовать и служить, как его и учили всю жизнь, сделали его или заставили стать столь слепым?

И не было ли подавление других, более человеческих чувств ответственным за все его крайности?

Наиболее простой ответ на вопрос о его моральной слепоте может заключаться в разлагающем воздействии власти и статуса. Он переехал в импозантное здание, построенное на рубеже веков, — теперь там располагается Институт экспериментальной терапии при Берлинском университете — тогда еще в берлинском пригороде Далеме, где поселились и многие другие нацистские бонзы. Интересно, что это раньше был приход одного из однокашников по кадетскому училищу 1910 года, впоследствии командира подлодки Мартина Нимёллера. Нимёллер принял сан после войны, и хотя в начале с энтузиазмом поддерживал Гитлера, его поздняя оппозиция режиму привела его в концлагерь, но в 1943 году он все еще был приходским священником.

Его преемники уверяли, что ни Дёниц, ни Ингеборг во время своего проживания в Далеме церковь не посещали.

В добавление к роскошному дому, который охранял отряд СС, Дёниц имел все другие блестящие аксессуары нацистской власти, большой служебный «мерседес», который сопровождали солдаты СС, когда он путешествовал. Машина поменьше для поездок по Берлину, личный самолет и поезд под названием «Глухарь» (Auerhahn) с вагоном-рестораном и салон-вагоном, в котором была комната для совещаний. И как у других представителей верхушки Третьего рейха, у него были коллекции — персидских ковров, которые он так любил, героических гравюр, картин маринистов, которые он приобрел во Франции. Он также собирал серебро и разный другой антиквариат, а его флотилия во Франции подарила ему бесценный гобелен, который украшал стену его замка; дом в Далеме был убран с безукоризненным вкусом. Что из этого было куплено на зарплату, а что явилось подачками, которыми Гитлер имел обыкновение подкупать преданность высших чинов своего государства, или вообще объяснялось общей коррупцией, которая уже распаяла швы нацистской машины, совершенно неизвестно. Он получал зарплату 300 000 марок от Гитлера начиная с того времени, как стал гросс-адмиралом, но это была стандартная сумма для соответствующих чинов в других родах войск. Вероятно, и сам вопрос не так важен; без сомнения, верность Дёница происходила из более глубоких источников, нежели деньги и имущество; все, кто его знал, описывали его как человека прямодушного и не озабоченного приобретением чего-либо для себя самого, как выразился один из его адъютантов, «полная противоположность рейхсмаршалу Герингу».

Он искренне верил и действовал в согласии со словами своей первой служебной директивы: «Наши жизни принадлежат государству. Наша честь — это выполнение долга и готовность к действиям. Ни один из нас не имеет права наличную жизнь. Главный вопрос для нас — выиграть войну. Мы должны преследовать эту цель с фанатической преданностью и самой безжалостной решимостью победить».

Его собственная преданность и рабочие привычки остались неизменными в новом положении. Он продолжал рано отправляться спать и рано вставал. Его адъютант, корветтен-капитан Ян Хансен-Ноотаар, который перешел к нему этой весной с торпедоносца для того, чтобы информировать его о настроениях и нуждах надводного флота, описывал его как «законченного “жаворонка”»; он вспоминал, что его часто будил телефонный звонок между пятью и шестью утра, он поднимал трубку и звучал голос Дёница:

— Хансен, вы все еще спите?

— Да, господин гросс-адмирал...

— Это нехорошо. Вы мне нужны...

Дёниц часто говорил ему, что лучшие мысли к нему приходят по утрам.

Он, не теряя времени, избавился от высших офицеров, связанных с политикой Редера, уволив таких, как Карлс, и переведя других на фронт или в тихие заводи — преподавателями на разные курсы. «Клеймо большого брака», как это называли, вызвало большое озлобление у тех, кого сократили, но это было, безусловно, необходимо и принесло приток свежей крови, особенно в те области, где царили растерянность и глупые фантазии.

Некоторые из проведенных им новых назначений оказались не слишком хороши, особенно когда он поставил главой Штаба руководства морской войной Вильгельма Майзеля. Майзель был добросовестным работником — а кто не был таковым в немецком флоте! — но ему недоставало воображения или характера, чтобы стать чем-либо большим, нежели передатчиком идей Дёница. Дёница это вполне устраивало, однако для принятия решений касательно действий флота это был наихудший вариант взаимоотношений. Дёницу требовалась крепкая узда, «правая рука», сильная в аналитике и полная скепсиса, человек, достаточно сильный для того, чтобы противостоять рассуждениям, основанным на одном темпераменте.

Конечно, неизвестно, сколь долго Дёниц выдержал бы подобного человека рядом с собой. Но тот факт, что он назначил на ключевой посте высшем командовании такого, как Майзель, показателен; вероятно, он во многом объясняется его неуверенностью; или, может быть, как полагал его адъютант Хансен-Ноотаар, ему недоставало понимания других людей.

Поскольку война на море была теперь исключительно подводной войной, он соединил службу BdU со своей службой главнокомандующего флотом, и штаб-квартира подводного флота переместилась из Парижа в Берлин, где для нее был переоборудован отель на Штайнплац в Шарлоттенбурге. Он оставил Годта главой оперативного штаба, дав ему чин контр-адмирала; Хесслер оставался первым помощником Годта.

Кригсмарине (ВМФ) на этом этапе войны стал обширным предприятием; он отвечал за оборону множества гаваней и тысяч миль побережья от оккупированной Скандинавии и Балтики вокруг Северной Европы и до Бискайского залива и приглядывал за Эгейским и Черным морями; служба отвечала за защиту транспортировки железной руды и других жизненно важных металлов от побережья Норвегии через Балтику, за перевоз войск и боеприпасов восточным армиям, за безопасность прорывающихся через блокаду из Японии и Испании кораблей со столь же важными военными поставками; в Средиземноморье флот сотрудничал с итальянцами в их усилиях держать открытыми линии поставок африканскому корпусу, теперь зажатому в Тунисе, и в одиночку занимался атаками на линии поставок противника.

То был гигантский военный, политический и экономический комплекс, весьма отличный по своим задачам от простоты «войны тоннажа» в Атлантике. Дёниц понял это очень быстро, но вначале его основной заботой была битва за Атлантику, а приоритетной задачей — увеличение производства подлодок. Он также намеревался повысить производство единственного мощного оружия нападения — «Шнель» (быстрой моторной торпеды), будучи оборудованными которой подлодки атаковали торговые суда в Ла-Манше. Задача стала особенно сложной после того, как Гитлер, обозленный на неудачу под Сталинградом, урезал и так недостаточную квоту для флота по стали, желая передать как можно больше средств на производство танков, которым он отдавал наивысший приоритет.

Следовательно, большую часть своей энергии Дёниц направил — по словам Хансен-Ноотаара, до 90% своего рабочего времени — на работу с техническим и конструкторскими отделами.

Сперва он вроде бы согласился с директивой Гитлера отдать большие корабли на слом. Надводный флот уже проредили, взяв многих офицеров и моряков на подводный, который продолжал расти. И согласно его первоначальному плану, постепенно и все остальные должны были быть комиссованы, чтобы перейти в подводники и освободить рабочие руки на верфях, из-за проблемы с которыми буксовали программы по строительству лодок. Однако вскоре ему пришлось согласиться с возражениями Редера по этому поводу, на которых по-прежнему настаивали моряки: это обеспечило бы противнику легкую победу не только благодаря огромному психологическому и пропагандистскому эффекту подобной меры, но и позволив им освободить огромные силы, пока сдерживаемые необходимостью противостоять угрозе от «Тирпица» и других крупных кораблей. И эти силы направились бы на наступательные операции против немецкого побережья и линий поставок или для защиты атлантических караванов.

То, как Дёниц справлялся с этими проблемами, сразу напоминает о тех ранних характеристиках на него, в которых говорилось о его «способности и быстром восприятии сути вопроса...», касающегося назначений и его умения взаимодействовать с другими министерствами. Это особенно заметно в том, как ему удавалось общаться с самим фюрером. В три этапа, проведенные с очевидной легкостью, он сумел не только убедить того отменить свой эдикт об отдаче больших кораблей на слом, но и полностью перевернуть всю ситуацию, связанную с флотом.

Первые шаги он предпринял на первом совещании с фюрером 8 февраля; Гитлер в принципе согласился, что в армию больше не будут призываться квалифицированные работники, занятые на строительстве подлодок; на следующий день он согласился, что большие корабли необходимо отправить в плавание, как только появится достойная для них цель. И как только они окажутся в море, им будет позволено действовать по инициативе, исходящей от главнокомандующего флотом, без каких-либо ограничений, которые сам Гитлер и военно-морской штаб накладывали ранее на их рейды.

Интересно, что оценка, которую дал характеру Дёница представитель военно-морской разведки Британии, предсказывала, что его назначение главнокомандующим флотом приведет к тому, что большие корабли будут использоваться для атак на северные караваны или в попытках отчаянного прорыва в Атлантику.

На следующей встрече с фюрером 26 февраля Дёниц сказал, что, по его мнению, караван «Архангельск» с вооружением для России представляет собой прекрасную цель для надводных сил и что он считает своим долгом ввиду тяжелых боев на Восточном фронте использовать эту возможность в полной мере. В ответ на недоверчивость, высказанную Гитлером, он предложил с этой целью послать «Шарнхорст» для усиления «Тирпица» — оба были обречены на слом по первоначальному плану — в северную Норвегию.

Гитлер возразил, что он резко против любого дальнейшего использования надводных кораблей, так как начиная с неудачи «Графа Шпее» это приводило к одной потере за другой. «Время больших кораблей закончилось. Я бы предпочел получить с них сталь и никель, нежели посылать их снова в бой».

Для этого взгляда имелись сильные основания: война в Тихом океане показала, что надводные корабли с пушками уступали авиации, а немецкое взаимодействие между флотом и авиацией далеко от совершенства. Однако Дёниц возразил, что прежние провалы немецких надводных сил были связаны с ограничениями, которые накладывались на капитанов.

Гитлер заявил, что сам он никогда таких приказов не отдавал, и сравнил потерю боевого духа, продемонстрированную надводным флотом, с отчаянным мужеством немецких солдат на Восточном фронте и сказал, что ему невыносимо видеть, как силы русских постоянно подпитываются караванами с севера.

Дёниц ухватился за этот шанс: он считает своим долгом, вместо того чтобы списать «Тирпиц» и «Шарнхорст», послать их в бой, туда, где будет найдена подходящая для них цель.

После дальнейшего обсуждения, во время которого каждый стоял на своем, Гитлер наконец заявил: «Мы увидим, кто из нас прав. Я даю вам шесть месяцев на то, чтобы доказать, что большие корабли на что-то способны».

Такова была цена победы Дёница; как указал Майкл Салевски, автор одного из немногих действительно научных исследований по командованию немецким флотом, начиная с этого момента Дёниц находился перед необходимостью использовать тяжелые корабли так, как он обещал, их успех был ставкой в споре с фюрером, а значит, ставкой и для самих кораблей...

В своих попытках раздобыть больше стали для флота, продолжавшихся всю весну, Дёниц совершенно убедил Гитлера в необходимости его расширенной программы, но в это время было так много других, более срочных приоритетов для нужд восточных армий и так мало стали, что вопрос полностью решился, лишь когда он позволил Шпееру взять строительство флота в свои руки.

Это и было тем, что Шпеер пытался получить от Редера; то, что Дёниц согласился на это — под надежным присмотром в виде комиссии по морскому строительству, возглавляемой его ставленником, контр-адмиралом Топом, — показывает, сколь точно он понимал расстановку приоритетов. Схема была осуществлена, несмотря на зубовный скрежет начальника Конструкторского управления адмирала Вернера Фухса.

То, что возможность для рационального строительства еще существовала, тем не менее, было доказано: Шпеер сосредоточил в своих руках практически все производственные ресурсы рейха и мог использовать их в масштабах обширной империи лучше, чем любая военная служба.

Сражение за Атлантику было теперь в самом разгаре, и, с точки зрения Дёница, здесь было несколько тревожащих событий. Первым, относящимся к январю, был успех, с которым противник проводил свои караваны вокруг групп подлодок, и тот факт, подтвержденный перехватами отчетов союзников о расположении немецких подлодок, что они имеют точные сведения по этому поводу.

Хесслер и офицер 1А, отвечавший за оперативную работу, капитан-лейтенант Адальберт Шнее, провели подробный анализ всей информации, и тут Дёниц заподозрил предательство. Каждый член подводного штаба на Штайнплац был проверен; это выявило некоторые нескромные связи с француженками, но не измену. Наконец, оставалось проверить лишь самих Дёница и Годта. «Мне провести расследование в отношении вас, — спросил Годт, — или вы проведете в отношении меня?»

Между тем, несмотря на убежденность экспертов в том, что противник не мог взломать код «Энигмы», Дёниц отдал приказ подлодкам в море использовать четвертый диск для зашифровки. Это был хороший ход; криптоаналитики в Бенчли-парк взломали предыдущий лишь 13 декабря, и точные доклады о расположении подлодок были на самом деле основаны на расшифровках. Четвертый диск затормозил их на время, но вскоре они прорвались и сквозь эту преграду. В то же время B-Dienst читала сигналы по маршрутам караванов союзников, и скорость расшифровки с обеих сторон редко когда разнилась на несколько часов, так что сложно сказать, кто был впереди. Кульминация подводной кампании все равно зависела от других факторов.

Самым мощным из них были огромные потери лодок на пути с бискайских баз и при возвращении на них. В дневнике под датой 23 марта записано:

В течение нескольких недель сохранялись подозрения, что используется новый тип радара, так как капитаны докладывали, что их атакуют с воздуха ночью или при низкой облачности. При этом не было каких-либо предупредительных сигналов от их «метоксов», которые показывали деятельность радаров и теперь использовались на всех лодках. Казалось, что противник разработал новый прибор, который определяет местоположение, но при этом использует частоты за пределами диапазона действия «Метокса».

Действительно, это были признаки использования коротковолнового радара союзников, который работал на волне 10 см вместо прежней в 1,5 см и был разработан не для того, чтобы обмануть антирадарные устройства на лодках, а чтобы увеличить дистанцию локации и ее точность. К началу 1943 года эти революционные приборы были сконструированы и для надводных конвойных кораблей, и для самолетов. Что касается самолетов, «Боинги», «Бофайтеры», «Либерейторы» и «Фортрессы», летавшие над Бискайским заливом, просто превосходили числом «Юнкерсы», которыми располагал командующий в Атлантике и для которых не ожидалось никаких улучшений в ближайшем будущем. «Теперь у нас будут особенно болезненные потери», — предсказал Годт.

Однако, несмотря на все сложности, даже в конце марта у Дёница оставалась надежда на то, что с большим количеством лодок и предельным напряжением сил он может победить.

Последняя битва в Северной Атлантике вылилась в крупнейшую победу группы подлодок над мирным караваном. Операция началась, когда B-Dienst, совершенно блестяще проявив себя, перехватила и сообщила командованию подводного флота текущие инструкции по маршруту каравана НХ-229, который двигался на восток от американского побережья. По приказу Дёница другие операции были свернуты, и все лодки в этой области объединились в три патрульные линии — «Раубграф» («Граф разбойников»), «Штюрмер» («Сорвиголова») и «Дренгер» («Гончий»), выстроившиеся поперек маршрута.

В то время как лодки спешили к своим позициям, B-Dienst перехватила новые инструкции для совместного маршрута первого каравана и еще одного, SC-122, который тоже двигался на восток. Это было придумано для того, чтобы обойти кругом самую северную линию «Раубграфа», который выдал себя, атаковав караван, который шел на запад.

Линии подлодок были изменены, и рано утром 16 марта U-603 из группы «Раубграф» обнаружила себя посреди начинающегося шторма и в самом центре одного из караванов. Она тут же сообщила об этом и стала образцово преследовать караван, в то время как командование подводным флотом отдало приказ половине всех имеющихся лодок двигаться к каравану, а затем, когда после очередного перехвата B-Dienst было предположено, что другой караван уже прошел, остальным лодкам было приказано плыть туда же.

К сумеркам семь лодок стали двигаться по поверхности к позициям нападения, а в 10 вечера U-603 начала операцию внутри конвоя, попав в цель один раз. Другие лодки появлялись с получасовым интервалом на протяжении ночи и подбили еще семь торговых кораблей, хотя сообщили о гораздо больших попаданиях. Между тем пять конвойных кораблей, которые много времени провели на спасательных работах, повредили две лодки глубинными бомбами.

В то же самое время одна лодка из группы «Штюрмер», U-388, двигаясь к месту событий, обнаружила себя посреди другого каравана, SC-122, и, атаковав, поразила цель сразу четыре раза. В командовании подводным флотом возникло недоумение, был ли это второй караван, или лодка сделала навигационную ошибку, но ситуация прояснилась на следующий же день, и было приказано распределить лодки примерно поровну между двумя караванами. Между тем доклады об уничтожении достигли уже цифры в 14 кораблей тоннажем 90 000 тонн, и еще шесть кораблей были объявлены серьезно поврежденными, что весьма подняло дух командования флотом, в ставке которого весь штаб провел целую ночь.

Годт отправил всем лодкам бодрое сообщение в стиле своего шефа. Дёниц в это время находился в Италии, но, возможно, он продиктовал это сообщение по телефону: «Браво! Продолжать в том же духе! Дальше!»

Теперь караван был уже в центральноатлантической «воздушной прорехе», но приближался к крайнему пределу досягаемости для самолетов сверхбольшой дальности, «Либерейторов», стоявших на базе в Северной Ирландии, и один из них тем утром долетел до каравана SC-122 и вынудил две из преследовавших лодок погрузиться; больше самолет оставаться в том квадрате не мог, и в промежутке до прилета другого самолета U-388 сумела выбиться вперед на позицию для подводной атаки и потопить еще один торговый корабль.

Подобные подводные атаки были произведены на первый караван, НХ, до которого также не дотягивалось воздушное прикрытие и три конвойных корабля в котором пытались защитить потрепанные прошлой ночью торговые суда, и там было потоплено еще два корабля.

К обоим караванам подходили все новые лодки, но появление «Либерейторов» незадолго до сумерек заставило их погрузиться, и, вероятно, из-за того, что погода была по-прежнему скверной, а караваны исполняли обычные изменения маршрута в темноте, то сброшенные со следа подлодки не сумели найти его снова до следующего дня. К этому времени все уже вышли из «воздушной прорехи», и лодки периодически ныряли из-за появления новых самолетов с ближних баз. Тем не менее, они продолжали преследование еще двое суток и потопили еще семь торговых кораблей, пока постоянное воздушное прикрытие над караванами не сделало дальнейшие действия бессмысленными. До того, как операция была окончательно прекращена, еще одна лодка была потоплена — ее расстрелял самолет сквозь штормовые облака.

Проанализировав результаты, командование подводным флотом заметило, что «как и во многих других операциях, неожиданная атака в первую ночь была самой удачной», но затем из-за появления самолетов «начиная со второго дня подлодкам пришлось вести тяжелые бои». Результаты были оценены как «уничтожение 32 кораблей с суммарным тоннажем 186 000 тонн, один потопленный эсминец и попадание еще в 9 кораблей». «До сих пор это самый крупный успех, достигнутый в сражении с караваном и тем более радостный, что почти 50% участвовавших лодок имеет к нему отношение». Министерство пропаганды, которому сильно не хватало хороших новостей, раздуло тоннаж до 204 000 тонн, и в начале апреля, продолжая пропагандистскую кампанию, Гитлер вручил Дёницу дубовые листья к Рыцарскому кресту в знак признания триумфа и суммарного тоннажа за март в 779 533 тонны (на самом деле 627 300 тонн), что приближалось к рекорду, поставленному в прошлом ноябре.

Реальный результат битвы был 22 торговых судна с суммарным тоннажем 146 596 тонн (ни один эсминец не был потоплен) против одной уничтоженной подлодки. Шок от потерь заставил и Рузвельта и Черчилля вмешаться в это дело лично. В итоге еще больше эсминцев было выделено в группы поддержки для усиления конвоев и еще больше самолетов дальнего действия «Либерейтор» было отведено для закрытия «воздушных прорех».

В этом смысле несомненный триумф подлодок в четырехдневной битве, с 16 по 19 марта, ускорил их окончательное поражение, потому что главам штабов союзников требовался именно такой удар, чтобы вспомнить о совещании в Касабланке и решении превратить разгром подводного флота в приоритетную задачу.

В другом смысле весы должны были рано или поздно склониться на сторону, противоположную Дёницу, и этот процесс уже давно начался. В тот самый день, когда командование подводным флотом отметило «величайший успех достигнутый до сих пор в сражении с караваном», британский глава обороны в Западной Атлантике, адмирал сэр Макс Хортон, написал своему другу: «Теперь у меня появилась твердая надежда, что мы сможем отойти от обороны и взять на себя другую, лучшую роль — станем их убивать». Он продолжал так: «Настоящие причины беды были тривиальны — слишком мало кораблей, все слишком много работают, а времени на тренировки не хватает... Авиация, конечно, — это значительный фактор, и совсем недавно было показано, что столь многие обещания, которые давались, начинают исполняться в том, что касается самолетов на прибрежных базах, и это после трех с половиной лет войны!.. Все это приходит в голову только теперь, и, хотя последняя неделя была самой черной для нашего флота, я полон надежд в том, что касается нашей работы».

Успех подводного флота стал возможен за счет того, что союзники отвели слишком много своих ресурсов на высадку в Северной Африке, на кампанию в Тихом океане и бомбовые налеты на Европу. Сперва они были нацелены на базы подлодок, а когда выяснилось, что пробить гигантские бетонные сараи, выстроенные Тодтом и Шпеером, невозможно, взялись уничтожать немецкую промышленность в Рурской области.

Уже имелось более чем достаточно самолетов большой дальности — «Либерейторов» — для прикрытия всех караванных маршрутов в Северной Атлантике, и если хотя бы часть усилий, затраченных на наступательные рейды, была отдана защите караванов, то мрачные предчувствия Дёница конца лета 1942 года уже сбылись бы. Было бы спасено множество кораблей союзников и человеческих жизней, не говоря уже о мирном населении Франции и Германии, которое тоже заплатило свою цену за неправильную политику бомбардировок.

В этом смысле кризис, в котором оказались союзники весной 1943 года, в результате которого Дёниц, как и большинство немецких авторитетов по подводной войне, начали считать, что битва за Атлантику близка к победе, оказался самонаведенным. На самом деле у подлодок, которые Дёниц бросал в атаку, никогда не было шанса отсечь атлантическую «дорогу жизни»: как только они начали угрожать ее существованию всерьез, союзники перераспределили ресурсы, перешли от так называемых наступательных операций к обороне этой жизненно важной артерии, и так как немецкий подводный флот безнадежно устарел по сравнению с улучшенным вооружением союзников и его групповые действия на поверхности стали невозможными из-за радаров, такая перемена в стратегии стала для него фатальной.

Командование подводного флота прочитало все эти знаки времени совершенно неправильно. Теперь уже непонятно, произошло ли это из-за того, что желаемое выдавалось за действительное, из-за недостатка ли воображения или неспособности выдержать давление, которое оказывал лично главнокомандующий Дёниц. Это давление, вероятно, было огромным, что бы ни говорилось о его привычке проводить совещания перед принятием решения. Требовались очень сильная воля и уверенность в себе, чтобы выдержать комбинированный натиск горячности и вязкости, с которыми он преследовал свои цели, и ауры опыта, успеха и мощи, которая окружала его в его новом статусе.

И нет сомнений в том, что в это время он сконцентрировал все свои силы на одной цели — выиграть сражение за Атлантику. Таким образом, в конце марта он выпустил инструкцию для своего штаба в форме двенадцати «заповедей»:

«Все предпринимаемые меры должны служить победе в войне.

1) “Война тоннажа” имеет первостепенное значение. Надо вкладывать все наши силы в нее.

2) Особенно важна борьба с локационным оборудованием противника и его авиацией...»

Следующие четыре «заповеди» тоже касались «войны тоннажа»: производство подлодок должно вырасти, оружие «Шнель» — усовершенствоваться, люфтваффе и японский ВМФ — сотрудничать в битве с торговыми судами. Наконец, он переходил к другим зонам: Тунис следует удерживать, защиту немецких караванов улучшить, надо пытаться экономить рабочую силу, уничтожать бюрократию и децентрализацию, а индивидуальную ответственность — увеличивать.

Из самих указов и того, какими словами они выражены, ясно, что угроза с воздуха и со стороны радаров союзников была прочувствована; опасность двинулась и в сторону дома, когда в первые дни апреля группы подлодок на весьма счастливых прежде «охотничьих угодьях» в Центральной Атлантике, в «воздушных прорехах» обнаружили, что теперь их здесь круглые сутки беспокоят тренированные группы защиты, работающие во взаимодействии с самолетами, базирующимися на авианосцах, и «Либерейторами» дальнего действия. И все они оснащены радарами высокого разрешения, чье излучение не мог засечь ни один из детекторов на подлодках.

Однако штаб подводного флота по-прежнему не мог или не хотел видеть в этом четкие приметы времени. Когда 4 апреля восемь лодок вышли на караван НХ, то в дневнике Дёница появилась запись: «...был достигнут весьма скромный успех, вероятно, по большей части из-за неопытности молодых капитанов».

В то время, что Дёниц встречался с Гитлером, его сын Петер был в Северном море, в трех сутках пути от Киля, в своем первом боевом плавании в качестве второго вахтенного офицера на U-954, тоже впервые вышедшей в бой; по случайности, а может быть, благодаря чувству юмора главы флотилии капитан подлодки носил имя, под которым и Дёниц был известен среди подводников, — Лёве (Лев). В течение следующих двух суток U-954 шла на север вдоль норвежского побережья, а потом вокруг Фарерских островов и, выйдя в Атлантический океан, присоединилась к группе субмарин, прочесывавших западное направление. 21апреля началась ее первая боевая операция.

В 6 утра 21 апреля U-306, патрулировавшая в составе группы «Майзе» («Синица») воды Ньюфаундленда, засекла ожидаемый караван НХ-234, двигавшийся на запад. «Майзе» в составе семи лодок уже заняла позицию ожидания на востоке и по приказу командования флотом двинулась к указанным U-306 координатам. Они шли весь день против шквального ветра и высоких волн, через туман и снег, и той ночью караван, воспользовавшись этой погодой, сумел стряхнуть U-306; контакт не удалось возобновить и в течение всего следующего дня, когда погода улучшилась, но утром 23-го числа U-306 снова его засекла и слала сообщения настолько точно, что остальные семь лодок смогли к ней присоединиться. Одной из этих семи была U-954; ей даже удалось занять позицию для подводной атаки, и в 16 часов она выстрелила и попала по большому пароходу.

Если Дёниц и не находился в тот момент в своей штаб-квартире, отслеживая ход сражения, ему, без сомнения, позвонили и сообщили приятную новость.

Вскоре появились самолеты, атаковали несколько лодок, а другие заставили погрузиться, тем самым нарушив план массовой ночной атаки. И на следующий день авиация также патрулировала караван, и хотя U-306 удалось опять возобновить преследование и сообщить координаты, что позволило присоединиться к ней уже 15 лодкам, все они были отброшены на значительное расстояние.

Между тем ветер поднялся до силы в пять баллов, видимость упала до четверти мили, и из-за усилившейся активности в воздухе, которая ожидалась близ Исландии на следующий день, операция была отменена. В целом в ней приняло участие 19 лодок, 15 из которых шли за караваном более 700 миль, но результаты этого оказались жалкими: было потоплено два корабля, у немцев же одна подлодка пропала, а остальные были более или менее повреждены.

Командование подводного флота посчитало главной причиной провала смену видимости по ночам. Капитаны, по большей части «неопытные и впервые покинувшие домашние воды, не были способны действовать в таких условиях...».

Но выводы, сделанные в «антиподводном» зале отслеживания в Лондоне, были более реалистичными: расшифровки радиосообшений подлодок за последние несколько недель указывали на «начинающийся упадок боевого духа по крайней мере в нескольких экипажах». Последнее сражение было описано как «примечательно слабая операция» в том, что касалось действий подлодок, с которых «постоянно и горько жаловались на вездесущность и эффективность самолетов, которые вообще не покидали караван 24 апреля...».

Доклад завершался так: «Самое явное впечатление, которое возникает при чтении недавнего радиообмена подлодок, таково: боевой дух членов экипажей, находящихся сейчас на операциях в Атлантике, низок и общее моральное состояние — ненадежное. Нет никаких сомнений в том, что и BdU тоже почувствовал это, так как теперь он, по сравнению с прежними временами, был более сдержан в проявлении своего очевидного разочарования...»

В конце месяца доклад из зала отслеживания предсказал, что историки определят апрель или май «как критическое время, когда наступательные силы немецкого подводного флота начали улетучиваться». Это предположение было основано не столько на драматическом снижении цифры тоннажа и даже не на возросшей цифре убыли подлодок; речь шла о том, что «...впервые подлодки не смогли рапортовать об атаке на караван, когда у них была весьма выгодная возможность для этого. Моральное состояние и дееспособность кажутся сейчас столь слабыми, что могут исчезнуть очень быстро, если не будут поддержаны каким-либо значительным успехом».

Боевой дух в командовании подводного флота и на бискайских базах уже был низок. Умножение неожиданных атак с воздуха при выходе и заходе на базы в заливе, рост числа потерянных лодок, отсутствие понимания в большинстве случаев, как и почему они были потеряны...

Соответствующие выводы просто делались, когда лодка не присылала отчета или не отвечала на запросы. И в вахтенном журнале командования в таком случае отмечалось: «Вероятно, потеряна в...». Все это вело к распространению слухов о секретном оружии и хитрых приемах противника. Но ситуация была ужасной и без воображаемых кошмаров: новые глубинные бомбы, сбрасываемые с самолетов, новые устройства, выбрасывавшие бомбы впереди конвоя, которые позволяли атаковать при обнаружении лодки «Асдиком», доктрина, по которой атаки длились часами, когда это требовалось, что позволило дополнительным судам из групп защиты сторожить посреди Атлантики и направляться на помощь атакуемым караванам, кроме того, высокий стандарт подготовки и слаженности действий между кораблями каждой группы конвоя и даже между группами и воздушным конвоем... Все это сделало жизнь экипажей подлодок почти невыносимо тяжелой и опасной.

Похоже, мы никогда не узнаем точно, какие дискуссии происходили по этому поводу в ставке подводного флота и было ли предложено временно свернуть кампанию или переместить ее на другие театры военных действий, и если это было так, то кто выразил такое мнение и насколько убедительно. Без сомнения, при этом было много самокритичного анализа. И безусловно, в этих дискуссиях участвовал сам Дёниц, ведь он знал, что и его экипажи, и его сын в море на U-954 подвергались опасности, которую ни он сам, ни его коллеги—капитаны времен Первой мировой никогда не испытывали. Однако в его дневнике все эти внутренние раздумья никак не отражены, есть только запись об отчаянной попытке бороться с потерями, установив, например, на подлодки артиллерийские батареи или послав подлодки с батареями в Бискайский залив в качестве приманки, как в Первую мировую использовались корабли «Q», которые завлекали подлодки к гибели, или организовать плавание в группах так, чтобы суммарная мощность батарей защитила их от самолетов...

Все эти попытки провалились по той простой причине, что союзники контролировали воздушное пространство, а у подлодок не было достаточной ловкости, чтобы им противостоять.

Были незначительные эксперименты с разными диспозициями, с увеличением расстояния между лодками в группе, делением группы на подсекции, державшиеся на большей дистанции, что делало для врага более сложным определить их позиции, или с созданием такой организации, при которой лодки, не относящиеся к группе, подавали радиосигналы, чтобы создать впечатление невероятно растянутой патрульной линии...

Но все это были комариные укусы перед лицом угроз, которые нависли над всем подводным флотом. Базовая тактика оставалась неизменной, так как ответ Дёница был все тем же: больше лодок!

Возможно, есть особая ирония в том, что в том месяце, когда фортуна в битве за Атлантику решительным образом повернулась против него, каждый день он располагал 111 лодками в Атлантике, больше чем «девятью десятками лодок, находящихся постоянно в море», которые в 1939 году он считал необходимыми и достаточными для победы; из-за гигантских расстояний и сложностей плавания только треть из них находилась в зоне боевых действий в нужное время.

К 1 мая на службе состояло уже 425 лодок; из них 118 еще испытывались, а 67 проходили учения на Балтике, и оставалось 240 доступных для операций; 207 были предназначены для решающего театра боевых действий в Северной Атлантики, а 45 из них были сгруппированы в первостепенной оперативной зоне к югу от Гренландии.

Лодка Петера Дёница, U-954, была одной из них. После того как операция против НХ-224 была отменена, подлодка вошла в состав группы «Штар» («Скворец»), которой было приказано двигаться за северным караваном; бурное море и снежные шквалы помешали более чем пяти лодкам из группы увидеть караван, но U-954 не была одной из них. Две лодки атаковали, а других самолеты вынудили погрузиться, после чего контакт с караваном был потерян, и 30 апреля операцию отменили. Запись в вахтенном журнале командования от 1 мая заканчивается дерзкой нотой: «Эта операция провалилась только из-за плохой погоды, а не из-за защитных мер противника».

Между тем лодки перегруппировали в три патрульные линии, чтобы засечь еще три ожидавшихся каравана. Только один из них был обнаружен, тот, что направлялся на запад, ONS-5, который встретила самая северная в линии лодка из «Штар». Однако погода оставалась столь же ужасной, и ни одна из остальных лодок не смогла обнаружить караван. Тогда командование направило группу на юго-запад, образовав из них и остальных лодок в этой зоне — всего 41 — отдельные подгруппы на ожидаемой трассе каравана; распределение по маленьким группам должно было смутить союзников, чьи очень точные рапорты о местоположении лодок, перехватываемые B-Dienst, по-прежнему относили на счет данных радарного слежения и анализа радиообмена.

Был план сомкнуть подгруппы в самый последний момент, таким образом сбивая с толку и выписывая сложные маневры, а в конечном счете образовать две близкие линии наперерез трассы противника.

Это сработало блестящим образом, и на этот раз фортуна, казалось, была на их стороне, так как постоянный ветер разбросал караван и заставил три конвойных судна отплыть назад для дозаправки, однако к 4 мая, когда подлодки сомкнулись, ситуация была умеренно подходящей для атаки. Тем не менее, у каравана было авиаприкрытие со стороны Канады, и когда лодки приблизились, две из них были уничтожены, а остальные заставили погрузиться.

Контакт с караваном был возобновлен в 8 часов вечера, и, когда лодки всплыли, началось сражение. Уменьшившийся конвой, когда засек их радарами, контратаковал, однако не смог посвятить достаточно времени преследованию, так как должен был вернуться для защиты каравана, и из основной концентрации кораблей было потоплено четыре и еще один — отбившийся, а на следующий день еще семь были уничтожены атаками из-под воды при потере третьей подлодки. U-954 была одной из тех, кому не повезло в этом сражении...

Вечером появились «Либерейторы» дальнего действия, но не смогли остаться надолго, и 15 лодок собрались поблизости, готовые ударить после заката; в Берлине весь штаб ожидал рапортов о дальнейших успехах. Но их не было. Туман затянул пеленой успокоившееся море, давая конвою с их радарами неоценимое преимущество, и последующие 24 атаки были отбиты без каких-либо потерь для каравана.

В ходе этих яростных и неожиданных действий шесть подлодок оказалось под огнем с кораблей, которых они даже не видели, одну протаранил и потопил эсминец, который вышел на нее из тумана, а другие были загнаны глубинными бомбами под воду; при этом еще три были потеряны, доведя общее число потерь за эти два дня до шести; еще пять были серьезно повреждены, а двенадцать сообщили о меньших повреждениях.

В лагере союзников это было воспринято как поворотный момент: никакие вооруженные силы не могут выдержать такой пропорции потерь!

Но в командовании подводного флота так не считали, и обзор операций в вахтенном журнале заканчивается так: «Эта потеря в шесть лодок велика и серьезна, учитывая небольшую продолжительность атаки. Вина за нее по большей части ложится на туман...» и «...если туман уйдет в ближайшие шесть часов, то, безусловно, будет уничтожено еще больше кораблей...». Часть выживших подлодок выстроили в новые патрульные линии, другие послали для заправки к двум «молочным коровам», которые находились в зоне дальше к югу; одной из последних была U-954.

Одно изменение было все же сделано; так как казалось, что лодки большего типа 9 более уязвимы для обстрела с воздуха и глубинных бомб за счет их более сложной конструкции, было решено не посылать их отныне в Северную Атлантику, но использовать в отдаленных, менее патрулируемых зонах. И 14 мая подлодкам типа 9, уже действовавшим в Северной Атлантике, было приказано передать излишки горючего остающимся лодкам, а самим вернуться на базу. Это был первый признак поражения.

Нежелание Дёница признать даже временное поражение в сражении за Северную Атлантику в целом объяснялось немалой осведомленностью об обстоятельствах, с которыми столкнулись капитаны на фронте. После обзора битвы с ONS-5 в вахтенном журнале за 6 мая под рубрикой «Общие замечания» значилось: «Наряду с воздушной активностью радарные установки противника — худший враг наших подлодок...» и «...радарные установки лишают наши подлодки их самого важного качества — способности оставаться невидимыми». А затем следует абзац, который, судя по всему, мог быть написан лично Дёницем:

Указав на увеличение потерь подлодок под ударами с воздуха на подходах к Бискайскому заливу и усиление морских конвоев, против которых «мы пока не обладаем никаким эффективным оружием», текст завершается так:

Эти замечания демонстрируют неспособность командования подводного флота реалистично реагировать на кризис. Вовсе не пороховой дым и не туман заслоняли поле боя, а эмоциональная настройка. Подлодки были признаны устаревающим оружием на фоне контрмер противника, «лишенными их самого важного качества — способности оставаться невидимыми», их «стайная тактика» была бесполезной перед лицом авиаприкрытия.

Но вместо того чтобы сделать соответствующие выводы и обдумать стратегическое отступление, которое могло дать ученым и отделам вооружения время как-то ответить на вызов, еще больше лодок, более ценных, с еще более опытными экипажами, бросались на противника в отчаянной, обреченной на неудачу попытке найти хоть какую-нибудь брешь...

Этому нет оправдания. Это была кампания, цель которой была чисто количественной — потопить кораблей противника по тоннажу больше, чем он мог построить. Дёниц всегда выражал свою цель именно такими словами и жадно изучал ежемесячную статистику, которую вели в его штабе, чтобы отследить возможные тенденции. Эти тенденции сейчас показывали, что битву нельзя выиграть имеющимися в наличии методами.

Жизненно важным показателем было то, что Дёниц называл «потенциал подлодки», или средний тоннаж потопленных за день кораблей. Так как число дней в море для отдельной подлодки всегда было приблизительно одинаково и с учетом потребления горючего имеющихся лодок и времени, затраченного на ремонт на базе, будущие цифры тоннажа потопленных кораблей можно было легко рассчитать, имея всего две переменные — число лодок и их «потенциал».

В прошлом году самый высокий «потенциал» был 438 тонн в день; это было в июне, когда лодки наслаждались «праздником» у побережья США и в Карибском бассейне.

За последующие несколько месяцев, когда в этих зонах была организована система конвоев и сам Дёниц был вынужден вернуться к более тяжелой задаче сражаться с караванами в «воздушных прорехах» Северной Атлантики, «потенциал» стал резко сокращаться — 256, 260, 229, 226... Он на короткое время вырос до 329 тонн в ноябре, а затем упал до 139 в декабре, что давало средний «потенциал» за последние шесть месяцев, равный среднему за 1942 год, — 240 тонн. Но за это время число лодок, действующих в Атлантике, увеличилось с 93 до 149.

За четыре первых месяца этого, 1943 года «потенциал» упал еще ниже: 129, 148, 230, 127. В среднем он стал равен 160 тоннам на каждую лодку за день. Даже если предположить, что дальнейшего спада не будет — весьма сомнительное предположение, если учитывать замечания в вахтенном журнале, — то потребуется 325 лодок в Атлантике для того, чтобы достичь нормы в 1 миллион тонн в месяц, и даже это было минимумом, по мысли Дёница. Штаб руководства морской войной давал цифру, необходимую для достижения победы в 1,3 миллиона тонн в месяц. В силу того что все другие средства уничтожения — авиация, лодки «Шнель», мины, японский и итальянский флоты — не могли бы дать более 100 000 тонн в их тогдашнем виде, то подводному флоту пришлось бы добиваться этой цифры практически в одиночку.

Однако средние потери лодок за последние три месяца дошли до 15, а в первые пять дней мая было уже потеряно десять. Учитывая, что Шпееру удастся поднять ежемесячное производство до 27, как планировалось, при средних потерях в 15, это будет означать увеличение числа лодок всего на 12 в месяц, и, соответственно, потребуется от девяти до десяти месяцев, чтобы набрать необходимое количество в 325 для обеспечения тоннажа в 1 миллион.

Но через эти девять-десять месяцев около 140—150 лодок погибнут вместе с их практически невосполнимыми экипажами. Между тем противник мог не только поддерживать свою тогдашнюю скорость кораблестроения, и, как указывал доклад от 4 апреля, составленный по британским источникам, 87% экипажей торговых судов спасались, когда сами корабли тонули.

Несложно заметить, что решение продолжать в том же духе, если это было действительно решение, а не простая инерция и не слепое упрямство или, что более возможно, нацистская «воля», было явно ненаучно. Будь подводники «пушечным мясом» прежних времен, то тогда был бы шанс получить хоть какие-то результаты.

Но ничего этого не было. На сами подлодки требовалось переводить и без того скудные ресурсы стали и меди, подводники были признанной элитой, характер настоящего капитана был сделан из столь же ценного и редкого материала, как и те металлы, из которых строились лодки, и не было никакого лучика надежды ни в статистических прогнозах, ни в сводках с фронта, что эту войну можно выиграть.

Бросать еще больше лодок и людей на смерть, вместо того чтобы экономно приберечь их, пока не будут найдены новые типы оборудования и тактики и не изобретена новая стратегия, было поистине старомодным безумием. Именно в этот момент изъяны личности Дёница и продемонстрировали себя самым наглядным образом; именно сейчас мы можем оглянуться на его доклады 1938 и 1939 годов по стратегии и тактике подводного флота и на его ответ на критику Фюрбрингера и увидеть, что все уже было там; он не изменился. Единственная разница теперь состояла в том, что его некому было тормозить. Следовательно, именно в этот момент система фюрерства сама по себе проявилась как анахронизм.

Новые лодки из Германии и с бискайских баз были направлены вместе с теми, что выжили в недавних сражениях, на образование 550-мильной патрульной линии к югу от Гренландии, чтобы перехватить два ожидаемых каравана, шедшие на восток. Они шли по маршруту вокруг опасной зоны, и один из караванов, НХ-237, был перехвачен 9 мая.

Через полтора часа после передачи своих координат лодку, обнаружившую караван, нашли корабли конвоя и вынудили ее погрузиться. Контакт был потерян. Командование приказало ее группе из семи лодок двинуться по следу и встать впереди каравана «с полной решимостью и ни в коем случае не позволяя себя стряхнуть». Лодки последовали первой части указания, но самолет, поднявшийся с авианосца конвоя, вместе с группой зашиты помешал им выполнить вторую часть, и караван прошел мимо необнаруженным.

Блистательная работа B-Dienst позволила лодкам в третий раз встретить тот же караван 11 мая и потопить три отбившихся корабля, но надводный и воздушный конвои отбили все их атаки на основной корпус кораблей, а также за этот и последующий день уничтожили три из семи атакующих лодок. 13 числа операция была отменена.

Главнокомандующий подводным флотом прокомментировал это так: «С первого же дня показался самолет с авианосца, а позже — и сам авианосец. Этот и другие самолеты с сухопутных баз сильно вредили проведению операции, которую в конечном счете пришлось отменить из-за слишком большой силы воздушного конвоя...

Суммируя... сегодня почти бессмысленно атаковать караван, конвоируемый авианосцем, со столь немногочисленными лодками».

Тем не менее, U-954 дозаправилась от танкера U-119 и вернулась в оперативную зону в ледяных водах южнее Гренландии. Она была приписана к новой патрульной линии, «Донау-1», которая расположилась на предполагаемом пути каравана, шедшего на запад.

Дёница в это время занимала еще одна немаловажная зона, Средиземное море. Он был тесно связан с этим театром военных действий с того самого момента, как стал главнокомандующим. Не только из-за того, что исход битвы за Северную Африку так уж зависел от поставок морем, но также потому, что он стал доверенным советником Гитлера, и опасности, угрожающие южному флангу; сменили беды на Западном фронте в мозгу фюрера.

В марте он был послан в Италию представлять взгляды Гитлера перед Муссолини — своеобразное указание на то, что ему оказывается доверие. Он воспользовался этой возможностью добиться одобрения дуче на внедрение некоторого числа немецких офицеров в итальянское Адмиралтейство для улучшения взаимодействия между двумя флотами в деле охраны транспортов для Северной Африки, и в напряженной, хотя и тактичной дискуссии с главой итальянского флота, адмиралом графом Артуро Риккарди, он выиграл еще несколько важных уступок. В их число входило согласие оснастить конвои караванов немецкими пушками АА и, что и было его подлинной целью, придать им тренированных в Германии артиллеристов.

Этот визит, казалось, знаменовал собой прорыв в напряженных отношениях между флотами двух держав Оси, и он понял, когда докладывал дома, в «Вольфшанце», что его репутация в глазах фюрера упрочилась. Он высказал Гитлеру свое мнение о срочной необходимости в самолетах, так как бои с караванами проигрывались во многом в результате превосходства авиации союзников. В то же самое время он попросил разрешения послать девять подлодок в Средиземное море, чтобы освободить итальянские субмарины от их задачи сопровождать караваны — примечательное изменение в его прежних взглядах на роль подлодок в «решающей битве за Атлантику»! Гитлер дал согласие.

К тому времени союзники усилили свою хватку, и 1 мая вице-адмирал Фридрих Руге, которого Дёниц назначил возглавлять немецкий персонал в итальянском Адмиралтействе, доложил ему, что итальянцы распростились с надеждой удержать Северную Африку, покидают ее и обращают свое внимание на проблему защиты самой Италии от ожидаемого натиска союзников через Сардинию и Сицилию. Ответ Дёница был таков: сказать Риккарди, что тот, кто держит «тунисский плацдарм», обладает первенством в регионе; флот не может внезапно прекратить свои действия, в то время как другие рода войск продолжают «сражаться и отчаянно удерживать позиции», и он фактически требует дать ему использовать итальянские крейсеры для подвоза поставок.

Когда Риккарди отказался, он приказал немецкому морскому командованию в Италии послать наперерез подлодки, нагруженные бочками с бензином для армии. Так как три доступные в этот момент лодки могли унести всего 13 000 галлонов, главнокомандующий на Юге генерал-фельдмаршал Альберт Кессельринг предположил, что это, вероятно, не лучший способ использовать подлодки!

Дёниц, тем не менее, настаивал и 5 мая приказал и Руге и немецкому морскому командованию использовать все имеющиеся силы «без оглядки на будущие операции» для поддержки сражающихся солдат и предоставить им «преимущество над изможденными полками противника».

Взятый отдельно от прочих, этот приказ кажется примером полного непонимания ситуации. Но он может наглядно показать, что Дёниц сражался, используя не разум, а свою горячую кровь, действуя не как рациональный полководец, а как национал-социалист, убежденный, как и Гитлер, в том, что сила воли и фанатизм сумеют превозмочь техническую и количественную отсталость...

Это можно трактовать как результат долгого пребывания «при дворе» Гитлера, где, начиная с шокирующих зимних ударов, стало заметно новое стремление к экстремальным или «радикальным» решениям. Геббельс и Шпеер были в центре этого смешения: один использовал всю силу пропаганды, чтобы нагнать на людей фанатичный настрой обороны «спиной к стене», а другой запустил в ход экономику «тотальной войны».

Риторика Дёница при занятии нового поста: «Наша жизнь принадлежит государству... Для нас важен вопрос выиграть войну. Мы должны преследовать эту цель с фанатической преданностью...» — строилась на терминах знаменитого публичного выступления Геббельса во Дворце спорта 18 февраля в Берлине. Шпеер, который там тоже присутствовал, назвал это «самым успешным возбуждением слушателей до уровня фанатиков», какое ему только приходилось видеть, — и у него было на это право, ведь в фильме, демонстрирующем реакцию аудитории, можно видеть и его самого, прыгающего на месте, как безумный!

«Фанатизм», «тотальная война», «победа невзирая...» были кодовыми словами того времени. Дёниц верно уловил их и отразил в своих словах и делах. Как становится очевидно из его служебных докладов, он следовал по тому же столь экстремальному, бескорыстному, целенаправленному пути и держался его с «несокрушимой жесткостью» на протяжении всей своей карьеры. Он не просто отражал новое умонастроение, он был частью его, и кажется очевидным, что отставка Редера и приход Дёница ему на смену были, по сути, проявлением этого нового радикализма — так же как и его соглашение со Шпеером, несмотря на зубовный скрежет профессионалов старого флота, по передаче кораблестроения министерству вооружений.

Подъем нового духа совпал с драматическим упадком здоровья Гитлера; это неудивительно, если вспомнить, что оба имели своей первопричиной одно — поражение. Фюрер по совету врачей переехал из ставки в свое горное убежище «Бергхоф» близ Берхтесгадена. Он испытывал страшные головные боли, спазмы желудка и метеоризм, равно как и рецидивы в дрожании левой руки и ноги, которые последний раз постигли его во время его ареста и тюремного заключения в 1923 году. Нет сомнения, что постоянная работа и волнения, бессонница и недостаток физической нагрузки, так как он верил, что у него проблемы с сердцем и любые упражнения приведут к смерти, и употребление таблеток тоже сыграли свою роль.

Но за всеми этими физическими и личностными изменениями, которые замечают все наблюдатели в этот период, находилось ошеломительное признание того факта, что он потерял контроль над событиями. Он никогда этого не признал, может быть, только самому себе. В сознательном напряжении своей воли против всех невзгод, обрушившихся на его рейх, он стал еще более неповоротливым в своих решениях, еще более подозрительным, более невосприимчивым к аргументам, более подверженным резким сменам настроения — от мрачной молчаливости к открытым обличениям своих генералов, своих войск, своих союзников, но никогда своих собственных космических фантазий!

В этой атмосфере ни один человек, обладающий рациональным и аналитическим суждением, просто не мог выжить. В этом показатель естественного родства Дёница с иррациональной природой национал-социализма, в том, что он не только выживал, но и процветал и вырос до того, что стал главной военной и стратегической опорой Гитлера.

Важно также, что после их первоначальной стычки на тему о полезности больших кораблей Гитлер никогда, насколько известно, не вмешивался в проведение морских операций. Дёниц, кажется, предоставил ему все возможности это делать, назначив офицера связи при ставке Гитлера, чьей задачей было давать подробные отчеты о ежедневном ведении войны на море, а не просто об успехах и поражениях, как во времена Редера. Но Гитлер так и не воспользовался этими возможностями вмешаться, как он вмешивался в дела своих генералов.

Гитлер знал, что среди военных существуют недовольные, в абвере произвели аресты, были выявлены тайные штаб-квартиры сопротивления, существовавшего не без участия адмирала Канариса, и агенты Гиммлера проследили целую сеть предательства, ведущую в верхние эшелоны армии. «Его мнение обо всех генералах разрушительно, — записал Геббельс в своем дневнике после беседы с Гитлером в это время. — ...все генералы неверны, все генералы противостоят национал-социализму, все генералы реакционеры».

На флоте предательства не нашли, простодушная преданность Дёница убедила Гитлера, что его никогда там не будет. Кроме того, его постоянно позитивные взгляды и готовность взять всю ответственность в военных делах на себя в соединении с его несокрушимым признанием гениальности Гитлера требовали того, чтобы и Гитлер играл ожидаемую роль.

С Дёниием он вел себя как мудрый пожилой государственный деятель, умело разрешающий мировые политические и военные хитросплетения вне кругозора чисто военных профессионалов; в то же самое время он подпитывался силой огня Дёница. Таким образом, безо всяких столкновений каждый поддерживал в другом его космические иллюзии. Как записал фон Путткамер, оба сблизились еще больше и были «часто вместе одним существом с четырьмя глазами».

Это было очевидно уже ко времени «тунисского кризиса». Когда войска союзников вошли в последние главные порты поставок для Роммеля, Тунис и Бизерту, 7 мая, Дёниц участвовал в совещании у Гитлера в Берлине. Его решимость продолжать борьбу за поставки силами подводного флота и малых судов до тех пор, пока последний солдат останется в бою, ничуть не была сокрушена новостями этого дня.

Впоследствии он потребовал, чтобы в вахтенный журнал военно-морского штаба была внесена запись — отчет о совещании: «Фюрер высоко оценил ясную политику, проводимую военно-морским флотом». Это одна из столь многих сносок в том журнале, которая показывала его чувство собственной важности от пребывания в самом центре событий и в качестве близкого доверенного лица Гитлера, например: «События в Африке показывают ему (фюреру) самый убедительный практический пример правильности точки зрения главнокомандующего флотом».

Гитлера волновало не только то, что Тунис вот-вот будет потерян и противникам откроется путь в любую точку южного побережья континента, но и что сама Италия может пасть и быть захвачена. Он верил в Муссолини, но ощущал предательство среди высших итальянских офицеров и гражданских. Подобные отчеты ложились на стол Дёница от его людей в Италии, они говорили о распространении пораженчества среди населения и неверии в Германию.

Именно при этих обстоятельствах Гитлер послал его в Италию во второй раз.

Он выехал из Берлина рано утром 12 мая и прибыл в Рим в час дня. Его встретили Руге с немецким морским атташе и командующим немецкими морскими силами в Италии, и за завтраком в отеле «Эксельсиор» они кратко обрисовали ему, насколько неэффективно действует двойная немецко-итальянская система. Положение было настолько серьезным, что Руге считал единственным решением перевод всего немецкого морского штаба в Италию.

После полудня он встретился с адмиралом Риккарди и его штабом и услышал об их планах воспрепятствовать вторжению союзников, которое они ожидали в Сардинии, а затем и на Сицилии как перевалочных пунктах на пути к континентальной Италии. Потом он представил им свои соображения: державы Оси слишком слабы, чтобы помешать вторжению на море, и вся проблема упирается в оборону на суше. Задачей флота должна быть поддержка сражений на суше благодаря обеспечению морских маршрутов поставок; ситуация в Северной Африке, где войска были разбиты просто из-за недостатка поставок, не должна повториться, и все доступные средства должны быть немедленно переброшены на острова, для чего нужно использовать все — крейсеры, малый флот, даже подлодки.

«В качестве транспорта?» — перебил его Риккарди.

«Да, потому что в этой битве подлодки не окажут решающего действия».

Обсуждая слабые места воздушных операций и то, что сейчас уже прошло удобное время, Дёниц сделал замечание, что лучше было бы, если б итальянский флот принесли в жертву раньше!

Отношения между двумя сторонами и до этого были прохладными... Это было не слишком тактичное замечание, и переводчик явно обратил его в прямое посягательство на честь итальянского флота. Риккарди вспыхнул; Дёниц в ответ ощетинился, и встреча закончилась в напряженной атмосфере, которая и оставалась таковой все время его пребывания в Риме.

На следующий день он встретился с начальником Большого Генштаба итальянской армии генералом армии Витторио Амброзио и повторил свои прежние ошарашивающие идеи по использованию морских сил, а позже тем же утром выразил такое же убеждение на аудиенции у Муссолини. «Когда важность транспортировки совпадает с боевыми задачами, то первая перевешивает».

Дуче выказал к этим взглядам больше симпатии, чем его старшие офицеры. По щекотливому вопросу о взаимодействии между итальянским Адмиралтейством и немецким морским командованием в Италии Муссолини согласился на слияние немецкого оперативного штаба с маленьким штабом по связи под началом Руге.

Последний акт североафриканской кампании был сыгран в тот день, когда 250 000 закаленных в боях немцев и итальянцев сдались союзникам, однако диктатор еще произвел впечатление на Дёница своим дружелюбием, уверенностью и спокойствием. Он даже нашел некоторую пользу в бомбардировках континентальной Италии союзниками, так как полагал, что это научит итальянцев ненавидеть англичан. Потому что если сейчас и есть итальянцы, которые ненавидят англичан, так это только он сам, один...

«Я счастлив, что мой народ теперь учится ненавидеть», — заявил дуче.

В тот же день Дёниц поехал на озеро Неми, чтобы посмотреть на древнеримские корабли, которые там обнаружили, а затем, вернувшись и пообедав с немецким послом Гансом Георгом фон Макензеном, провел вечером совещание с Кессельрингом. Фельдмаршал считал Сицилию более вероятной целью для вторжения союзников, нежели Сардинию, однако, как он сказал, приготовления к обороне еще далеки от завершения, и итальянские военно-морские силы слишком слабы, чтобы играть какую-либо роль, кроме разведывательной. Была отчаянная нужда в самолетах, но он полагал, что лучшим способом исправить ситуацию будет нападение на Иберийский полуостров!

С этой идеей Дёниц тоже одно время носился, думая получить базы для своих подводных лодок вне опасных вод Бискайского залива. То, что он сказал на это Кессельрингу, не сохранилось в записях, но, как всегда, указал, как он это сделал и итальянскому высшему командованию, на то, что ключевой проблемой являются поставки. Достаточные запасы должны быть переправлены на те острова, которым угрожает вторжение, так чтобы битва, которую нельзя выиграть на море, не была проиграна на суше. А проблему здесь, добавил он, конечно, представляет та расслабленная манера, с которой итальянцы привыкли все делать...

На следующее утро, 14 мая, он побывал на ранней аудиенции у короля Италии, а затем полетел из Рима в «Вольфшанце», куда уже вернулся Гитлер. Выслушав его отчет обо всех беседах, Гитлер задал ему самый главный вопрос: думает ли он, что дуче пойдет до конца? Дёниц ответил, что безусловно так думает, но, конечно, не может быть уверен. На это Гитлер, который тоже верил в это, начал перечислять все то, за что он не любит итальянский высший класс: «Такой человек, как Амброзио, будет счастлив, если Италия станет британским доминионом!»

Пытаясь направить русло беседы в более практические области, которые открылись во время его беседы с Кессельрингом, Дёниц сказал, что он думает о планах защиты итальянских островов, и пришел к выводу, что все они могут вылиться в очень дорогие и чисто оборонительные операции, которые не сделают ничего для того, чтобы державы Оси хоть где-нибудь отошли от обороны. Кроме того, англосаксы, очистив Средиземное море и тем самым вернув себе прямое судоходство через Суэц на восток и с востока, в результате получили возможность для перевозки двух миллионов тонн грузов на своих кораблях.

«Которые и будут топить наши надежные подлодки», — вмешался Гитлер.

Дёниц был вынужден ответить, что они столкнулись с серьезным кризисом подводной войны: «Новые локаторы противника впервые делают подводную войну невозможной и вызывают тяжелые потери — от 15 до 17 лодок в месяц...»

«Эти потери слишком высоки, — отрезал Гитлер. — Так не должно продолжаться».

Дёниц решил воспользоваться возможностью или просто свернуть разговор о потерях, насчет которых он солгал: на тот момент они были вдвое больше, чем он сказал.

«В настоящее время, — сказал он, — единственное место выхода в море для подлодок — это Бискайский залив, узкая полоса, представляющая большую сложность, и транзит занимает десять дней. Ввиду этого лучшим стратегическим решением кажется оккупация Испании, включая Гибралтар. Таким образом можно добиться атаки с фланга на англосаксов, возвращения инициативы и радикальной смены ситуации в Средиземноморье, и это даст подводной войне более широкую основу».

Тема Испании и Гибралтара обсуждалась в ставке Гитлера много раз, и Канарис дважды ездил в Мадрид предлагать Франко присоединиться к державам Оси; но оба раза предложение было отклонено, и Гитлеру пришлось, хоть и нехотя, согласиться, что сделать тут ничего нельзя.

«Мы не способны на такую операцию, — сказал он Дёницу, — потому что это потребует первоклассных войск. Оккупация против воли испанцев не пройдет. Они единственные крепкие люди из романских народов и будут вести герилью в нашем тылу».

Дёниц покинул «Вольфшанце» сразу после беседы и вернулся в Берлин; его самолет приземлился на аэродроме Темпельхоф в четверть одиннадцатого вечера. Неизвестно, зашел ли он тогда в штаб-квартиру подводного флота, чтобы узнать последние новости; вероятно, он направился прямиком домой, так как нет никаких сомнений в том, что его слова Гитлеру, будто локатор противника делает подводную войну невозможной, были основаны на свежей информации от Годта, возможно полученной по телефону из ставки Гитлера перед тем, как он отправился к нему на доклад.

От Годта он узнал, что в самой последней битве с медленно движущимся на восток караваном одна лодка смогла начать подводную атаку в первый же день и потопила два торговых судна, но последующие попытки 12 лодок из 25, направленных к каравану, были отбиты конвоем, никакого успеха не принесли, и одна лодка была уничтожена. На самом деле уничтожены были две, тем самым потери за половину месяца составили уже 19 субмарин.

Объяснение этой неудачи в вахтенном журнала высшего командования было такое: «Численное превосходство конвоя вкупе с благоприятными условиями для использования локатора...» Противник, вероятно, обнаружил все лодки вокруг каравана, и «так как быстрой детекции лодок в таком масштабе раньше не случалось, кажется возможным, что противник использует новый тип локационного оборудования».

На следующий день Дёниц, явно предвидя падение боевого духа вследствие провалов последних операций, послал на все лодки воззвание:

Безусловно, он убедил самого себя, что новое оружие уже на подходе, но в недавних событиях нельзя найти никаких оснований для колких намеков, прячущихся в предыдущем предложении, на то, что не все капитаны проявляют должную решительность и целеустремленность. В сочетании с недавними записями в журнале это звучит как гротескная и непростительная клевета, ясно демонстрирующая еще раз, что эмоциональность суждений или «фанатизм» пересиливали в нем рациональность.

Через два дня B-Dienst расшифровала инструкции по маршруту для восточного каравана, и рапорт союзников о подлодках и о перенаправлении каравана на юг от групп, указанных в этом рапорте. Из этого было сделано заключение, что и следующий караван пройдет тем же путем, и группам «Донау-1» и «Донау-2», общим числом 17 лодок, включая U-954 Петера Дёница, было приказано двигаться на юг и образовать патрульную линию перпендикулярно вероятному маршруту. Новые же лодки, только прибывшие в оперативную зону, были направлены на формированне другой группы, «Одер», которая продолжала линию дальше на юг.

Вскоре после полуночи, то есть ранним утром 19 мая, ожидаемый медленный караван SC-130 подошел к линии и был замечен U-340, которая, доложив об этом, продолжала удерживать контакт.

U-954 была близко, и к рассвету она и другие пять лодок также обнаружили караван и стали занимать позиции для подводной атаки спереди.

Караван сделал поворот на 90 градусов к югу и оставил их всех позади. Они всплыли, чтобы пройти вперед по курсу вне зоны видимости с кораблей конвоя, и в этот момент «Либерейтор» из прибрежных войск присоединился к участникам действа, чтобы обеспечить прикрытие с воздуха.

U-954 была немедленно обнаружена и атакована из низких облаков; с одной стороны от нее бомбы упали достаточно близко, от их взрывов ее корпус лопнул, и подлодка быстро затонула вместе со всем экипажем.

«Либерейтор» продолжил налет, обрушился на пять остальных лодок, заставил их погрузиться и вызвал на место происшествия надводный конвой; корабли уничтожили одну лодку глубинными бомбами и повредили другую. В течение дня еще несколько лодок натыкались на караван, но конвой и еше три самолета были уже на пути, и во внезапных, яростных столкновениях после полудня еще три лодки были уничтожены, а три повреждены столь серьезно, что вышли из боя. Все остальные были вынуждены погрузиться, так что, когда караван произвел обычную смену курса в сумерках, контакт был потерян.

Одна лодка доложила об уничтожении корабля в 6500 тонн и повреждении другого, но на самом деле ни один корабль не был задет.

На следующий день караван был засечен гидролокаторами по шуму винтов, но прикрытие с воздуха продолжалось, и, хотя группа попыталась снова сомкнуться, каждая лодка, которая всплывала, была немедленно атакована из-за низких облаков. К полудню в штаб-квартире осознали, что ситуация безнадежна, и Дёниц прервал операцию. В журнале было записано:

«Поддерживать контакт и двигаться поблизости от каравана было невозможно из-за постоянных неожиданных нападений из-за низких облаков Эти нападения объясняются лишь наличием очень хорошего детекторного устройства, которое позволяет самолетам засечь подлодки даже через слой облаков...»

Этот комментарий кажется необычным на фоне множества докладов о точно таких же неожиданных атаках последних месяцев В части выводов утверждается, что «несколько лодок сообщили об успешном взаимодействии между самолетами и надводным конвоем». Что касается потерь: «Потеря U-954 вблизи каравана представляется несомненной, так как эта лодка сообщила о контакте с караваном и, вероятно, была уничтожена подводной атакой».

Дёниц не выказал никаких чувств, когда ему сообщили о гибели сына Как он пересказал эту новость Ингеборг, неизвестно, но. возможно, он сохранил для нее надежду, что были выжившие, так как она отказалась принять его смерть; в 1945 году она изучала списки военнопленных, которых содержали в Канаде и Соединенных Штатах, на тот случай, если Петер спасся.

Ни неудача в этом сражении, ни катастрофические цифры потерянных и серьезно поврежденных лодок, ни подтверждение всех прежних свидетельств о том, что воздушное прикрытие и радарная локация делают невозможным для подлодок приблизиться к каравану, не говоря уже о нападении, не изменили решимости Дёница.

Когда на следующий день B-Dienst сообщила сведения о маршруте другого восточного каравана, он направил выживших в прошлой битве на перехват вместе с новыми лодками и послал всем капитанам необычное письмо:

Приблизившись к каравану, лодки обнаружили, что условия совершенно безнадежные: они встретили два транспортных судна с группой поддержки в добавление к конвою и постоянному прикрытию с воздуха, которое не позволило лодкам всплыть, не подвергаясь нападению. Еще пять лодок были уничтожены, прежде чем операция была отменена в 11 часов утра первого же дня. 23 мая. В журнале появилась запись: «Операция вновь ясно показала, что в настоящее время, с имеющимся оружием, невозможно сражаться с караванами при сильном воздушном прикрытии...»

Дёниц наконец склонился перед неизбежным:

Чтобы держать противника в неведении насчет этого как можно дольше, несколько лодок следует оставить в Северной Атлантике, однако им будет приказано атаковать «лишь при исключительно благоприятных условиях, то есть в новолуние» Эта «лунная» привязка, совершенно бессмысленная, если учитывать радарные установки, вероятно, показывает, с каким трудом Дёницу давалось признание поражения.

Перемещение было выжато из него, как кровь из стали, и он утешал себя тем, что это лишь временное изменение:

Первым шагом стало вооружение подлодок счетверенными пушками АА, и он ожидал, что как только это будет сделано, то, «например, начиная с осени битва за Атлантику возобновится с прежней силой». Он закончил свои выводы на необходимой, но при этом типично эгоистической ноте:

В этом направлении он предпринял первый шаг в тот же день, направив всем офицерам-подводникам послание. В нем он подчеркнул всю серьезность настоящего положения: хотя армия и авиация успешно отражают тяжелые атаки противника на всех фронтах, это является всего лишь обороной перед лицом врага более сильного людьми и вооружением; это не принесет победы.

Большинство разработок велось уже достаточно долго. Кризис прошлого лета и его отчаянные послания в Берлин сделали свое дело. На совещании, созванном Редером в сентябре 1942 года, чтобы решить, как ответить на растущую эффективность контрмер союзников, Дёниц призвал к разработке большой подлодки придуманного Вальтером типа, подходящей для Атлантики, не ожидая испытаний маленьких прототипов, тогда только строившихся. Первая субмарина должна была появиться еще до конца 1942 года. Он также указал на необходимость обеспечить более высокую скорость на поверхности уже существующей лодки типа 7, так как это была наиболее подходящая лодка для условий Атлантики, и особенно подчеркнул нужду в оружии, при помощи которого подлодки смогут расправляться со своими преследователями — эсминцами.

К марту 1943 года, когда самолеты были признаны главными врагами подлодок, он обратил свою энергию на поставку зенитных пушек и на установление сотрудничества с люфтваффе в «войне тоннажа». В то же самое время профессор Вальтер пришел к идее о придании подлодкам увеличенных мачт, через которые они смогут забирать свежий воздух, двигаясь под водой на перископной глубине. «Растущая угроза с воздуха для подлодок подсказала мне эту идею, — сказал он Дёницу, — которая, конечно, не нова...». Результатом развития этой концепции стала позже «Шнорхель» («Храпун»).

В мае, когда стало очевидно, что реальной причиной кризиса в подводной войне является новое детекторное оборудование противника, Дёниц сконцентрировал усилия всех ученых морского ведомства на поисках «противоядия», освободив отдел экспериментальных коммуникаций от всех производственных задач и расширив зону поиска решения, представив проблему «избранному кругу ученых-исследователей, физиков и представителей промышленности».

Между тем он разрабатывал совершенно новую программу строительства для всего флота, чтобы поправить катастрофическое положение, доставшееся ему от Редера, который был неспособен обеспечить в достаточном количестве сталью и судовыми рабочими ни один из своих проектов. Подводные лодки, конечно, были сердцем этой программы, и так как их индивидуальный «потенциал» сильно упал, а потери умножились, то и число новых лодок было спланировано гораздо большим. Теперь их должны были выпускать по 40 штук в месяц, то есть вдвое больше против того, чего Редеру удалось добиться в 1942 году.

В силу того что план был рассчитан на пять лет, по его завершении на вооружении должно было состоять 2400 лодок! Эта программа на самом деле была расширенной версией «альтернативного» плана флота, который он предложил Редеру в 1939 году, увеличенного ради перехода на новый масштаб торговой войны и предназначенного в целом для оборонительной функции флота. Она была весьма далека от плана «Зет» и последующих послевоенных программ «сбалансированного флота», о которых мечтали люди Редера в эйфории 1940 года. Своей сфокусированностью на одной стратегии эта программа продолжала традицию изначального «плана Тирпица», хотя и с противоположного конца: в ней не было ничего крупнее эсминцев, да и тех весьма немного.

Самое интересное в ней, вероятно, то, что она отражала собственные силу и слабость Дёница. Она была позитивной и практичной благодаря интересу к малым судам, которые можно построить быстро и дешево, и направлена на ясно определенную цель, однако она упускала из виду внешние силы, в данном случае уже продемонстрированную способность противника концентрировать в одно целое флот, авиацию и технологическое преимущество для создания эффективной обороны против подводных лодок.

Также имели значение способность вооружиться и резерв людской силы Германии, так как план, самый крупный из всех, когда-либо всерьез разработанных немецким флотом, требовал превышения квоты на сталь на 50 000 тонн в месяц и не менее щедрого людского потока рабочих на верфях и экипажей. А это было не менее фантастично, чем попытки поправить отчаянную нехватку ресурсов в пехоте и авиации.

Существенно, что этот вопрос был поднят на совещании глав всех отделов строительства и вооружения, которое возглавил сам Дёниц 24 мая, в тот самый день, когда он был вынужден вывести свои лодки из Северной Атлантики.

Не было бы лучше, раз превосходство противника в воздухе породило «нынешний кризис», пожертвовать частью программы морского строительства в пользу строительства самолетов-истребителей? Но флот не собирался всерьез обсуждать этот вопрос, ведь для этого требовалась хоть какая-то координация в верхах рейха, которой так катастрофически не хватало.

Ответ Дёница был вполне предсказуем: подобная жертва приведет либо к сокращению программы по подводным лодкам, «что не обсуждается», либо к сокращению программы по легким кораблям, а это означало, что в какой-то момент флот может оказаться неспособным справиться со своими задачами по эскортированию и защите. Однако он отложил решение этого вопроса до дальнейшего изучения...

Учитывая его абсолютную преданность подводному оружию как единственному наступательному средству, которое осталось у Германии, и его привычку принимать решения, основываясь на своих целях и безо всякого внимания к возможным трудностям, в исходе «изучения» вряд ли можно было усомниться.

Он встретился со Шпеером через несколько дней, и тот поддержал его, а в конце месяца он отправился к Гитлеру в «Бергхоф», намереваясь получить от него разрешение на программу в полном виде.

Это была примечательная встреча: Дёниц, который принес исключительно вести о неудачах последнего времени, пребывал в своей обычной уверенности и потребовал невероятного; Гитлер, который всего три недели назад рассказывал гауляйтерам, какие большие надежды он возлагает на подводный флот, принял и то и другое без малейшего упрека, он целиком согласился со всем, что Дёниц ему рассказал, и разрешил ему начать выполнять свою гигантскую программу без каких-либо отлагательств, если не считать консультации со Шпеером и главами двух других родов войск.

То была яркая иллюстрация его веры в Дёница и его готовности принять любое оптимистически окрашенное мнение. Этакая миниатюрная картинка того, как обманчивость системы фюрерства питала саму себя и как природно-позитивный настрой Дёница помогал ему достичь своих целей и стать одной из лучших подпорок для беспокоящегося фюрера.

Великим талантом Дёница, который коренился в его бесконечной способности самообманываться ради своих собственных целей, было представлять простые и фактические доклады, в которых на первый взгляд ничего не скрывалось, а затем делать из этого профессионального укрытия безукоризненно оптимистичные выводы. Эта техника с очевидностью проявилась и во время беседы 31 мая. Он начал с объективного признания провала подводной кампании, роста ВВС противника и — «определяющего фактора» — нового локационного устройства, которое привело к потере 36 или даже 37 лодок за месяц.

«Эти потери слишком высоки. Мы должны теперь законсервировать наши силы, иначе мы станем делать за противника его дело».

Следовательно, продолжал он, мы должны вывести лодки из Северной Атлантики в зону к западу от Азорских островов, где надеемся поохотиться на караваны, направляющиеся к Гибралтару; когда появятся новые подлодки, он пошлет их в более отдаленные области в надежде, что самолеты там «не будут в той же степени оборудованы локационными устройствами». Однако, учитывая, что к июлю у подлодок будет новое «защитное оружие», он намерен продолжать нападения в Северной Атлантике в периоды новолуния. Этим подразумевалось, что речь идет не о поражении, а о кризисе, который вынуждает временно поменять тактику. Существенно, что он представил статистический анализ только того, где и как подлодки были потеряны — настолько, насколько уверенно можно было об этом говорить, — а не сколько нужно уничтожать по тоннажу кораблей противника, или сколько он ожидает, что их будет уничтожено, и не сколько для этого нужно подлодок...

Дёниц продолжил, перечислив оружие, которое ему понадобится, чтобы возобновить полномасштабную атаку в Северной Атлантике. Сперва приемник, способный улавливать излучение локационного устройства противника и давать предупреждение об опасности; до тех пор он приказал подлодкам действовать по ночам на одном электродвигателе так, чтобы без шума дизеля дозорные смогли бы услышать приближающийся самолет. Он не указал этого, но это означало сокращение скорости до такой, что ночная атака с поверхности «в период новолуния» делалась практически невозможной.

Между тем полным ходом шли работы по подавлению или рассеиванию волн локационного устройства противника. Эксперименты уже показали, что возможно сократить отражение волн рубкой на 30%, что, как он заявил, на треть уменьшит расстояние, с которого можно засечь подводную лодку.

В добавление к этому рубки будут перестроены и оснащены четырехствольными пулеметами для использования против самолетов, а к октябрю на них будут и акустические торпеды против конвоев. Однако это оружие не будет эффективным против судна, идущего на скорости больше 12 узлов, поэтому сейчас все усилия предпринимаются для того, чтобы акустическая торпеда «Заункёниг», эффективная против кораблей, идущих на 18 узлах, тоже появилась до осени на вооружении.

«Я буду обсуждать это с министром Шпеером, — продолжал он и попросил у Гитлера поддержки, — так как я считаю абсолютно необходимым, чтобы подлодки были оснащены торпедами против эсминцев до того, как начнется благоприятная для кампании зимняя погода».

И снова он не стал объяснять, как в эпоху радаров долгие зимние ночи могут оставаться «благоприятными». А Гитлер и не спросил, он просто согласился, что должно быть сделано все, что возможно.

В этом пункте, согласно отчету о беседе Вольфганга Франка, Дёниц поглядел в свои записи. Самого Франка там не было, а присутствовали лишь шеф ОКВ Кейтель, морской адъютант фюрера фон Путткамер и два других штабных офицера, а также официальные стенографистки, тем не менее, похоже, что эта пауза имела место, так как потом Дёниц принялся за обвинения, сначала осторожные: по его мнению, поддержка подлодок люфтваффе была недостаточной, и необходимо, чтобы «Мессершмиты-410» были переведены в Бискайский залив и расстреливали там патрули противника. Но, когда Гитлер попытался откреститься от ошибок в производстве самолетов, Дёниц копнул глубже: по его мнению, подходящие для войны на море самолеты должны быть построены самое позднее к тому времени, когда начнется программа строительства крупных подлодок.

Гитлер, который с самого начала был полностью ответствен за то, что Геринг не позволял Редеру организовать морскую авиацию, которую тот хотел, и на это согласился.

«Нет сомнений, — продолжал Дёниц, — что подлодки потопили бы много больше кораблей в прошлом году, если бы у нас была морская авиация».

Гитлер согласился.

«Даже теперь не поздно дать флоту авиацию».

И снова Гитлер согласился.

Дёниц погрузился в объяснение схемы устройства школы для морских летчиков в Гдыне, в прямом взаимодействии с флотилиями учебных караванов и школой подводников, так, чтобы они узнали, как поддерживать контакт с караванами, как управлять движением и, кроме того, как говорить на том же языке, что и подводники; Гитлер и здесь был целиком с ним согласен. Затем, согласно Франку, он внезапно вскочил и стал прохаживаться, заложив руки за спину. Вероятно, это было для него чересчур. Его мучила тревога, не сдадутся ли итальянцы союзникам — со всеми опасностями, которые это принесет Германии с ее континентальным положением и зависимостью от румынских нефтяных скважин. Между тем люфтваффе было неспособно остановить массовые налеты противника, разоряющие его промышленные города, а теперь и его глава флота хочет независимую авиацию, с новым дизайном самолетов и еще большим числом юношей, которые так нужны в России и Италии!

Если он теперь и прохаживался, то это было не столь высокомерно, как в 1940 году; он подволакивал левую ногу, а левая рука неконтролируемо дрожала в его правой руке за спиной, его выпученные глаза и припухшие щеки говорили о крайне нездоровой жизни, которую он вел, как позже осознал Шпеер, «в условиях, напоминающих те, в которых существует заключенный, практически не видя солнечного света, без глотка свежего воздуха, в замкнутом помещении своих штабных бункеров». Его темные волосы поредели и поседели. Те, кто видел его лишь изредка, были потрясены, как внезапно он начал стареть.

Дёниц, подтянутый и стройный, как всегда, перешел к перспективам подводной войны в будущем. Он напомнил «потенциал» 1940 года — 1000 тонн, потопленных каждой лодкой каждый день, и «потенциал» конца 1942 года — 200 тонн, но не стал давать цифру для настоящего, а просто сказал, что невозможно предсказать, до какой степени эффективными станут подлодки снова.

«Тем не менее я придерживаюсь мнения, что подводная война должна проводиться и дальше, даже если цель достижения больших побед теперь стала невозможной, потому что подлодки продолжают связывать чрезвычайно большие силы противника на море. Джеллико в своей книге описал те силы, которые связывали подлодки в Первой мировой войне...».

«Речь не идет о том, чтобы отказаться от подводной войны, — перебил его Гитлер. — Атлантика — это мой передний край обороны на западе, и даже если я буду вынужден вести там оборонительные бои, это лучше, нежели защищаться на суше в Европе. Силы противника, связанные подлодками, столь велики, что, даже если подлодки не принесут больших побед, я не смогу от них отказаться».

Тут Дёниц и воспользовался возможностью рассказать о своей программе строительства! У него был с собой в напечатанном виде приказ, предварительно согласованный со Шпеером, в котором давалась цифра выпуска в 30 лодок ежемесячно, и, сказав, что, по его мнению, они должны стремиться к тому, чтобы цифра была 40, он подал приказ на подпись Гитлеру. Тот послушно зачеркнул 30, вписал 40 и подписал.

Так, мимоходом, даже без анализа реальных ресурсов для подводной кампании или обсуждения других вариантов, которые могут иметься в наличии, гигантские ресурсы Германии были отданы практически устарелому роду войск.

Через три дня Дёниц снова обратился к главам своих отделов. Начал он с того, что заявил: континентальная Европа, «которая обеспечивает нас едой и сырьем, должна быть защищена от внешних атак и, я уверен, будет защищена!» Это было значительное изменение его отношения к проблемам, произошедшее за четыре месяца, с тех пор, как он возглавил флот.

Он винил в настоящем кризисе неспособность люфтваффе поддержать подводный флот и «тактическое преимущество» противника, его локационное устройство; однако нет никаких сомнений в том, что «в смене военной фортуны с нападения на оборону» они вскоре вновь займут верховенство. Они должны отбросить старые идеи о попытках действовать экономно, насколько это возможно, и работать в большем масштабе для того, чтобы разработать новое оружие. Затем возобновится и «война тоннажа». Очевидно, однако, что он сам больше не верил в то, что в этой войне можно победить; он повторил аргументы о связывании гигантских ресурсов противника и удерживании войны подальше от Европы.

Впоследствии он развил эту идею в меморандуме и на обсуждении с командирами баз и своим штабом 8 июня подчеркнул, что, так как нет никакой возможности того, что Восточная кампания принесет победу, центр тяжести производства вооружения должен быть перенесен на флот, который один сможет повлиять на исход войны, нанося удары по морским коммуникациям союзников. Таким же образом и центр тяжести воздушной стратегии должен быть перенесен на «войну тоннажа».

К этому времени были разработаны подробные оценки необходимой людской силы для выполнения программы, и на следующей неделе Дёниц представил их Гитлеру — примерно 350 000 человек сверх 103 000 уже работавших на флот в наступающем году и 141 800 человек на верфях. Согласно его собственному, возможно, хвастливому рассказу о встрече с фюрером своему штабу на следующий день, его требование произвело эффект разорвавшейся бомбы в ставке Гитлера.

«У меня нет столько людей, — сказал Гитлер. — Необходимо увеличить число людей в зенитных батареях и на ночных истребителях для защиты немецких городов, необходимо усилить Восточный фронт — армии нужны дивизии для зашиты Европы».

Дёниц напомнил ему, что если закончить подводную войну, то вся материальная мощь противника обрушится на Европу и что прибрежные маршруты поставок, обеспечивающие жизненно важные материалы, окажутся под угрозой, и он продолжал настаивать, указывая на то, что расширяющийся подводный флот необходимо обеспечить людьми... перевести офицеров из армии и ВВС... повысить число кандидатов в морские офицеры... его долг — указать на последствия столь малого набора матросов... до тех пор, пока Гитлер не сказал, что о прекращении подводной войны речь не идет и что он представит список необходимого числа матросов, когда они понадобятся.

Затем Дёниц перешел к вопросу о рабочих на верфях и вырвал еще одно признание у Гитлера: об отзыве людей с верфей речь не идет.

И снова у Дёница были все основания радоваться своему влиянию на Гитлера; он хорошо провел перераспределение ресурсов в пользу флота, а вместе с этим и повысил свое положение в ряду высших советников рейха. Но по-настояшему эффект был меньше, чем это тогда казалось. И так было в особенности из-за новой воздушной стратегии и морской авиации, которую он потребовал; причиной этого было то, что, несмотря на «ссоры» с Герингом, о которых он много пишет в своих мемуарах, он никогда не осмеливался на открытую пробу сил против него и не пытался стравить его с Гитлером. Хансен-Ноотаар вспоминал, что «особые отношения с Гитлером» Геринга всегда стояли первыми в повестке Дёница, когда он приходил к фюреру, но он всегда выходил от него, так и не затронув вопроса. «Я не могу, — говаривал он, — в конце концов, это не мое дело — вмешиваться в длительные отношения доверия между Гитлером и Герингом. И я поэтому уклоняюсь».

Что же до его собственных отношений с толстым и безвкусным рейхсмаршалом, то они сложились более удачно, чем у Редера, но это была не та радикальная перемена, которая была нужна, и кризис самого люфтваффе, равно как и постоянное вмешательство Гитлера, мешал взаимодействию с авиацией в том масштабе, который мог принести ощутимые результаты.

Гитлер не был готов сам форсировать события. Дёниц не подал прошения об отставке, вместо этого он пытался получить по отдельности особые самолеты для особых целей и использовал их в локальном взаимодействии с морскими силами, сохраняя при этом, насколько было возможно, хорошие отношения с «жирдяем».

Хансен-Ноотаар вспоминает одно столкновение между ними, которое закончилось тем, что Геринг отколол от своей изысканной формы бриллиантовый орден летчика и подал его Дёницу, который, к восторгу офицеров, которые за этим наблюдали, отколол свой орден подводника от своей военной синей куртки, но не протянул его Герингу. Это был типичный для него находчивый и уместный ответ. Фон Путткамер дает более короткую версию этого происшествия в своих мемуарах, намекая на то, что с этих пор Дёницу стало удаваться поладить с Герингом.

Остается только недоумевать относительно этого эпизода. В чем здесь причина — сила личности Геринга и его ум, или аура власти и давнего устойчивого положения в иерархии наци, или, может быть, его верность фюреру заставили Дёница ответить именно так, юмористически и дружелюбно, и вообще ладить с рейхсмаршалом на людях, в то время как в личных беседах с доверенными людьми он считал его виновником национальной катастрофы?

Когда они были с Хансеном-Ноотааром наедине, то называли Геринга «могильщиком рейха».

Тем временем Дёниц с разрешением Гитлера на пятилетний план морского строительства в кармане безжалостно пробивал свои дела в министерстве Шпеера, не обращая внимания на противодействие всех своих служб. Он аргументировал это тем, что они вступают в экономическую войну с морскими державами, следовательно, войну долговременную, и сложности с получением необходимого объема сырья и трудовых ресурсов, перед которыми отступил Редер, будут только расти. Он действительно говорил главам своих служб 5 июля, что новая программа осуществима только с министром Шпеером: «Без него значит — против него».

Точно так же ему пришлось сражаться за новые методы строительства подлодок. Его надежды заключались теперь, по большей части, в новых типах лодок, известных как «электролодки». Они были предложены в начале года как альтернатива большим лодкам Вальтера; они должны были развивать большую скорость под водой благодаря комбинированию обтекаемой формы, разработанной Вальтером, и батарей со значительно повысившейся мощностью в глубине корпуса. Было предложено два класса, 1600-тонный тип 21 для Атлантики и меньший тип 23 для прибрежных вод. Атлантический тип, в котором он был более всего заинтересован, был запланирован на скорость под водой в 18 узлов в течение полутора часов или 12—14 узлов в течение десяти часов.

Это была не столь хорошая лодка, как та, что предлагал Вальтер, но в отличие от схемы Вальтера у нее батареи можно было перезаряжать, и, используя «Шнорхель», перезаряжать даже под водой. Ее основным преимуществом в настоящих условиях было то, что она не требовала новых технологий и, следовательно, могла быть сразу запущена в производство.

По крайней мере, Дёниц и Шпеер на это надеялись.

Отдел морского строительства ожидал первоначально построить два прототипа обычным способом. Технический директор Шпеера, тем не менее, выступил с предложением, основанным на американском методе преодоления проблем с тоннажем за счет изготовления готовых секций на заводах, которые потом перевозились бы на верфи и сплавлялись там вместе. Такой внезапный разрыв с традиционными методами нес серьезный риск и требовал более квалифицированного труда и вложений в новые заводы при верфях; однако в случае успеха он обещал сократить вдвое время строительства и, что более важно, распределяя фазы работы по разным местам, сокращал период между началом и окончанием. Это также означало, что значительный объем производства мог делаться на заводах вдали от побережья и бомбардировщиков противника.

Без сомнения, именно перспектива быстро получить новые лодки и вернуться к наступательной стратегии в битве за Атлантику заставила Дёница проголосовать за новый метод. Учитывая его характер и обстоятельства, никакого другого выбора и не было.

«Мы их достанем! — говорил он Хансену-Ноотаару, имея в виду англичан. — Мы их достанем, в конце концов! Но сперва мы должны сделать новые лодки!»

Его чувства, судя по всему, коренились как в воспоминаниях о «голодной блокаде» времен Первой мировой, так и в оценке настоящей ситуации. «Он не мог забыть об этой «голодной блокаде», — вспоминал Хансен-Ноотаар, — он говорил мне снова и снова, что хочет исправить то, что сделала Англия в Первую мировую. Он хотел заморить голодом англичан не только физически, но и в том, что касалось оружия и стратегического сырья».

С ответом на вопрос, ненавидел ли Дёниц англичан, Хансен-Ноотаар колебался: «Я не могу безусловно это отвергнуть», а в другой раз он сказал: «Когда он сам (Дёниц) приходил в бешенство, то говорил: “Мужчина должен уметь ненавидеть”».

Эта фраза была в ходу в окружении Гитлера. Муссолини сказал нечто очень похожее в Риме. Ненависть была оружием и из арсенала Геббельса, как и в арсенале противников Германии: ненависть Черчилля к нацистам широко известна. Злополучные массовые бомбежки союзниками гражданского населения под прикрытием эвфемизма «военные цели» и признание, которое сделали Рузвельт и Черчилль в Касабланке в январе того же года, что целью войны союзников было сокрушить врага, предоставляя ему еще больше материала для «пропаганды ненависти».

Ненависть была разлита в воздухе; нет никаких сомнений в том, что человек с крайним темпераментом, как Дёниц, который порой «приходил в бешенство», был сонастроен с этой пропагандой; и ведь отчеты о допросах предыдущего года о «фанатичных нацистах, которые ненавидят Англию» дают право предположить, что в этом ничего нового для него не было.

5 июля человек Шпеера, которого выбрали возглавить программу, показал Дёницу планы посекционного строительства лодок типа 21; он явно согласился на это к тому моменту, несмотря на продолжающееся противодействие его собственного конструкторского отдела, потому что воскликнул: «С этим мы начнем новую жизнь!»

Через три дня он рассказывал об «удачном» дизайне «электрической» подлодки Гитлеру в «Вольфшанце»; она якобы предоставит совершенно новые возможности в подводной войне, позволив быстро приближаться к караванам и производить отходные маневры под водой, не всплывая на поверхность.

«Это сделает неэффективными все прежние контрмеры врага, так как вся система конвоев основана на низкой скорости субмарин под водой...».

Далее он сделал столь же оптимистические доклады о других разработках; к концу июля он ожидал получить эффективный прибор оповещения о радарах, и профессор Краух из И. Г. Фарбен сказал ему, что убежден: вскоре он сможет предложить материал, который будет на 100% поглотать излучение радара; «это практически сведет локацию радаром на нет!».

До возобновления сражений с караванами он использовал подлодки как миноносцы, так чтобы выигрыш противника в тоннаже держался на самом низком уровне.

Вскоре он обратился к другой проблеме: согласно последнему докладу, на новых подлодках, которые произведет министр Шпеер, некому будет плавать. Ему было нужно 262 тысячи моряков к осени 1944 года, и «действительно молодых людей».

Гитлер начал увиливать, и, хотя Дёниц настаивал на своих требованиях, на этот раз ему не удалось получить обещания. Наконец, Гитлер предложил, что он изучит возможность набрать моряков в оккупированных странах, как это прекрасно удалось в случае СС. Дёниц согласился, что это может стать хорошим выходом из ситуации, и заявил, что обратится по этому вопросу к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру.

Прежде чем уйти, Дёниц вернулся к теме электрической подлодки и снова подчеркнул необходимость строить ее с самой большой скоростью. Гитлер с этим согласился и, когда Шпеер вошел в комнату, словно нарочно повернулся к нему и сказал: «Самое важное — это строительство новой подлодки».

«В этом нет никаких сомнений, — согласился Шпеер, — мы уже дали указания, что заказы для новой лодки должны исполняться прежде всего».

Постоянно поторапливая строительство и исполнение других проектов, Дёниц не забывал и о своем долге лично вдохновлять подводников. Хотя он больше не мог встречаться со всеми возвратившимися капитанами, он продолжал беседовать со столь многими из них, сколь это было возможно, особенно с теми, которые могли рассказать об особом происшествии или победе. По словам Хансена-Ноотаара, такой его отеческий подход к людям был основой морального духа, который сохранялся весь этот тяжелый период оборонительных действий. Он настаивал на том, чтобы капитаны «не скрывали ни своих критических замечаний, ни проблем, наоборот, он требовал, чтобы они рассказали ему, где именно “жмет ботинок”».

Этот подход объяснялся искренней заботой. Он всегда расстраивался, получая рапорты о потерях, вспоминал Хансен-Ноотаар; за жесткой наружностью скрывалось сердце, которое оплакивало людей, которых он посылал на смерть.

Может показаться сложным согласовать это с его леденящими кровь требованиями к Гитлеру дать ему еще многие тысячи людей в качестве неопробованного оружия — «и действительно молодых людей», — но это станет проще, если вспомнить, как он оплакивал тех, кто утонул на UB-68 в 1918 году. Без сомнения, он был способен действовать на разных уровнях.

Конечно, в мемуарах Хансена-Ноотаара встречаются красноречивые указания на то, что, будучи гросс-адмиралом, он оставался по-прежнему неуверенным в себе человеком. Например, он часто показывал свои морские картины, которые собрал во Франции, молодым офицерам, которые из-за отсутствия должной подготовки были совершенно не готовы к тому, что им предстоит, и побаивались этого. На это указывают и его частые рассказы своему штабу о своих отношениях с фюрером, и комментарии относительно «верности» курса, которым он шел теперь, что попадались в журнале штаба с той же частотой, что и в его вахтенном журнале подводника.

И особенно показательна его фраза, сказанная после ухода одного офицера, которого Хансен-Ноотаар назвал очень умным человеком.

«Милый Хансен, — перебил его Дёниц, — у меня достаточно умных людей. Нам недостает выносливых».

Значимость этой фразы в том, что она — из коллекции идей фюрера. Всю свою взрослую жизнь Гитлер высказывал абсолютное презрение к образованным людям, «перекормленным знаниями», но не знающими реальной жизни; это был один из постоянных мотивов его монологов, особенно в плохие времена. После капитуляции Паулюса под Сталинградом, например, его обвинения содержали такую фразу: «В Германии делали слишком сильный акцент на тренировке интеллекта, но не на тренировке характера».

Учитывая то, что Дёниц повторял почти слово в слово и другие идеи из коронной коллекции Гитлера, особенно о еврейском «вирусе», как будет видно в дальнейшем, замечание, о котором вспомнил Хансен-Ноотаар, является еше одним свидетельством его некритичности в признании гениальности Гитлера. Тот, кто заглянет в глубь этого ума, например, прочитав записи его застольных бесед, поразится, как эти второсортные, обычно даже глупые высказывания могли быть кем-то приняты за признаки гениальности, и поразится бедности собственного ума Дёница после его обучения в Йене и Веймаре. Но вовсе не удивится его действиям, когда вспомнит, как бешено нацистский рейх сражался за самосохранение против напора снаружи и недовольства внутри себя самого...

Потому что была и другая Германия. Она была маленькой и практически беспомощной. Ведь почти все мужчины того возраста, в котором можно эффективно сопротивляться, находились на фронте, или в концентрационных лагерях, или были членами партии. Почти все женщины были целиком заняты на военных предприятиях или в приходящем в упадок домашнем хозяйстве, так что сил ни на что иное у них не оставалось, однако было ядро отважных мужчин, которые почти все состояли под надзором агентов Гиммлера и которые старались сохранить те ценности, которые Геббельс для остальных уже уничтожил. Один из лидеров такого кружка избранных, Гельмут фон Мольтке, писал: «Нужно снова пробудить личность к осознанию своей внутренней связи с теми ценностями, которые не от мира сего... “Да” снова должно стать “да”, а “нет” — “нет”. Добро должно снова стать абсолютным, как и зло».

9 июля пришли вести о том, что силы союзников двинулись на захват Сицилии. И снова они застигли Гитлера врасплох. Дёниц приказал немецким торпедоносцам вступить в действие и стал нажимать на Риккарди, требуя ввести и итальянский флот, отведенный как раз для этой цели. Риккарди отказался выставить свои тяжелые корабли против превосходящих сил противника, и тогда союзники высадились и оккупировали большую часть Сицилии практически без какого-либо сопротивления.

Дёниц повторил свой тунисский спектакль, буквально завалив итальянское Адмиралтейство личными просьбами, рекомендациями и оперативными советами, но все без толку. Когда итальянская флотилия все-таки вышла в море 15-го числа, ей не удалось обнаружить противника!

К 17-му он пришел в отчаяние и предложил Гитлеру захватить итальянский флот. Гитлер усомнился, что из этого выйдет что-либо путное.

При следующем кризисе роли поменялись; когда вечером 25-го пришло сообщение о том, что Муссолини подал в отставку и итальянское правительство возглавил маршал Пьетро Бадолио, тогда уже Гитлер потерял голову и призвал к такому радикальному решению, как окружение Рима немецкими парашютистам и разоружение итальянской армии и восстановление диктатуры, но Дёниц, который вылетел к нему на следующий день, посоветовал более скромные действия.

Перемена в отношении Дёница, может быть, объясняется разведданными, которые он получил от своих людей в Риме — Руге и немецкого военного атташе Вернера Лёвиша. Руге отреагировал на предварительный приказ Гитлера разоружить итальянскую армию, послав ему срочный доклад о том, что такая мера поднимет против немцев все население и большую часть итальянской армии, что не принесет никаких выгод.

Вот краткий отчет о совещании, на котором Дёниц показал Гитлеру это послание, в дневнике генерал-фельдмаршала Вольфрама фон Рихтгофена, который только что прилетел из Италии: «...Дёниц был сдержан и благоразумен. Все же остальные, включая Риббентропа, просто повторяли все, что бы ни говорил Гитлер». На самом деле Йодль и сам фон Рихтгофен сделали все, чтобы разубедить Гитлера, который был уверен, что Бадольо уже начал переговоры о капитуляции с союзниками. Наконец, победили благоразумные. Подготовка к разоружению итальянской армии все же шла, но к этой мере решили не прибегать до тех пор, пока Италия не подаст нового повода. Дёниц отдал приказ о необходимых мероприятиях по блокировке итальянского военного и торгового флотов при таком повороте событий; там, где будет невозможно их заблокировать, корабли следовало топить.

Во время этого кризиса, который длился весь август, Дёниц был одним из самых близких советников и помощников Гитлера. Он проводил дни напролет в ставке фюрера, присутствовал на всех важнейших совещаниях и советах избранных из ближнего круга; он обедал и завтракал наедине с этим человеком, и лишь иногда там присутствовали также Геббельс и Риббентроп, а в другом случае были Гиммлер, Риббентроп, Йодль и Роммель.

Отношение Роммеля к происходящему на этой стадии было таким же, как у него, — смесь трогательной веры в Гитлера и ненависти к итальянцам, которые, как он считал, виноваты в его собственном провале. Его дневниковые записи и записи Деница в журнале штаба показывают, что фюрер, при своем подорванном здоровье и мрачности, все еще не потерял силы убеждения: оба явно сражались за его похвалу: например, вот запись в штабном журнале от 31 августа, когда Дёниц попросил разрешения покинуть «Вольфшанце» и съездить в Берлин. «...Учитывая, что главнокомандующий флотом обещал вернуться в скором времени, фюрер неохотно, но согласился на его отъезд».

В постоянных дискуссиях по итальянской проблеме он придерживался взвешенного подхода, но оставался фанатичным приверженцем необходимости удерживать плацдарм на Сицилии гак же как он собирался оборонять Тунис до последнего человека и продолжать подводную войну в Атлантике; его аргументы были во всех этих случаях одинаковы: «Мы связываем значительные силы на Сицилии, и если они освободятся, то будут использованы для высадки в другое место и нависнут над нами, как дамоклов меч. Поэтому лучше будет, если мы предотвратим новые операции, сковав силы противника на Сицилии».

Более интересной, нежели его стратегические суждения, была его политическая эволюция, так как именно в этот период, в августе, когда он ожидал, что Италия в любой момент отколется от союза Оси, Гитлер развивал идеи о неизбежном расколе коалиции союзников! Ссылаясь на примеры из истории, в особенности на то, что он почерпнул из войн Фридриха Великого, он указывал Дёницу на то, как часто в самые черные для нации дни неожиданный поворот направлял события в лучшую сторону. «В этом случае, — сказал он, — чем тяжелее война для нас, тем более расходятся взгляды союзников и тем явнее становятся различия между ними». Целью войны для Англии является не только поддержание равновесия сил в Европе; Россия настолько поднялась, что стала угрозой для всех. «Грядущий натиск с Востока может быть встречен только Европой, объединенной под главенством Германии. — И тут он внес новую поправку, тем самым возвращаясь к своим изначальным стратегическим концепциям. — И это будет также в интересах Англии».

Дёниц согласился, что забота Англии о том, как бы удержать Россию подальше от Балкан и предотвратить ее выход в Средиземное море через Дарданеллы, делает ее прямой противницей целей России, и заключил: «Все зависит от того, насколько упрямо мы будем держаться. Сейчас у нас гораздо лучше с продовольствием, чем было в 1918 году. Вдобавок у нас есть великое преимущество в единстве германской нации, это наше самое ценное имущество, которое мы должны бережно сохранять». Он имел в виду национал-социализм, и это привело его к той теме, которая занимала его весь остаток войны: «Я верю, что среди немцев есть многочисленные группы людей, которым недостает твердости и которые легко склоняются к критике, не будучи способны улучшить сами себя или даже понять всю картину в целом».

Говорил ли он здесь в общем смысле или обладал каким-то особым знанием о группах сопротивления, за которыми наблюдали агенты Гиммлера? Хансен-Ноотаар вспоминал, что Гиммлер очень упорно пытался установить отношения с Дёницем еше в 1943 году и слал ему бесконечные приглашения. Это было естественно в борьбе за власть при троне фюрера; Гиммлер явно пытался обскакать нового фаворита; заметив пылкий национал-социализм Дёница, он мог захотеть затесаться ему в доверие, рассказывая шокирующие истории о предательстве, раскрытом им в высших эшелонах власти.

Но это только предположение. Хансен-Ноотаар характеризует взаимоотношения между ними как «хорошие или, лучше сказать, корректные», однако «корректность» была самой высшей степенью близости, которую кто-либо мог завоевать у этого сдержанного и хладнокровного фанатика.

В отношении Дёница к Гитлеру нельзя сомневаться; в это время оно прекрасно проявилось в написанной от руки записке, которую он присоединил в журнале к своему отчету об августовской встрече:

Это многое говорит об умении Гитлера держать своих высших чиновников в отдельных ящичках; еще больше, вероятно, это говорит о его совершенной способности подыскивать себе людей, которые предоставят одному ему право на какие-либо критические и моральные суждения.

Но здесь мы вступаем в запретную область, так как подобная реакция и все его последующее поведение вплоть до самоубийства Гитлера можно объяснить в терминах психиатрии как «навязчивая идея», то есть целеустремленное следование тому пути, против которого возражала рациональная часть его личности.

Можно привести множество примеров и эпизодов из его жизни, которые целиком согласуются с хрестоматийными случаями «навязчивой идеи»; его детство прошло под властью сурового отца — может быть, слишком сурового? Его вхождение в состав имперского флота произошло в весьма суровых и грубых условиях, ведь весь кодекс поведения прусского рейха втиснул его в узкие рамки, которые, возможно, вовсе не соответствовали истинным склонностям его характера. Затем был травматический опыт его двадцати лет, ужасные события, сопровождающие гибель лодки, плен, о котором у него были столь горькие воспоминания и пятнадцать лет спустя, революция на флоте и крушение всего, во что его приучили верить, его собственные переживания во вторую фазу революции после путча Каппа и, наконец, его решение призвать своих капитанов убивать выживших людей с подбитых ими кораблей, то есть преступить все общепринятые кодексы поведения. Любое из этих переживаний могло серьезно повлиять и на менее впечатлительную личность, чем Дёниц, и вызвать патологические нарушения.

Конечно, нет необходимости принимать это объяснение безоговорочно. Его привязанность к Гитлеру могла основываться на эмоциональной потребности в любви и одобрении со стороны всемогущего отца — роль, которую, возможно, ранее исполнял фон Лёвенфельд.

Даже на житейском, неаналитическом уровне то, что Дёниц выказывал чрезвычайную преданность долгу и целеустремленность вкупе с тем, что Гитлер в это время разрабатывал цели для новой войны, уже может оказаться достаточным объяснением. Идея продолжения борьбы до тех пор, пока союз противников не распадется, давала ему оправдание и рациональное объяснение фанатичной преданности фюреру и войне, в которой все возможные материальные приобретения были уже потеряны. Его вера в чрезвычайные способности Гитлера в постижении исторической и политической реальностей, за рамками его собственного разумения, питали его решимость.

Интересно, что глубоко пессимистичный отчет морского штаба о военной ситуации от 20 августа, чьей основной идеей было то, что Германия превратилась «из молота в наковальню», указывал на необходимость проявить большую терпимость к народам оккупированных стран, «чтобы гарантировать возможность их использования в военных целях и противодействовать пропаганде врага, которой мы ничто не можем противопоставить в странах противника». Это было нравственное измерение, которого Гитлеру недоставало в его историко-политическом анализе; а на практике он в нем и вовсе не нуждался. Когда люди на оккупированных территориях ощутили, что война оборачивается не в пользу Германии, а движения Сопротивления, поддерживаемые союзниками, расширили свои кампании по саботажу, то силы безопасности отреагировали с привычным варварством; тем временем навязчивое стремление вычистить «от еврейской бациллы» Европу вновь набрало силу.

Ситуация была достаточно отчаянной и без этого отвратительного развлечения. Ко времени написания штабного меморандума Кессельринг уже вывел войска из Сицилии в континентальную Европу. Существенно, что это решение приняли, не проинформировав Дёница, который никогда не менял своего убеждения о сопротивлении до конца. На Востоке стало очевидно, что линию фронта не сдержать против летнего наступления русских; лишь вопросом времени стало, когда сражавшаяся на Украине группа армий «Юг» Эриха фон Манштейна будет вынуждена отступить.

На море подлодки по-прежнему гибли в ужасающих количествах — 37 в июле, — в большинстве случаев даже не найдя себе цель для атаки. Естественно, боевой дух упал, особенно среди неопытных унтер-офицеров и матросов. Они видели капитанов, часто моложе их самих, которых взяли из надводного флота или даже из ВВС, прогнали через сокращенный курс подводника и дали провести минимум времени в качестве вахтенных офицеров или помощников капитана, прежде чем поручить им командование собственной лодкой. Неопытность во многих случаях становилась еще опаснее из-за желания отличиться; такие люди, известные как Draufganger («сорвиголовы») или Halsschmerzen («с болью в шее» — потому что высший орден отличия, Рыцарский крест, повязывался на шею), были кошмаром для старых подводников, которые массово пытались перейти к опытным капитанам, называемым Lebensversicherung («страховка жизни»). Но даже и эти не слишком защищали против нового превосходства союзников.

Три таких капитана, которые были прикреплены к штабу подводного флота в Берлине, чтобы освежить штабную кровь и привнести недавний фронтовой опыт, были в августе посланы узнать, что происходит на флоте, — из них вернулся только один.

Дёниц ездил на базу, чтобы прибавить свой авторитет в борьбе с падением морального духа, и в «отеческих» беседах с капитанами он объяснял, почему они должны оставаться в море, даже если им никогда не удастся потопить корабль: потому что одно их присутствие связывает два миллиона вражеских солдат на конвойных кораблях и на верфях.

Один из капитанов, который выжил, написал после войны: «Больше не устраивали никаких вечеринок перед выходом в море; мы просто выпивали по бокалу шампанского в молчании и жали друг другу руки, пытаясь не глядеть друг другу в глаза. Мы были довольно твердыми, но все равно дрожали. Самоубийственная операция!»

Между тем войска, пушки и самолеты практически беспрепятственно перевозились через Атлантику в Великобританию в ходе подготовки к высадке на континент. В то время как в своих оценках немецкая разведка еще сомневалась, хватит ли тех сил, что уже собраны для того, чтобы пересечь Ла-Манш еще до зимы, уже никто не сомневался в превосходстве противника в воздухе, которое теперь использовалось для массовых бомбардировок немецких городов. Эффект от них превышал все виденное до сих пор. Начавшиеся в ночь с 24 на 25 июля рейдом на Гамбург, эти бомбардировки создавали неконтролируемую огненную бурю, которая набирала силу циклона, опустошая огромные территории и оставляя после себя обугленные, искалеченные жертвы среди щебня и тысячи задохнувшихся или утонувших от взрывов резервуаров с водой в укрытиях и подвалах, под дымящимися руинами. Шпеер сравнивал эти сцены с последствиями крупного землетрясения.

«Террор можно побороть только террором. — После каждого авиарейда Гитлер разражался повторяющимися монологами. — Мы сможем остановить это, только если достанем людей, которые за этим стоят...». Он дал разрешение Шпееру на массовое производство ракет, которые разрабатывались в Пенемюнде для использования в бомбардировках Лондона. Самолет-истребитель для защиты рейха был бы более выгодным использованием ресурсов.

В начале августа и Берлин попал под бомбежку; Гитлер приказал эвакуировать всех женщин и детей. Дёниц тем временем совершил инспекционный объезд гамбургских верфей после авианалета и отчитался об этом перед Гитлером 19-го числа; он заявил, что, по его мнению, промышленность нельзя подвергать опасности бомбардировок; хотя он и предвидел, что в этом видится угроза боевому духу, ему снова удалось произвести на Гитлера нужное впечатление.

Далее Дёниц рассказал ему, как люди, с которыми он говорил в Гамбурге, спрашивали его, когда же Германия отомстит и когда будет улучшена система воздушного прикрытия. Но он им этого не сказал, рассудив, что эти сведения могут попасть в руки разведки противника.

Он все время говорит своим офицерам, что их долг в том, чтобы поднимать моральный дух в моряках.

Гитлер внимательно выслушал все, что он сказал, и поблагодарил, но предложения не возымели успеха. Теперь вокруг него рушился мир реальности, и он отказывался выйти наружу из своего воображаемого мира, который он удерживал за счет устоявшихся развлечений в виде брифингов, совещаний и намеренно «уютных» чаепитий со своими друзьями-«нибелунгами» на массивной бетонной крыше его ставки посреди восточнопрусского леса, и не желал видеть разрушений вокруг.

Между тем трагедия поразила семью брата Дёница Фридриха. Его дом находился в Берлине, дочерей он эвакуировал в Восточную Пруссию, но сам работал в столице — где неясно — и был дома на Лихтерфельде, когда в него попала зажигательная бомба во время налета в ночь с 23 на 24 августа. Он получил ожоги третьей степени и умер 25-го числа.

Обнаружив, что его фамилия — Дёниц, власти проинформировали гросс-адмирала; сделали ли они это до того, как Фридрих умер, дав братьям возможность попрощаться, или он был в коме или уже мертв к тому времени, неизвестно. Можно понять, что он участвовал в похоронах 2 сентября и что жена Фридриха Эрна переехала жить в его дом в Далеме, а его три дочери проводили школьные каникулы с ним и Ингеборг весь остаток войны, принеся дыхание весны в его все более мрачнеющий мир.

8 сентября 1943 года пришла весть о том, что итальянцы предали, как давно уже предвидел Гитлер, подписав мир с союзниками; тут же были задействованы планы, разработанные именно на этот случай, и серией молниеносных ходов Рим был окружен, итальянская армия разоружена, Муссолини выкраден и поставлен снова во главе государства.

В результате еще до конца месяца центральная и северная Италия стали немецкой провинцией при марионеточном правительстве. Действия по захвату флота оказались не столь удачными, большая часть тяжелых кораблей ускользнула и перешла к союзникам, которые начали высадку в континентальной Италии за пять дней до того, как был опубликован мирный договор; большая часть легких судов и субмарин тоже ускользнула, хотя некоторые и удалось захватить в соответствии с планом.

Хотя большая часть этих ходов была хорошо продумана и блестяще исполнена, они ничего не изменили в оборонительном положении рейха. На Востоке Манштейн отступал. Дёницу было приказано задействовать часть своих сил в Черном море для эвакуации войск и помощи в превращении Крыма в «крепость», которую следовало удерживать до последнего.

К тому времени критическое отношение к войне распространилось уже и на флоте; сложно установить точные факты, но, судя по документам, оперативный штаб Дёница в Берлине уже не общался с ним с глазу на глаз, и недовольство расходилось через тех офицеров, чьи обязанности приводили их к столкновению с более широким кругом дел; среди них в юридическом отделе флота был Бертольдт, брат графа Клауса Шенка фон Штауффенберга, который недавно присоединился к заговору против Гитлера.

Касались ли недовольство и критика лишь безнадежной стратегической ситуации, в которую Гитлер загнал Отечество, или позора, которым преступления национал-социалисты запятнали имя Германии, или же речь шла о фанатической преданности режиму самого Дёница и о его стратегии, непонятно. Однако очевидно, что он воспринимал это недовольство всерьез, так как 9 сентября выпустил «Декрет против критики и жалоб».

Он начинается с напоминания о «потрясающих победах», которые были одержаны в начале войны и заложили фундамент для успешного ее завершения. Такие успехи были величайшими событиями в жизни любого солдата; моменты поражения и ожидания было вынести тяжелее, и именно такие моменты требуют всех сил и внутренней убежденности. Но эти силы подтачивают нытики, которые говорят «с осуждением и без почтения обо всем, и обычно о тех вещах, в которых ничего не понимают». Никто не может видеть больше, чем маленький сектор военных действий; и, следовательно, лишь «глупые, самодовольные и злобные люди» могут воображать себя достаточно компетентными, чтобы критиковать военные и политические меры, которых они не понимают.

Он заканчивает так: «Нытики, открыто передающие свои жалкие ощущения своим товарищам и другим соотечественникам и тем самым ослабляющие их волю и уверенность как солдат, будут безжалостно судимы трибуналом за подрыв вооруженных сил. Фюрер заложил основу единства немецкого народа при помощи идеологии национал-социализма. Задача всех нас в этот период войны сохранить это ценное единство своей твердостью, терпением и постоянством в сражении, на работе и в молчании».

Слово «молчание» не просто означало — «без жалоб»; ввиду всех историй о зверствах СС на Востоке, которые циркулировали по Германии на всех уровнях, и сведений об уничтожении миллионов евреев, которые распространяли Би-би-си и другие запрещенные радиостанции, возможно, «молчание» имело более зловещий смысл.

Именно об этом периоде после войны вспоминал бывший унтер-офицер U-333. Ссылаясь на особое отношение к подводникам и необычные условия, которые для них устраивали по возвращении «с фронта», он рассказал о возвращении своей лодки после плавания летом 1943 года. Морякам указали на деревянный сундук с наручными часами, из которых каждый мог выбрать себе те, которые ему понравятся. Все часы были уже пользованные, но все работали; некоторые были часами для слепых. «Тогда мы уже все знали. Это было слишком жутко. Никто не мог сказать, что он ничего не знает. В это время мы все понимали, откуда взялись эти часы».

Невозможно представить себе, что такие сундуки пересылали из лагерей смерти на Востоке на базы подлодок в Бискайском заливе без того, чтобы Дёниц не договорился об этом с Гиммлером.

Чтобы эта история не была отвергнута как выдумка, сфабрикованная через много лет после событий, можно привести документальное свидетельство того, что Дёниц посещал Tagung, или «Совещание», происходившее той осенью в Позене, когда Гиммлер впервые поведал избранной аудитории рейхсляйтеров и гауляйтеров о своем способе окончательного решения еврейского вопроса. Собрание было задумано для того, чтобы поднять дух приглашенных партийных боссов и проинформировать их в особенности о производстве вооружения. Борман и Гиммлер, который созвал собрание, выбрали для этого группу из высшего эшелона власти: кроме Дёница и Шпеера, участвовали еще пять начальников из его министерства вооружений и высший чиновник из министерства авиации, генерал-фельдмаршал Эрхард Мильх.

Это была неприятная группа; Мильх, например, был одной из тех потерянных душ, которым приходилось преодолевать осознание того, что в его жилах течет еврейская кровь. Он счел необходимым получить от своего отца заверенное свидетельство, что он (Мильх-старший) всегда был импотентом и поэтому никак не мог зачать его, а от своей матери — что его отцом был не Мильх-старший, а некто другой, проверенный представитель нордической расы. Примечательно, что среди приглашенных ораторов не было ни одного представителя армии; это было собрание партии: позвали лишь тех, кто был предан партии и фюреру.

Борман открыл заседание, после чего прозвучали речи Шпеера и его коллег из министерства вооружений. Затем они позавтракали и разошлись — по крайней мере, так звучит история в изложении Шпеера, но в силу того, что Гиммлер обратился к нему лично в ходе своей собственной речи, такое утверждение звучит неубедительно.

Борман возобновил заседание в 3 часа, представив следующую группу из двух ораторов не из партийного круга, Мильха и Дёница. Мильх говорил в течение 65 минут, и после него Дёниц — 41 минуту; они закончили незадолго до 5 вечера. За ними последовал начальник штаба Верховного руководства СА Вильгельм Шеппман, а потом, в 5.30, слово взял рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер — его речь была самой длительной за весь день.

Почему он выбрал именно эту встречу для того, чтобы открыть тайну программы уничтожения, неизвестно. Возможно, потому, что эта тайна уже стала предметом домыслов и черного юмора у большей части немецкого народа, особенно тех, кто как-либо контактировал с солдатами с Восточного фронта, ранеными или отпускниками, или тех, кто слушал Би-би-си. С другой стороны, им могло двигать сознательное или бессознательное желание поделиться своей ужасной ответственностью или взвалить ее на партию в целом как исполнительницу той задачи, для которой фюрер выбрал лично его. Можно также предположить, что он хотел предупредить как собравшихся, так и весь немецкий народ о неминуемых последствиях проигрыша в войне — перспективе, которая была ясна всем участникам собрания, и тем самым дать им еще один повод для безжалостных действий против пораженчества и неверности.

В то же самое время пропаганда связала необходимость уничтожения евреев в оккупированной немцами Европе с актами возмездия евреев снаружи — они были названы «международным еврейством», — из Лондона, Вашингтона и Москвы, для уничтожения немецкой расы. Интересно заметить, что он имел в виду лично себя, когда перешел к теме еврейского возмездия.

Каковы бы ни были его мотивы, вряд ли возможно, чтобы Дёниц, речь которого закончилась всего за полчаса до этого, покинул зал к тому времени, как начал говорить Гиммлер; это было бы очень невежливо по отношению к рейхсфюреру. Так что нет никаких причин полагать, что он не слышал все то, что Гиммлер сказал.

А то, что сказал Гиммлер, было отражением и неизбежным конечным продуктом национал-социалистической идеологии, которая с самого начала выбрала себе евреев в главные враги; тени и полутона реального мира с его бесконечной сложностью ускользали от партийной пропаганды, оставляя лишь две четкие черно-белые фигуры, еврея и честного немца. А так как партия заменила собой Бога и христианскую мораль заменила на законы выживания, то не было никаких логических ограничений в действиях против кровного врага.

Если Гитлер и Геббельс были блестящими ораторами, то Гиммлер был блестящим логиком, и именно логику — на самом деле логику сумасшедшего, так как ее предпосылки были основаны на восприятии того, кто не имел ни малейшего отношения к реальном миру, — он и принялся излагать. Все те, кто его слушал, стали - если не были раньше — целиком узаконенными пациентами сумасшедшего дома партии.

«...Я хочу сказать в этом самом близком кругу о вопросе, который вы все, мои товарищи по партии, явно задавали сами себе и который, однако, стал самым тяжелым вопросом в моей жизни, — еврейском вопросе. Все вы, само собой разумеется, считаете, что в вашем доме больше не должно быть евреев. И все немцы — за редкими исключениями — также понимают, что мы больше не выдержим ни бомбежек, ни ноши четвертого, а может быть, и пятого и шестого года войны, если оставим эту гноящуюся язву на теле нашего народа. Предложение «евреи должны быть уничтожены», господа, очень легко сказать — тут всего несколько слов. Но для того, кто должен это выполнить, это самая тяжелая и трудная из всех задач...».

Он говорил сухо, без эмоций, хотя позволил себе иронию, когда дошел до вопроса о «порядочном еврее»; исходя из числа людей в Германии, которые имеют «порядочных евреев» в своей крови, может показаться, что таких больше, чем всего еврейского населения. Но вскоре он вернулся к главной теме и попросил аудиторию никогда не говорить о том, что он им скажет.

«Мы пришли к вопросу: как быть с женщинами и детьми? В этой связи я также нашел совершенно ясное решение. Это не значит, что я не считаю для себя оправданным уничтожение мужчин — так сказать, убийство или приказ об убийстве, если позволить вырасти мстителям, которые станут проблемой для наших детей и внуков, в виде нынешних детей. Должно быть принято тяжелое решение, чтобы заставить этот народ исчезнуть с лица земли. Организация исполнения этой миссии была самой трудной задачей, которая стояла перед нами. Она была выполнена без того — я верю, что могу это сказать, — чтобы духу или душе наших людей или нашего фюрера была нанесен какой-либо урон. Но эта опасность была близка. Между двумя возможностями — проявить излишнюю жестокость и стать бессердечным и не ценящим человеческую жизнь или проявить слабость и позволить себе потерять присутствие духа — страшно узкий путь, как между Сциллой и Харибдой».

Он перешел к конфискации имущества евреев, делу, в котором тоже надо быть до конца последовательным; все должно перейти к министерству экономики рейха для блага немецкого народа в целом. С самого начала он установил смертную казнь для любого человека из СС, который возьмет для себя хоть одну марку. Далее он обещал, что еврейский вопрос в оккупированных странах также будет решен к концу года, после чего останутся в живых лишь те евреи, которые сбежали; после этого надо лишь «тщательно и разумно исследовать и решить вопрос полукровок или тех, кто женился на еврейках.

И тогда я, может быть, покончу с еврейским вопросом. Теперь вы знаете все, и вы должны держать это в себе. Может быть, немного позже кто-то из вас будет способен определить, стоит ли нам говорить что-то еще немецкому народу. Я верю, что лучше будет, если мы — мы в целом, — сделавшие это ради нашего народа, возьмем ответственность на себя — ответственность за дело, а не только за идею — и унесем этот секрет с собой в могилу.

А теперь я перехожу к проблеме пораженчества...».

Реакции Дёница и Шпеера на проявление такой жуткой преданности народу со стороны рейхсфюрера мы уже не узнаем. Оба унесли секрет с собой в могилу. По словам одного из тех, кто присутствовал на этом собрании, Бальдура фон Шираха, после речи Гиммлера установилось тягостное молчание; затем Борман закрыл встречу, пригласив всех перекусить. «Мы молча сидели за столами, избегая взглядов друг друга».

Согласно воспоминаниям Шпеера, гауляйтеры и рейхсляйтеры в тот вечер упились до невменяемости, и это зрелище было так ему отвратительно, что на следующий день он попросил Гитлера призвать их к умеренности.

Какова бы ни была правда, кажется возможным, что это собрание подняло боевой дух Дёница, потому что на следующий день, 7 октября, приказ относительно спасательных кораблей, впервые выпущенный прошлой осенью, был повторен за подписью FdU, Эберхардта Годта, от имени BdU, то есть его самого.

Новая подводная война в Северной Атлантике началась почти за три недели до этого. Лодки вооружили акустическими торпедами «Заункёниг» — против эскорта и зенитками против самолетов. На них также был поставлен детекторный аппарат под названием «Хагенук» для обнаружения излучения радаров противника. Он был разработан по той причине, что прежний аппарат «Метокс» сам испускал лучи, которые выдавали положение подлодки. Об этом рассказал пленный английский летчик. Он поведал допрашивающим его офицерам, что британцы почти не используют радары при борьбе с подлодками, так как излучение «Метокса» можно обнаружить с расстояния 90 миль; самолеты просто идут на него, используя радары на короткое время, чтобы уточнить расстояние!

Хотя возникали подозрения, что вся эта история может быть дезинформацией, капитанам в море был отдан приказ: «Метокс» не использовать. В то же время Дёниц пришел к выводу, которым поспешил поделиться с Гитлером, что «излучение» может объяснить все неразрешимые загадки, например исчезновения подлодок и то, как корабли противника обходят их позиции. Этот эпизод показывает, насколько отставали немецкие специалисты по радарной технике, и то, что командование подводным флотом вообще едва понимало принципы ее работы. Гитлер был счастлив согласиться с Дёницем, что именно «излучение» «Метокса» виновато во всех потерях!

Когда в середине сентября лодки, ведомые приободренными командирами, вновь двинулись к северным трассам, B-Dienst сообщила о двух караванах, идущих на запад, ONS-18 и ON-202, и лодкам было приказано выстроиться в патрульные линии наперерез их маршруту. Приказы были расшифрованы в Блетчли-парк; группа поддержки и «Либерейторы» наземного базирования были посланы для усиления конвоя, и 19-го числа один из «Либерейторов» потопил U-341. Первый караван засекли в тот же день, и контакт был удержан. Две лодки сделали по одной неудачной попытке атаковать ночью, но настоящая битва началась лишь на следующую ночь, к тому времени, как в этой зоне появился второй, более быстрый караван. Лодкам было приказано сначала использовать акустические торпеды против конвоя, и им удалось настолько повредить один фрегат, что его отбуксировали домой; также им посчастливилось потопить два торговых судна. «Либерейторы» из Исландии прилетели на рассвете, и один из них использовал акустические торпеды, разработанные англичанами в то же время, что и у немцев, — они потопили вторую подлодку, а две другие повредили.

Этим же вечером «стая» сравняла счет, потопив два конвойных корабля «Заункёнигами». Однако самая яростная битва разгорелась на четвертую ночь, когда был потоплен еще один конвойный корабль и четыре торговых, но с потерей еще одной подлодки. К следующему утру было обеспечено полное прикрытие с воздуха, так как караваны достигли Ньюфаундленда, и операция была свернута.

Результатом этой четырехдневной битвы был один уничтоженный эсминец и два конвойных корабля меньших размеров, один серьезно поврежденный фрегат и шесть потопленных торговых судов, в сумме — 36 000 тонн. Правда, командование подводного флота получило уже цифру в 46 000 тонн. Дёниц пришел в восторг и, вдохновленный верой в то, что торпеды против эсминцев — решающее оружие и что четырехствольные пушки АА могут справиться с угрозой с воздуха, оповестил Гитлера об «успешном» начале новой кампании. Гитлер был в таком же восторге, сказав о «беспрецедентной важности подводной “войны тоннажа”, единственном луче света в темноте положения», и указал на то, что подводная война «должна быть увеличена всеми доступными средствами».

Но луч света оказался недолговечным. Лодки, перегруппировавшись для перехвата каравана, шедшего на восток, потеряли его, и три из них были уничтожены авиацией с Исландии. Снова перегруппировавшись, они сумели лишь обнаружить конвой следующего каравана, и хотя «Заункёнигом» был потоплен один эсминец, еще три лодки погибли из-за ударов с воздуха. Дёниц, только что вернувшийся с совещания гауляйтеров, приказал образовать другую патрульную линию из свежих лодок, пришедших с баз, а также оставаться им на поверхности при виде авиации и сражаться при помощи пушек. Результаты были катастрофическими: в пятидневном сражении с двумя караванами, чьи собственные конвои были усилены группой поддержки и «Либерейторами» наземного базирования, ради уничтожения всего одного торгового судна погибли еще шесть подлодок. На этот раз урок был усвоен; в журнале командования подводного флота появилась запись: «Подлодка, вооруженная 2-сантиметровой зениткой, не может противостоять тяжелому бронированному бомбардировщику».

Однако иллюзия от первого успеха с «Заункёнигами» еще сохранялась, и для встречи восточных караванов была образована новая группа «Зигфрид» — по ее названию можно понять, что этим занимался лично Дёниц. Лодкам было приказано двигаться под водой днем, чтобы не быть обнаруженными, и всплывать лишь по ночам; но караваны по-прежнему ухитрялись их избегать, и были потоплены еще три лодки.

Пытаясь скрыть расположение патрульной линии, в конце октября группы были разбиты на три подгруппы, затем, 5 ноября, — на пять подгрупп, так чтобы одна лодка из каждой группы шла впереди в ожидаемом направлении появления каравана; и все-таки им ничего не попадалось. Наконец, на юго-востоке от Гренландии была устроена новая диспозиция несколькими группами всего по три лодки в каждой, с приказом оставаться под водой днем и всплывать и двигаться по ночам, чтобы смутить противника. И по-прежнему они ничего не могли найти, а сами попадались и оказывались уничтожены: в октябре 26 субмарин на всех театрах военных действий, в ноябре — 17.

Между тем конвойные суда стали использовать шумные «приманки» на буксире, разработанные еще раньше как контрмера против оружия типа «Заункёнига»: они притягивали акустические торпеды, отвлекая их от самого корабля. Вдобавок специальные конвойные группы освоили новую тактику против лодок, идущих на большой глубине; по ней одно судно назначалось направляющим — оно фиксировало положение подлодки «Асдиком», а другое или другие суда группы медленно маневрировали, пока не оказывались прямо над лодкой; когда с направляющей поступала об этом информация, они сбрасывали глубинные бомбы на ничего не подозревающую субмарину, у которой даже не оставалось времени на то, чтобы совершить ускользающий маневр. Эта «ползучая» тактика оказалась столь убийственно эффективной, что ни один экипаж не выжил для того, чтобы оповестить о ней командование.

Итак, во второй раз в этом году уровень потерь достиг критической пропорции, а компенсирующего успеха все не было. В середине ноября, спустя только два месяца после начала новой кампании, Дёниц отдал приказ о ее прекращении; он снова направил свои группы на юг, против гибралтарских караванов, оставив жизненно важные северные трассы без лодок.

Обзор военных действий (Lagebetrachtung) от 10 ноября, который подготовил его штаб, был еще более пессимистичен, чем августовский, и он окончательно развел Дёница и его мыслящих подчиненных. Больше обзоров они не готовили; вся деятельность штаба свелась к тому, чтобы быть рупором его политики. Теперь флот отошел от реальности.

Это совпало с переездом штаба командования флота на новую квартиру в сельской местности, в 30 километрах к северу от Берлина. Новая ставка получила название «Кораль». Это был комплекс бревенчатых бараков, окруженных изгородью, посреди сосновой поляны, по своей конструкции очень похожий на различные ставки Гитлера. Строительство началось еше в июле, но отъезд из Берлина был вынужденно ускорен тяжелыми бомбардировками в ночь на 22 ноября; комплекс командования флота на набережной Тирпица был опустошен пожаром, который вызвали зажигательные бомбы; командование в полном составе было временно переведено в Киль, в здание Северной группы.

К концу месяца переезд в «Кораль» закончился, и Дёниц, который поселился с Ингеборг в одном из двух имевшихся каменных зданий (другим стал Центр командования), оставался там до самых последних этапов войны.

Первые недели в «Корале» совпали с ошеломительным провалом флота, одним из тех, которые привели к окончательному признанию поражения тактики «волчьих стай».

Отход к югу для атак на гибралтарские караваны в середине ноября принес не больше успеха, чем на севере, несмотря на то что удалось добиться взаимодействия с местной авиационной группой. Дёниц лично руководил первой операцией на юге — по крайней мере, это следует из названия сформированной группы,

«Шиль», героя освободительной войны немцев против Наполеона, и по тому, что самые необычные послания по радио группа получала именно от главнокомандующего.

Боевые действия начались 17 ноября, когда воздушная разведка донесла о караване из 60 торговых судов, замеченном в 400 милях от испанского побережья, двигавшемся на север при скорости семь узлов; лодки разбили на три патрульные линии перпендикулярно маршруту следования каравана, и на следующий день он столкнулся с южной линией; одну лодку протаранили и вынудили покинуть зону сражения, зато один из конвойных кораблей был подбит «Заункёнигом» и тоже ушел. Несмотря на мощь обороны, лодке под командованием Вернера Хенке удалось прицепиться и удерживать контакт, посылая рапорты о местоположении, и в 10.45 Дёниц послал приказ: «Группе Шиль. Всем к Хенке! Бейте их до смерти! Главнокомандующий».

Между тем конвой был усилен; в Блетчли-парк прочли координаты лодок, и группа поддержки вместе с воздушным прикрытием были посланы к каравану, который с 19-го числа защищал уже двойной экран из 19 боевых кораблей и круглосуточный авиапатруль.

Нет ничего удивительного в том, что побед у лодок больше не было, а в течение последующих двух ночных сражений, наоборот, две из них были уничтожены, и третья — на следующий день, когда операцию уже отменили. Торговые суда прошли дальше без какого-либо вреда для себя: единственным достижением 31 лодки было подбитие сторожевого корабля и двух самолетов в самый последний день.

Теперь уже не было никаких сомнений в том, что акустические торпеды оказались не столь эффективными, как считали раньше, и что «стайные» операции больше не приносят успеха. Тем не менее, «групповую тактику» оставили лишь после того, как еще несколько групп было сформировано, несколько операций провалено и несколько лодок потеряно. До этого размер групп вновь был сокращен до трех — интересное возвращение к довоенным идеям Дёница. Но ни разу не случилось так, что караван, с которым столкнулась одна лодка, был бы потом встречен остальными двумя, так что продолжать такое деление не было смысла, и 7 января Дёниц был вынужден признать, что отныне его лодкам нужно вести патрулирование в одиночку, как это было записано в журнале: «Одна лодка теперь будет вынуждена атаковать целый караван и после того, как ее обнаружат, выдерживать в одиночку все контрмеры».

Эта запись заканчивалась так: «Успешная массовая подводная кампания с имеющимися типами лодок и теми, которые планируются на будущее, возможна, только если лодки будут направляемы к караванам постоянной воздушной разведкой».

Конечно, Дёниц никогда не стал бы винить в поражении самого себя. У него был традиционный козел отпущения — люфтваффе и его жирный начальник. В каком-то смысле это было справедливо: то, что ВВС не сумели сконцентрировать все свои усилия на войне в море, оказалось главным фактором провала «стайной тактики». Но ввиду огромного превосходства союзников в воздухе и необходимости в авиации на каждом фронте войны и над немецкими городами было бы слишком примитивно рассматривать неудачу Геринга как изолированное явление. Корень провала был в промышленном отставании Германии, которое лишь усилили система фюрерства и деспотичные решения самого Гитлера.

Кроме того, не только люфтваффе вызвало неудачу «стай»; существовавшие подлодки по технологии были далеко позади союзнических...

Дёниц это знал; как он сказал Гитлеру 16 декабря, время для атак с поверхности прошло, будущее за атаками из-под воды. Все его надежды теперь были направлены на «электрические» лодки и лодки Вальтера, серийное производство которых посекционно уже было начато на различных заводах в глубине континента. И все равно эти новые типы с их колоссальной скоростью под водой будут бесполезны, объяснял Дёниц, если они не смогут найти караван, и он потребовал срочного производства самолетов «Юнкерс-290» для будущей подводной войны.

Он вернулся к этой теме три дня спустя в «Вольфшанце», на этот раз потребовав выпуска «Юнкерсов-290» для морской разведки на дальнем расстоянии. Он также указал на необходимость провести исследование высокочастотной детекции и сказал, что он и Шпеер представят доклад на эту тему, «в котором будет рекомендовано вывести большую область исследований из-под контроля рейхсмаршала», самого Геринга! Гитлер целиком с ним согласился.

Очевидно, что Дёниц не был простым придворным, зачарованным фюрером. В том, что касалось морских дел, он использовал наступательную стратегию и почти всегда успешно, по крайней мере, получал обещания. Без сомнения, он был одним из главных советников Гитлера, а следовательно, и всего рейха; и, конечно же, флот от этого выиграл, но его преданность делу шла от сердца, а не от головы; его доклады были аккуратно составлены, чтобы сочетать одну неудачу с тремя или четырьмя обнадеживающими новостями, а если таковых не было, с оптимистическими взглядами, которые имелись всегда, так как он умел обманывать себя. Он продолжал обманывать и себя, и Гитлера именно из-за своей преданности фюреру и Отечеству, что было одно и то же в его глазах.

Однако не стоит, говоря о его рапортах, видеть во всем сознательный обман — бессознательный обман и фанатическая преданность тоже играли свою роль. И конечно, и то и другое сыграло важную роль в этом же месяце, чуть позже, когда он послал линкор «Шарнхорст» на отчаянную авантюру в полярную ночь. Вероятно, на это решение повлиял тот договор, который он заключил с Гитлером, когда добился сохранения больших кораблей. Он подтвердил свое мнение и в конце апреля: после «пораженческих» оценок адмиралов в отношении шансов на успех на северном направлении он, Дёниц, сделает все, что возможно, чтобы сохранить флот для фюрера, но этот вопрос может решить лишь «храбрый прорыв, который увенчается победой».

На самом деле группе «Север», ведомой «Тирпицем» и «Шарнхорстом», и так отводилась значительная роль в морском планировании союзников. Мощные силы союзников и их конвои держались на севере специально на предмет возможного прорыва, и полярные караваны в Россию прекратились, когда было решено, что необходимо уничтожить эти корабли; последняя попытка была в сентябре; мини-подлодка проникла во фьорд, где стоял на якоре «Тирпиц», и взорвала под ним заряды, в результате чего основной двигатель вышел из строя.

Когда эта основная угроза была уничтожена, в ноябре Адмиралтейство возобновило поставки России арктическими караванами. каждый раз сопровождая их конвоями на близком расстоянии и организовывая прикрытие с воздуха на тот случай, если «Шарнхорст» все же вмешается.

Пока за дело отвечали командующий боевой группой «Север» адмирал Оскар Кумметц и его непосредственный начальник в Киле адмирал Шнивинд, об этом никто и не думал. Помимо поврежденного «Тирпица», тяжелый крейсер «Лютцов» также был послан для ремонта еще с пятью эсминцами, и только «Шарнхорст» и другие пять эсминцев оставались в строю на севере.

Однако основным препятствием был почти постоянный мрак северной зимы, то есть наихудшие условия для артиллерийской стрельбы немцев и лучшие для торпедных атак противника, если говорить о таких крупных кораблях, как «Шарнхорст». Кроме того, немецкие радары уступали британским, как доказали бои в прошлом декабре, прямым следствием которых было падение Редера. А так как считалось, что активность радаров выдает врагу местоположение, то немецким кораблям было приказано использовать их как можно реже, если предполагается, что противник поблизости. К этому добавлялась сложность, а практически и невозможность получить ясное представление о происходящем от авиаразведки в условиях темноты и часто суровой погоды севера, особенно когда приходилось рассчитывать на любой доступный самолет люфтваффе, а не какой-то специальный.

Кумметц в ноябре уехал в длительный отпуск, и командование боевой группой перешло к командующему эскадренными миноносцами контр-адмиралу Эриху Бею. Он был настроен столь же скептически насчет возможности успеха боевого прорыва.

Несмотря на сомнения, столь ясно выраженные адмиралами, которые и должны были проводить операцию, 2 декабря оперативный штаб Дёница в «Корале» под началом главы Штаба руководства морской войной Майзеля подтвердил официальную точку зрения на прорыв «Шарнхорста» зимой — как на действие исполнимое и перспективное.

Дёниц через три недели на собрании своих офицеров объявил о своем намерении: «Если боевой группе представится возможность нанести удар, я при любых условиях "за"».

Через три дня, 22-го, пришел доклад от авиаразведки: «Примерно 40 кораблей, включая транспортные, конвойные и предположительно грузовой. Курс 0450, скорость 10 узлов». Было решено, что это десантная группа, направляющаяся к норвежскому берегу, и боевая группа «Север» была переведена на шестичасовую боеготовность. На следующий день идущие корабли были опознаны как обычный караван в сторону России; его держали под наблюдением с воздуха, и группе подлодок было приказано образовать патрульную линию перпендикулярно предположительному маршруту следования между мысом Северный (Норд-Кап) и Медвежьим островом.

И снова встал вопрос об использовании боевой группы «Север» против каравана. Окончательное решение было принято утром 25-го, когда корабли показались вблизи мыса Северный; между тем ее командир, адмирал Шнивинд, приказал провести воздушную разведку, чтобы получить «точные сведения о возможном тяжелом конвое на расстоянии». И только если такой конвой не будет обнаружен и условия будут подходящими, тогда, объявил он, он почувствует себя достаточно уверенным для того, чтобы отдать приказ боевой группе. Штаб руководства морской войной согласился.

Дёниц в это время был в Париже, на пути к базам подлодок, где он собирался участвовать в праздновании Рождества. Поэтому он получил результаты разведки люфтваффе и оценку ситуации «Коралем» через Шнивинда в Киле, в штаб-квартире группы ВМС «Запад» адмирала Теодора Кранке. 1-й офицер Адмирал-штаба в штабе Кранке Эдвард Вегенер заметил, с какой чрезвычайной серьезностью он знакомился с сообщениями. Даже после обеда в офицерской столовой Дёниц не принимал участия в общем разговоре.

К полуночи Рождества положение все еще оставалось неясным. Были пойманы радиосигналы с британского корабля, находившегося в 200 милях к западу от каравана, и командование базы в Нарвике решило, что они могут означать ожидаемый тяжелый конвой. Однако люфтваффе по-прежнему не могло засечь этот конвой. С базы Нарвик было указано в Киль Шнивинду, что погодные условия препятствуют разведке, и так как нет никакой уверенности в том, что тяжелый конвой действительно не существует, то выход боевой группы несет в себе элемент риска.

Шнивинд это понимал, и хотя его обзор ситуации, поданный вскоре после полуночи, начинался с сообщения о том, что тяжелый конвой не обнаружен, заканчивался он указанием на то, что существует очень малая вероятность того, что прояснятся погодные условия, видимость и факт наличия подкрепления противнику. «Перспективы успеха маловероятны, ставки очень высоки».

Майзель в «Корале» опять проигнорировал все эти сомнения, по его комментариям также становится ясно, что он не верил в существование артиллерии, наводящейся по сигналам радара, так как в ответ на сообщение Бея, что в таких условиях невозможно будет стрелять, он написал: «Значит, и английские крейсеры тоже не смогут!»

В этих обстоятельствах Дёниц решил отменить свою поездку на базы и вернуться в ставку. Он прибыл туда в 2.30 пополудни перед Рождеством и нашел ситуацию неизменившейся, группа поддержки была не найдена, и Майзель продолжал считать, что перед ними — «долгожданная возможность задействовать боевую группу». Время поджимало, и подготовительный приказ на вылазку «Остфронт» был послан за несколько минут до его прибытия. Это вполне соответствовало тому решению, которое принял сам Дёниц; было легко отыскать доводы в пользу необходимости этого — караван явно вез боезапасы для России, и у флота была «возможность внести весомый вклад в облегчение напряженной ситуации на Восточном фронте».

Дёниц отдал приказ, чтобы оперативный штаб подготовил инструкции к отправке. Ранним вечером они уже лежали перед ним, и он всего лишь подправил их в своем неповторимом стиле.

К тому времени, когда он занялся этим, был получен рапорт о погодных условиях в северной зоне: «Южный ветер поднимается до штормового силой от 8 до 9 баллов, волнение на море от 6 до 7 на 26-е число, с переменой на юго-западный при силе от 6 до 8, сильное волнение. Облачность с дождями, видимость только иногда до 10 миль, остальное время от трех до четырех... В Баренцевом море снегопад».

Этот прогноз практически перечеркивал все надежды на успех; эсминцы при такой погоде не могут использовать свое преимущество в скорости, им на самом деле просто сложно выйти в море, провести эффективную авиаразведку просто невозможно, а средняя видимость в три-четыре мили с вероятностью снегопада делает приказ использовать преимущество «Шарнхорста» в артиллерии нелепым.

Между тем боевая группа вышла в море, и экипаж «Шарнхорста» бурно радовался, когда узнал о своей миссии; позже, когда гигантский корабль стал прорываться сквозь волны, большинство из них, уже привыкших к тихим водам фьорда, начали испытывать морскую болезнь.

Адмирал Шнивинд в Киле получил приказ Дёница об атаке в 8—10 часов вечера. Он также имел на руках прогноз погоды и срочное предложение от командования базы Нарвик о прекращении операции. В 8.30 он позвонил в «Кораль» и рассказал об этом Майзелю, а также о том, что авиационный командир «Лофотен» генерал-лейтенант Эрнст Август Рот отменил запланированную разведку на следующий день из-за погоды, и предложил отменить операцию. Майзель передал все Дёницу, потом перезвонил и сообщил, что главнокомандующий, тем не менее, намерен продолжать.

Операция продолжилась. Теперь все зависело от командира группы контр-адмирала Бея. Если эсминцы не смогут выйти в море, он должен был решить, стоит ли «Шарнхорсту» выходить одному и нападать на торговые суда.

Как и подозревали в Нарвике и Киле, сигнал, пойманный B-Dienst в 200 милях позади каравана, исходил от удаленного прикрытия британцев; оно состояло из нового линкора с 14-сантиметровой пушкой, «Герцог Йоркский», с адмиралом сэром Брюсом Фрейзером на борту, и тяжелого крейсера «Ямайка».

Многочисленные сигналы, исходившие от немецкой боевой группы и от авиационного командира «Лофотен», встревожили Адмиралтейство, решившее, что, возможно, выходит «Шарнхорст», а подготовительный приказ «Остфронт», который Шнивинд передал Бею в 3.27, подтвердил подозрения англичан. Следовательно, Фрейзер знал, что «Шарнхорст» уже в море, и он направился на восток на самой высокой скорости, чтобы вклиниться между караваном и отходным маршрутом Бея через Аль-тенфьорд.

Также в этом районе была другая группа прикрытия из трех тяжелых крейсеров под командованием вице-адмирала сэра Роберта Барнетта; они находились к востоку от каравана и устремились на юго-запад, чтобы перехватить Бея, который, не зная о том, что противник подходит к нему с обеих сторон, продолжал движение к северу, чтобы оказаться впереди каравана; Бей имел хорошее представление о маршруте, исходя из рапортов, переданных с одной из подлодок патрульной линии. Так противоборствующие силы сходились всю ночь и утро 26-го.

К 7.30 утра Бей посчитал, что он уже близко от каравана и впереди него, и отправил свои эсминцы вести поиск на юго-западе. Это было отступлением от первоначального плана, по которому предполагалось держать оба эсминца при линкоре; возможно, он действовал по последней инструкции Дёница, переданной через Шнивинда.

Караван по приказу Фрейзера был направлен северным курсом, и эсминцы его не нашли, но группа крейсеров Барнетта приближалась. Всего час спустя флагман «Белфаст» засек радаром одинокий «Шарнхорст» всего в 13 милях. Барнетт продолжал приближаться, пока на расстоянии в шесть с половиной миль линкор не стал виден визуально. Бей радаром не пользовался — без сомнения, чтобы не выдать своего положения — и не имел представления о том, что противник так близко, до тех пор, пока над головой не разорвалась осветительная ракета с «Белфаста»; секунду спустя он оказался под огнем. Он развернулся на большой скорости и ответил с кормовой турели, офицер-наводчик которой имел в качестве ориентира лишь вспышки орудий британцев.

Барнетт продолжал обстрел, послав координаты врага Фрейзеру, который приказал каравану двигаться строго на север. B-Dienst перехватила этот сигнал.

Незадолго до 10 утра Бей сообщил, что его обстреливают, предположительно с крейсера, который пользуется радаром. К этому времени в «Корале», Киле и Нарвике возникло страшное подозрение, что маршрутные инструкции исходили от главы тяжелого прикрытия, которого они так опасались. На рассвете, когда Барнетт покинул «Шарнхорст», чтобы присоединиться к каравану, и затем вернулся обратно, а Фрейзер, все еще направляясь на место отсечения немецкого крейсера от базы, продолжал давать указания, подозрения усилились. После первого дня все стало ясно, когда были получены сведения от авиаразведки о том, что один большой и несколько маленьких кораблей находятся в 200 милях от «Шарнхорста» и следуют параллельным курсом.

Можно представить себе чувства Дёница. Он мог надеяться лишь на то, что Бею, который сообщил, что его окружают и что он взял курс домой, удастся стряхнуть преследование. Но когда B-Dienst перехватила новые сигналы, стало понятно, что ему это не удается. Дёниц ничего не мог сделать. Это было не как в случае с гибелью подлодки: здесь он мог во всех деталях узнавать из перехваченных посланий врага и сообщений самого Бея, как все развивается.

«Герцог Йоркский» первым засек «Шарнхорст» на своем радаре в 26 милях в 16.17. Бей по-прежнему не использовал радар и не знал о его присутствии, пока Фрейзер не приблизился до 6 миль и в 16.50 не выпустил осветительную ракету и не начал обстрел. Бей, захваченный врасплох уже в третий раз за день, немедленно развернулся и на последней стадии преследования двигался восточным курсом, где у «Шарнхорста» было больше пространства для маневра, но он по-прежнему страдал от высокой точности обстрела, направляемого радаром. Через некоторое время из-за повреждения подводной части скорость упала, приблизились эсминцы Фрейзера и нанесли несколько попаданий торпедами, что еще больше сократило скорость и обеспечило конец «Шарнхорста». Крейсер продолжал неравный бой с силами Фрейзера, которые приблизились уже для его уничтожения.

В 18.19 «Шарнхорст» передал, что окружен крупными кораблями, которые ведут обстрел с использованием радаров, а через несколько минут пришло последнее сообщение от Бея: «Мы будем сражаться до последнего заряда. Хайль Гитлер!»

Менее чем через час B-Dienst перехватила инструкции Фрейзера двум крейсерам добить «Шарнхорст» торпедами. Дёниц уже все понял.

Потеря «Шарнхорста» была прямым следствием успехов англичан в развитии радаров. Запоздалое осознание этого факта пришло к немецкому морскому командованию и особенно, вероятно, Дёницу и Майзелю. Дёниц, по воспоминаниям Хансена-Ноотаара, страдал «чрезвычайно глубоко», но он заставил себя избавиться от личной ответственности.

С Гитлером это было нетрудно; уже по первым рапортам было ясно, что Бей допустил серьезную ошибку, спутав крейсера Барнетта с тяжелыми торговыми судами. Дёниц старался укрепить в Гитлере такое убеждение: все дело в «трагической ошибке». На самом деле положение было как раз таким, о котором давно мечтало морское командование: линкор («Шарнхорст») выступил против более слабых конвойных судов. Однако «Шарнхорст» не смог воспользоваться благоприятной ситуацией и неправильно ее оценил. Если бы он занялся сперва крейсерами, то «было бы весьма возможно, что первая фаза закончилась бы к нашей пользе».

Дёниц много раз возвращался к этой теме; так как было доказано, что надводные корабли больше не могут выполнять свою изначальную функцию — предотвращать высаживание противником десанта, потому что они не способны действовать без прикрытия с воздуха, «идея использовать «Шарнхорст» во время полярной ночи была в основе своей правильной». А так как по стратегическим соображениям важно держать вооруженную силу на севере, он предложил перевести тяжелый крейсер «Принц Ойген» в боевую группу «Север».

Гитлер не возражал. Конечно, он выиграл спор по поводу бесполезности больших кораблей, но никогда не напоминал об этом ни тогда, ни позже и был вполне рад передать Дёницу оставшиеся тяжелые суда для каких угодно целей. Он просто нуждался в Дё-нице; ему требовалась поддержка...

Сложнее для Дёница было избежать критики со стороны своих людей, хотя она была не такой уж открытой и вряд ли могла исходить от Майзеля и других штабных офицеров, которые, как и он, жаждали послать «Шарнхорст» на врага и доказать нужность больших кораблей. Тем не менее, Дёниц протоптал себе путь к отступлению. Бея, конечно, обвинять было невозможно, хотя он был очень подходящим козлом отпущения, но, увы, мертвым, и погибшим героически, в неравном бою. Дёниц винил себя, но не в том, что послал Бея в эту дурацкую миссию, имея на руках двусмысленные данные разведки, а в том, что не вызвал из отпуска Кумметца. Он ведь обсуждал детали подобной операции с Кумметцем, сообщил он на совещании штаба 4 января 1944 года. и знал, что тот с удовольствием взялся бы ею руководить. И Кум-метцу не потребовалось бы специальных инструкций — «например, о прекращении операции». Позже он подчеркнул абзац в рапорте Шнивинда, указывающий на недостаток подготовки в море как причину провала.

1943 год был тяжелым как для Дёница, так и для всей Германии; он потерял сына и надежду выиграть битву за Атлантику, его же победа в сохранении больших кораблей обернулась запоздалым признанием того, что лидерство англосаксов в технологиях больше не позволяет ни одному из родов войск предпринимать наступательные действия, разве что в каких-то удаленных уголках. В отличие от тех уверенных директив, которые он давал, когда только занял пост главы флота, теперь он мог лишь выражать надежду на новый тип подлодок, который должен построить министр Шпеер... Это было все, что он мог предложить своим людям.

Первые три дня нового года он провел в «Вольфшанце» и, как было помечено в журнале, «принимал участие во множестве обсуждений по поводу ведения войны с некоторыми из ведущих руководителей, равно как и лично с фюрером». Одним из этих ведущих руководителей был Альберт Шпеер, и именно в течение этих трех дней Шпеер и Дёниц убедили Геринга, что все исследования по радарам должны вестись в министерстве Шпеера — еще один знак тесного сотрудничества между этими двумя новыми людьми в борьбе за власть в окружении фюрера.

Было бы слишком просто предположить, что исход войны и судьба немецкого народа занимали второстепенное место в их придворных маневрах, но нет сомнений, что чем хуже становилось положение рейха, тем больше Дёниц и Шпеер — а также Гиммлер — узурпировали положение старой гвардии. Замкнутые внутри системы, они реагировали на внешние и внутренние угрозы более остро по мере роста опасности. В случае Дёница это означало, что он превращал и самого себя и свой флот в такую же закрытую систему, как раньше Гиммлер поступил с СС. Это, в свою очередь, означало, что флот все больше связывался с верой в гений фюрера и его способность привести к победе Германию, как бы иррационально ни начали казаться обе концепции.

Это вновь означало рационализацию иррационального, отбрасывание всех сложностей, всех расхождений за пределы идеологических шор. В материальном плане это касалось знания о том, что ресурсы и потенциал противника превосходили немецкий во много раз, а в моральном плане — невообразимые преступления, такие как систематическое уничтожение евреев, использование рабского труда в промышленности в таких масштабах и с такой безжалостностью, которые мир не видел со времен фараонов. Дёниц обо всем этом знал, но фокусировался на своей цели.

Чем больше это знание пыталось в него проникнуть — а нелепо было бы предполагать, что кто-либо с интеллектом и чувствительностью Дёница оставался в неведении относительно стратегического и морального тупика, в который был приведен рейх, — тем больше Дёниц опирался на своего военного бога, жалкую тень в коридорах «Вольфшанце», ставшего теперь еше ниже под бременем неудач, на чьем нездоровом лице отпечаталось все его упрямство, чьи левые рука и нога дрожали уже совершенно неконтролируемо и кто скрывал свое бессилие в стратегическом мышлении призывами к военным сражаться с «горькой ненавистью» против врагов, которые намереваются уничтожить Германию.

Новогоднее послание Дёница в преддверии катастрофы с «Шарнхорстом» начиналось так: «Фюрер показывает нам путь и цель. Мы следуем за ним и телом и душой...»

Ближе к концу января Гитлер, который начал страдать сильными болями в глазах вдобавок к своим прежним недугам, переехал из «Вольфшанце» в «Бергхоф», где прошел курс лечения. Он все еще был плох, когда пришло время участвовать в ежегодном параде Дня Памяти Героев в Берлине; вероятно, он не хотел показываться в таком состоянии людям — тем самым, которых он привел к катастрофе. И особым знаком перемен является то, что он выбрал Дёница сыграть его роль, к большой досаде старой гвардии.

Дёниц не был умелым оратором. Ему удавалось хорошо говорить в маленьких группах, где его искренность и ясность мысли заражали некоторых близких людей; но в обращении с большой аудиторией ему недоставало чувства Гитлера или сознательной театральности Геббельса; он вышел к людям действительно как один из них. Тем не менее, очевидно, что он много работал над речью, которую предстояло произнести после парада для передачи по немецкому радио. Как и недавние речи Геббельса, она была сформулирована языком Черчилля с добавлением партийной идеологии. Ей предшествовали героические звуки увертюры к «Кориолану» Бетховена.

Он говорил о народе и жизненном пространстве, о великом вермахте, об угрозе большевизма, который собирается уничтожить европейскую культуру, о твердости и фюрере. В заключение своей речи он заявил, что сохранение национал-социалистического единства — это лучший способ почтить память павших и единственный, чтобы доказать, что они погибли не зря. И нет для них лучшей благодарности, чем хранить самоотверженную «верность народу и фюреру».

Это было чистое изложение нацистской идеологии; бога сместили, а на его место поставили невидимое Провидение, которое дало немецкому народу Защитника — проводника, который без устали заботится о каждом из них и который приведет их через борьбу с чудовищами к великому немецкому будущему. Упоминание «еврейской заразы» было оформлено в терминах, которые Гиммлер использовал на октябрьском собрании гауляйтеров, хотя, конечно, сами идеи происходили из «Майн кампф» и были в широком ходу.

Обязательство перед фюрером означало прежде всего совершение того, что к западу от государства национал-социализма считалось преступлением. Дёница это тоже не миновало, так как не было в жизни рейха ничего такого, что не коснулось бы немецкого флота. Неизвестно, были ли потоплены два транспорта с еврейскими беженцами, которые шли из портов Черного моря в Палестину, немецкими подлодками — они могли быть и жертвами атаки русских, — однако нет сомнений в том, что в январе 1944 года адмирал Курт Фрике, начальник Командования ВМС «Юг» и фанатичный нацист, предложил командованию в «Корале», чтобы корабли с еврейскими беженцами, встреченные в море, были бы «тайно, без того, чтобы узнали наши союзники, принуждены исчезнуть со всем их содержимым». Морской штаб направил запрос в министерство иностранных дел! Но то, что подобный запрос рассматривался в штаб-квартире флота как совершенно нормальный, свидетельствует о том, что Дёниц вряд ли оставался единственным морским офицером, знавшим о программе геноцида.

Флот также был вовлечен в терроризм — и против гражданских рабочих на верфях, и против военных. Последнее началось еще при Редере, который передал знаменитый приказ Гитлера «о диверсионно-десантных отрядах» всем своим соединениям в октябре 1942 года; согласно приказу, отряды противника, участвующие в «так называемых десантно-диверсионных операциях... в военной форме, или отряды разрушения с оружием или без должны уничтожаться до последнего человека». Идея, как она описывалась в морском штабе в феврале 1943-го, уже после того, как Дёниц наследовал Редеру, была «средством устрашения» для тех, кто принимал участие в таких операциях, чтобы они знали — «их ждет верная смерть, а не безопасная тюрьма». Приказ был строго секретным, так как призывал «расстреливать военнопленных, действующих по приказу, даже после того, как они добровольно сдались», но для устрашения списки расстрелянных публиковались, только в графе уничтоженных на поле боя. Меморандум морского штаба заканчивался ссылкой на консультации с главнокомандующим для прояснения всех моментов, так что можно быть уверенным в том, что Дёницу о нем было известно.

Первый задокументированный случай «акции устрашения» на флоте произошел еще во времена Редера. Моряк из двухместной мини-подлодки был пойман в Норвегии в ноябре 1942 года при попытке взорвать «Тирпиц». Его допросили морские офицеры, а затем отправили в службу безопасности (СД), которая его, собственно, и захватила, и они же его расстреляли в январе 1943 года. Более вопиющий эпизод произошел в июле: весь экипаж торпедоносца, закладывавший мины в норвежских водах, был захвачен в униформе и привезен в ставку командующего адмирала на западном побережье Норвегии в Бергене, к адмиралу Отто фон Шрадеру. Там моряков допросили офицеры флотской разведки, которые заключили, что они целиком подходят под определение военнопленных. Но, несмотря на это, фон Шрадер решил, что они подходят под действие «приказа о диверсиях», и передал их в СД как «пиратов». Рано утром следующего дня их выстроили перед концентрационным лагерем и расстреляли одного за другим; тела побросали в грузовик и отправили на побережье, где поместили в гробы, начиненные взрывчаткой; гробы вывезли в море, сбросили в воду и взорвали на глубине, «согласно обычной практике».

Дёниц, конечно, участвовал время от времени в акциях устрашения против торговых судов. Приказы от сентября 1942 года, включая приказ о «спасательных кораблях», посланный вторично сразу после собрания гауляйтеров в октябре 1943 года, с упоминанием «желательности уничтожения экипажей пароходов», были ясными знаками участия тайной полиции. Существенно, что после сентября 1942 года Гитлер, который призывал воевать со все большей «горькой ненавистью» и звал к возмездию при любой возможности, больше никогда не говорил об убийствах или акциях возмездия против выживших на море, если не учитывать частых обсуждений с Дёницем сражений подлодок. Нет сомнений в том, что для такой необычной молчаливости есть свое объяснение: он знал, что за явными приказами Дёница брать в плен капитанов, главных механиков и других офицеров и штурманов всегда были и секретные инструкции — уничтожать выживших, если это не подвергает риску экипажи самих подлодок.

В сражениях с караванами об этом речи не шло, но в удаленных местах такая возможность вполне представлялась. Не все прибегали к таким мерам — это зависело от капитанов, но самым кровавым примером был случай, произошедший в тот самый год, когда на отмечании Дня Памяти Героев Дёниц говорил вместо Гитлера, и сразу же после этой речи, переданной по радио. Лодка носила номер 852, и ею командовал капитан-лейтенант Гейнц Эк, и все свидетельства исходят из его допросов после войны.

Перед отправкой в море с ним беседовал в Берлине, по его словам, «командующий подводной флотилией»; его немецкий адвокат исправил это на BdU, то есть Дёниц. Но был ли это Дёниц или Годт, фанатическая уверенность Дёница в том, что для войны важен лишь подводный флот, так как только он способен вести наступательные действия, передалась Эку. Ему дал подробные инструкции капитан-лейтенант Шнее из командования подводного флота, который, без сомнения, предупредил его о чрезвычайной опасности самолетов, а также передал массу оперативных приказов, включая и те, от сентября 1942 года о спасении выживших, противоречащие «самым элементарным требованиям войны по уничтожению кораблей и экипажей», и приказ о «спасательных кораблях».

Это было первое плавание Эка в статусе командира; его перевели — по его словам, как добровольца — с миноносца в начале 1942-го. Лодка вышла из Киля 18 января 1944 года, направилась в Индийский океан и, выйдя из Балтики, пошла вдоль норвежского побережья к северу от Британских островов, в Центральную Атлантику, а затем на юг. Днем шли под водой, а ночью поднимались на поверхность.

Ранним вечером 13 марта, после трех недель плавания под водой, при свете дня был замечен пароход «Пелей». Эк стал преследовать и с наступлением темноты выпустил две магнитные торпеды, взрыв которых разорвал корабль пополам. Он потонул практически мгновенно, но по свету фонарей, свисткам и возгласам было понятно, что выживших довольно много. Эк всплыл на поверхность и направил лодку к ним. Он взял на борт третьего помощника капитана и нескольких моряков с плотов, но явно не делал попыток снять капитана или еще какого-нибудь важного офицера. Допросив пленных, он позволил им вернуться на свой спасательный плот, а затем отошел в сторону.

Проплыв примерно полмили, он приказал зарядить пулеметы, взять маузеры и ручные гранаты и вынести их на мостик, а затем повернул обратно. Приблизившись к плотам, он или его вахтенный офицер выбрали один, тот, на котором офицер пытался спасти выживших из воды, и приказал подойти ближе к нему. Когда это было выполнено, он приказал открыть огонь с мостика, и на выживших полился поток пуль из пулемета. Затем на них направили прожектор и стали забрасывать гранатами — и тех, кто находился на плоту, и тех, кто оставался в воде.

Эк повторил эту операцию и с плотом третьего помощника капитана, а остаток ночи провел среди обломков кораблекрушения, по большей части досок и бревен, за которые цеплялись выжившие, расстреливая их из пулемета. На этот раз пулеметами командовали его вахтенный офицер Хофман, который также бросил несколько гранат, его механик Ленц, один унтер-офицер, один моряк и, самое поразительное, судовой врач Вальтер Вайспфениг.

Все, согласно свидетельствам, совершенно спокойно убивали на протяжении пяти часов.

Эк на суде пытался защититься, заявив, что он пытался уничтожить все следы потопления корабля, чтобы не выдать своего расположения самолетам. Но так как третий плот от него ускользнул, а деревянные обломки кораблекрушения и пятна вытекшего из баков горючего так или иначе были бы хорошо заметны с самолета, это объяснение суд отверг.

Этот эпизод был трактован как хладнокровное убийство несколькими офицерами, которые явно находились в здравом уме. В течение долгого времени и в темное время суток подлодка, если бы она желала избежать встречи с самолетом, могла отойти на значительное расстояние.

Следует допустить, что Эк действовал весьма двусмысленно, если он выполнял именно этот приказ. Или же он получил другой, особый, от Дёница или Шнивинда во время инструкций в Берлине — не оставлять выживших? Иначе в его действиях не было смысла; ведь он действительно подвергал риску свою лодку, так как в этой зоне океана, как было известно, вели патрулирование самолеты, базировавшиеся на острове Вознесения и во Фритауне, в Сьерра-Леоне.

Суд не принял никаких абстрактных возражений, предложенных его адвокатом, — о том, что война изменила всех людей и нельзя оценивать их поступки теми же стандартами, что применялись во времена «Лландовери Касл». Эк, его вахтенный офицер и его судовой врач были приговорены к расстрелу, вся остальная команда — к тюремному заключению. За десять дней до исполнения приговора Эк был вызван на Нюрнбергский процесс защитой Дёница. Ему задали вопрос: «Получали ли вы приказы от Дёница расстреливать выживших?» — «Нет». — «Слышали ли вы о таком приказе, данном Дёницем или от его имени, что выжившие или обломки кораблекрушения, которые помогли бы им спастись, должны уничтожаться?» — «Только теперь, в Лондоне, я услышал от английских властей, что такие приказы существовали».

Он шел на смерть, отрицая, что Дёниц или какой-либо другой офицер из морского командования имел какое-либо отношение к бойне после уничтожения «Пелея».

Занимаясь созданием новых типов подлодок, Дёниц в первой половине 1944 года был озабочен также практическими действиями по сохранению европейского экономического пространства, чтобы выиграть время, необходимое для строительства этих лодок в достаточном количестве. На западе это означало отражать любые попытки вторжения англосаксов. Для выполнения этой задачи надводный флот не годился, так как отсутствовали истребители, и поэтому все свелось к минированию побережья в портах противника, где могла осуществляться посадка на суда, и к минированию и укреплению побережья Западной Европы, и к атакам на море кораблей подлодками. Хотя что могли сделать без прикрытия с воздуха подлодки да и надводный флот, понять сейчас трудно. Однако в отделе малого флота, который он создал в 1943 году, разрабатывались мини-лодки, управляемые людьми торпеды и другие маневренные взрывные средства. Во главе этого отдела он поставил наиболее изобретательного офицера из штаба Шнивинда, контр-адмирала Гельмута Хейе.

Пока Хейе с отчаянной энергией и фанатичной преданностью делу решал эту задачу, так как было понятно, что времени у него немного, подлодки в бискайских портах и в южной и центральной Норвегии держались в готовности к выходу при первом же появлении сил вторжения. Дёниц разослал приказ капитанам, в котором говорилось, что, поскольку речь идет о будущем немецкого народа, они не должны обращать внимание на предосторожность, которая ценилась при нормальных обстоятельствах; перед ними и в их сердцах должна быть одна цель: Angriff—ran— versenken! (Атаковать—вперед—топить!). Через две недели после этого приказа он выпустил 11 апреля еще один, озаглавленный «Дерзкая атака»:

«Каждое судно противника, участвующее в высадке, даже если оно везет всего полсотни солдат или один танк, является для вас целью, полностью отвечающей задачам подводного флота. Его следует атаковать, даже если вы рискуете потерять свою собственную лодку. Когда речь идет о приближении флота противника, не обращайте внимания на такие опасности, как мели или возможные минные заграждения, и все прочие...»

Ввиду мощных воздушных и надводных конвоев, которые ожидались при десантных кораблях, такой приказ призывал к самоубийству; в таких условиях он не был оправдан, и, вероятно, его следует рассматривать, как и прочие приказы морским соединениям не отдавать ни пяди земли, как проповедь фанатизма, нежели реальные инструкции.

В том, что касалось Востока, он продолжал поддерживать Гитлера в стремлении удержать Крым, несмотря на мнение генералов и своего собственного оперативного штаба. 20 марта Гитлер попросил его выписать все аргументы в пользу того, что Одессу нельзя оставить, — для генералов, чтобы они не считали, будто это только его, Гитлера, мнение. Дёниц дал задание своему штабу, который продолжал сопротивляться.

Каковы бы ни были его причины поддерживать стратегию Гитлера, к апрелю события все перевернули. Наступление советских войск просто выбило немцев из Одессы. Меморандум самого Дёница о важности этого порта для защиты района теперь обернулся против него: генеральный штаб предлагал покинуть Крым, пока не поздно. Он все еще спорил, когда его капитаны стали отступать, не дожидаясь приказа от фюрера, в сторону Севастопольской крепости. Тогда он заговорил о том, что «севастопольский плацдарм» надо держать во что бы то ни стало, но 9 мая сам Гитлер наконец отдал приказ об эвакуации. Флот, который до последнего момента подвозил боеприпасы, стал теперь перевозить войска и преуспел в этом, несмотря на тяжелейшие условия. Удалось вывезти 30 000 человек, включая раненых, но более 75 000 остались на полуострове.

В это же время Дёниц столкнулся с еще одной личной трагедией. Через некоторое время после гибели сына Петера он воспользовался правом, предоставляемым высшим чинам рейха, — не рисковать своими сыновьями и не посылать их на фронт: согласно нацистской теории, лучшую кровь надо было сохранять ради будущего расы. Дёниц забрал второго сына Клауса с подлодки и отправил его учиться на морского врача в Тюбингенский университет. Но, учась там, Клаус поехал в гости к другу, который служил во 5-й флотилии лодок «Шнель» в Шербуре. 13 мая Клаус вышел с другом в плавание. Лодка попала под обстрел эсминцев. Шестеро немцев спаслись, но Клауса среди них не было. Много позже его тело выбросило на французский берег. Его наручные часы продолжали тикать. Его похоронили на военном кладбище в Амьене.

В начале июня Дёниц с оставшимися членами семьи отправился в отпуск в Баденвайлер, курорт в Шварцвальде. Через четыре дня его разбудил телефонный звонок: началось вторжение в Нормандию.

Союзникам удалось добиться полной неожиданности как в стратегическом, так и тактическом смыслах. До этого их даже систематические подготовительные рейды к местам расположения батарей на побережье, взлетным полосам люфтваффе и коммуникациям во Франции рассматривались немцами наполовину как блеф, а наполовину как подготовка к вторжению, но только гораздо более позднему. Меморандум, подготовленный по этому случаю адмиралом Кранке, главой группы «Запад», как раз находился на пути в «Кораль», когда гигантская армада транспортов, кораблей поддержки и эскорта неожиданно пересекла Ла-Манш. Тем не менее, именно на флоте первыми поняли этим утром, 6 июня, что это крупномасштабное вторжение. К 11.15 утра Дёниц, прибывший в «Кораль», устроил совещание и объявил, что «война перешла в решающую для Германии фазу». Был отдан приказ о давно запланированных контрмерах: лодкам выйти с бискайских баз, а другим, находившимся в южной и центральной Норвегии, принять состояние полной боеготовности на тот случай, если высадка начнется и у них.

Но было уже поздно; в любом случае в Блечли-парк расшифровали ранние послания на базы подлодок и в группу «Запад», и союзники знали все планы Дёница и его приказы по «Дерзкой атаке» не хуже, чем капитаны подлодок. Огромные морские и воздушные силы были собраны в Ла-Манше, чтобы помешать лодкам туда проникнуть, не говоря уже о самих силах вторжения; в их число входили авианосцы, не менее 286 эсминцев, фрегатов и более мелких противоподводных судов, все собраны в тренированные, слаженные группы, а на западе действовала 21-я эскадрилья самолетов, днем и ночью стороживших подходы к бискайским базам и Ла-Маншу с такой интенсивностью, что каждая квадратная миля проверялась по крайней мере раз в полчаса. Против такой силы подлодки были беспомощны, и ни одной из них даже не удалось достичь оперативной области в то время, когда это могло иметь какой-либо эффект.

Как только они покинули свои защищенные от бомб укрытия, стало ясно, что единственные лодки, подходящие для этой задачи, — оснащенные «Шнорхелями», которые лишь недавно вышли в море. Только они и могли пробиться в пролив, остальных же отозвали. Этим же приходилось не то чтобы не подниматься днем на поверхность, а буквально ползти под водой, никогда не более, чем по 30—40 миль в сутки. Экипажи испытывали жуткие мучения в этих условиях. Каждый раз, когда лодки погружались ниже отметки, рекомендованной для «Шнорхелей», клапаны закрывались, и воздух для дизелей высасывался из жилых и рабочих отсеков, давление понижалось, и поэтому выдыхаемый воздух не выводился наружу. С накоплением двуокиси углерода не только задыхались люди, но и падала энергия в батареях.

Таким образом, к тому времени, когда союзнические войска, танки, транспортеры, запасы оружия и горючего всех видов преодолели краткий отрезок пути между островом Уайт и побережьем в устье Сены и укрепились там на плацдарме, те подлодки, которым повезло выжить, были еще далеко и медленно двигались к театру боевых действий. Большинство из них было уничтожено или повреждено настолько, что они повернули назад; три достигли оккупированных немцами островов в Ла-Манше, совершив подвиг, который даже британское Адмиралтейство в своем рапорте назвало «героическим достижением». Через девять дней одна лодка, U-621, вышла к Шербуру. Она потопила американский десантный транспорт, выстрелила и промахнулась по линкорам, а затем начала такой же медленный и опасный обратный путь. К концу месяца лишь три еще вышли к зоне боевых действий, и 29-го одна из них, U-984, добилась мало-мальски значительного успеха, потопив четыре корабля прибрежного конвоя.

Эти запоздалые успехи, едва ли более значимые, чем комариные укусы, для всей операции союзников, были достигнуты ценой ужасных потерь.

Его надводный флот был не более удачлив. Четыре эсминца, которые прорвались в Ла-Манш из Бреста ночью 8 июня, были засечены британской флотилией из восьми судов и два эсминца были потоплены, остальные отступили к Бресту, серьезно поврежденные. Другие легкие торпедоносцы с баз в Гавре и других портах Ла-Манша произвели ночные атаки с флангов на конвои, но им редко удавалось пробить защитную полосу. В первую неделю был потоплен всего лишь один эсминец, три маленьких судна, три десантных и несколько катеров. Воздушные налеты на немецкие базы уничтожили слишком много единиц плавсредств, чтобы они смогли провести эффективные операции. Между тем прибрежные артиллерийские батареи были подавлены предварительной бомбардировкой, за которой последовал чудовищный обстрел с моря всеми калибрами.

Другая надежда, миниатюрный флот, создать который так старался Хейе, был даже не готов к действию. Правда оказалась в том, что при господстве противника в воздухе флот был просто неспособен на что-либо большее, нежели героическое самопожертвование...

К 10 июня Дёниц был вынужден признать, что вторжение увенчалось успехом: «Перед нами открылся Второй фронт».

Такое утверждение не соответствовало его натуре, так как, с одной стороны, это значило признать, что выбранная им политика неверна, что его недооценка ресурсов противника и переоценка преданности людей национал-социализму — ошибка, а с другой стороны, означало признать поражение, когда было столько причин для оптимизма! Тайное оружие для обстрела Лондона было уже готово, мини-флот Хейе почти готов, «революционные» подлодки планировалось начать выпускать уже в конце года, флот по-прежнему господствовал на Балтике, и рейх все еще действительно был хозяином большей части Западной Европы. И по-прежнему оставалась возможность того, что западные союзники осознают, что для них будет значить Европа, в которой утвердятся большевики, и, соответственно, бросят своего восточного партнера.

С другой стороны, было ясно, что в случае капитуляции или поражения немцам угрожают разделение Германии, о котором открыто говорили союзники, и возмездие за военные преступления, совершенные на Востоке.

Об этих преступлениях говорилось уже несколько раз со времени собрания гауляйтеров в 1942 году. И Гиммлер, и сам Гитлер несколько раз объясняли высшим чинам рейха сущность политики уничтожения.

Подобные откровения перед все более широкими группами слушателей совпали по времени с ростом внутреннего сопротивления. Чем яснее становилось, что Германия идет к поражению, тем быстрее росло число участников военного крыла Сопротивления, единственного, которое могло устроить удачный переворот. Его новым духовным лидером стал Клаус Шенк, граф Штауффенберг. Получивший серьезное ранение в Тунисе, в октябре 1943 года он был переведен в резервную армию в Берлине в качестве начальника штаба одного из главных заговорщиков, генерала Ольбрихта; здесь он работал над планом устранения Гитлера и военного переворота. Агенты Гиммлера между тем просочились в гражданское крыло Сопротивления, и время от времени производились аресты лидеров, включая фон Мольтке в январе 1944 года. Однако силы безопасности больше были расположены наблюдать и устраивать ловушки, чтобы выявить более широкий круг участников; к началу лета Гиммлер располагал четкой картиной распространения и целей движения.

Заговорщикам тоже становилось ясно, что сеть гестапо смыкается. Гиммлер сообщил Канарису, теперь уже бывшему шефу абвера, что он знает о подготовке военного переворота, и обронил несколько имен, в том числе генерал-полковника Людвига Бека и Карла Гёрделера, явно рассчитывая, что Канарис передаст их по назначению, что тот и сделал. В начале июля были произведены крупномасштабные аресты коммунистов, в их число попал и один из близких друзей Штауффенберга, который, конечно, не мог выдержать допросов гестапо, и Штауффенберг почувствовал, что круг смыкается. В июне он был назначен начальником штаба командующего Армией резерва генерал-полковника Фридриха Фромма, этот пост давал ему личный доступ к Гитлеру. 11 июля он пришел на совещание к фюреру с бомбой, спрятанной в портфеле, но, обнаружив, что Гиммлера среди присутствующих нет, не использовал ее. То же произошло и на следующем совещании.

Насколько Гиммлер был в курсе, мы никогда не узнаем, как и то, сколь много он открыл Дёницу, который был на совещании у Гитлера 9 июля в «Вольфшанце», а после принимал участие в завтраке с Гитлером, Гиммлером и некоторыми генералами с Восточного фронта. Затем он отправился с Гитлером в «Бергхоф» после совещания 11-го числа, куда Штауффенберг принес свою бомбу.

Согласно записи в журнале морского штаба, Дёниц намеревался провести 20 и 21 июля в «Вольфшанце», но, узнав о том, что 20-го туда приедет Муссолини, отложил свой визит до 21-го, по словам Хансена-Ноотаара, потому, что приезд дуче сократил бы время его беседы в фюрером. Утром 20-го он попытался позвонить в ставку фюрера, но некоторое время не мог пробиться, а когда ему это наконец удалось, то сведения, которые он получил, были крайне смутные. Причиной тому была бомба, которую оставил под столом для карт в конференц-зале Гитлера Штауффенберг и которая взорвалась в 12.42. Дёницу не могли сказать об этом, так как в течение некоторого времени сведения не выдавались; проинформировали только Гиммлера, который находился в своей штаб-квартире в 15 милях от «Вольфшанце», и он тут же выехал на место.

В журнале штаба указывается, что в 1.15 Дёница срочно вызвали в ставку фюрера. Он с Хансеном-Ноотааром сели в его самолет и через полтора часа, в 4.45, прибыли в аэропорт Растенбург, где их встретил один из офицеров его штаба и вкратце пересказал новости, пока они ехали к штаб-квартире фюрера. Взрыв был ужасный, он расколол бревенчатый конференц-зал и убил и ранил несколько человек рядом с Гитлером, который в тот момент растянулся на столе с картами и отделался легкими ожогами, синяками и лопнувшими барабанными перепонками.

Он вполне пришел в себя, когда надо было встретить дуче, прибывшего на специальном поезде в 4 часа, и немедленно провел его на экскурсию во все еще дымящийся конференц-зал.

К этому времени Гиммлер уже выяснил, кто был виновником. Это было несложно, учитывая, что Штауффенберг покинул зал незадолго до взрыва якобы для того, чтобы готовить свой доклад, а затем очень поспешно выехал из ставки и направился в сторону аэропорта Растенбург; его машину после взрыва обыскали на первом же посту; на самом деле то, что он умудрился проехать через два поста СС, было просто удивительно. В любом случае в его вине было мало сомнений. И конечно, Гиммлер не сомневался в вине его непосредственного начальника, генерала Фромма, так как из Берлина приходили доклады о том, что взрыв был частью путча, имевшего целью захват власти и организованного в ставке Фромма на Бендлерштрассе. Перед тем как самому покинуть Берлин, то есть в то время, когда Дёниц подъезжал к «Вольфшанце», Гиммлер получил от Гитлера назначение командующим резервной армией вместо Фромма и приказал по телефону арестовать Штауффенберга. Штандартенфюрер СС и два детектива, которым это было поручено, опоздали в аэропорт, отправились на Бендлерштрассе и попали в самое гнездо заговорщиков, где их самих арестовали.

Примерно в это время Дёниц присоединился к Гитлеру и его гостю, дуче, за странным чаепитием, о котором впоследствии часто упоминали. Там также присутствовали Геринг и Риббентроп, приехавшие сразу, как узнали новости, как и несколько людей из обычного окружения фюрера, включая Бормана и Кейтеля. Все, естественно, желали поздравить фюрера с чудесным спасением и уверить его в своей собственной преданности, а также в том, что это событие положительно повлияет на дальнейший ход войны: народ станет непобедимым, когда будет покончено с саботажем генералов. Дёниц и Риббентроп явно повели атаку на всех генералов, на что яростно отвечал Кейтель, и во время взаимных обвинений, к которым присоединился и Геринг, Дёниц повернулся к рейхсмаршалу и, наконец, высказал ему давно накопившиеся чувства по поводу того, как плохо люфтваффе помогает флоту. Гитлер сидел молча, пока шел этот крик, с кусочками ваты, торчащими из ушей, и поедал разноцветные лепешки, пока кто-то не упомянул заговор Рёма и кровавую чистку 1934 года. Он вскочил, и начался его приступ безумия, когда, вытаращив глаза, он звал к возмездию против тех предателей, которые осмелились пойти против Провидения, назначившего его вести немецкий народ. Все ссорившиеся умолкли. Изо рта Гитлера потекла пена, он бегал по комнате, пока его не прервал телефонный звонок из Берлина.

Там заговор все дальше скатывался к неудаче. Не получив условного сигнала из «Вольфшанце» о смерти Гитлера, путчисты медлили. Им не удалось захватить радио- и телефонные станции, поэтому Геббельс и смог дозвониться до Гитлера. После этого он передал по радио сообщение о покушении, указав, что фюрер не пострадал. Всей Европе это стало известно в 6.45.

Между тем Геббельс соединил Гитлера по телефону с командиром батальона, который перекрыл правительственный квартал, чтобы заблокировать заговорщиков. Именно этот звонок и прервал приступ безумия фюрера. Командир узнал его голос, несмотря на то что он охрип после недавнего крика, и, получив инструкции восстановить порядок и стрелять в любого, кто отказывается повиноваться, ретиво принялся за дело.

В ставке продолжились разговоры, все стали опять заверять фюрера в своей преданности. Дёниц напомнил о героических подвигах, которые совершал флот ради него. После этого у него были более важные дела: из Парижа позвонил адмирал Теодор Кранке, который желал удостовериться в том, что фюрер жив. Он только что получил приказ за подписью находившегося не удел генерал-фельдмаршала Эрвина фон Вицлебена, который заявил, что Гитлер умер и он, Вицлебен, стал главнокомандующим всех вооруженных сил. Дёниц передал, что фюрер жив и здоров и что следует подчиняться приказам только от него лично и от рейхсфюрера СС. Затем он сел за составление прокламации, которая была передана морякам в 8 часов. Через некоторое время по радио передали речь фюрера, фрагменты которой перемежались музыкой Вагнера. К тому времени, когда батальон охраны заблокировал здание на Бендлерштрассе, уже внутри него лоялисты справились с заговорщиками; Фромм отказался принять ответственность за восстание еще раньше, поговорив днем с Кейтелем, а теперь, демонстрируя свою верность, приказал отвести четырех главарей заговора во внутренний двор и расстрелять, хотя номинальному главе «будущего» правительства, генералу Беку, была оставлена жизнь. Фромм после этого позвонил в ставку, и Хансен-Ноотаар записал его сообщение рядом с именами расстрелянных военных: генерал пехоты Фридрих Ольбрихт, полковник граф Клаус Шенк фон Штауффенберг, обер-лейтенант Вернер фон Хефтен (адъютант Штауффенберга) и полковник Альбрехт Мерц фон Квирнхейм. Это сообщение было встречено в ставке фюрера «воплями ярости», направленной против Фромма; все были уверены, что он замешан в путче и заметает следы.

Единственным городом, где путч имел решительный успех, был Париж. Преданная делу заговора группа при командующем вермахтом во Франции генерале пехоты Карле Генрихе фон Штюльпнагеле начала действовать днем, и к сумеркам около 1200 эсэсовцев и гестаповцев были окружены и отведены в их бараки без единого выстрела; их начальники были арестованы по отдельности. Знал ли о путче заранее адмирал Кранке, неизвестно. Первый офицер его штаба, адмирал Вегенер, впоследствии вспоминал, что, получив непонятное радиосообщение из Берлина днем, он собрал весь свой штаб и повез их на прогулку в Булонский лес, словно бы не желая быть вовлеченным в действия против путчистов. Когда они вернулись с прогулки, стало известно, что Гитлер выжил.

Это стало решающим фактором для человека, на котором лежала ответственность за распространение заговора по всей Франции, генерал-фельдмаршала Ганса Гюнтера фон Клюге, командующего на Западе. Он уже сказал фон Штюльпнагелю, что, если Гитлер жив, он не поддержит восстания. Примерно в 11 часов парижские заговорщики узнали о провале путча в Берлине из звонка Штауффенберга, который он сделал за несколько минут до своего ареста. Теперь им ничего не оставалось, как самим готовиться к аресту или самоубийству.

Адмирал Кранке, показав отношение к заговору флота, поставил на нем последний крест. Узнав, что парижские СС арестованы, он позвонил фон Клюге и Штюльпнагелю и потребовал их освобождения, пригрозив «воздействовать своими собственными силами». Было ли это блефом, остается невыясненным, ведь большую часть его собственных сил составляли радисты и телефонисты, и ни он сам, ни кто-либо еще не хотел, чтобы немцы сражались с немцами в центре Парижа. Возможно, на это он и рассчитывал. Известно одно: услышав эту угрозу, Штюльпнагель нехотя отпустил пленных. Это было в 2 часа ночи. Мятеж провалился. Но прошло еще двенадцать часов, прежде чем Дёниц отменил состояние полной боеготовности для своих моряков. Он оставался в «Вольфшанце» 21-го числа и выпустил еще одну прокламацию, проклиная «маленькую клику безумных генералов». Через три дня он присоединился к Кейтелю и Герингу, предлагая Гитлеру принять нацистское приветствие от всех родов вооруженных сил «как знак их нерушимой верности фюреру и единения между вооруженными силами и партией».

Между тем началась кровавая чистка, более ужасная и садистская, нежели все, что партия устраивала до того, ведь теперь речь шла об утолении своей старой классовой ненависти. В течение трех недель были проведены первые показательные суды в Берлине, в Народной судебной палате, на которых председательствовал бывший коммунист Роланд Фрейслер: весь процесс он атаковал и всячески словесно унижал фон Вицлебена, Гёпнера, графа Петера Йорка фон Вартенбурга, друга фон Мольтке и члена Сопротивления с первых дней, и других руководителей мятежа, которые не успели застрелиться. Смертный приговор был очевиден, оставалось лишь решить, в какой форме, и то сомнения длились недолго; сразу же после вынесения приговора всех осужденных привели в тюрьму Плёцензее и повесили одного за другим на крюках для разделки туш, зафиксировав их агонию на кинопленку для назидания прочим. Последовали другие процессы и варварские казни; их точное число неизвестно — они продолжались до самого конца войны. Дети мятежников были отданы под надзор благотворительных национал-социалистических организаций, им поменяли фамилии и скрывали от них всю информацию о судьбе родителей.

Интересно, что на флоте было арестовано только три офицера, и одним из них был брат Клауса фон Штауффенберга, Бертольд, который был советником заговорщиков по юридическим вопросам; другой — капитан флота — служил в оперативном штабе, и в его задачу входило наблюдение лично за Дёницем и его арест при необходимости. Вероятно, были и другие офицеры, симпатизировавшие заговору, особенно в разведке, но они имели мало шансов активно в нем поучаствовать.

24 августа Дёниц созвал своих высших офицеров на собрание, чтобы объяснить им, а через них и всем морякам сущность произошедшего. Очевидно, что он узнал некоторые подробности, не попавшие в газетные сообщения, о суде от Гиммлера или его подручного, шефа полиции безопасности и СД Эрнста Кальтен-бруннера. Начал он, с глубоким цинизмом перечислив основные идеи мятежников: как только фюрер будет смещен и «англосаксы и русские убедятся, что наш агрессивный дух испарился... и мы сможем заключить достойный мир без разделения страны», после чего новое правительство утвердит свободу слова, права личности, отменит специальные суды, откроет концентрационные лагеря и т. п. Интересно, что в этот список он не включил наказание военных преступников, которое члены Сопротивления считали «абсолютно необходимым для восстановления законности». Они определяли военного преступника как кого-либо, «кто отдавал преступные приказы или кто, будучи на ответственном посту, подстрекал к преступлению или распространял общие доктрины или инструкции преступного характера...».

Нет никаких сомнений, что Дёниц понимал: он в эту категорию входит.

Перечислив цели заговорщиков, Дёниц выставил их методы как «смешные и исторически необоснованные»; они верили, что достаточно просто сказать слово, и правительство падет само, и не надо захватывать коммуникации, радио-, телеграфные и телефонные станции. Правда была сложнее, чем он ее трактовал, и некоторые аспекты, почему это все мятежникам не удалось, остаются загадкой до сих пор. Как один из примеров «узости ума и чудовищно искаженных суждений» заговорщиков Дёниц указал, что они собирались подчинить флот генеральному штабу сухопутной армии!

Далее он объяснил, что значило осуществить план мятежников для Германии: разоружение, уничтожение всей военной промышленности, запрет иметь флот и авиацию — короче, хотя он этого и не сказал, возвращение к ситуации, имевшей место сразу после Первой мировой войны. Русские создадут коммунистическое правительство и уничтожат представителей враждебных им классов. «Вдобавок миллионы из нас будут направлены на Восток восстанавливать... потому что Восток, безусловно, нами разрушен. То, что эти миллионы человек, вся наша рабочая сила, больше никогда не увидят дома, очевидно». Поэтому, заключил он, вопрос о капитуляции просто не может стоять.

На самом деле здесь можно усомниться, думал ли он так в действительности. Конечно, ему было чего опасаться со стороны Сталина, чьи методы обращения с офицерами, священниками и интеллигенцией были известны; конечно, он полагал, что Рузвельт и Черчилль устроят расчленение Германии, но он также знал, что англосаксонская оккупация не принесет всех ужасов оккупации русской, а также и то, что уже в момент произнесения этой его речи союзники вышли со своего плацдарма и дошли до Сены; Париж освободили, как раз когда он произносил свой спич. Вероятно, он также знал, что командующие Западным фронтом, Роммель и фон Клюге, оба участники заговора, уже давно признали для себя поражение и надеялись заключить сепаратный мир с англичанами и американцами, что позволило бы Германии сдержать натиск большевиков на Восточном фронте. Но об этой альтернативе он не говорил, предпочтя нарисовать живописную картину ужасов русской оккупации.

После этого он перешел к обсуждению солдатского долга — хранить верность тому, кому давалась присяга, то есть Гитлеру, и стал рассуждать, к чему могут привести сомнения и отход от фанатичного следования приказам.

Далее он обратился к оптимистичным оценкам военной ситуации в целом и воздействию на нее путча. Путч, по его словам, чрезвычайно очистил воздух: если бы он произошел на полгода раньше, это было бы настоящее благословение. И он перечислил все благоприятные, по его мнению, изменения. Дух армий и их руководства теперь совершенно другой; Гейнц Гудериан, который был возвращен в строй в качестве начальника Генерального штаба сухопутных войск — стал одним из таких сильных, оптимистичных лидеров, и теперь его танковые дивизии развертывались, чтобы пойти в наступление на противника, а не стоять в пассивной обороне. Дополнительные дивизии были созданы в самой Германии — «народные гренадеры» Гиммлера и фольксштурм; производство росло; программа создания самолетов-истребителей исполнялась блестяще, невзирая на все задержки; к сентябрю, по словам Гитлера, появится возможность установить господство Германии в воздухе. Программа строительства подлодок тоже не буксовала, и отдел Хейе (мини-лодки) имел огромное значение.

Закончил Дёниц свою речь призывом удержать ударную мощь флота и высокие стандарты подготовки.

В последние месяцы войны, с осени 1944-го до самоубийства Гитлера в апреле 1945-го, на развалинах канцлерства все прежние вопросы о характере Дёница проявились в самой резкой форме. Его поведение стало фанатичным в последней степени. Вермахту в то время пришлось сдавать одну «жизненно важную» позицию за другой, немецкие города лежали в руинах, былые союзники и нейтралы бросили рейх, источники поставок сырья были заблокированы, а поставки угля и нефти сократились до таких ничтожных долей необходимого для войны даже на один фронт, враги вторглись уже в Отечество, военный дух на Западном фронте упал, а на востоке разумные гражданские уже бежали от красных; Риббентроп, Геббельс и Гиммлер каждый по-своему смирились с неизбежностью заключения мира, Шпеер начал саботировать политику «выжженной земли» Гитлера, чтобы у германского народа остались хоть какие-либо средства к существованию после войны... Но Дёниц, практически единственный среди всего руководства, оставался тверд и порицал любые «уклонения» от курса, указанного фюрером, и, судя по всему, готовился доказать, что, когда весь Третий рейх превратится в руины, над ними будет развеваться флаг именно военного флота!

Тем не менее, никто не был в лучшем положении, чем он, чтобы оценить ситуацию. Он видел с близкого расстояния все ссоры и склоки в окружении Гитлера, был свидетелем того, как обещания фюрера одно за другим не исполняются до того, что даже Геббельс записал свое возмущение по этому поводу в дневнике. Он видел, как Гитлер находил и карал одного козла отпущения за другим; как еще сильнее ухудшается физическое и умственное здоровье самого главы государства.

Но все это ничуть не отразилось на его поведении. Он использовал любой повод для оптимизма; если не было хороших новостей, он их изобретал. В декабре в частной беседе с Гитлером он поведал тому, что решил послать в Японию десяток морских офицеров — перенимать опыт крупных операций, который понадобится, когда будет восстановлен немецкий флот. На празднование нового, 1945 года он принес вырезку из «Picture Post», где рассказывалось о дефектах в американских судах «Либерти»! Через два дня он рассказывал о перспективах мини-флота адмирала Хейе, о его мини-лодке «Зеехунд», которая несла две торпеды.

Когда в конце месяца отряд лодок «Зеехунд» вышел в море, все они были вынуждены вернуться на базу, не выдержав погоды или из-за технических дефектов. Они даже не достигли указанной им зоны. Дёниц сообщил, что, несмотря на провал операции, она имеет большое значение, «так как все тяжелые условия, которые могли бы никогда не возникнуть на испытаниях на Балтике, прекрасно проявились в Хуфдене, и теперь все дефекты можно исправить...».

Конечно, его основной надеждой, которую он высказывал перед усталым взором фюрера, был новый тип лодок — 21-й. К середине февраля, благодаря чрезвычайному напряжению сил, группе Шпеера удалось запустить 100 таких лодок и 49 меньшего типа 23. Интересно, что свой доклад об их будущем Дёниц предварил рассуждением об операциях с использованием обычных подлодок, совершив практически полный крут к своим взглядам 1935 года, когда он стал FdU; тогда он написал, что их низкая скорость исключает возможность использования против более быстрых сил противника и, следовательно, их нужно ставить на позиции перед гаванями врага; теперь он сказал, что лодки «старого типа» имеют мало шансов в мобильной войне, поэтому их нужно ставить на внешнем рейде.

После этого Гитлер в речах стал подчеркивать большое значение новых лодок для войны на море. Дёниц отреагировал с энтузиазмом: новый тип 21 может пройти от Германии до Японии, не всплывая; все устройства, которые теперь используются морскими державами, останутся далеко позади — от новых лодок ожидали большой эффективности. Но он указывал, что загвоздкой является строительство: верфям нужно присвоить приоритетный статус по людским ресурсам, углю и стали.

К этому времени угольные копи и заводы Силезии были захвачены русскими, которые вышли к Одеру; западные союзники атаковали Рурский бассейн, чья мощность уже сократилась почти до нуля из-за бомбежек прошлого года, и производство вооружения поддерживалось только за счет существующих запасов. Замечание Дёница относительно приоритетного статуса не имело никакого отношения к реальности...

Нет никаких сомнений в том, что поведение Дёница в это кризисное время основывалось именно на том, чего он требовал от своих подчиненных: непоколебимой верности, неослабевающем оптимизме, самоотречении, неутомимой целеустремленности и готовности взять на себя всю ответственность. Он вел себя именно так, как его описывали служебные характеристики на протяжении всей его военной карьеры. Он уже взял на себя транспортировку угля через весь рейх — на это он подрядился в январе после того, как союзники разорили рурские коммуникации. Он придумал систему барж в сочетании с поездами, шедшими по узкоколейкам, в обход опасных мест и заторов. Для него не существовало никаких трудностей. Если Гиммлеру были нужны дополнительные войска, Дёниц прочесывал для него своих людей в морских гарнизонах; когда армии потребовалось разрушить мосты через реки, он послал подразделение морских водолазов и минеров из отряда мини-флота; когда надо было обрушить плотины, уже поврежденные бомбежками, именно Дёница Гитлер выбрал для решения этой задачи...

Во время регулярных посещений своих людей на фронтовых или учебных базах Дёниц оставлял то же самое ощущение уверенности и решительности, которое отмечало все его действия в ставке Гитлера. Адмирал Вегенер вспоминал, как он сопровождал его в инспекционной поездке по Гдыне в самые последние месяцы войны; моряки были угрюмы, но, когда Дёниц прошел по рядам, заглядывая каждому в глаза, они подтянулись, и невооруженным глазом стало видно, что к ним возвращается чувство гордости.

В ставке он всем демонстрировал свою убежденность в победе. Он придавал всем доктринам ненависти и разрушения фюрера свой внутренний огонь, и его личная уверенность словно бы очищала спертый воздух этого собрания усталых нибелунгов. Уже в самом конце, как вспоминал Шпеер, эта уверенность представляла собой чистый нигилизм: «Мы оставим американцам, англичанам и русским пустыню».

Несколько раз в этот важный период ему предоставлялась возможность вырваться из рамок доктрин и проявить свое личное суждение. В феврале 1945 года Шпеер, согласно его воспоминаниям, отозвал его в сторону и раскрыл перед ним катастрофическое положение армии на всех фронтах и сказал, что нужно что-то делать.

«Я здесь представляю флот, — ответил Дёниц кратко, — все остальное меня не касается. Фюрер знает, что делает».

В другой раз, в марте, уже Гудериан отозвал его в сторону, желая заручиться поддержкой в его многократно повторенных просьбах к Гитлеру вывести северную армию из Курляндии, где она находилась в окружении, и поставки в которую осуществлялись лишь по морю; он полагал, что на решение Гитлера оставлять ее там повлияло намерение Дёница удерживать морское господство на Балтике. На этот раз Дёниц согласился походатайствовать; он действительно несколько раз указывал на необходимость удерживать Курляндию, в основном как базу для тренировок подлодок, но теперь задача поставок армии и транспортировки раненых и беженцев легла слишком тяжелым грузом на флот; он сказал Гитлеру об этом и поддержал план Гудериана. Как отмечено в журнале штаба морского командования Гитлер согласился с его аргументами, касающимися флота, но «перечислил все доводы (в пользу того, чтобы продолжать держать армию) на основе сухопутной стратегии». По словам свидетеля, молодого офицера Герхардта Больдта, Гитлер медленно поднялся, когда Дёниц неожиданно вмешался со своей речью, сделал несколько тяжелых шагов по комнате, а затем хрипло прокричал свой ответ: «Я уже говорил, что выведение наших курляндских полков не обсуждается. Я не могу оставить там наше тяжелое вооружение. Кроме того, я не хочу упускать из виду Швецию».

Фоном этих и, без сомнения, других обсуждений, когда Дёница просили или он сам испытывал желание подвергнуть сомнению политику Гитлера, были его повторяющиеся угрозы в сторону «пораженцев»; существовал также приказ фюрера номер один, согласно которому никто не имеет права выдавать информацию, касающуюся его службы, представителям других служб; все сведения должны были поступать только наверх, лично ему, и только он обладал совокупной картиной. И как Гитлер напомнил Гудериану, неисполнение этого фундаментального приказа является изменой; ужасающие свидетельства того, какие именно меры предпринимаются против предателей, не прекращались демонстрироваться со времени июльского мятежа. И свирепое лицо со шрамами главного подручного Гиммлера, огромного Кальтенбруннера, главы Службы безопасности, часто можно было заметить на совещаниях в ставке в эти последние месяцы войны. Террор был основой системы, и его требовалось все больше, и он, безусловно, добавлялся к тем и без того мощным силам, которые уже искажали видение реальности Дёницем.

Документальные записи с конца 1944 года показывают, что его способом ухода от реальности было увеличение и так перегруженного рабочего дня и усиление его обычных методов самоизнурения. Теперь он совершенно отгородился от внешнего мира, сконцентрировавшись на решении проблем внутри своего собственного вакуума; его решения были практичными и работали бы безупречно, но они никак не соответствовали тому, что происходило снаружи этого вакуума.

Одним из ярких примеров этого является программа строительства флота. 29 сентября он составил меморандум, призывающий обратить внимание на то, что начиная с лета потери в морских частях опережают строительство на 60 боевых единиц; если так будет продолжаться, флот станет неспособен выполнять стоящие перед ним задачи, поэтому следует ускорить реализацию программы.

Так как изначальный великий план застопорился из-за серьезного дефицита сырья и рабочей силы, усугубленных его собственными добавлениями в строительстве, такими как мини-флот и дополнительные миноносцы, а также постоянными бомбардировками и саботажем на оккупированных территориях, а ресурсы были нужны и для других родов вооруженных сил, все это оказывалось не более чем чистой фантазией. Но он продолжал настаивать и приводил все новые аргументы, отказываясь что-либо уменьшить: «Мы не уступим ни пяди», — и в ноябре получил одобрение Гитлера. Но цена этого одобрения была не большей, чем те подробные и практические предложения, которыми он подкреплял свои доводы. Ресурсов просто не было. Еще до конца января все работы на верфях надводного флота остановились из прекращения поставок угля.

Одной из практических мер, которые он предлагал, было использование на верфях труда 12 000 заключенных концлагерей. Также он предлагал свои способы для прекращения саботажа на верфях Дании и Норвегии, приводя в пример то, как замечательно службы безопасности справились некогда с саботажем во Франции. Об использовании труда заключенных он заговаривал снова и снова, и, наконец, 23 января он поднял этот вопрос на совещании небольшой группы, состоящей из Гитлера, Риббентропа, Геринга, Кейтеля, Йодля, Ламмерса и Бормана, уже после того, как была прекращена даже видимость продолжения строительных работ. После совещания он записал: «Фюрер решил прибегнуть к энергичным мерам, которые предлагал главнокомандующий флотом».

Расширение системы рабского труда на северных территориях было жесткой мерой для выполнения программы, которую просто невозможно было исполнить; повторять это предложение после того, как встали все верфи надводного флота, было чистым фанатизмом. Источник этого фанатизма находился внутри Дёница, но записи совещаний последних месяцев войны не оставляют никаких сомнений в том, что он играл исключительно для фюрера — профессор Залевски даже предположил, что все это было нужно исключительно для того, чтобы доказать свои стойкость и преданность.

Снова и снова, с детским желанием понравиться, он предъявлял разные мелкие эпизоды, которые могли повысить доверие фюрера к флоту или к нему самому. После обрушения жизненно важного моста через Рейн у Ремагена — уже после того, как по нему прошли американские войска, — он поведал Гитлеру о «многократных попытках отрядов моряков разрушить мост в очень опасных условиях». Он не только делал сверхоптимистичные прогнозы и безосновательные предсказания по поводу будущей подводной войны, но и указывал, насколько лучше обстояли бы дела, владей они по-прежнему бискайскими базами, — совершенно бесполезное замечание, которое он несколько раз повторял в апреле, когда русские войска практически стояли у стен Берлина. В своем журнале он записал: «Главнокомандующий флотом указывает, как велики были бы наши шансы на успех в подводной войне, если бы мы по-прежнему владели бискайскими базами».

Он постоянно обращал внимание Гитлера на примерный фанатизм контр-адмирала Фридриха Хюффмайера, недавно назначенного главой штаба командования на островах Ла-Манша. В марте 1945 года он порекомендовал его как настоящего руководителя: «Вице-адмирал Хюффмайер надеется, что сможет удерживать острова в Ла-Манше еще один год». Через несколько дней после обсуждения, держать ли острова до последнего человека или оставить, командир гарнизона был уволен, и на его место назначен Хюффмайер, а затем Гитлер приказал назначить командирами всех крепостей на западе моряков. «Многие крепости сдали, — сказал он, — но не было ни одного корабля который мы потеряли и на котором не сражались бы до послед него».

Вот к чему в конце концов свелся фанатизм Дёница. Все другие надежды к этому дню, 26 марта, были уже сметены уже не оставалось никаких упований на то, что производство истребителей воздвигнет «крышу над Германией», на что, по словам его нового адъютанта, Вальтера Людде-Нойрата, он надеялся всю предшествующую осень. Вместо этого Германия была практически превращена в руины атаками с воздуха. На центр Берлина обрушивались бесконечные ковровые бомбардировки, которые вынудили жителей превратиться в пещерных жителей. Сам Гитлер нашел себе убежище в катакомбах из бункеров на глубине 18 метров под зданием Рейхсканцелярии, где он и пытался удерживать при помощи единственного коммутатора и радиотелефона связь с военными. Именно в этот бетонный кроличий садок Дёниц являлся с рапортом каждый день.

Никаких надежд на то, что новые подлодки примут какое-либо участие в боевых действиях, уже не было. Слухи о «тайном оружии», которыми Геббельс одно время пытался поднять боевой дух, и довольно успешно, были ни на чем не основаны. Черчилля и Рузвельта между тем, казалось, совсем не тревожила угроза того, что большевизм охватит Европу; разрыв между союзниками, который предсказывали Гитлер и Геббельс, так и не произошел; и союзники продолжали требовать безоговорочной капитуляции в таких терминах, которые не оставляли сомнений в их грубых намерениях. С другой стороны, в немецких войсках кончались оружие и горючее. Систематическое производство прекратилось; Шпеер сконцентрировался на экономии того, что он мог наскрести после политики «выжженной земли» Гитлера для послевоенной жизни, чудесным образом избегая судьбы, которая предназначалась для любого генерала, открыто высказывающего свои пораженческие взгляды.

Все знали, что война уже проиграна; дороги с востока были заполнены беженцами; жуткие колонны двигались через Берлин на запад, оставляя на обочине замерзшие тела. На западе дух гражданских пал, по словам Геббельса, «очень низко, если вообще не достиг нуля». Солдаты дезертировали толпами.

В ответ на все это Гитлер установил систему разьездных военных судов. У них была власть расследовать дела и карать тех командиров. которых признавали виновными в отсутствии преданности. Были придуманы и другие методы для удержания солдат в строю; способ обращения с дезертирами генерал-полковника Фердинанда Шёрнера, Геббельс описал Гитлеру 13 марта: «Их вешают на ближайшем дереве с табличкой на шее “Я дезертир. Я отказался защищать немецких женщин и детей и поэтому был повешен”».

В этом кровавом финале, когда загнанные в угол Гитлер и Геббельс хотели заполучить себе еще хотя бы несколько недель. Дёниц помогал им со всем фанатизмом. Его лодки «Шнель», подлодки и мини-лодки Хейе продолжали делать отчаянные вылазки против караванов союзников в Северном море и вокруг Британских островов; их губили и массовая оборона с воздуха, и в случае с мини-лодками просто погода; они достигали единичных успехов в основном за счет мин, но и те не могли задержать продвижение врага даже на день. Когда из-за дефицита горючего в апреле в море не смогли выходить и оставшиеся лодки «Шнель» безнадежную борьбу продолжали мини-лодки. Выходили ли они на операции, движимые страстью к самоубийству, или нет, но результат чаще всего был именно таким. Аппараты производили слишком быстро и для совершенно другой цели: защиты побережья от высадок союзников; молодые экипажи состояли из тренированных фанатиков; некоторые действительно проявляли чудеса героизма; другие, двигаясь по наручным часам, просто терялись, а других подбирали уснувшими в своих лодках от усталости; большая же часть просто не вернулась...

Экипажи подлодок тоже несли большие потери в эти последние недели; Дёниц предсказывал, что они начнутся в начале марта, а 7 апреля он снова объяснил Гитлеру, что вокруг Британских островов сконцентрировано так много противолодочных сил что как только субмарина атакой выдает свое местоположение она практически тут же гибнет из-за того, что низкая скорость под водой не позволяет ей ускользнуть.

У Британских островов в течение месяца погибло 25 лодок, еще 11 затонули в таких отдаленных районах, как Восточное побережье США или Индийский океан, в сумме это составляло треть из приблизительно 100 боеспособных лодок, оставшихся к началу месяца; и за это время было потоплено всего 13 торговых судов противника. Между тем столь много новых лодок типа 21 было уничтожено или повреждено во время бомбежек Гамбурга и Киля, что практически лишь одна из них сумела выйти в плавание в начале мая.

Настоящей задачей флота на Балтике было обеспечивать поставки для армий в Курляндии и Восточной Пруссии и поддерживать их огнем в прибрежных операциях. Между тем с административных должностей и из числа специалистов забирали офицеров и рядовых, чтобы образовать морскую пехоту для усиления фронтов или смены регулярных гарнизонов. Дёниц в деле устранения дефицита персонала работал в тесном сотрудничестве с Гиммлером и Гитлером. 14 апреля он предложил Гитлеру 3000 молодых моряков для действий с легким снаряжением и «фауст-патронами» в тылу у противника на западе. Этих людей не учили подобной работе; это была совершенно отчаянная идея, и она кажется еще более необычной, если вспомнить, что в это время немецкие вооруженные силы на западе маневрировали открыто, хотя и осторожно, не повинуясь Гитлеру и стремясь образовать коридор для прохода американских танков к Берлину раньше, чем к нему подойдут русские. Что касается Восточного фронта, то Гудериан открыто порвал с Гитлером в том, что касалось безумных стратегий, и был отправлен в «длительный отпуск». Гиммлер вышел из фавора из-за провала войск СС на юго-востоке и его собственного провала в качестве командующего группой армий «Висла» и теперь обдумывал, как открыть переговоры о сепаратном мире через Швецию. Шпеер, конечно, открыто работал против разрушительных приказов Гитлера.

Дёниц, следовательно, был практически единственным в своей непоколебимой верности идее борьбы. Что это значило для его людей, можно понять по его приказам последнего месяца войны. На флоте происходила такая же деморализация, как и в других родах войск; те, кого посылали в море на подводных лодках, имели больше повода для непонимания, почему они должны жертвовать собой ради проигранного дела, особенно опытные унтер-офицеры и старшины, которым приходилось подчиняться молодым фанатикам-офицерам. Для тех, кто упорствовал в неподчинении, существовали штрафные батальоны на Восточном фронте. Военные суды за трусость и массовые повешения, которые обеспечивала знаменитая морская полиция, известная как «цепные псы» (Kettenhunde), служили еще одним напоминанием о необходимости хранить верность. Дёниц лично поощрял наиболее дикие меры, что видно, например, из его приказа о массовых повешениях от 7 апреля.

Из его заявлений видно, что на флоте было достаточно «пораженцев», или, как он их называл, «слабаков-интеллигентов». 11 апреля, почти за две недели до того, как британские и американские бомбардировки Гамбурга и Киля уничтожили 24 подлодки, включая 9 новых типа 21, и повредили еще 12, а также уничтожили или серьезно повредили три из шести оставшихся тяжелых кораблей, участвовавших в операциях на Балтике, он выпустил длинное объяснение, почему надо продолжать борьбу. В нем, в частности, повторялись грозные предсказания, к чему может привести капитуляция, которые он дал впервые после попытки мятежа в июле 44-го, только на этот раз он включил в свое предупреждение и участь районов, «оккупированных англосаксами»: и оттуда немцы будут в качестве «рабов» отправлены во все страны — больше всего, конечно, в Россию.

Объяснив все это, а также то, почему нельзя отступать и почему нужно хранить преданность фюреру, он перешел к самому ошеломительному выводу: лишь при помощи «железной выдержки» можно воспользоваться теми благоприятными военными и политическими возможностями, которые сейчас предоставились. О военных возможностях он ничего конкретного не сказал, «чтобы не выдать наших намерений врагу», а о политических сообщил: «Я должен сказать: слепота Европы рано или поздно пройдет, и это принесет Германии психологическую поддержку, а с ней политические возможности. Если мы сдадимся прежде времени, то не успеем воспользоваться этими возможностями. Когда мы умрем, они нам уже не понадобятся».

Этот абзац словно соскочил с уст Гитлера, так как на следующий день, 12 апреля, именно в таких выражениях фюрер инструктировал генерал-фельдмаршала Кессельринга. У фельдмаршала создалось ощущение, что Гитлер все еще надеется спастись; он много говорил о грядущей победе над русскими на Одере, о новой армии, которую он создает для разгрома союзников на западе, о новом тайном оружии и о будущем расколе между восточными и западными союзниками. Именно на эту последнюю «политическую возможность» больше всего уповали и Гитлер, и Геббельс. Гитлер проводил много времени, уставившись на портрет Фридриха Великого и вспоминая тот момент из истории Семилетней войны, который известен как «чудо Бранденбургского дома»: Фридрих в совершенно безвыходном положении был спасен внезапной смертью русской императрицы Екатерины II и последующим союзом с ее наследником. Геббельс часто читал Гитлеру отрывки из биографии прусского героя, написанной Карлейлем.

И позже, тем же вечером, по Би-би-си передали, что умер президент Рузвельт. Геббельс в полном экстазе позвонил в бункер Гитлера: «Мой фюрер, это чудо Бранденбургского дома... это поворотный пункт...» Гитлер уцепился за эту новость с истерическим восторгом и вызвал к себе Шпеера и Дёница, чтобы передать им ее лично: «Кто был прав! Война еще не потеряна. Прочтите это! Рузвельт умер». По словам адъютанта Дёница Вальтера Людде-Нойрата, на его начальника это не произвело впечатления: «Дёниц трезвомысляще ответил, что, по его мнению, в ближайшее время не следует ждать благоприятных последствий этого для немецкого народа». Но нет поводов считать, что так оно и было. Мемуары Людде-Нойрата, как и все мемуары, не отличались беспристрастностью.

Если вернуться к декрету Дёница от 11 апреля, то в нем после первой части, посвященной разбору причин для продолжения борьбы, он переходит к более конкретным вещам; требует от капитанов «ясно и целиком следовать пути солдатского долга» и безжалостно действовать против тех, кто так не делает. Если капитан понимает, что он потерял душевную силу исполнять свой долг, он должен немедленно сообщить об этом, и его понизят в чине, так чтобы его больше не тяготила ноша лидера. Его рассуждения об этом завершаются фразой, которая показывает, сколь велик был разрыв между миром, в котором жил он и, скажем, Шпеер: «Мы обязаны понимать, что должны быть выразителями воли к жизни нашего народа». И заключает: нет таких ситуаций, которые нельзя было бы разрешить героизмом; он был уверен, что все остальное означает «распад, хаос и несмываемый позор».

К 19 апреля «Кораль» почти превратился в лагерь призраков. Дёниц приказал эвакуировать штаб на новый командный пост в Плене на севере в течение марта, так как ожидаемый прорыв русских на Одере в направлении Берлина должен был угрожать и «Коралю». Сам он остался с малой частью персонала и связистов, чтобы поддерживать контакты с Гитлером, которого он посещал каждый день в его бункере; когда 16-го числа началось массированное наступление русских, он приказал своим людям быть готовыми выехать в течение часа и тем же вечером, неожиданно ощутив угрозу, отдал окончательный приказ об эвакуации.

Они выехали в Берлин незадолго до полуночи маленьким караваном и ранним утром 20-го установили походный командный пост в его доме в Далеме — как раз в тот момент, когда танки маршала Жукова, проутюжив Одерский плацдарм, прокатились мимо его покинутой ставки.

Чуть позже они с Людде-Нойратом поехали в канцелярию, как делали каждый день на этой неделе. Этот день, 20 апреля, был днем рождения Гитлера; на дорогах были противотанковые баррикады, стояли группы женщин с глазами, полными страха, и двигался на запад бесконечный поток беженцев.

Фасад нового здания Рейхсканцелярии все еще стоял; но внутри огромные мраморные стены и залы с колоннами были голые и пустые; торчали стропила, и огромные трещины разбегались по стенам и потолку. Пройдя контрольные посты с автоматчиками из СС, они стали спускаться по чугунной лестнице, ведущей в бункер Гитлера. Как раз когда они достигли дна, из своего личного помещения вышел Гитлер. Это был 56-й день его рождения. Он выглядел как старик, «сломленный, выдохшийся, сутулый, слабый и раздражительный»

В этот день присутствовала вся верхушка рейха, пожелавшая выказать фюреру свое уважение; Гитлер принимал их одного за другим в порядке старшинства чинов в своей маленькой гостиной. Что происходило между ним и Дёницем, неизвестно, но позже, на дневном совещании, когда большинство торопило его покинуть Берлин, пока еще не поздно, и лететь на юг, чтобы продолжать руководить битвой из «Бергхофа», он объявил, что назначает Дёница ответственным за оборону Северной Германии, так как было очевидно, что страна будет разрезана на две части, когда американская и советская армии соединятся.

На следующий день Дёниц посетил бункер еще раз. Это было его последнее свидание с Гитлером. Было решено, что все должны лететь в «Бергхоф», так как русские окружают Берлин и время поджимает. Дёницу посоветовали лететь, он спросил у Гитлера разрешения. Неизвестно, о чем они еще говорили и какие чувства испытывал Дёниц при виде фюрера. На Шпеера он произвел впечатление человека, цель которого была потеряна, который продолжал жить лишь по привычке. Но видел ли Дёниц в нем по-прежнему образец, единственного достойного государственного деятеля в Европе? После капитуляции он сказал американскому офицеру, который его допрашивал, что Гитлер был человеком с очень добрым сердцем; «его ошибкой, вероятно, было то, что он был слишком благороден», слишком предан своим коллегам, «которые этого не заслужили». Возможно, он действительно так считал.

Этот вопрос не столь маловажен, как может показаться, потому что когда он прибыл в свою ставку в Плене и занялся управлением северной области, то продолжал действовать как человек, абсолютно преданный фюреру.

Каковы бы ни были причины, но он отказался слушать гражданских министров и гауляйтера, через которых он осуществлял гражданское управление, когда они стали торопить его начать переговоры с англичанами — ближайшими из западных союзников, чтобы освободить силы для сдерживания натиска русских. Именно этого уже давно добивался Генеральный штаб сухопутных войск и Гиммлер, который тоже прибыл в северную зону и теперь пытался добиться этого через шведский Красный Крест. Дёниц прекратил все обсуждения по этому поводу, сказав, что никто не имеет права сходить с пути, указанного фюрером, и вновь озвучил взгляды Гитлера на уничтожение, которое грозит немецкому народу в случае капитуляции.

Но, отвергая сепаратный мир, он на самом деле был гораздо ближе к реальности, чем гражданские, которые ему это советовали, и чем сам Гиммлер; во-первых, потому, что союзники ясно дали понять, что они примут только безоговорочную капитуляцию и, соответственно, никакой возможности переброски вооруженных сил на другой фронт просто не будет; во-вторых, оперативный контроль по-прежнему, по крайней мере номинально, был в руках Гитлера, и, что более важно, в его собственной северной зоне находились сорвиголовы-генералы, такие как генерал-фельдмаршал Эрнст фон Буш, которые отвергли бы любой приказ, исходящий не от Гитлера, и тогда наступил бы хаос и немцы стали бы сражаться с немцами. Это было то, за что Дёниц критиковал июльский заговор, и теперь это было гораздо важней для него, чем тогда, ибо сейчас, хотя он и был облечен властью в своей зоне, на самом деле ему были верны лишь моряки, которые не были обучены воевать на суше.

Более реальную проблему, чем гражданские, представлял собой Гиммлер. С высоты своей власти он рассматривал себя как естественного преемника Гитлера. Законный наследник, Геринг, был уже давно не в фаворе. Людде-Нойрат вспоминал рассказ Гиммлера, когда он был гостем Дёница на ужине в октябре 1944 года, — о фразе Геринга: «Черт возьми! Если бы покушение удалось, то разбираться со всем пришлось бы мне!» После рассказа Гиммлер расхохотался, а затем, внезапно посерьезнев, повернулся к Дёницу: «Как бы то ни было, в одном можно быть уверенным, герр гросс-адмирал. Рейхсмаршал не может быть преемником».

Теперь и Гиммлер тоже потерял доверие Гитлера, но все еше имел значительную власть и большую уверенность в себе — последняя лишь усилилась 23 апреля, когда Геринг был официально лишен всех своих постов после того, как из его южной штаб-квартиры пришло сообщение, которое Гитлер ошибочно принял за попытку узурпации власти. Надежды Гиммлера на заключение мира основывались на том, что он считал: западные державы примут его как главу государства.

Теперь назначение Дёница фюрером северной зоны включало в список преемников и его. Гиммлер, кроме того, должен был знать, что о Дёнице говорилось как о возможном преемнике в Рейхсканцелярии в то самое время, как он поставил под сомнение качество работы Геринга как главы люфтваффе. Дёниц, со своей стороны, знал, что не сможет поддерживать внутренний порядок в своей зоне без Гиммлера, что Гиммлер тоже, конечно, знал. Ситуация была чрезвычайно деликатной.

Тем не менее, оба хорошо сработались, что им пришлось сделать для того, чтобы предотвратить тотальный хаос; по словам главы личной охраны Гиммлера, штурмбанфюрера СС Гейнца Махера, его шеф каждое утро ездил в штаб-квартиру флота в Плене.

Естественно, они думали о преемнике. Гитлер решил не покидать столицу 22 апреля вместе со всеми. Это решение поддержал Геббельс своим планом устроить грандиозный финал в стиле Вагнера посреди дымящихся руин города в качестве своей последней услуги фюреру и потомству. Обстоятельства, в которых фюрер объявил о своем решении, должны были быть известны и Дёницу и Гиммлеру, так как о них говорили в оперативном штабе Верховного командования, который переехал во временную штаб-квартиру в Ной-Роофене, у Рейнсберга, в 100 километрах к северу от Берлина. Кейтель и Йодль стали свидетелями необычной сцены в бункере во время ежедневного совещания. Гитлер, бушуя по поводу предательств, вдруг мертвенно побледнел и прерывающимся голосом сказал, рыдая: «Мне надо застрелиться».

Так как было ясно, что Берлин долго не продержится, вопрос о том, что случится, когда Гитлер покинет сцену, часто обсуждался. Дёниц явно высказал свою готовность служить под началом Гиммлера. Несмотря на это, он не знал о попытках Гиммлера связаться с западными державами — по крайней мере, он выказал полное неведение, когда его спросили об этом по телефону из Ной-Роофена 28 апреля. Один иностранный бюллетень открыл потрясающую новость: предложение Гиммлера было отвергнуто на том основании, что капитуляцию должен принять также и Советский Союз. После этого звонка Дёниц связался с Гиммлером, и через полтора часа — в 17.20 рейхсфюрер СС позвонил в Ной-Роофен, чтобы сказать, что это ложь!

К этому времени запас оптимизма Дёница, казалось, исчерпался. Во время визита в ставку Кейтеля днем раньше, 27-го, он узнал об ужасном распаде армии, о том, что командиры на севере принимают все решения самостоятельно, что войска и гражданские толпами бегут на запад с одной только мыслью — не попасть в руки большевиков и что ясно одно — продвижение русских от Одера невозможно остановить. Он узнал и о том, что ситуация с горючим и оружием близка к катастрофе: как только падет Мекленбург, запасы продовольствия и вооружения закончатся и будет буквально нечем воевать; кроме того, Берлин был окружен — русские сомкнули кольцо с американцами на юге.

По словам его зятя, Гюнтера Хесслера, Дёниц вернулся из Ной-Роофена уверенным, что дальнейшее сопротивление невозможно и, следовательно, бесполезно и что никакого преемника у Гитлера после падения Берлина не будет. Он по секрету сказал Хесслеру, что предложит флоту сдаться — после предположительной смерти Гитлера, а сам, чтобы не запятнать свой флаг позором, будет искать смерти в бою. Хесслер якобы спросил его, не будет ли лучше остаться у власти, чтобы сдержать хаос, но Дёниц ответил, что в том хаосе, который наступит, будут потеряны все ценности и для будущего Германии будет лучше, если окажется, что были люди, которые имели мужество сделать правильные выводы, не думая о себе.

Вечером 28-го новость о мирном предложении Гиммлера западным державам достигла бункера Гитлера. Это было страшным потрясением: «верный Генрих» оказался предателем! Гитлер впал в очередной припадок бешенства, забегал, волоча ногу, по коридорам бункера, выпаливая новость всем, кого там встречал. Он ворвался в комнату, где новый глава люфтваффе Роберт Риттер фон Грейм оправлялся от ран, полученных им в то время, как он летел в столицу для того, чтобы получить это назначение! Гитлер приказал ему лететь немедленно в штаб-квартиру Дёница и арестовать Гиммлера.

Грейму помогли подняться по ступенькам бункера с его костылями и дойти до места, где стоял легкий самолет, на котором он и пилот Ханна Рейч, разделившая с ним опасное путешествие в Берлин, вырулили по широкому проспекту, ведущему к Бран-дербургским воротам, откуда уже тянуло порохом, и беспрепятственно взлетели над монументом. Пока они уходили из города, Гитлер готовился к предпоследней церемонии своего театрального ухода из жизни — свадьбе со своей давней любовницей Евой Браун. После формальностей все выпили шампанского, и в два часа ночи Гитлер покинул общество, чтобы продиктовать свое завещание. Он отказался принять ответственность за войну и за гибель и страдания миллионов людей; все это было лишь результатом «международного финансового заговора» евреев. После этого, подтвердив, что он намерен закончить жизнь в столице той страны, которой он отдавал все до последнего тридцать лет, он проклял Геринга и Гиммлера за их секретные переговоры и вычеркнул из всех своих списков.

«Чтобы дать немецкому народу правительство, состоящее из честных людей, которые выполнят обязательство дальше продолжать войну всеми средствами, я назначаю в качестве руководителей нации следующих членов нового кабинета: рейхспрезидент — Дёниц, рейхсканцлер — доктор Геббельс, министр партии — Борман...»

Далее следовал длинный список других должностей, из которых Дёницу достались также посты военного министра и главнокомандующего ВМФ. Учитывая, что сам Гитлер сочетал в себе посты рейхспрезидента и рейхсканцлера и что он знал о намерении Геббельса, которого он назначил рейхсканцлером нового правительства, умереть в бункере вместе с ним, представляется, что он намеревался передать Дёницу всю полноту власти как фюреру. Это же ясно и из того, что он назначил его военным министром.

Решение Гитлера остаться в столице рейха было из тех, что сопровождали всю его карьеру: решение, которое помещало его в безвыходное положение. В последний раз выбор был: или смерть, или победа. И он все еще надеялся на победу и поздно вечером 29-го послал возмущенное послание Кейтелю, который сдерживал наступление русских, с вопросом: где же те части, что освободят столицу, и почему они не атакуют? Кейтель после долгих размышлений рано утром 30-го написал ему правду: этих частей просто нет. В бункере это было воспринято как еще одно предательство, и Борман послал сообщение Дёницу, обвинявшее Кейтеля и призывающее бороться с предателями.

Дёниц между тем еще в предыдущий день встретил шефа люфтваффе на костылях и его верную подругу, и они передали ему, что он должен арестовать Гиммлера; теперь от него требовались безжалостные действия против Кейтеля и Верховного командования. Ситуация сложилась ужасная, и его возможная смерть в бою теперь, как вспоминал Людде-Нойрат, казалась единственным выходом. В довершение всех бед гауляйтер Гамбурга Карл Кауфман решил избежать дальнейшего кровопролития и разрушения города и сдать его британцам, а если понадобится, поднять своих людей против тех немцев, которые захотят ему помешать. Проблема Гамбурга обсуждалась на совещании этого дня с Гиммлером: на нем, по словам Людде-Нойрата, Дёниц разработал послание Кауфману. Интересно, что, несмотря ни на что, Дёниц сохранил голову на плечах и свое прекрасное ощущение приоритетов: в послании говорилось, что самой важной задачей военного руководства сейчас является спасение страны и населения от большевиков; для этого необходимо держать открытыми ворота на запад, за линию раздела, которая отделяла друг от друга оккупационные зоны, обозначенные союзниками еще в Ялте, и держать надо было линию Эльбы, то есть Гамбург. Разрушения здесь — это плата за тысячи немецких жизней на Востоке, и это является лучшим вкладом, который он, Кауфман, может принести своему народу.

Тем временем в Берлине Гитлер, получив сведения, что русские танки находятся в нескольких кварталах от Рейхсканцелярии, и зная, что никакая армия на помощь не явится, потерял надежду окончательно. Вскоре после 3 ночи утра он и его жена попрощались с обитателями бункера и отправились в свое частное помещение, чтобы совершить совместное самоубийство. Они расположились на двух концах маленькой софы. Он раздавил зубами капсулу с ядом и более или менее одновременно с этим нажал на курок своего «вальтера» у правого виска, она раскусила свою капсулу в тот момент, когда грянул выстрел. Через несколько минут потрясенные адъютанты ворвались в их комнату, после чего оба тела вынесли в изрытый воронками сад при канцелярии и кремировали согласно данным инструкциям.

Через два часа Борман послал Дёницу сообщение, обычно рассматриваемое как весьма двусмысленное, так как в нем ничего не говорилось о смерти Гитлера: «Гросс-адмирал Дёниц! Вместо бывшего рейхсмаршала Геринга фюрер назначил вас, герр гросс-адмирал, своим преемником. Письменные подтверждения вам высланы. Вам следует немедленно принять меры, которых требует сложившаяся ситуация. Борман».

Это сообщение было получено в Плене в 18.35. Впервые Дёниц узнал о том, что Гитлер выбрал его в преемники. Он был потрясен. Шпеер, который прибыл к нему для обсуждения ряда вопросов, присутствовал при том, как Людде-Нойрат подал ему послание, и сам он тоже был потрясен; по словам Людде-Нойрата, прошло несколько минут, прежде чем он пришел в себя и начал поздравлять. Однако теперь вопрос был в том, как воспримет эту новость Гиммлер! Было ясно, что необходимо принять меры предосторожности. Людде-Нойрат нашел корветтен-капитана Петера Кремера, аса-подводника, который возглавлял отряд охраны штаб-квартиры флота, и объяснил ему ситуацию. Вместе они разместили людей между деревьями, чтобы не вызвать подозрений рейхсфюрера.

Но они недооценили адское чутье рейхсфюрера СС. Он только что вернулся от Дёница, и путь занял много времени из-за постоянных атак дороги союзниками, а теперь его вызывали снова. Он приказал взять Махеру как можно больше людей.

Махер, начальник его охраны, вояка и ветеран дивизии СС «Дас Рейх», взял с собой 36 человек, и они двинулись обратно в Плене колонной открытых «фольксвагенов» и броневиков. Они прибыли к штаб-квартире в темноте, при свете луны. Махер немедленно почувствовал, что что-то не так. Он увидел, что к ним идет офицер с Рыцарским крестом на шее, это был Кремер. Обернувшись, Махер заметил и его людей, спрятавшихся между деревьями.

Но резни не было; Гиммлера проводили в комнату Дёница, и они стали беседовать там, пока Людде-Нойрат и Кремер развлекали Махера и двух адъютантов Гиммлера в столовой по соседству. О том, что произошло между Дёницем и Гиммлером, мы знаем лишь из краткого рассказа Дёница, который звучит слишком мелодраматично. По его словам, он положил на стол под бумаги свой пистолет со снятым предохранителем. Когда вошел Гиммлер, он вручил ему послание из Берлина и попросил прочитать, следя за его выражением лица. Сначала на лице показалось удивление, потом недоверие, а потом оно побледнело. Затем Гиммлер встал, поклонился и сказал: «Позвольте мне быть вторым человеком в вашем государстве». Дёниц сказал ему, что об этом и речи не может быть: у него просто нет для него работы, после чего Гиммлер ушел. Был один час ночи.

Неизвестно, действительно ли все было так. Мог ли Гиммлер так быстро оценить ситуацию? В конце концов, он был не слишком умным человеком и вся его карьера зиждилась на абсолютной власти фюрера. Как только эта основа исчезла, он ощутил, что должен предложить свои услуги человеку, которого фюрер выбрал себе на замену. Но вряд ли Дёниц отвечал ему так откровенно. Он тесно сотрудничал с Гиммлером и знал, что, несмотря на все свои мысли и чувства, он не может позволить себе отказаться от него и его полицейских сил и безжалостных бойцов; будь он сам в сильном положении, как намекает этот рассказ, он бы арестовал и казнил его еще в предыдущий день, когда прилетел фон Грейм с приказом об этом самого Гитлера.

Как бы то ни было, теперь Дёницу пришлось отказаться от своей идеи искать смерти в бою. Близкие коллеги, как Годт, заметили в нем перемену. Теперь у него была какая-никакая, но высшая власть. Как он записал позже: «С моего сердца спал груз».

Он написал Гитлеру благодарственное письмо, уверяя его в своей преданности и в том, что он будет продолжать войну за германский народ. Борман ответил ему подтверждением завещания. И только в 3 часа ночи пришло последнее подтверждающее письмо из бункера канцелярии.

«Гросс-адмирал Дёниц. Фюрер умер вчера в 15.30. Завещание от 29.04 передает Вам должность рейхспрезидента, доктору Геббельсу должность рейхсканцлера, рейхсляйтеру Борману — должность партийного министра, рейхсминистру Зейсс-Инкварту — должность министра иностранных дел. По приказу фюрера завещание было отослано из Берлина Вам и фельдмаршалу Шёрнеру и для будущей публикации. Рейхсляйтер Борман собирается прибыть к Вам сегодня для прояснения положения. Форма и время объявления войскам и общественности оставляются на Ваше усмотрение.

Подтвердите получение, Геббельс, Борман».