Повести современных писателей Румынии

К полудню стало невыносимо жарко.

Казалось, что горячий, сухой воздух буквально загорелся и над опустевшим пляжем вьются очертания огромных прозрачных языков пламени. Солнце осветило все, вплоть до капелек влаги, спрятанных в листве плакучих ив, обозначивших излучину реки у полустанка; сдержанно, спокойно покачиваясь, они будто плакали, роняя маслянистые тяжелые слезы. Время остановилось — жестокое, сводящее с ума пекло лишило его сил…

I

Прислонившись к дощатой стене ресторана «Чайка», чернявый старшина милиции курил без всякого удовольствия. Наглухо застегнутый форменный китель из грубого сукна душил его. Зной смягчил суровые, резкие черты его лица, и сейчас словно проявился его спокойный, кроткий нрав добродушного человека.

— Эй, товарищ, вас хватит солнечный удар, — обратился он вдруг к Томе, который находился в двух шагах от него, на самом солнцепеке.

Официант Тома сидел на террасе в одних брюках и дремал, уронив голову на столик. Его сильно покрасневшие плечи покрылись какими-то странными пятнами молочно-розового цвета.

— У вас спина как у вареного рака, — продолжал милиционер монотонным голосом, едва скрывая томившую его скуку. — Весь будете в волдырях, так и до беды недалеко, поверьте уж мне. Наденьте что-нибудь. Или идите сюда, в тень… Ей-богу, худо вам придется!

— Не придется, — глухо прозвучал голос из-под волосатых рук, лежащих на столе вокруг головы. — Я привык. Могу сидеть на солнце сколько влезет. У меня хорошие пигменты!

Старшина бросил сигарету; описав кривую над перилами, она опустилась на песок пляжа, но не погасла, от нее все еще шел голубоватый дымок.

— Что у вас?

— У меня хорошая пигментация кожи, — уточнил официант, почувствовав, как за уши потекли струйки пота.

— Вот как?! — удивился чернявый. — Что ж! Если вы говорите, что у вас… такая штуковина, тогда другое дело: можно сидеть на солнце.

Река несла с гор чистые воды. На другом берегу, за пляжем, два крестьянина дремали на скамейке перед полустанком, у высокой железнодорожной насыпи. Разомлевшие от жары, они медленно клонились друг к другу — вот-вот стукнутся головами. Но тут они оба вздрагивали как по команде и принимали прежние позы, но тотчас же, словно два лунатика, снова начинали клониться друг к другу.

Старуха в черном, неся охапку травы, спускалась с насыпи, направляясь к узкому горбатому мосту через реку, соединяющему территорию полустанка с пляжем. С террасы старшина видел приближающуюся фигуру женщины; она показалась ему знакомой, но он не мог вспомнить, где встречал ее.

— Когда они обещались приехать? — спросил Тома, поднимая голову и жмурясь от яркого света.

— Сам не знаю. Должны бы уже быть здесь, — ответил старшина.

— С народом вам повезло, — заметил официант, переплетая пальцы и щелкая каждым по очереди, будто с удовольствием прислушиваясь к треску костяшек.

— С каким еще народом? — не понял старшина.

— С здешним, — кивнул Тома в сторону пустого пляжа, затем встал и взял со спинки стула белоснежный свежевыглаженный халат. — Обычно здесь светопреставление, — пояснил он, одеваясь. — Как хлынут пиво дуть или еще чего, хочется бежать куда глаза глядят! Вот потому-то я и говорю, что вам очень повезло.

Старшина повернул голову и взглянул через плечо на высокую трибуну нового стадиона, отделанную глазурованным кирпичом. С террасы видна была лишь задняя часть трибуны, скрывавшая находящихся там людей; но до пляжа доносился глухой рев толпы, сквозь который время от времени отчетливо пробивались отдельные выкрики.

— Это предусмотрели, — пояснил старшина. — Выбрали специально такой день, не то худо пришлось бы. Народ-то любопытный, ему всегда надо знать, что да как! Все ринулись бы сюда.

— Да, такой уж он, этот народ, — согласился Тома и зевнул. — Как что-нибудь из ряда вон выходящее, его разбирает любопытство, он распаляется, и, как ринется, не удержишь!

— Вот именно, — желчно отозвался старшина и продолжал ворчливым тоном, будто беседовал сам с собой. — Приспичит ему — ринется и в душу к человеку лезет! Готов залезть тебе в душу, когда ты и не подозреваешь… Такой уж он есть, этот народ — всюду лезет! А что поделаешь?

— Ничего. Ничего с ним не поделаешь! — И Тома поморщился: халат жег ему плечи.

Далеко, у вокзала, хрипло засвистел паровоз. Старуха уже дошла до середины моста, легко покачивавшегося от ее шагов.

Где-то между ивами тонко, пронзительно вскрикнула птица. Тома попытался ее разглядеть.

— Едут! — встрепенулся старшина и привычным жестом поправил висящую на боку кобуру.

Издавая оглушительные гудки, «газик» объехал террасу и резко, со скрежетом затормозил; за ним тянулось огромное облако пыли. Старшина взял под козырек. Тома невольно сделал такое же движение — поднял руку, но не устоял перед соблазном и незаметно, кончиком пальца ощупал только что зарубцевавшийся шрам на темени.

Одна из дверок распахнулась; полный человек в белом летнем помятом костюме из тонкой ткани вылез тяжело дыша из машины, пот лил с него градом. Обмахиваясь соломенной шляпой с промокшей тульей, он подошел к ожидавшим его на террасе мужчинам.

— Здравия желаю, товарищ майор, — обратился к нему старшина. — Все в порядке, все подготовлено: можно начинать.

— Хорошо, Думитреску, — ответил, не глядя на него, вновь прибывший дрожащим от усталости голосом. — Хорошо, — повторил он, обливаясь потом и силясь достать платок из внутреннего кармана пиджака.

— Прошу, товарищи, — пригласил он сидящих в машине.

Стали выходить по одному: сперва оператор Шерер, волоча походный ящик с аппаратурой; затем Дрэган, секретарь партийной организации фабрики по производству бочкотары, неся на плечо треножник кинокамеры; и наконец, Павелиу, директор вечернего отделения местной средней школы.

Последними вышли двое: небритые, грязные, с измученными от бессонницы лицами, они отошли в сторонку, чтобы не мешать. Все это время «газик» не переставал оглушительно гудеть.

Майор подошел к машине:

— Что ты делаешь, парень? Зачем гудишь?

— Это не я, товарищ майор, — плаксивым тоном стал оправдываться шофер. Он был совсем молоденький, видимо, еще ни разу не брился и казался подростком, несмотря на синюю милицейскую форму.

— Как не ты? — удивился майор. — Сейчас ты разве не гудишь?

— Что-то там заело! — объяснил впавший в отчаяние юноша, безрезультатно стуча кулаком по кнопке в середине баранки.

Крестьяне, дремавшие на скамейке перед полустанком, проснулись и уставились на пляж помутневшим ото сна взором.

— Отключи его! — крикнул майор, чтобы его могли услышать. — Заставь его замолчать! Потом уж посмотришь, что с ним стряслось.

Юноша выскочил из машины и поднял капот. Покопавшись во внутренностях двигателя, он выругался и дернул что-то. Раздался сухой треск, и гудок сразу оборвался. В неожиданно наступившей тишине отчетливо донеслись до самого пляжа голоса крестьян.

— Слышь, Ион! — сказал тот, что постарше, с седыми подстриженными ежиком волосами.

— Ну? — пробурчал второй в ответ.

— Ион, слышь, Ион! — продолжал первый.

— Ну? — отозвался второй, готовый снова уснуть.

— Я думал, кабы… да ладно!

— Чего?

Первый заколебался.

— Кто его знает!

— Ну, чего тебе?

— Да ничего!.. — И он закрыл глаза. — Чего может быть? — глухо пробормотал он и стал медленно клониться в сторону своего товарища.

Стадион снова заревел, на сей раз громче; из-за ив вспорхнула испуганная птица, взвилась прямо вверх, некоторое время парила на месте, затем стала осторожно опускаться, плавно описывая все более широкие круги, чтобы в конце концов скрыться где-то за полями коллективного сельского хозяйства, раскинувшегося у подножия гор за городом.

— Эй, немец! — позвал майор.

— Слушаюсь! — встрепенулся Шерер и часто заморгал, пытаясь обнаружить того, кто его окликнул; он как раз снял очки и протирал запотевшие стекла.

— Надо торопиться. Сколько времени вы будете устанавливать эту чертовщину?

Шерер надел очки.

— Сейчас, товарищ майор. Все будет готово самое позднее через пятнадцать минут.

— Хорошо! — согласился майор. — Посмотрим! Помощники нужны?

— Нет. Только мешать будут!

— Хорошо! — повторил майор и посмотрел на часы. — Видимо, прошла половина первого матча, — пробурчал он себе под нос — Значит… м-да: впереди еще добрых три часа! Все равно надо торопиться.

— Не желаете ли пива? — спросил Тома, который все время держался около, готовый ему услужить.

— Нет, — отозвался майор.

— Я специально поставил на лед несколько бутылок.

— Нет, милый, спасибо! — отказался майор и, повернувшись спиной к официанту, зашагал прочь.

— Может быть, завести музыку? — крикнул ему вслед Тома, будто ощущая потребность внести свою лепту в то, что будет происходить в дальнейшем.

Майор, не удостоив его ответом, обратился к двум парням:

— Подождите где-нибудь подальше! Я позову вас.

Вуйкэ — верзила с разбитыми губами, в тренировочном костюме, на куртке которого можно было разглядеть эмблему спортивного клуба, — первым направился к берегу реки. Рипу молча пошел за ним. Тонкая трикотажная футболка с чересчур короткими рукавами и черные брюки в обтяжку подчеркивали его стройность юношеской фигуры. Его крепкие загорелые руки, слегка согнутые в локтях, с чуть раскрытыми ладонями — будто готовыми за что-то ухватиться — покачивались на ходу.

Они сели на траву в тени опоры моста, и старуха, проходившая наверху, даже не увидела их.

Тихо, монотонно журчащая река лениво текла у их ног. Лишь изредка в ее глубинах короткой молнией сверкала какая-нибудь рыба.

Старуха остановилась посреди пляжа, положила на песок свою ношу и, согнувшись, принялась под палящим солнцем раскидывать собранные травы. Ее черная одежда резким пятном выделялась на раскаленном добела песке.

— Жестокость! Жестокость и отчужденность! Вот два свойства, характерных для мира, в котором мы живем; два атрибута современного мира! Они особенно проявляются у молодежи; у нас, правда, они не столь часто встречаются, но в других странах достигли угрожающих масштабов. Разве я не прав?

— А чем, по-вашему, можно объяснить подобное явление? — поинтересовался майор, которого раздражала никому не нужная высокопарная болтовня директора.

Павелиу широко расставил ноги и прочно угнездился на месте, будто приготовился произнести речь. Дрэган достал сигарету, затем спички, но не закурил; держа сигарету в одной руке, а коробок спичек — в другой, он глядел на директора и ждал, пока тот заговорит. В течение долгих лет работы активистом, да и позже он научился внимательно выслушивать людей, обращающихся к нему по самым разным вопросам — выслушивать молча. Выводы он делал потом, в спокойной обстановке.

Вот и сейчас он приготовился слушать, но директор ничего не добавил; он заложил руки за спину, похлопывая ладонями одна о другую, и, поглощенный своими мыслями, отошел, ступая, словно цапля, на своих высоких тонких ногах.

— Что с ним творится? — поразился Дрэган.

— Что творится? — сказал майор. — Несчастный он человек!

— Все эта история с ребенком? — спросил Дрэган.

— Да. К тому же он начал пить тайком: пьет страшно! Однажды вечером его случайно нашли два ученика и привели домой — он едва дышал! Вероятно, за тем он и сейчас пошел.

— Скверное дело!.. — пробормотал Дрэган. — Неужели ничего нельзя сделать?

…С трибун донесся короткий осуждающий стон. К полустанку подъезжал поезд, паровоз был виден далеко в поле — то ли он двигался, то ли ждал у семафора, понять было трудно. Но вскоре поезд должен подойти к платформе…

— Боюсь, что нет! — ответил майор, глядя в сторону полустанка. — В каждом человеке заложено что-то сугубо личное… нечто вроде тайника. И чем беспомощнее человек, чем меньше он способен мужественно встретить горе, одним словом — чем он слабее, тем глубже запрятан этот тайник, тем труднее его обнаружить. Вот Павелиу зарылся в свою… берлогу, никому и ничему нет туда доступа. Вряд ли можно что-нибудь сделать!..

Дрэган, слушавший его внимательно, сдвинул брови:

— Не понимаю тебя! — произнес он.

— Одно дело, Дрэган, упасть на колени, когда тебя стукнули по голове: в этом есть своя логика; но другое дело — стоять на коленях и отказываться от помощи, когда тебя пытаются поднять на ноги! Ни на что не реагировать. Быть совершенно безучастным ко всему, что делается вокруг! Именно так обстоит дело с Павелиу.

Они стояли рядом, облокотившись о перила террасы, и глядели на приближающийся к полустанку поезд. Стали видны вагоны — товарный состав.

— Возможно, ты и прав, — тихо проговорил Дрэган, немного погодя. — Как бы там ни было, дело скверное, хуже некуда!..

— Да, из рук вон плохо! — подтвердил майор так же тихо и улыбнулся впервые за все время.

Улыбка получилась странной — его лицо исказила гримаса, выражающая не то грусть, не то боль; заметив это, Дрэган почувствовал, что краснеет.

— Извини, — прошептал он, — надо же было мне именно с тобой обсуждать такие вещи; именно сейчас!..

— Ну и чудак! — успокоил его майор. — Неужто мы стали сентиментальными?

Вдруг он разразился смехом.

— Неужели мы стали сентиментальными, старик? Как же так? «Где наша задница?»

Дрэган рассмеялся, в свою очередь. Много лет тому назад, на фронте, сидя в одном окопе, когда земля крошилась вокруг них под ударами германской артиллерии, они спрашивали друг друга: «Что ты там делаешь, старик? У тебя так трясется задница, что весь окоп ходуном ходит!» — «Ни черта она не трясется, — отвечал другой, — просто ягодицы мои затеяли между собой драку, не знаю, что на них нашло!..» Подобный ответ значил для каждого, что второй жив…

Майор повернул голову к террасе «Чайки» и крикнул:

— Ну как, немец, готово?..

— Сию минуту, товарищ майор! — отозвался Шерер, усиленно протирая очки; кабели, перекинутые через оба плеча, стесняли его движения.

— Давайте, жмите, а то не управимся до темноты.

Шерер ввалился в ресторан, волоча за собой кабели.

Вагоны медленно катились мимо станции; тянувший их пыхтящий паровоз был уже далеко. Проезжали друг за другом новенькие, блестящие вагоны-цистерны, платформы с легковыми автомобилями последней модели, покрытые непривлекательным, но необходимым защитным слоем смазки; огромные вагоны-холодильники с яркими надписями на различных языках; затесался в состав один старый, ветхий вагон с дребезжащими тормозными колодками… Затем опять пошли новые, до отказа нагруженные свежевыкрашенными станками, о назначении которых было трудно догадаться.

В последнем вагоне везли манекены для витрин: обнаженные мужские и женские тела в прозрачных полиэтиленовых мешках валялись как попало — некоторые в откровенно непристойных позах.

И, наконец, запыхтел второй паровоз, толкающий состав, то и дело выпуская между колесами густые облака пара. Поравнявшись с платформой, он издал резкий — будто торжествующий — свисток, от чего старик с коротко, по-военному остриженными волосами проснулся и вскочил на ноги.

Другой тоже проснулся.

— Чего тут, а? — в недоумении пробормотал он, пытаясь понять, на каком свете находится.

— Ничего, — проворчал старик, усаживаясь на место, и выругался сквозь зубы. — Чего может быть? — добавил он и зевнул, окинув взглядом пляж.

— Тогда… чего ты все?! — прошептал его товарищ, борясь со сном. — Чего ты?.. А то ведь?! М-да!

— …Слышь, Ион! — через какое-то время буркнул старик и задремал.

— Ну? — словно эхо, отозвался второй.

— А что, ежели?.. Я говорю, что ежели…

Он хотел предложить вместе пойти на другой берег и выпить по бутылке холодного пива, чтобы хоть немного забыть об этой треклятой жаре, а то совсем мозги расплавились. Но, вместо того чтобы высказать эту мысль, он медленно стал съезжать набок и не успел заметить, что его напарник, которого уже сморил сон, клонился к нему.

Тем временем за рекой старуха разбросала по пляжу все травы и выпрямилась; лицо у нее сморщилось — сильная боль пронзила поясницу. Она осмотрелась вокруг, но ничего нового не увидела: все те же ивы, которые ей попадались на глаза каждый день, — такие же старые, сухие, годные только на щепки для растопки зимой; ничего нет в них хорошего! Железная дорога? Пропади она пропадом! Таскает людей взад-вперед без толку! Гора? Да ну ее — одни спортсмены, какие-то там турбазы, горячая вода, телевизор — сплошная ерунда! Только нынешней зимой погибли пятеро из Арада — заблудились во время метели и замерзли! Лишь одного нашли весной у какого-то колодца — весь истлел, наполовину изгрызен зверьем. Она сама так слышала.

…Сердитая на все и вся старуха пустилась в обратный путь, направляясь к мосту.

— Ты ее знаешь? — спросил Дрэган майора, который долго глядел старухе вслед.

— Нет, — ответил майор, снимая шляпу.

Он обтер потную макушку платком, затем помахал им перед собой. Шляпу он повесил на одну из труб, поддерживающих перила террасы, продолжая обмахиваться платком, пока тот чуть-чуть просох. Разговаривая, он промокнул им щеки:

— Знаешь, Дрэган, моя жена собирается уехать к родителям в Брашов… Не смотри на меня так! Я был в суде, поэтому опоздал! Ведь все равно рано или поздно надо было с этим покончить, правда?

Он закрыл глаза и вытер их платком по очереди.

— Я ее не осуждаю, — добавил он и смущенно засмеялся. — Нельзя быть замужем только три дня в неделю!

Скомкав платок, он сунул его в карман.

— Мне нужны деньги, — продолжал он. — Она хочет уехать немедленно, так всегда бывает в подобной ситуации. Я ее понимаю… не мог бы ты дать мне взаймы?

— Готово, товарищ майор, — раздался за их спиной голос Шерера.

— Скажи, Нику, — произнес Дрэган, оставляя без внимания слова майора, — что они натворили, эти парни? Весь город шумит!

Майор стал застегивать пиджак, тяжело дыша:

— Неделю назад, вечером, напились здесь и затеяли драку. Официант попытался их разнять, и они разбили ему голову. Сломали тот ларек (он показал на деревянное строение, похожее на карточный домик), затем, продолжая драться, оказались на берегу, и тот верзила — его зовут Вуйкэ — свалился в реку. Не приди на помощь железнодорожник, который случайно оказался поблизости, парень наверняка утонул бы. Они вроде и ножи пустили в ход, но это точно не установлено… Одним словом, — подытожил он после небольшой паузы, — во-первых, явное хулиганство; во-вторых, нанесение ущерба государственному имуществу; в-третьих, — и это самое серьезное, — покушение на жизнь человека! Если бы не вмешались вы, работники фабрики, они попали бы под суд и их могли приговорить к тюремному заключению от шести месяцев до восьми лет — это по самым скромным подсчетам!

— Ты уверен, что ничего другого не было? Весь город говорит, будто…

— Да пошел он, знаешь куда, этот город! — неожиданно грубо оборвал его майор. — Пусть лучше заботится о своих делах!

Он сразу смягчился и объяснил, как бы делая вывод:

— Это маленький город, Дрэган… Всех заедает скука! Чем же им заниматься? Вот и рождаются разные слухи, сплетни всякие. — Он неожиданно рассмеялся. — А знаешь ли ты, что в данный момент я живу с женой Павелиу? Что именно из-за этого он пьет, а не потому, что пять месяцев назад его дочурка свалилась с последнего этажа дома-«башни» и ее буквально перерезал пополам проезжающий мимо самосвал? Тебе это известно?

Дрэган полез за сигаретами, но его рука с трудом отыскала карман. Майор похлопал его по плечу.

— Брось! Не хмурься так. И мне случается пошутить! Я не хуже тебя знаю, что городок не только сплетнями занимается; но порой возникает необходимость не придавать значения людской молве. Если все принимать на веру, добрая половина из нас попала бы в категорию правонарушителей.

Перед ними вырос старшина и вяло щелкнул каблуками:

— Можно начинать, товарищ майор! Позвать их?

Встрепенувшись, майор поглядел на него молча, затем приказал:

— Зови их! Зови, Думитреску, да… Быстро!

Его лицо сразу стало серьезным, озабоченным; Дрэган, собравшийся спросить, сколько ему нужно денег, решил это сделать позже и зашагал вслед за ним.

Но каково же было его удивление, когда майор, не оборачиваясь, бросил ему:

— Ты помнишь, Дрэган, как я познакомился с Юлией?

— Нет, — солгал Дрэган.

— Это произошло лет десять назад, где-то около Синайи. Я был тогда капитаном. Мне удалось схватить одного идиота, заведующего кооперативом, за которым гонялся от самой Тимишоары — он прикарманил в кооперативе большую сумму. Но идиот успел пырнуть меня ножом в бедро, шрам у меня остался по сей день, черт бы побрал этого остолопа! Вокруг собралась уйма народа… Она тоже там находилась. И знаешь, Дрэган, что она сделала?

— Что? — пробормотал Дрэган, который уже несколько раз слышал эту историю.

— Отвесила мне две пощечины! Такие пощечины, что у меня в ушах зазвенело! Позже, когда мы поженились, она объяснила, что ей стало страшно от этой общей суматохи и, особенно, ее испугал вид крови, хлынувшей из моей ноги. Но тем не менее она никогда не смогла понять, что с ней произошло в ту минуту: что именно заставило ее ударить меня.

II

Вуйкэ сидел на траве, отвернувшись, и, глядя вдаль на гору, старательно скреб живот, запустив руку под куртку. Рипу сидел рядом, опершись локтями о колени и обхватив голову руками. Тонкий дешевый браслет из позолоченного металла, который он носил на левом запястье, соскользнул к локтю, и он чувствовал тепло раскаленной солнцем цепочки.

Дружный одобрительный рев вырвался с трибун стадиона. Вуйкэ прислушался и встрепенулся.

— Побьем мы их, — радостно воскликнул он. — Провалиться мне на этом месте, если не побьем!

Рипу не поднял головы.

— Болван ты! — буркнул он. — Об этом ты сейчас думаешь?

Вуйкэ удивленно воззрился на него:

— Ты чего? А о чем я должен думать?

Тот промолчал.

— Почему ты говоришь, что я болван? — не унимался Вуйкэ.

Рипу опустил руки, и браслет оказался снова на запястье. Он долго смотрел на сидящего рядом. Его глаза покраснели, налились кровью от усталости и недосыпания.

— Они нас в тюрягу упрятать собрались, а ты о футболе думаешь. Футбол у тебя сейчас на уме, Вуйкэ!

— Ну и что? — сказал Вуйкэ после короткого раздумья. — Это значит, что я болван?

— Ну тебя к черту! — с раздражением отрезал Рипу.

— А вообще-то, — продолжал с неподдельным удивлением Вуйкэ, оправдываясь, — почем ты знаешь, что нас упекут?! Может, и не упекут! Почему ты обязательно хочешь, чтобы нас посадили? Провалиться мне на этом месте, если я понимаю!

Убедившись, что Рипу не обращает на него внимания, он снова отвернулся и уставился на гору.

Горы не было видно ни с пляжа, ни с террасы «Чайки», ни даже с железнодорожного полотна — ее заслоняли ивы. Но если сидеть у опоры моста и следить глазами за течением реки, вглядываясь вдаль, гора представала во всем своем величии: огромная, с острыми, отдельно возвышающимися хребтами, сверкающими, словно хрусталь. А между ними, далеко-далеко, вырисовывались в одном ряду крыши пяти домиков турбазы; маленькие крыши, почти утопающие в ельнике, были погружены в глубокую тишину необозримых просторов, и трудно было поверить, что даже там живут люди.

Но Рипу не смотрел на домики. Вперив взгляд в лениво катящуюся у его ног реку, он изо всех сил боролся с усталостью; изнеможение, усугубленное жарой, страхом и беспощадно палящим солнцем, все больше овладевало им, лишало сил. Впервые в жизни — а жизнь его исчислялась только что исполнившимися девятнадцатью годами — его терзал страх. Он испытывал страх и неуверенность, а тут еще эта изнуряющая жара; случившееся вызывало у него отвращение и жгучий стыд.

— Тебе чего? — спросил он резко Вуйкэ, который легонько тряс его за плечо, чтобы вернуть к действительности. — Чего тебе? — и он вытер пальцем струйку слюны, стекающую из уголка рта.

— Рипу!.. Ты был когда-нибудь в горах?

Он смутно услышал вопрос, потер глаза. Хотел достать сигареты, но вспомнил, что в отделении милиции у него забрали все, что находилось в карманах.

— Не был. А что на тебя нашло?

— Что? Ничего! — ответил Вуйкэ, охваченный необъяснимым возбуждением; губа, которую Рипу рассек тогда кулаком, слегка дрожала. — Знаешь, — продолжал он, — я почти всю жизнь провел на равнине. Зимой все белое, а летом — желтое, куда ни глянь… Ты можешь хоть птицей взлететь в небеса все равно ничего другого не увидишь. Зимой — все белое, летом — желтое. А в промежутках — сплошное месиво из грязи.

Он умолк и снова насторожился.

— Ну и что? — в недоумении пробурчал Рипу.

Но Вуйкэ внимательно прислушивался, глядя влево, в сторону прибрежного кустарника; казалось, тема разговора перестала его занимать.

— С тех самых пор, как я здесь очутился, я задумал когда-нибудь туда подняться, посмотреть, что там. Да так и не собрался… Эх, черт побери! — встрепенулся он. — Кто там играет?

С трибуны снова поднялся рев, на сей раз очень мощный; несколько испуганных птиц стрелой взметнулись из ивняка. Когда крики немного утихли, Рипу расслышал где-то поблизости джазовую мелодию.

— Небось динамик «Чайки», — сказал он не очень уверенно.

— Нет! — решительно возразил Вуйкэ. — Доносится отсюда. — И он указал на кустарник. — Эй! Кто там играет?

— Заткнись! — прошипел Рипу. — Что на тебя нашло?

Вуйкэ рассмеялся. И снова крикнул, будто назло Рипу:

— Эй, ты! Есть там кто?

— Да, — ответил тонкий, чистый, словно детский голосок. — А в чем дело?

Раздвигая кусты, появилась загорелая девушка с транзистором в руке. Она была мокрой до пояса — с красных купальных трусиков в цветочек, обтягивающих бедра и скорее обнажающих, чем скрывающих живот, стекали капли воды, и она по очереди отряхивала ноги. Узкий, туго затянутый, едва скрывающий половину груди бюстгальтер был сухим и поэтому казался светлее: цветы еле проступали на вылинявшей от солнца тонкой ткани. «Она только что перешла реку вброд», — подумал Рипу.

— Как тебя звать, красотка? — спросил Вуйкэ.

— Не будь нахалом! — парировала девушка, глядя в упор и с некоторым любопытством на Рипу.

— Я не нахал, барышня! — растерянно произнес Вуйкэ. — Провалиться мне на этом месте, если я нахал! — смущенно пробормотал он. — Хочешь сказать, скажи: я спросил так… без всякой цели! Не хочешь — дело твое. (…Он чуть не добавил: «Плевать я хотел», но удержался.)

— Аура! — тихо сказала девушка и улыбнулась, продолжая разглядывать Рипу.

— А тебя?

— Вуйкэ! — поспешил ответить Вуйкэ. — А его — Рипу! Меня — Вуйкэ, а того — Рипу! — уточнил он, развеселившись. — Правда, дружище? — добавил он и шутя стукнул Рипу по затылку.

Его вдруг обуяла бездумная радость. Каково же было его удивление, когда, уже пытаясь подняться, он осознал, что Рипу так сильно его оттолкнул, что сбил с ног.

— Какого черта?! — сердито крикнул он.

Но Рипу смотрел на него злобно, и Вуйкэ не стал с ним связываться и принялся молча отряхивать брюки.

Девушка направилась к «Чайке», и вместе с ней стала удаляться и музыка, ее сменил шум приближающегося поезда. Вскоре он, не останавливаясь, проехал мимо полустанка — пыхтящий паровоз тащил медленно скользящие по рельсам вагоны. Проезжали друг за другом новенькие, блестящие вагоны-цистерны; платформы с легковыми автомобилями последней модели; огромные вагоны-холодильники с яркими надписями на различных языках; в конце состава один вагон вез обнаженные мужские и женские тела из пластмассы в прозрачных полиэтиленовых мешках, сваленные как попало. Вуйкэ чуть не задохнулся от смеха, глядя на это.

Старуха приближалась к мосту. Навстречу ей попалась девушка, которая прошла мимо нее, ступая легко, на цыпочках, осторожной, пружинящей походкой, будто обходя рассыпанные на земле осколки. «Бесстыжая! — подумала старуха, глядя ей вслед. — Срам-то какой, ходить голой на виду у всех! Ну и распутный народ пошел!»

На берегу она обнаружила Вуйкэ и Рипу и вздрогнула, так как знала их. Тут же ее чуть не сбил с ног прибежавший старшина, она, сама того не ведая, оказалась у него на дороге.

— Ух, зараза! — крикнула она человеку в форме так громко, что тот остановился в недоумении.

— Что, матушка? В чем дело? — спросил он.

— Чтоб тебе повылазило! — не унималась старуха, трясясь от гнева; все у нее шло сегодня шиворот-навыворот. — Взрослый мужик, будь ты проклят, а не смотришь, куда идешь!

Старшина, повернувшись к ней спиной, разговаривал с парнями, которые почтительно поднялись, как только его увидели.

— Разрази тебя гром! — проворчала старуха, направляясь к мосту.

Она сделала большой крюк, чтобы не натолкнуться на ребят и старшину, которые шагали ей навстречу.

— Товарищ майор, сцена у стола с битьем стаканов отснята, — доложил старшина; пот струился по его шее, выделяя раздувшиеся вены. — Что дальше?

На крыше ресторана у самой стрехи — у металлических скоб, поддерживающих динамик, — крепко спала кошка, повернувшись на бок; ее лапки свисали с крыши над головами находившихся на террасе людей. Майор случайно заметил кошку, и по его телу пробежала дрожь: в первое мгновенье ему показалось, что над ним висит разложившийся утробный плод, неизвестно когда закинутый на крышу. Он поднес ладонь ко лбу, ощущая едва уловимую боль, сжимающую челюсти и затылок.

— Что ты сказал? — обратился он к Думитреску, но тут же вспомнил. — А, да! Хорошо! А как получилось?

— Получилось, да не совсем! — ответил расстроенный старшина. — Уж очень они угрюмые, прямо волком глядят, будто на похороны пришли, а не на пирушку! Говорят, что трудно им… Что им сейчас не до пирушки.

— Вот как? — усмехнулся майор. — Они, значит, так говорят? А до чего им сейчас, скажите на милость? До чего им сейчас, старшина Думитреску? — закричал он вдруг.

Аура, появившаяся на террасе, остановилась в изумлении.

— Ты не можешь мне ответить? До чего им сейчас?

Находящийся поблизости Дрэган озабоченно уставился на своего друга.

— А ну, возьмись за них! Бери их в оборот! Даю тебе пятнадцать минут, чтобы научить их уму-разуму! В твоем распоряжении всего пятнадцать минут! Ясно?

— Смирно! — рявкнул старшина вместо ответа.

Обежав угол ресторана, он вырос перед Рипу, который оказался ближе.

— Ложись! — приказал он с исказившимся от наигранной ярости лицом. — Ложись, не слышишь, что ли? Бандитское отродье!

— Послушайте, нечего меня… — отважился Рипу.

— Молчать! — взревел старшина. — Смирно! — скомандовал он, заметив, что Рипу сгибает колени, чтобы растянуться на асфальте.

Рипу подчинился.

— Ложись.

Рипу ничком лег на асфальт. Вуйкэ таращился на них, едва сдерживая смех.

— Смирно! Ложись! Смирно! Вперед, шагом марш! Направо! Ложись!

Команды сыпались с такой быстротой, что Рипу больше не улавливал их смысла; запыхавшись, нелепо подпрыгивая, как лягушка, с омертвевшими от ударов об асфальт коленями и локтями, он двигался, как автомат, не обращая внимания на боль и потеряв всякую способность соображать. В конце концов он очутился за зданием «Чайки»; он лежал, едва переводя дыхание, зарывшись лицом в сочную траву, растущую вокруг дощатой уборной.

— Поднимайся! — услышал он.

Рипу встал и зашатался — ослабевшие ноги не держали его. Опершись о побеленную стенку будки, он вытер рот и долгим взглядом посмотрел на старшину, ожидая продолжения муштры. К его великому удивлению, Думитреску достал пачку сигарет и протянул ему.

— Закуривай! — предложил он как ни в чем не бывало.

Рипу взял сигарету, но никак не мог прикурить — он еще весь дрожал. Старшина помог ему, придержав руку, и направил пламя зажигалки. Наконец Рипу удалось сделать несколько глубоких затяжек.

— Эх, ты, Рипу, почему вы такие глупые? — вздохнул старшина. — Зачем вы причиняете мне неприятности?

Рипу искоса поглядел на него.

— Какие неприятности, товарищ старшина? — осмелился он справиться.

— Да так… — выдавил из себя старшина. — Какие?! — удивился он. — Те, что вы мне доставляете! А ты знаешь, я мог бы тебе быть отцом.

Рипу сделал сильную затяжку; табак, сгорая, обжег ему пальцы.

— Иди приведи второго, — приказал старшина. — Надо кое о чем потолковать! Здесь нас никто не услышит. Ну, пошевеливайся! Чертова шпана…

Если бы Рипу обернулся, он заметил бы отрешенную, усталую и грустную улыбку старшины; но он ничего не увидел, так как, в тревоге, поспешил к Вуйкэ.

— Ион… слышь, Ион!

— Ну?..

— Ты спишь?..

— Чего?..

— Спишь, что ли?

— Нет. А что?.. Чего тебе, а?

— Жарко! — сказал первый. — Господи, ну и жарища!..

— …Она, баба, как свое заладит! — пробормотал молодой без всякой связи. — А то что? Только попробуй ей перечить! Коли она сказала!..

— Да, ладно… брось! — буркнул старик. — А вообще-то, правда!.. А то нет?

— Она, баба…

— Брось, Ион… спи!

«А ну, возьмись за них!» — крикнул кто-то на террасе и добавил: «Бери их в оборот!», а Павелиу опрокинул третий стакан, отводя глаза от Томы, который укоризненно смотрел на него из-за стойки.

Он повернулся к официанту спиной; не выпуская из рук пустого стакана и поглаживая его пальцами, принялся рассматривать стены пустого кафе.

Там висели несколько пластмассовых рельефных копий картин известных румынских и иностранных художников. Он обрадовался, что кое-что узнал: «Едут на волах» Григореску и рядом его же «Вход в сад», относящийся, вероятно, к Барбизонскому периоду. (Какой покой! Какой покой и какое умиротворение выразил этот простой, ясный человек!) Немного дальше — другая работа, засиженная мухами: «Анемоны» Лукиана. (М-да…) А над окном, выходящим на террасу, — «Святой Себастьян». (Эль Греко? Гм, разве?..)

И вдруг что-то очень страшное: три одинаковые, бесформенные головы с взъерошенными волосами, каждая из них другого цвета. «Это еще что такое?!» — подумал он.

Он явственно ощутил, как внутри у него больно сжимается желудок. «Сейчас меня вырвет!» — испугался он. Но его не вырвало: боль сменилась приятным оцепенением, которое растеклось по всему телу, словно теплое масло, и его совсем разморило. Рядом послышалось: «Стакан сока, пожалуйста», и в это же мгновение он громко рыгнул.

— Извините, мадемуазель, — шепнул он девушке.

Аура недоуменно посмотрела на него, и ей стало противно.

— Извините, — повторил Павелиу и вышел из кафе, стараясь держаться твердо на ногах. Но не успел он ступить на террасу, как ослепительный солнечный свет ударил ему в глаза и ошеломил; беспомощно, растерянно улыбнувшись, он опустился на первый попавшийся стул.

Оставшись наедине с официантом, Аура выпила без особого удовольствия желтенькую водичку, от которой шел искусственный аромат сушеных фруктов.

— Вы местная, барышня? — спросил Тома.

— Нет. А что?

— Вы немного похожи на…

— Ни на кого я не похожа! — отрезала она. — Лучше скажите мне, что вы там делаете?

— Где? — не понял Тома.

— Там, на улице! Что вы пристали к этим ребятам?

— Лично я, барышня, не приставал к ним. Это они ко мне пристали: голову разбили! Еще заметно, видите? — И он повернул к девушке макушку, на которой поблескивали белые рубцы раны от осколков стекла.

— Ой, как интересно! — воскликнула Аура, и глаза ее загорелись от любопытства. — А почему их снимают на пленку?

— Снимают специальный фильм… воспитательный! — пояснил Тома. — Его будут показывать в разных учреждениях города. Сейчас идет воспитательный эксперимент… Вот тот, в очках, тощий — заведующий киноклубом при Доме культуры. Желаете еще сока?

— Нет, спасибо! — отказалась девушка и направилась к выходу.

Глядя ей вслед, Тома тихонько вздохнул.

— Что же нам было делать, товарищ старшина? — объяснял Рипу. — Посудите сами: получили оба аттестат зрелости, а как пойти на выпускной вечер, если нет хорошего костюма? Засмеяли бы нас ребята! Я из зарплаты оставляю себе только деньги на питание и какую-то мелочь на курево. Все остальное посылаю домой. У родителей восемь детей, они по уши в долгах. Так вот, мы и решили — раз уж положено гулять, так гульнем! И пришли сюда только вдвоем, как друзья! Ничего другого придумать не могли. А вот для него (он показал на Вуйкэ, который разглядывал горы, повернувшись к ним спиной), для него все просто. Давеча вот он дал той бабке, что вы видели у моста, двести лей на починку сарая. Увидит он эти деньги, когда рак свистнет!

Старшина, казалось, не слушал: расстегнув крючок кителя, он запустил за пазуху руку с платком и вытирал потную грудь.

— Послушайте, парни, что я скажу, потому как я вам добра желаю! Возьмитесь за ум и делайте, как велят! Майор добрейший человек, просто грех его не послушаться. К тому же это в ваших интересах. Вот ты сказал, — обратился он к Рипу, — что у вас не было костюмов! Охотно верю и понимаю вас! Но это же не значит, что вы должны были прийти сюда и напиться, как свиньи.

— Товарищ старшина, — ни с того ни с сего спросил Вуйкэ, обернувшись, — вы бывали в горах?

Старшина поглядел на него, пряча платок в карман.

— Нет, — ответил он и покачал головой. — А что?

— Хотелось бы знать, как все выглядит там, наверху. Говорят, домики для туристов есть!..

— Есть, — подтвердил старшина.

— Много их?

— Откуда мне знать? Я же тебе сказал, что не бывал там.

— А почему? — простодушно спросил Вуйкэ.

На другом берегу реки старуха, прихрамывая, ковыляла за гусями; размахивая прутиком, она пыталась загнать их на мост.

— А что с нами будет, товарищ старшина? — спросил Рипу дрожащим голосом. — Отец прибьет меня, если узнает, что я попал в тюрьму.

— Хорошо, что у меня нет! — поспешно вставил Вуйкэ.

— Чего нет? — спросил старшина.

— Мой старик умер два года назад, — объяснил Вуйкэ. — На него цистерна опрокинулась… в лепешку раздавила. Когда хоронили, в гробу лежало больше земли, чем его останков. Он добрым был, бедняга, но выпивал. А когда был пьяным, сильно колотил меня… все по голове. Пристрастился к бутылке еще с войны.

Он как-то странно засмеялся.

— Его брат погиб на фронте, — продолжал он с кривой усмешкой, от которой лицо становилось безобразным. — У того что-то разорвалось под ногами и выдрало половину живота. Он в таком виде прожил еще два дня, лежа на отце — обоих засыпало. И эти два дня отец дышал через его кишки… Думаю, с тех пор он и стал пить!

III

«Солнце, Дрэган, солнце и больше ничего; зря ты на меня так уставился; это не кто иной, как я, такой же человек, как и ты, как и все, кто здесь находится; даже как этот чумазый парень, который угрюмо таращится на меня и которому я бы тут же дал пару раз в морду, но не за то, что он сделал, нет, а только лишь потому, что он носит эту мерзость — ржавую цепочку — на запястье, считая, что тем самым выделяется среди других; такой же, как он или как этот тип, который уронил голову на стол и будто спит сном праведника и который зовется Па-ве-лиу; да, Дрэган, даже такой, как он, не удивляйся, я не брежу; он тоже человек, он даже был более чем человеком, когда вынес жену на руках из помещения, где судебно-медицинский эксперт, не вынимая сигареты изо рта, сшивал две половинки окровавленного, сожженного формалином тельца — все, что осталось от их ребенка; из того помещения, где врач с трудом протыкал иглой животик девочки, эту нежную кожу, которую родители так часто целовали вечером, укладывая ребенка спать; жена лишилась чувств, а он ее вынес оттуда на руках; попробуй представить себе, насколько одинок он был тогда; и за все это время он не проронил ни одной слезинки, ни единой слезы — запомни эту деталь; так что перестань удивляться, старик, бывают обстоятельства, когда все мы совершенно одинаковы: обнаженные перед лицом боли; все мы друг на друга похожи, вот в чем дело! Так что сними мне со лба платок, нет смысла его оставлять, мы только пугаем эту девицу, которая смотрит на нас с беспокойством и которая будто свалилась с неба, все карты нам спутала, видишь ее? Лучше бы своими делами занялась — пусть бы купалась, валялась на песке или слушала музыку; затем, вероятно, она и захватила транзистор; хорошенькая девушка, старик; не случись со мной того, что случилось, может быть, мне выпало бы счастье иметь такого ребенка, я только дочку хотел; непременно дочку, потому что девочки ближе к тому, что мы в быту называем человеческим существом; детьми, они не играют в полицейских и воров, с пистолетом тоже не играют; но теперь эта девица мне мешает и в то же время смущает меня, не знаю почему; чует мое сердце, что она доставит нам сплошные неприятности, слишком уж она хороша; заставьте ее уйти куда-нибудь, все равно куда, ей нечего делать здесь среди нас, отправьте ее погулять; поверь, старик, я говорю все это не потому, что у меня всякие глупости на уме. Нет, старик, прожив десять лет с такой женщиной, как моя жена, любая попытка предаваться любви с другой показалась бы нелепой; если бы я встретил сейчас того идиота, который пырнул меня ножом в Синайе, я взял бы его под руку и, по всей вероятности, сказал бы: «Дорогой мой, я тебе от души благодарен, что ты дал мне возможность познакомиться с такой женщиной, как Юлия… Ты мерзавец, ты подлый жулик, — в этом нет никакого сомнения, — но прими все же выражение моей глубокой признательности». Вот так бук-валь-но я сказал бы ему, старик; а сейчас я снова тебя прошу, не смотри на меня так; виновато солнце, только солнце, а я тучный, к тому же у меня давление, и черт знает что со мной сейчас происходит, ведь с каждым может такое случиться; что я хотел тебе сказать? Ага! Что бывают обстоятельства, когда все мы совершенно одинаковы, все похожи друг на друга, с той лишь разницей, что некоторые из нас не хотят оставаться на коленях; даже если нас неожиданно стукнули по голове, правда? Так веди же себя, как вел бы себя любой другой человек, ты ведь знаешь, старик, что чересчур назойливая дружба в конечном итоге начинает утомлять, так что не таращись так на меня и сними ты к черту этот платок с моего лба; он слишком мокрый, я чувствую, как вода стекает по шее, жаль пачкать рубашку: теперь уж я не знаю, когда доведется ходить в чистой рубашке!.. В чистой рубашке, да! В…»

— А? — вдруг произнес он, вставая на ноги. — Что случилось?

— Ничего, — ответил Дрэган. — Тебе лучше?

— Что случилось? — повторил майор в недоумении, постепенно приходя в себя. — Что там за шум?

Действительно, слышался шум, возвещающий о приближении поезда, на сей раз со стороны вокзала.

Проехали короткие зеленые закопченные вагоны пригородного поезда, набитые до отказа. Из открытых окон чуть ли не свисали пассажиры, почти все в белом, высунувшиеся наружу в надежде глотнуть свежего воздуха; их так разморило от духоты, что лица казались совершенно одинаковыми, будто отштампованными; они тупо уставились на пляж, мимо которого вагоны скользили все медленнее и медленнее; каждого из них томило мучительное ожидание каких-то встреч.

Состав остановился у полустанка. Люди, находящиеся на террасе, заметили, что никто не вышел из поезда и никто не сел. Паровоз довольно пыхтел, радуясь неожиданной передышке.

Старухе удалось собрать гусей на мосту, и теперь она погоняла их прутиком.

— Глянь-ка! — вдруг раздался голос какого-то пассажира. — Да это ведь Рипу, клянусь богом! Рипу! Как дела, парень? Подойди поближе! Ты как сюда попал?

Пораженный Рипу обернулся и стал оглядывать вагон за вагоном; он заметил, что все окружающие, в том числе и Аура, последовали его примеру.

— Куда ты смотришь? — снова раздался над пляжем громкий голос пассажира. — Эй, оглох, что ли? Рипу! Здесь я!

Услышав крики, старуха — она уже была на середине моста — бросила гусей на произвол судьбы, пытаясь выяснить, что происходит.

— Подумать только! — не переставал удивляться вслух пассажир. — Знал его вот такусенького! И надо же его встретить здесь, теперь! Рипу-у-у! — снова закричал он.

Весь состав оживился; стоящие у окон принялись кричать:

— Эй, Рипу! Иди сюда!

— Какой там из вас Рипу?

— Куда смотришь, подойди ближе!

Рипу так напряженно вглядывался в каждый вагон, что почувствовал резь в глазах, и без того уставших; но все напрасно: река разносила слова по воздуху, путая их, кидая куда попало, среди ив; голос будто доходил то с одной, то с другой стороны.

— Давай шевелись, а то поезд тронется!..

— Эй, ты! Этот же тебя знает!

— Рипу! Рипу!.. На той неделе мне встретилась твоя матушка! Говорила, скучает по тебе… Еще говорила, что младшая сестренка твоя, та, которая корью болела, вроде бы…

Майор сделал ему знак рукой, будто говоря: «Чего ждешь? Иди!» Смущенный юноша немного поколебался, не решаясь оторваться от группы и направиться к берегу. Кто-то ободряюще ткнул его в плечо. Оказалось — старшина.

И вдруг сначала едва уловимый, затем все нарастающий, страшный вой, словно взрыв, поднялся с трибун; шум, похожий на предсмертный крик; страшный, оглушительный, нелепый рев взмыл к небу и, превратившись в чудовищный, прерывистый хохот, опустился на пляж, раскачивая ивы, словно ветер, чтобы в конце концов пронестись над рекой глухим стоном, сопровождая отъехавший поезд.

— …Что же я ей скажу? Что, стало быть… если ты… здоров, эй!..

Больше ничего расслышать не удалось.

Гуси старухи, испугавшись шума, как по команде в возбуждении взвились с моста в воздух. Они сперва полетели низко над рекой в сторону горы, тяжело взмахивая крыльями, стелились над водой, поднимая рыхлые водяные облака, переливающиеся на солнце всеми цветами радуги. Но вскоре птицы изменили направление и повернули к берегу; одна за другой, они с глухим стуком натыкались на стволы ив, и множество белых блестящих перьев поплыли, покачиваясь, в воздухе.

— Будьте вы трижды прокляты, прости меня, господи! — закричала старуха с моста. — Чтоб вас унесла эта самая бенгальская чума, про которую мне говорил мой второй муж, царство ему небесное, всю душу у меня вымотали! Дались мне на погибель, чертовы твари, разрази вас гром! Эй, ты, подлюга хохлатая, эй! Ты куда? — орала она, захлебываясь от ярости.

И быстро пошла назад, да так, что настил моста загудел.

— Куда, куда, куда? — вопила она и, не поправляя растрепавшиеся волосы, направилась к далеким ивам, где остановились ее гуси.

Павелиу пытался стряхнуть с себя опьянение: чуть приподняв голову, он внимательно следил прищуренными глазами за всем, что происходило на террасе. И не потому, что ощущал потребность присоединиться к деятельности остальных; он просто хотел узнать, замечено ли его относительное отсутствие, в котором он себе прекрасно отдавал отчет. И если заметно, то как на это прореагировали.

Он увидел, что кто-то снимает со лба майора платок, складывает и отдает ему. «Что случилось?» — «Ничего! Тебе лучше?» — «Да. Что там за шум?» — «Нет никакого шума, старик, не волнуйся; ничего не случилось, ты просто разговаривал во сне!» — «Я сказал какую-нибудь глупость?» — «Ни единой». — «Все-таки, что за шум?» — «Какой там шум? Поезд подходит». — «В самом деле?» — «В самом деле, на сей раз он идет со стороны вокзала!»

Затем действительно подошел пригородный поезд с набитыми до отказа зелеными закопченными вагонами, потом оттуда донеслись крики, кто-то делал отчаянные знаки рукой, где-то летели какие-то гуси, а еще позже (девушка, в присутствии которой он рыгнул, находилась здесь, рядом) поезд тронулся и исчез, — тогда лишь Павелиу понял, что окончательно протрезвел.

Он поднялся и пошел прямо к Дрэгану.

— Товарищ секретарь, — обратился он к нему, — товарищ секретарь! Почему вы им не сообщите, а? В конце концов какой смысл скрывать от них?

Ему хотелось сказать: совершенно бессмысленно скрывать от его двух учеников, что они свободны и им предстоит лишь выполнить простую формальность; узнав об этом, они, несомненно, будут гораздо лучше выполнять то, что от них требуется, так как одно дело — выполнять задание, когда тебе ничего не угрожает, и совсем другое — делать это, не переставая опасаться, и не без основания, что ты последний день на свободе.

Но ему так и не удалось высказаться, он только успел услышать, как Рипу вслух рассуждает сам с собой:

— Кто же это меня звал, а?

Он даже заметил его усталое лицо с отсутствующим взглядом окруженных синевой глаз. Мгновением позже на террасе прозвучал зычный голос старшины:

— Товарищ майор, что прикажете дальше?

— Как что, Думитреску? — удивился майор. — Разбить голову официанту!

Разгоряченная обгорелая шея… Эта толстая шея, усеянная белыми прозрачными пузырьками, словно кусок тухлой свинины. Вся в каких-то странных пятнах молочно-розового цвета; тонкая белая кожа, обожженная солнцем, которая скоро начнет шелушиться.

«Ниже руки, — приказал Шерер, — ниже руки, опусти их ему на плечи, доложи их как следует на плечи!»

«Так?» — спросил он.

«Да, теперь хорошо. Оставайтесь оба в этой позе».

И снова эта потная шея, эта обожженная солнцем кожа. Поглаживая ее, пальцы поднимались к мочкам — крупным, жирным мочкам, за которыми беспрерывно трепетали артерии, подчиняясь ритму биения сердца. Он задержал там руки, чувствуя, как под пальцами пульсирует жизнь человека; жизнь официанта; под его пальцами текла жизнь Томы…

«Рипу, — шепнул ему Тома, — смотри, не бей слишком сильно, а то рана опять откроется!» — «Не беспокойтесь, шеф, — ответил он ему тоже шепотом, пытаясь ободряюще улыбнуться, — не беспокойтесь, вы даже не почувствуете; не бойтесь, стекло держится на одном гвозде, оно сейчас же свалится!»

Вдруг поднялся легкий, сухой, теплый ветерок; повеяло ароматом елей, запахом гор, предвещающим дождь. «Кто же это звал меня, кто ты? Узнал меня и окликнул? И что ты хотел мне сказать, что пытался мне втолковать? И — самое главное — как звать тебя?»

— Эй, немец, что вы там делаете?

— Меняю бобину, товарищ майор! — объяснил Шерер.

— Давайте скорее, а то сейчас нам свалится на голову весь народ со стадиона!

— Что поделаешь, товарищ майор, — отозвался Шерер, — это не человек, а механизм! Станьте на мое место, если вам так уж хочется.

— Ладно, ладно! — пробормотал майор примирительно. — Занимайтесь своим делом! А нервы бросьте; а то у всех нас, к сожалению, нервов хоть отбавляй!

«…Кто же ты был, тот, в поезде, что хотел сказать мне? О матушке, а может, и о всех наших? А про матушку-то, про матушку, что ты хотел сказать? Где же я тебя возьму сейчас, братец ты мой? Где мне взять тебя, бродягу несчастного? Кто же ты был, тот, кто кричал мне что-то из вагона?»

— Плачешь, что ли, Рипу? — спросил его Тома. — Ну, ты! — тотчас же воскликнул он, чувствуя, как пальцы юноши сжимают ему горло. — Что на тебя нашло?

— Я не плачу, шеф! — произнес Рипу, ухмыляясь, и расслабил руки.

Глаза его были полны слез.

— Чего мне плакать? Сами посудите, с чего это мне плакать?

Тома вытянул шею, повертел ею, не сводя испуганного взгляда с Рипу.

— Шеф, — вдруг зашептал дрожащими губами Рипу, всхлипывая, — шеф, простите меня… Прошу вас…

Над ними проснулась кошка, встала на все четыре лапки и поднялась, сильно выгнув спину и распушив хвост; ее когти, беспомощно царапавшие жесть крыши, издали жалобный скрип.

— Да перестань ты, парень, — смутился официант. — Перестань! Что на тебя нашло? За что, собственно говоря, я должен тебя простить?!

— Вы знаете, за что! Вы прекрасно знаете, за что! — повторил Рипу, будто опасаясь, что Тома станет ему возражать. — Простите хотя бы меня, это я вас ударил; Вуйкэ вам ничего не сделал. А я, я, может быть… не знаю, что со мной станет! Кто знает, доведется ли нам с вами встретиться, а мне не хочется, чтобы вы на меня затаили зло!

— Брось, Рипу, что тебе в голову взбрело? Что ты мелешь? — возмутился Тома. — Как же так? — продолжал он, задетый за живое. — Лично я, парень, давно тебя простил еще тогда, после совершения поступка! Более того, я жалею, что попытался вас разнять, когда вы там со стаканами… Может быть, не вмешайся я, не заварилась бы вся эта каша…

— Ладно, дядя Тома! Значит — порядок. — Рипу шмыгнул носом. — Теперь будь что будет!

— А как же иначе? — искренне удивился Тома.

— Приготовиться! — резко скомандовал Шерер.

Рипу вздрогнул и снова сжал — непроизвольно — шею официанта. Тома расправил плечи и поднялся на цыпочки; казалось, он хочет вознестись к небесам; нестерпимо жгло кожу, стиснутую пальцами юноши. Его лицо вытянулось, приняв болезненное выражение измученного человека.

«Это, вероятно, им и нужно! Так он должен, вероятно, выглядеть!» — подумал Рипу.

Затем послышалось тихое привычное жужжание: Шерер включил кинокамеру. Рипу заметил, что Аура, которую наполовину скрывал громоздкий штатив из лакированного дерева, стояла за камерой и широко раскрытыми глазами наблюдала за происходящим; его вдруг охватило какое-то неясное противоречивое желание: ему на миг показалось, что он сейчас плюнет на все и пустится наутек, не оглядываясь, не думая ни о чем; но уже в следующее мгновение он уже знал, что не сделает этого; он знал совершенно точно, что с этой минуты единственное, что он действительно может сделать, это — как можно лучше выполнить с Вуйкэ то задание, которое им поручено.

И он понял, что это решение унесло раз и навсегда что-то из его, Рипу, существа.

— Давай! — крикнул Шерер.

Рипу слегка оттолкнул назад голову Томы. Затылок официанта едва коснулся стекла, которое, свалившись на асфальт, разлетелось вдребезги.

— Отлично! — воскликнул Шерер, выключая камеру. — Что дальше?

Он так громко крикнул, что Рипу не услышал, как официант, даже не ощутивший удара, шепотом поблагодарил его.

— Вы свободны, — объявил майор.

Рипу тупо уставился на него, подозревая какой-то подвох.

— Вы свободны! — повторил майор, протягивая им документы; Павелиу ободряюще улыбался; Рипу решил, что над ними издеваются, хотят помучить.

— Вы свободны! — в третий раз сказал майор и закричал раздраженный: — Забирайте свои документы! Что вы так на меня таращитесь?.. Чего еще ждете?

Аура стояла поблизости и внимательно всех оглядывала; на один миг могло показаться, что она находится вне времени и пространства — когда она привычным жестом поправила узкую бретельку купального костюма, но это длилось всего мгновенье, затем она словно вернулась на землю — красивая, удивленная, немного взволнованная; около нее Тома довольно потирал руки и указывал на Рипу, не скрывая радости: «Видите? Я же говорил!»

— Э-э… — начал Вуйкэ, шагнул вперед, но остановился смущенный. — Э-э! — еще раз попытался он заговорить, часто моргая. — Провалиться мне на этом месте, если… — И, запустив правую руку под куртку, стал усиленно чесать поясницу.

Он обернулся к застывшему на месте Рипу, ища у него помощи, взглядом побуждая его к действию; поскольку Рипу никак не реагировал, он снова обратил к майору свой невыразительный, глупый, беспомощный взгляд, не переставая все яростнее чесаться:

— Товарищ майор, я… то есть мы!!! Видите ли: мы так сказать, э-э…

— Благодарим вас, — слабым голосом заговорил Рипу, начиная понимать наконец, что произошло, и повторил, догадываясь, что его не расслышали: — Благодарим вас, товарищ майор!

Он с трудом сдвинулся с места.

Подходя к майору, он дал подзатыльник Вуйкэ и прошипел:

— Веди себя прилично, бестолочь, перестань чесаться, черт тебя подери!

Он взял дрожащими пальцами документы из рук майора и весь затрясся:

— От души благодарим вас, товарищ майор! — произнес он и сильно прикусил губу. — Если бы вы знали! Если бы вы только знали, товарищ майор, до чего…

— Ладно, брось… Все в порядке! — перебил майор, которому наскучили его излияния. — Что дальше? — спросил он будто самого себя. — Сцена драки у ларька, да? Давайте начинать! Только вы уж не подведите!..

Он отер пот со лба, не снимая шляпы, затем приложил пальцы к вискам, сжимая их то одной, то другой рукой; казалось, что он сразу постарел.

— М-да… — протянул он вяло. — Меня вы зря благодарите! Скажите лучше спасибо товарищу Дрэгану. И товарищу директору Павелиу! Вам здорово повезло, что они за вас вступились! Это, по крайней мере, надо бы вам понять!..

Он прикрыл глаза, продолжая растирать виски; легкая гримаса свела лицо.

— Меня не стоит благодарить, — снова заговорил он. — Зря меня благодарите: я просто выполняю свой долг. Понятно?

— Эй, Рипу, — весело воскликнул Вуйкэ некоторое время спустя.

Не закрыв за собой дверь, чтоб его услышали, он вышел на солнце, согнул и разогнул онемевшую ногу, заодно поправляя брюки.

— Ты знаешь, какая разница между человеком и обезьяной?

— Не знаю. — Теперь и Рипу вышел, сильно хлопнув побеленной дверью уборной. — Какая? — спросил он, застегивая ремень.

На его грязном потном лице не было ни тени улыбки.

— У обезьян нет паспорта! — безмятежно объяснил Вуйкэ.

Хотя давно перевалило за полдень, беспощадный, сухой, удушливый зной заметно усилился.

Горячие волны расплавленного от жары воздуха то и дело проносились по пляжу, шевеля косматую листву ив, обозначивших излучину реки, у полустанка; причудливо и молчаливо покачивающиеся ивы походили на головы девушек-великанов с ниспадающими жирными, скользкими прядями зеленых волос.

Даже беспомощное, безразличное к своему ровному течению время, казалось, трепетало сейчас от страха: далеко в горах ни с того ни с сего возникла — будто родилась из бездны — безобразная темная туча; взобравшись на вершины, она грозно нависла над миром, выжидая чего-то.

I

Майор разулся и поставил расшнурованные туфли на камни у реки, затем положил на них расправленные носки.

Закатав брюки до колен, он вошел в воду, сделал несколько шагов и остановился, когда вода поднялась выше щиколоток; его пробрала дрожь; приятная, бодрящая прохлада разлилась по телу.

— Как ты думаешь, я правильно поступил? — спросил он, не оборачиваясь.

— Ты еще сомневаешься? — удивился Дрэган, стоящий на берегу.

— Теперь они уверены, что свободны, понимаешь?

— Ну, и что с того?

— Боюсь, как бы они не причинили нам неприятностей именно сейчас, под конец! Это было бы слишком: прокуратура задаст нам жару! И так после всего того, что произошло, наше отделение не оберется всяких замечаний и обвинений: что мы, мол, мягкотелые, что слишком миндальничаем! Что «не так надо проводить воспитательную работу с молодыми правонарушителями».

Растопырив пальцы, он двигал то одной, то другой ногой; холодная вода освежала его, мурашки пробегали по коже.

— В конце концов, — заключил он, — они по-своему правы.

— Надеюсь, это не очень тебя угнетает? — проворчал Дрэган.

— Нет, конечно! — ответил майор, обернувшись к другу. — Нет, старик; я не из тех, кто усложняет себе жизнь! И все-таки эти юноши — весьма странные, необычные субъекты… Не знаю почему, но в данный момент я не могу предвидеть, как они себя будут вести впредь. У меня такое чувство — сам не знаю почему, — что от них можно всего ожидать!..

— Ты преувеличиваешь, Нику! — заметил Дрэган.

— Возможно! Черт его знает, может и преувеличиваю. Я ведь человек, правда? А человеку свойственно ошибаться; но это не мешает мне…

Он осекся. Недалеко от них появился Павелиу и направился к ним. Его лицо расплылось в улыбке.

— Господа, — заявил он, — смею надеяться, что только жара заставила вас покинуть наши ряды, оторваться от масс! Откровенно говоря, совершенно нечем дышать; не удивительно поэтому, что некоторые из нас находят убежище на лоне нашей матери-природы!

«Болван! — подумал Дрэган. — Пьяный болван!»

— Мне кажется, я помешал вам, — продолжал Павелиу, сразу заметивший раздражение обоих. — Я полагаю, что мое присутствие среди вас не бог весть что для вас означает! Ничего не означает! Я прав?..

Майор вышел из воды и стал обуваться.

— Как продвигается дело? — спросил он, натягивая носки на мокрые ноги.

— То есть?!

— Как продвигается воспитательный эксперимент? — уточнил майор и стал вытряхивать песок из туфель. — Черт побери, — воскликнул он, — ну и загружена эта дорога!

С оглушительным свистом три сцепленных паровоза устремились в сторону полустанка; они тащили бесконечно длинный состав платформ, груженных бульдозерами.

Вагоны промчались с ужасным шумом; из кабин бульдозеров загорелые парни в майках смеясь, махали им руками. Павелиу поднял руку, отвечая на приветствие.

— Едут на стройку! — заявил он.

— На угольную шахту! — рассеянно поправил его майор.

— Все равно! — сказал Дрэган. — Один черт! — добавил он помрачнев.

Затем, запрокинув голову, он посмотрел вверх: гуси старухи, снова испугавшись, пролетели низко над ними, судорожно хлопая крыльями и подбадривая себя резкими криками. Описав широкую дугу над крышей «Чайки», они опустились в высокую траву, росшую за рестораном, и, возбужденно гогоча, побежали к стадиону.

Старуха на мосту воздела руки к небу, посылая страшные проклятия.

Ее усталые, наполовину ослепшие глаза не смогли сдержать хлынувших слез. Еле переводя дыхание после изнуряющего бега, она в изнеможении оперлась о перила моста мозолистыми руками и продолжала беззвучно всхлипывать, отдав свое тщедушное тело на растерзание боли, пронизывавшей ее при каждом вздохе.

Вода мерно журчала, а обессиленная старуха плакала, ничего не сознавая, не обращая внимания на реку, одинокая и беспомощная; казалось, она повисла на перилах.

Первым ее увидел Вуйкэ.

— Эй, товарищ, куда? — закричал Шерер.

Он поднял голову, оторвавшись от видоискателя, и недоуменно заморгал: стекла его очков запотели.

— Куда? Эй! — снова закричал он.

Но Вуйкэ, бросив все, уже мчался к мосту.

Подбежал старшина.

— Товарищ майор, — сказал он, едва переводя дыхание, — те двое снова нарушают! Причиняют нам неприятности, товарищ майор! В особенности тот, длинный, Вуйкэ! Разрешите доложить — надо бы принять меры!

Майор ответил не сразу; зашнуровав второй туфель, он красноречиво взглянул на Дрэгана («Видишь, я был прав?»), затем поднялся.

Он тут же зажмурился и схватился за затылок: возобновившаяся боль ударила его по темени, словно дубина. Его качнуло.

— А что они сделали? — с трудом выговорил он.

— Убежали, товарищ майор! — пояснил старшина. — Покинули заранее установленное место! Сначала Вуйкэ, потом другой, будто сговорились! Взгляните, они там, на мосту! Видите?

Дойдя до реки, Аура чуть задержалась на берегу, чтобы пристроить на камни приемник, затем обогнула опору, вошла в воду и поплыла под мостом; наслаждаясь прохладой, она плыла от одного берега к другому и обратно.

Вдруг что-то бухнуло над ней, заскрипели и задвигались доски настила — несколько человек бежало по мосту; Аура вскочила на ноги, ударившись пятками о дно, и стала протирать глаза, запорошенные пылью, просочившейся сквозь щели моста.

— В чем дело, бабушка? — спросил Вуйкэ, первый оказавшийся возле старухи.

— Пропади они пропадом!.. — запричитала она. — Чтоб им печенки разорвало! Гадюки проклятые! Чтоб они околели, окаянные, всю душу у меня вымотали! Все! Кончено! Все пропало!!!

— Бабушка, — стал успокаивать ее Вуйкэ.

— …А то и от этой самой бенгальской чумы, — не унималась старуха, — про которую мне говорил мой второй муж, царство ему небесное, никакого толку, не берет их; будь и он проклят, чертов пьяница! А что, — принялась она бессвязно ворчать, — что, если подумать? Да не будет покоя его грешной душе, а то по миру пустил меня; со всякими шлюхами таскался по Бухаресту.

— Бабушка! — снова попытался успокоить ее Вуйкэ.

Вдруг старуха вздрогнула от страха, ее высохшее хрупкое тело словно сжалось в комок, слезы заливали ее морщинистое лицо; она в изнеможении пробормотала:

— Гуси, Вуйкэ, голубчик… гуси!

— Ничего, бабушка, — весело ответил он. — Поймаем мы твоих гусей!

Рипу, запыхавшись, взлетел на мост так стремительно, что доски ходуном заходили.

— Ты что делаешь, олух? — вне себя закричал он, схватив Вуйкэ за плечи, и затряс его изо всех сил.

— А что? — удивился Вуйкэ. — Да постой ты! Чего тебе надо? — спросил он, едва удерживаясь на ногах. — Да перестань ты, черт возьми, что на тебя нашло?! — И он начал яростно вырываться.

— Другого места не нашли? — раздался ясный, будто детский голосок.

Аура, стоя на середине реки, сердито смотрела на них, усиленно протирая глаза:

— Вы не можете драться в другом месте?

Будто обжегшись, Рипу отдернул руки, отпустив Вуйкэ. От неожиданности тот потерял равновесие и чуть не свалился на старуху.

— Мы не деремся! — хмуро отозвался Рипу.

Вуйкэ с готовностью поддержал его:

— Нет, красотка, боже упаси! Разве можно драться? Ты что, не видишь? — И добавил, расплывшись в улыбке: — Мы просто дурачимся, мадемуазель Аура… так, в шутку! С чего бы мы стали драться?

Легко оттолкнувшись, девушка легла в воде на спину и поплыла вниз по течению, не сводя с них пристального взгляда.

— Она в тебя втюрилась! — шепнул Вуйкэ товарищу, ткнув его локтем в бок.

— Помолчи, — прошипел Рипу, еще больше хмурясь.

— Провалиться мне на этом месте, если вру! Не сойти мне с этого места!

— Гуси, — снова заныла старуха за их спиной. — Гуси, голубчик!..

— …Опять ты за свое, бабушка! — вздрогнул Вуйкэ. — Чего пристала как банный лист? Да приведем мы их, твоих чертовых гусей. Не вознесет же их господь бог на небо!

Примчался майор, а следом за ним — все остальные, кроме Томы.

— Что здесь происходит? — спросил он.

Одной рукой он обмахивался шляпой, а другой пытался оттянуть от тела пропитавшуюся потом тонкую шелковую сорочку.

— Понимаете, товарищ майор, гуси! — начал Вуйкэ, пытаясь изобразить улыбку; он почуял опасность.

— Говори толком! — прикрикнул на него ничего не понявший майор.

— Говори толком! — тут же рявкнул старшина.

— Послушай, парень, — обратился Дрэган к Рипу холодным, спокойным тоном. — Скажи-ка, о чем мы только что договорились?

Рипу оглядывал всех по очереди. Окрик старшины привел его в оцепенение, подавил всякую способность реагировать. Вуйкэ переминался с ноги на ногу, не зная, куда девать руки. Старуха, на которую никто не обращал внимания, отошла в сторонку.

— Говори, парень! — настаивал Дрэган тем же холодным, спокойным, бесцветным голосом. — Я тебя слушаю!

— Товарищ секретарь… — начал Рипу. — Мы, то есть я хотел только… Этот убежал, и я хотел его…

— Что ты хотел? — накинулся на него старшина. — Что ты хотел, а?

Майор попытался было вмешаться, но не смог: задыхаясь, он прислонился к перилам моста, содрогаясь от сжимающей сердце боли в груди.

— Прекратите, — прошептал он. — Перестаньте же в конце концов!..

— Я живу у нее на квартире, — осмелился заговорить Вуйкэ. — Думал, с ней плохо, а то мне с ней доставалось несколько раз! А тут, оказывается, в гусях все дело!! Не так ли, бабушка? — призвал он ее на помощь.

— А что же еще? — отозвалась старуха и подошла поближе, обрадовавшись, что наконец есть повод перекинуться словом-другим с людьми. — Гуси, потому как они, гуси…

— Помолчи, матушка! — рассердился старшина. — Одной ногой в могиле, а притащилась сюда, чтобы всякую чепуху молоть.

— А то как же? — в недоумении пробормотала старуха. — Коли они унеслись, что я могла с ними поделать?

«Ума лишилась! — подумал старшина. — Совсем спятила!»

Стараясь скрыть, что он сам не в состоянии принять какое-либо решение, он ревностно вытянулся перед майором:

— Что прикажете делать?

— Ловить гусей, Думитреску! — ответил майор к бесконечному изумлению присутствующих. — Поймайте гусей этой женщины! — добавил он. Пот ручьями стекал у него по лбу, дышать становилось все труднее, но ему удалось сохранить повелительный тон, когда он сказал в заключение: — Вот что вы должны сделать! Ясно?

Обернувшись к Дрэгану, он еле слышно добавил:

— Ты… останься со мной! Мне надо тебе сказать пару слов. Ладно?

— Не могу понять, что с тобой стряслось? Чего ты добиваешься в конце концов?! — прервал молчание Дрэган немного погодя.

Они сидели на траве у берега, в тени моста; их спутники ушли, вслед им заковыляла и старуха; они метались где-то за «Чайкой», и их с трудом можно было разглядеть.

Вместо ответа майор указал головой на какую-то точку позади них. Дрэган поднялся и посмотрел туда поверх крутого берега; при этом он чуть не стукнулся затылком о спиленный конец балки моста, но в последний момент увернулся.

С тихим, монотонным журчанием река лениво текла у их ног. Лишь изредка короткой молнией сверкала какая-нибудь рыба. Сверкнет, возвещая, что там в глубинах есть какая-то жизнь, и скроется, словно ее и не было.

— Наши самые затаенные побуждения! — внезапно пробормотал майор и сам себе удивился, чуть было не рассмеялся. — Самые затаенные движения души!.. Ерунда! Где они?

— …Что ты сказал? — встрепенулся Дрэган и недоуменно поглядел на друга, его поведение было таким странным.

Он ломал себе голову над этим, не в силах понять: странность эта только внешняя в словах, в поступках, — либо это что-то более глубокое и неуловимое.

— Что ты сказал? — повторил он.

— Я думаю, что в подавляющем большинстве случаев наши действия, наши реакции слепо предопределены факторами, которые нам не известны… о которых мы понятия не имеем! Ты так не считаешь?

Ивы тихонько покачивали над ними свои длинные космы, склоненные к земле.

— М-да!.. — пробурчал Дрэган. — Ты мыслитель! Ничего не скажешь, ты милый, изысканный мыслитель! — нарочито подчеркнуто добавил он, зная, что майор терпеть не может иронии, и пытаясь хотя бы таким способом вернуть его к действительности. — В данный момент ты особенно изыскан!

— Брось!.. — попросил майор, догадываясь о его намерениях.

— Право, я отказываюсь тебя понимать! — не унимался Дрэган. — Только что ты спешил, тебе не терпелось скорей с этим покончить, всех торопил, а сейчас вдруг все срываешь! Сам посуди, могу я что-нибудь понять?

Ивы с поднявшейся от легкого ветерка листвой напоминали девушек, у которых порыв ветра задрал юбку выше колен.

— Посмотри, на кого ты похож! — продолжал он, распалившись. — Нет чтобы поскорее закончить эту возню и отправиться домой отдохнуть! Куда там! Вот польет дождь, а мы все еще не…

— Домой! Домой… да! — с улыбкой пробормотал майор.

— Прости! — коротко произнес Дрэган. — Все равно где, но тебе необходимо полежать спокойно в прохладе, ну хотя бы у меня, если захочешь, или мало еще где? Ведь ясно, что тебя хватил хорошенький солнечный удар! А ты изводишь всех, заставляешь гоняться за гусями этой помешанной бабки! Прав старшина: она одной ногой в могиле, а…

— Слишком много слов! — перебил его майор, чуть ли не веселым голосом. — Слишком много болтовни… Очень уж мы много болтаем.

Глухой рев, возникший на трибунах, будто напомнил о течении времени, но майор не обратил на это ни малейшего внимания.

— Послушай, Дрэган! — вдруг спросил он. — Ты что, не собираешься жениться?

— Почему ты этим интересуешься? — тихо произнес Дрэган.

— Сам не знаю…

Жара стала еще нестерпимей, оба приятеля одновременно, сами того не сознавая, подняли головы, устремив взоры в небо.

Оно все еще было ясным, голубым, только вдали, у гор, его постепенно стал застилать туман, сливаясь с темной тучей, нависшей над вершинами.

— Старик, — прошептал майор. — Я думаю, что… — и осекся.

— Что, Нику? — сразу откликнулся Дрэган, глядя на него.

Майор долго отирал пот расправленным платком, затем, словно зарывшись лицом в тонкую, влажную ткань, приглушающую звуки, сказал:

— Ничего, старик! Просто мне кажется, что… я устал.

II

…В непосредственной близости от «Чайки», сзади, простирается большое заброшенное поле, поросшее высокой, сочной травой — река здесь во время дождей разливается, удобряя землю.

Это — вольное, широкое, ровное поле, заросшее никому не нужными сорняками; с каждым годом их становится все больше и больше, и теперь эти никому не нужные растения стали уже подниматься по высокой стене трибуны. Но вдали, у вокзала, там, где поле резко сужается из-за реки, берег которой круто подымается, сорняки натыкаются на крашеные дощатые заборы крайних дворов и теряют свою силу.

На это поле в поисках гусей первым вступил Вуйкэ. Сделав несколько шагов, он вдруг остановился, раздув ноздри и принюхиваясь. Он почувствовал резкий аромат — странный и все же знакомый, но давно забытый…

Оглянувшись украдкой, он увидел, что остальные образовали живую цепь, развернувшуюся полукругом, и вслепую двинулся нетвердой походкой вперед, ведомый одним лишь этим непонятным запахом, который опьянял его и от которого его шатало из стороны в сторону. Он ушел далеко один, и никто не видел, как он кинулся ничком, зарывшись лицом в траву.

Трава поглотила его, и можно было подумать, что он провалился сквозь землю.

Старшина шел мрачный, тяжелыми, крупными шагами, ругаясь сквозь зубы. Он снял фуражку, расстегнул китель, обнажив покрасневшую волосатую грудь; теперь он плевал на уважение, которое обязан был оказывать старшим по чину.

Ноги в сапогах горели, ему казалось, что их рассекают жесткие складки пропитанных потом носков.

Слева от него Шерер, то и дело поправляя очки, ступал осторожно, словно барышня, будто боялся сломать какой-нибудь сорняк. И тем не менее спотыкался на каждом шагу.

— Товарищ старшина… где они? — спросил он через некоторое время.

— Кто? — рявкнул на все поле старшина.

— Гуси, товарищ! Не могу их обнаружить! Где же они?

«…Твою мать, слепая тетеря! Где им еще быть, как не здесь?» — в сердцах пробурчал себе под нос старшина и громко добавил:

— Как же их можно обнаружить сразу? Разве вы не видите, какая тут высокая трава?

— Может быть, их здесь нет!.. — высказал предположение Шерер.

— «Может быть», да! — процедил сквозь зубы Думитреску, продолжая идти вперед.

— Может быть, они в другом месте! — не унимался Шерер.

— Может быть, — с горькой ухмылкой отозвался старшина, не останавливаясь.

Над ними снова раздался короткий рев, эхом прокатившийся по полю, и Рипу стало ясно, что это не на стадионе, что это прогремел гром далеко, где-то у гор.

Юноша оглядывался кругом в поисках Вуйкэ, но напрасно. Заподозрив неладное, он продолжал внимательно рассматривать поле.

— Вуйкэ! — позвал он тихо.

Шерер, который шел справа, поправил очки и громко высморкался, вопросительно взглянув на него.

— Вуйкэ! — немного громче крикнул Рипу, шаря глазами кругом; старшина остановился и прислушался.

— Чего тебе надо? — спросил Шерер.

— Где может быть Вуйкэ? — обратился к нему Рипу.

— Вуйкэ?! — в тот же миг огласил поле раскатистый свирепый голос старшины. — Где ты?!

Как бы в ответ к небу взметнулся неудержимый рев — на сей раз с трибуны; дикий разнузданный рев, вырвавшийся из сотен глоток, словно человеческий вопль; короткий человеческий вопль, переходящий в трескучий рокот аплодисментов.

Вдруг где-то у стены стадиона вверх взмыло что-то белое, разделилось на три части — три белые птицы, каждая сама по себе, немного пролетев, снова исчезли в траве.

— Я вижу их! — радостно воскликнул Шерер. — Вот они!

Подбежал старшина и резко спросил Рипу:

— Где второй?

— Не знаю, товарищ старшина!

— Не знаешь?!

— Честное слово, не знаю… товарищ старшина, — пробормотал Рипу.

Думитреску глубже нахлобучил фуражку.

— Ладно, Рипу! Л-а-ад-но! Мы еще поговорим!.. Пока суд да дело, отдай-ка мне документы! Немедленно! Так. А теперь найди его! — заорал он. — Из-под земли его достань, откуда хочешь. Ясно?! — И, задыхаясь, добавил: — Я вам покажу!.. Я вам покажу, как над людьми издеваться… чертовы шалопаи!

— Ион, слышь, Ион!

— …а то баба, коли она… ну! Чего?.. А?

— Пойдем?

— Куда?.. Куда идти, а?!

Кошка снова улеглась на крыше; казалось, она мягко, с изяществом обнимает металлические скобы, поддерживающие динамик, подпирает спинкой огромный рупор из оцинкованной жести.

«Если бы львы имели облик мышей, какой-нибудь модный писатель утверждал бы, что ей снятся львы!» — подумал Павелиу, глядя на нее, невесело усмехнулся и вошел в ресторан.

Он увидел за стойкой Тому; официант тоскливо проводил пальцами по клавишам бездействующего магнитофона, стоящего на полке среди бутылок; вилка была вынута из розетки, так как майор категорически запретил включать музыку, чтобы не привлекать непрошеных гостей.

— Товарищ директор! — сразу же хмуро заявил официант. — Говорю вам с места в карьер: не просите, больше не дам.

— Погоди, Тома; полегче, милый! — удивился Павелиу столь неожиданному поведению.

— …Когда кончится вся эта кутерьма, пейте сколько угодно! А теперь — нет, коротко и ясно, а то мне достанется от майора! Он и без того заметил, что с вами творится неладное.

— Ты меня напрасно обвиняешь! — изобразил улыбку Павелиу. — Честное слово! Ты даже не знаешь, зачем я пришел.

— Зачем?

— Чтобы… спрятаться от них. Ты знаешь, чем они сейчас занимаются?

— Чем? — все еще с недоверием спросил Тома.

— Гоняются за гусями, товарищ официант! — И Павелиу криво, через силу усмехнулся.

— То есть как?! — не поверил официант.

— А так! Бегают по полю за гусями!..

— То есть… зачем?! — все больше недоумевал Тома.

«То есть… затем!» — мысленно передразнил его директор и махнул рукой, будто все ему опостылело, потом сел на стул и забарабанил пальцами по столу.

Официант подошел к одному из окон на задней стене ресторана. Он увидел всех — старшину, Рипу, Шерера, потешно прыгающего в траве, увидел ковыляющую поблизости старуху, увидел разбредшихся перепуганных гусей, будто плавающих в яркой зелени сорняков.

— …Даже кружку пива не дашь? — отважился попросить Павелиу шепотом.

Тома вернулся за стойку и легко провел пальцами по темени: пленка, затянувшая шрам, казалась лишней, случайно прилепившейся к черепу.

— Они специально выбрали этот день, товарищ директор! — ни с того ни с сего заявил он. — Понимаете? Специально! «Чтобы не ринулся народ!»

Павелиу посмотрел на него в замешательстве и непроизвольно стал кивать в такт каждому его слову.

— Вы, может, думаете, что я торчу здесь ради собственного удовольствия? — укоризненно продолжал Тома. — Нет, товарищ директор, не удовольствия ради я здесь, а потому, что мне дано задание. Понимаете?

Он будто отвечал вызубренный урок; но говорил четко, с паузами, стараясь быть поубедительнее.

«Пьян я, что ли? — подумал Павелиу. — Я пьян и ни черта не понимаю!» — разозлился он, сам не зная почему.

— Я еще хочу вам объяснить, — продолжал официант, — что я работаю в этой отрасли восемь лет, учтите; и за все время у меня не обнаружили ни одной леи недостачи, и взысканий я не получал никаких! — Пожалуйте пиво! — вдруг заключил он.

Павелиу встал и, нетвердо ступая, подошел к стойке, У него было ощущение, что он парит в воздухе.

— Берите! — подбодрил его Тома. — Но будьте добры, ведите себя так, чтобы меня потом не могли ни в чем упрекнуть.

Рипу не сошел, а скорее, сполз, упираясь локтями в землю, с крутого высокого берега реки, со стороны вокзала. Неожиданно для себя он очутился в незнакомом месте: небольшой, круглый участок земли, лишенный растительности и погруженный в густую тень. Не слышно было ни звука, и с трудом можно было поверить, что здесь ступала нога человека.

— Вуйкэ… — тихо позвал он, внимательно оглядываясь и в то же время отряхивая руки от земли.

Перед ним, за рекой, высилась железнодорожная насыпь — ее каменная громада, позеленевшая от мха и лишайника, поблескивая базальтом, поднималась все выше и выше, вплоть до идеально ровной полоски рельсов, венчавшей ее.

— Вуйкэ!.. — громче позвал Рипу, и его звонкий голос потревожил покой прохладного, густого, пропахшего болотом воздуха.

На узкой прибрежной песчаной кромке обозначились легкие следы босых ног — едва различимые на затвердевшем от сырости песке. Здесь река была очень широкой и, по-видимому, глубокой: ее темная гладь напоминала зеркало из толстого стекла — нельзя было понять, есть ли под ним какое-нибудь течение. Следы вели к реке. Но Вуйкэ не умел плавать.

— Вуйкэ! — закричал изо всех сил Рипу.

Его крик вернулся к нему таким же одиноким: «Вуйкэ!.. уйкэ!.. кэ-э!.. э-э-э!..»

— В чем дело? — прозвучало где-то неподалеку, и Рипу сразу понял, чьи он видел следы.

— Я ищу Вуйкэ, — пробормотал он, отводя глаза.

Аура сделала всего один шаг и появилась из-за скрывавшего ее поворота высокого берега реки; остановилась и спокойно смотрела на Рипу, до которого вдруг ясно донесся шум текущей у их ног воды.

— Вы закончили? — спросила она некоторое время спустя.

— Нет, — коротко ответил он, нахмурившись.

— Ты хочешь убежать? — шепотом спросила она.

— Нет…

— Точно? — настаивала она.

Их слова носились по воздуху, словно искали друг друга, но в этих поисках не было радости или жажды встречи, они просто случайно сталкивались; потому-то они и звучали, как шепот в соборе, умноженный бездонной глубиной купола.

— Точно!.. — пробормотал Рипу. — Я ищу Вуйкэ.

— Точно… точно? — не отставала девушка.

Рипу впервые посмотрел на нее, подняв голову: она неподвижно стояла в выжидательной позе, серьезная и странная, будто полная сочувствия. Рипу печально улыбнулся.

— Точно… точно! — сказал он. — Я не собирался бежать. Да и некуда было бы: старшина снова отобрал у нас документы…

Отделившийся камень покатился по насыпи и с всплеском упал в воду; Рипу вздрогнул. Аура сделала еще шаг и прислонилась спиной к обрыву, глядя на реку.

— А не будь этого, ты убежал бы? — спросила она.

— Не знаю.

— Ты бы не убежал! — решительно заявила она.

Рипу в недоумении воззрился на нее.

— Откуда ты знаешь, что не убежал бы?

Запрокинув голову, девушка прикрыла глаза и несколько мгновений стояла неподвижно, словно статуя; статуя, на лице которой расцветало подобие робкой улыбки. Ее красный купальный костюм пылающим пятном выделялся на фоне мрачного серо-коричневого пейзажа, и казалось, что ее тело окутано теплой золотистой дымкой.

— Откуда ты знаешь, что не убежал бы? — с досадой повторил Рипу, сознавая, что она права.

— Да так! — прошептала девушка. — Знаю!..

— Точно? — спросил, в свою очередь, Рипу.

— Точно!

…Вуйкэ перевернулся на спину, положив под затылок скрещенные руки; охваченный беспричинной радостью, он и не замечал, что больно обжег крапивой пальцы. На всем белом свете были только он, и поле, и небо. Прикрыв глаза, он тихо напевал:

Старая, давнишняя песня; старая, как аромат, который он вдыхал, и все же новая. Песня, напоминающая прошлое, равно как и запах крапивы, которая обожгла ему пальцы, как в былые времена. Он лежал и пел, уносясь мыслями в неоглядные дали, туда, где наплывающие друг на друга воспоминания утрачивали ясность, запах, цвет…

Он тихо пел, и песня глубоко волновала его; пел неторопливо, радость переполняла его душу, казалось, вот-вот разорвется грудь; Вуйкэ витал где-то в облаках, наблюдая сверху, будто из самолета, как его радость спит, раскинувшись на траве, и тихо напевает во сне:

— Когда я приехал сюда, я почти никого не знал, — рассказывал Рипу. — Вуйкэ был первым, кто приветил меня, первым и, быть может, единственным другом. Несколько дней я у него ночевал — он меня приютил, и мы спали на одной кровати. Бабка уже начала ворчать: «Опять ты привел этого бродягу? Здесь что, настоящая гостиница, казенная?» Будто в государственной гостинице только бродяги останавливаются!

— Зачем ты мне все это говоришь? — спросила девушка.

— Зачем? Сам не знаю, — пробормотал он. — Честное слово, не знаю!

Теперь они сидели рядом, не шевелясь, прислонившись к береговому откосу, стараясь не смотреть друг на друга.

— Он хороший парень, но малость придурковатый! — продолжал Рипу. — Люди болтают, будто он тронутый!..

— А ты что думаешь? — спросила она.

— Ничего! Меня это не пугает, я к нему привык. По-моему, он хороший малый… да!

— А ты, ты какой? Ты тоже хороший малый? — со смешком произнесла она.

— Почему ты меня об этом спрашиваешь?

— Так просто! Чтобы… поддержать беседу! Я вижу, что ты любишь поговорить!..

— Нет, не люблю…

— Тогда молчи! Или лучше… уходи!

— Зачем мне уходить?

— Иди ищи его; ты же сам говорил, что за этим и пришел сюда.

— Где же мне его искать, черт побери? — в сердцах проворчал Рипу. — Где?

— Дело твое! Откуда мне знать? Ищи его!

Повернувшись к ней спиной, Рипу схватился за обнаженный корень, готовясь вскарабкаться вверх по обрыву.

— Слушай! — остановила его девушка. — Что ты носишь на руке?..

Рипу поглядел несколько мгновений на цепочку, соскользнувшую к локтю.

— Подарок мамы, — солгал он. — Дала мне ее перед отъездом на счастье.

— Правда?

— Истинная правда!..

— Ну и счастье, нечего сказать!.. — тихо, но многозначительно заметила она.

Рипу услышал и подскочил к Ауре; он уставился на нее злыми, немигающими глазами.

— Ты не уходишь? — спросила она безмятежным голосом, хотя у нее поджилки тряслись.

— Нет! — глухо прорычал Рипу, протянул руку и крепко схватил ее за плечо.

— Чего тебе? — выдохнула она, не делая ни малейшей попытки высвободиться.

— А тебе чего? — выкрикнул он вместо ответа и сильно тряхнул ее. — Скажи, чего тебе надо?

— Больно!.. — всхлипнула Аура, по-прежнему глядя ему в глаза. — Больно, слышишь? — вдруг закричала она.

Рипу отпустил ее.

— Тебе повезло! — прошипел он. — Твое счастье, что… Твое счастье, что…

— Что, что? — спросила она, потирая онемевшее плечо, на котором отпечатались следы его пальцев. — Что, что? — повторила она дрожащим голосом, еле сдерживая слезы.

Рипу оставил ее в покое и сел на песок неподалеку. Он начал снимать стоптанные полные песка туфли, с раздражением дергая шнурки. Аура глубоко вздохнула и провела рукой по лбу, откинув спадающие на глаза пряди волос.

— Какой ты глупый!.. — прошептала она. — Просто невероятно, до чего же глупым ты можешь быть! Ты злой, и глупый, и небритый, и грязный, и разбиваешь людям голову, и… черт бы тебя побрал! — вдруг завопила она.

Вуйкэ почудилось какое-то движение поблизости; он еще не разобрался, в чем дело, но шум вернул его к действительности: казалось, что раздаются чьи-то шаги.

Приподняв голову, он увидел собравшихся вместе встревоженных гусей; там были все, он-то их знал.

— Кш! — весело воскликнул он, вскакивая на ноги. — Кш, шальные твари, черт вас подери! Вон куда вас занесло!

Он тщательно отряхнул ладонью куртку, аккуратно содрал с брюк приставшие колючки и только сейчас понял, что остался один в поле.

— Кш, не слышишь, что ли? — крикнул он. — Эх, разрази вас гром, и так далее, и тому подобное!.. Кш, тварь хохлатая; кш, глупая твоя башка! — крикнул он и вдруг произнес ласково: — Пойдемте, милые, с мамочкой!..

Гуси покорно направились к террасе, а Вуйкэ подгонял их сзади; они шли по полю медленно, словно стреноженные, вытянув шеи с высоко задранной головой; ни один из них не отделялся от стайки.

— Ну, давай, полегонечку! — понукал их Вуйкэ с удовольствием, обращаясь к каждой птице по очереди. — Полегонечку, хохлатый… давай, шевелись! Пошевеливайся, а то, как наподдам ногой, ты сразу попадешь в рай! Провалиться мне на этом месте, если я вру, тебе говорят!.. Ну, давай!

Они сидели рядом на песке.

Рипу опустил ноги в воду; чуть погодя Аура последовала его примеру.

Затем девушка положила согнутые в локтях руки на колени и подперла кулаками подбородок, приняв выжидательную позу; она будто спокойно ждала чего-то…

Вокруг царила полная тишина, лениво текущая вода казалась неподвижной, и только глухое, далекое ворчание напоминало порой о надвигающейся с гор грозе.

— Почему ты молчишь? — спросила она спустя какое-то время.

— Я не молчу. Я думаю!..

— О чем ты думаешь? Могу я узнать?

— Нет, не можешь.

— Почему не могу?

— Потому что это что-то слишком… сложное! Я и сам не очень-то понимаю!

— Ты считаешь, что я… глупая?

— Ты не глупая, с чего это мне считать, что ты глупая?

— В таком случае…

— В таком случае, что?

— Почему ты мне не говоришь?

— …Что я тебе должен сказать?

— Уф! О чем ты думаешь! Почему ты не хочешь мне сказать? Вот — я слушаю! Я — вся внимание, понимаешь?.. Говори же наконец! — чуть ли не закричала она.

— Я все ломаю голову, — начал Рипу, — кто это меня окликнул?.. Кто меня окликнул из поезда и поехал дальше?! А главное — что он хотел мне сказать? Живешь один, — в задумчивости продолжал он, — живешь один, как сыч, среди чужих, почти никого не знаешь; и, наконец, объявляется человек, который может тебе что-то сообщить, с которым можешь перекинуться словом-другим, так должно же случиться, что даже увидеть его не удалось!.. А ты здешняя? — вдруг спросил он.

— Меня уже об этом спрашивали, — сказала она и тряхнула головой, отбросив волосы за спину.

— И что же ты ответила?

— Что я не местная!

— Откуда ты, собственно говоря?

— Ниоткуда, — тихо произнесла она и, повернув к нему голову, улыбнулась, глядя на него в упор, и повторила: — Ниоткуда!

Рыба взметнулась над рекой и снова упала, потревожив водную гладь, по которой пошли к берегу все расширяющиеся круги. Рипу следил за их движением, и его охватила безотчетная радость, когда до его ног дошел трепещущий первый круг, который одновременно коснулся ног девушки, будто лаская их.

— Ты видел? — спросила она.

— Видел, — ответил он.

— Точно? — переспросила Аура.

— Точно! — рассмеялся Рипу.

Он впервые рассмеялся после полудня.

— Теперь я ухожу! — заявил он.

— Почему?

— Потому! Мне надо идти. Нам еще надо кое-что сделать… там!

— А… Вуйкэ? — осмелилась она спросить.

— Не знаю! — насупился Рипу. — Посмотрим, что скажут остальные! Но я должен быть там… понимаешь?

Река спокойно текла у их ног; снова взметнулась рыба, и снова по воде пошли круги.

— Понимаю, — прошептала девушка. — Да, понимаю!..

Рипу встал, обулся, а девушка не двигалась с места.

— Я тоже пойду! — вдруг решила она.

— Нет, ни в коем случае! — прикрикнул он.

— А я пойду! Пойду, и ты ничего не сможешь со мной поделать. И вообще, какое ты имеешь к этому отношение?

— Я не хочу, чтобы ты ходила! — заявил Рипу. — Слышишь? Не хочу!

— Почему? — удивилась Аура и вдруг попросила без всякой связи: — Знаешь что? Отдай мне твой браслет!..

— То есть как отдать? — вздрогнул Рипу.

— Очень просто! Отдай мне его! — повторила она. — Ну, дай же! — неожиданно ласково добавила она.

Рипу снял цепочку с запястья, несколько раз подбросил на ладони и протянул девушке.

— Пожалуйста! — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Бери!

Аура, не вставая, подняла к нему руку, чтобы взять браслет, и, не останавливая движения руки, закинула цепочку далеко в воду. Рипу, не двигаясь, следил за желтоватым мерцанием металла, который в конце концов пошел ко дну.

— Ну вот, — сказала девушка. — Теперь ты… совсем другой! Теперь ты стал гораздо лучше! Теперь… можешь идти!

— …Ну? Как продвигается дело? — с иронией произнес Павелиу, легко покачиваясь. — Как протекает воспитательный эксперимент? «Птички божьи» изловлены? А может быть, — обратился он к майору, — прикажете еще что-нибудь делать?.. К примеру, броситься всем в реку или разойтись по домам, что ли? Это было бы презабавно, не правда ли?

Вдруг он нахмурился.

— Товарищ майор! Послушайте, товарищ майор, — чуть ли не закричал он, — вас-то это, конечно, не волнует! Это задание поручили в первую очередь нам, школе! Если фильм не получится, райком привлечет к ответственности именно нас! Понимаете, как дело-то оборачивается?

Дрэган покосился на майора, но тот рассеянно глядел в другую сторону.

— Мы, уважаемый товарищ! — напыщенно продолжал Павелиу. — Мы, школа! Ведь эти юноши являются рабочими всего несколько месяцев; а учениками они были долгие годы! Где же ваше чувство ответственности? Вас я спрашиваю!

— Перестаньте! — раздраженно прошипел Дрэган.

— Пусть выскажется!.. — пробормотал майор.

— Что вы сказали? — недоуменно спросил директор, словно только что увидел их.

— Говорите! — спокойно попросил майор. — Продолжайте!

— Что мне говорить?!

— Что угодно. Это поучительно!

— То есть как?.. Чего вы добиваетесь?

— Ничего, милый, — попытался успокоить его майор. — Абсолютно ничего!

— Прекратите! — не удержался, рассердись, Дрэган, в то время как заинтригованный Тома вырос на пороге. — Прекратите в конце концов! Мы же не дети!.. Где остальные?

— Здесь!.. — послышался низкий, хриплый голос, будто вобравший в себя всю мировую скуку.

С паспортами юношей в одной руке и с фуражкой в другой старшина вышел вразвалочку из-за угла «Чайки», где терпеливо ждал конца спора, и шагнул на террасу.

— Пожалуйста, товарищ майор. — И он протянул ему две серые книжицы с потрепанными обложками. — Пусть будут у вас… Лично я снимаю с себя ответственность, — заключил он безразличным тоном.

— Что случилось? — спросил майор, не принимая документы.

Ответа не последовало.

— Старшина Думитреску! — строго окликнул его майор.

— Слушаюсь! — вяло ответил старшина, вытягиваясь по стойке «смирно», и надел фуражку. — Слушаюсь, товарищ майор! — повторил он удрученно.

— Что там стряслось?

— Вуйкэ исчез…

Шерер, а следом за ним Рипу появились на террасе; с брюк оператора свисали гроздья колючек. Он снял очки и принялся протирать их.

— Сейчас придет! — вспомнил он через некоторое время.

— Кто придет? — спросил майор в полном недоумении.

Шерер оглядел всех и по их напряженным лицам догадался, что в его отсутствие что-то произошло. Не зная, о чем речь, он продолжал вопросительно смотреть на всех.

— …Кш! — послышалось где-то поблизости. — Кш, чертова тварь хохлатая! Сюда, сюда, куда тебя понесло? Вот так!.. — И Вуйкэ появился, весь сияя.

Но, прежде чем подняться на террасу, он обернулся и обратился к кому-то сзади:

— Я же сказал, что мы их поймаем! Хоть сейчас уведи их от греха подальше, а то всю душу у меня вымотали… будь они трижды прокляты!

III

Шофер спал как убитый, растянувшись на переднем сиденье «газика». Пот струился по его лицу, и белая ниточка слюны, вытекающая из уголка разинутого рта, свисала с подбородка и тянулась ниже, к шее.

Майор легонько потряс его за плечо:

— Вставай, братец!.. Вставай, а то дождь собирается. Давай, надо спешить!.. Подготовь машину, мы уже почти готовы!

Одурманенный сном, юноша поднял голову. Он что-то пробормотал, пытаясь стряхнуть с себя оцепенение, и окинул долгим взглядом майора, не узнавая его: тот дружески улыбнулся ему. В конце концов он вышел из машины и опустил подпорку под капотом, который с шумом захлопнулся.

Затем он, в силу привычки, похлопал ладонью по кузову машины, оглядываясь в то же время вокруг, чтобы вспомнить, где он находится; он ведь спал крепким, тяжелым, опустошающим сном, как бывает в жаркую пору; такой сон парализует волю, лишает способности мыслить и видеть сновидения.

— Эй, немец! — окликнул майор стоявшего на террасе Шерера. — У ларька ты будешь снимать с руки?

— С руки, товарищ майор, придется снимать портативной камерой, а то провода туда не дотянутся.

— Тогда мы можем все собрать?

— Можете, товарищ майор. Я бы даже попросил собрать, если не трудно.

— Слышишь, парень? — обратился майор к шоферу. — Пойди и убери все это хозяйство с террасы. И ящик принеси… Только осторожно, как бы чего-нибудь не разбить — там аппаратура! Притащи все в машину, чтобы потом время не терять!

Рипу сидел на скамейке у ларька; Вуйкэ стоял рядом, в задумчивости ковыряя землю сбитым носком ботинка.

Подошли майор и Дрэган. Рипу встал и как мог оправил измятую до неузнаваемости, пыльную одежду.

— Кончили? — спросил Дрэган.

Можно было подумать, что сейчас он руководит операцией. Рипу угрюмо посмотрел на него и промолчал. «Что мы должны были кончать?» — гадал он.

— Я, кажется, задал вам вопрос! — сказал Дрэган.

— Кончили… что? — осмелился заговорить ничего не понявший Вуйкэ и чуть было не запустил руку под куртку, но Рипу вовремя его одернул. — С чем надо покончить, дядя Дрэган? — с недоумением пробормотал он, невольно обращаясь к секретарю так, как это делали все рабочие фабрики.

Дрэган не смог скрыть улыбки.

— Кончить дурака валять, вот что! — сказал он.

— То есть как дурака валять, дядя Дрэган?! — силился понять Вуйкэ.

— Ладно, — вмешался майор. — Знаешь что, Вуйкэ? Я хотел бы кое-что сказать вам обоим, дать совет! Вот ты мне пришелся по душе, так что…

— И вы мне! — перебил его Вуйкэ.

— Что? — встрепенулся майор.

— И вы мне, товарищ майор, пришлись по душе! — пояснил Вуйкэ, часто моргая, будто соринка в глаз попала.

Майор рассмеялся:

— Честное слово?

— Провалиться мне на этом месте, если вру! — уверенно подтвердил Вуйкэ и тут же, не переводя дыхание, спросил: — А вы бывали в горах?

— В горах? Нет! — ответил удивленный майор. — А… собственно… какое это имеет отношение к…

— Никто там не был!.. — как бы про себя проворчал Вуйкэ, помрачнев.

— Ты собирался им что-то сказать, — напомнил Дрэган майору и оглянулся на террасу: Шерер с кинокамерой в руках приближался к ним крупными шагами, сопровождаемый директором школы.

— Я хотел обратить их внимание, — начал майор, — чтобы они подумали о своем будущем; худо-бедно, но они сдали на аттестат зрелости: получили, так сказать, среднее образование! Они могут пойти учиться дальше, в институт — на заочное отделение, ведь у них есть все условия, правда?

Рипу внимательно слушал: «Чего ему еще надо от нас? Чего он пристал?» — думал он.

— …Поэтому я считаю своим долгом сказать, — продолжал майор, — чтобы они и в будущем не изменили себе! Если, сдав экзамены на аттестат зрелости, они на радостях поколотили бедолагу официанта, то после сдачи государственных экзаменов они должны непременно избить до полусмерти весь преподавательский состав, по возможности во главе с деканом!

Вуйкэ единственный сделал вид, что оценил остроту, и натянуто захихикал, скорее всего из вежливости.

— Это — дружеский совет! — закончил майор, не глядя на них, и опустился на скамейку, где раньше сидел Рипу.

— Дядя Дрэган, мы… — беспомощно начал Вуйкэ. — Мы не…

— Молчи! — сквозь зубы процедил Рипу, который покраснел и не мог унять бившую его дрожь.

— Возьмите! — протянул им Дрэган паспорта. — Надеюсь, в последний раз.

Рипу, не поблагодарив, засунул документы в задний карман брюк не в силах собраться с мыслями. Гадкое чувство омерзения, приправленное страхом и раскаянием, мучившее его все послеобеденное время, чудом куда-то улетучилось, уступив место совершенной пустоте, где безраздельно царило одно лишь ощущение — беспомощность. «У обезьян нет паспорта!» — вдруг вспомнил он слова Вуйкэ и тут же ощутил неудержимую, органическую потребность вдохнуть полной грудью; глубоко вдохнуть как можно больше чистого воздуха; он почувствовал, что задыхается. Ему вдруг захотелось очутиться на мгновение, на одно лишь мгновение, там, на песке у реки, в том пустынном месте под насыпью… Именно сейчас он увидел Ауру…

— Нет! — вырвалось у него.

— Ты что-нибудь сказал? — спросил Дрэган.

— Я не хочу!.. Скажите, пусть уйдет! — прошептал он, едва шевеля губами.

— Чего ты не хочешь? Кому уйти?

…Она медленно подходила со стороны поля, затем ненадолго скрылась из виду, поскольку обходила сзади ларек…

— Чего ты не хочешь? — настаивал Дрэган.

— Ничего!.. — шепотом ответил Рипу, нахмурившись. — Я хочу только, чтобы мы все покончили поскорее! Прошу вас…

— Это зависит только от вас! — заявил Дрэган, все еще с недоумением глядя на него.

Темная туча, сопровождаемая невнятным гулом, незаметно оказалась над «Чайкой» и повисла там, сильная и беспощадная, будто со злорадством наблюдая за суетящимися внизу людьми. Гонимое тучей, покрасневшее от ярости солнце клонилось к закату, чтобы затем спрятаться за холмы по ту сторону железной дороги и с холодным равнодушием взирать на тьму, покрывающую землю после его ухода.

Первая волна холодного, пока еще сухого воздуха прокатилась по опустевшему пляжу; мудрые, покорные ивы мерно покачивали склоненные ветви под дуновением ветра; казалось, что хор старых суеверных крестьян исполняет протяжную, печальную песню.

Освещение резко изменилось: струящийся воздух стал явственно серым, словно кристаллическим, все предметы обрели ясные очертания, предстали каждый в своем собственном обличии. В прозрачном воздухе природа, объятая страхом, утратила свой нарочито вызывающий вид и наполнилась щемящей душу новизной, стала естественной, чистой, — такой, какой она была на самом деле, испокон веков.

Майор посмотрел на часы. «Самое позднее через пятнадцать минут народ повалит со стадиона! — подумал он. — Действительно, неважные у нас дела, из рук вон плохи!»

Шерер снимал почти без передышки кадр за кадром. Изредка он прерывал съемку, чтобы сменить объектив, но и эти короткие мгновения он использовал, чтобы давать юношам указания относительно последующих действий.

Нужно было сломать ларек; во время драки они должны были разрушить деревянный ларек, как это случилось неделю тому назад: от удара Вуйкэ Рипу стукнулся о стену, развалив таким образом все сооружение (по крайней мере, так показал Рипу на допросе).

Теперь же все их действия напоминали игру; но игра была грустной и тягостной, полной горечи; Шерер, наблюдая за ними через видоискатель кинокамеры, проклинал тот час, когда его втянули в это дело.

До сего времени он снимал на кинопленку цветы, игривых котят, бурлящие реки; или мирные зрелища — митинги, районные конкурсы народного творчества; многие из этих лент показывали по телевидению, что давало дополнительные фонды и кинопленку для клуба. На сей раз речь шла совсем о другом. Поэтому он пытался придать драме мало-мальски зрелищный, кинематографический характер.

— Бей его в живот! — крикнул он Рипу. — Бей его кулаком в живот, кой черт!

— Как я могу его бить?

— Так, ударь его легонько! Прикинься, будто сильно двинул его кулаком в живот, а ты, товарищ Вуйкэ, согнись в поясе, будто тебе очень больно.

— Так? — спросил Вуйкэ.

— Так! Теперь ты, — обратился он к Рипу, — поддай ему коленкой снизу вверх, в подбородок.

— А я что сделаю? — спросил Вуйкэ.

— Как, что сделаешь? Рухнешь навзничь, что ты еще можешь сделать?

— Товарищ Шерер, — жалобно промолвил Рипу. — Поверьте мне: не бил я его ногами! Ни один из нас не дрался ногами, поверьте, пожалуйста!

— Будто ты можешь все помнить! — нетерпеливо воскликнул Шерер; свет стремительно убывал, туча покрыла почти все небо, а в темноте нельзя будет работать.

— Начинайте! — скомандовал он. — Давайте. Ну, сейчас!

Рипу поднял согнутую в коленке ногу и почувствовал, как она ударяется в подбородок Вуйкэ; Вуйкэ взвился, испустив отчаянный вопль, его тело изогнулось дугой в воздухе, и он упал на спину, растянувшись во весь рост.

— К черту! — воскликнул майор и с озабоченным видом встал со скамьи.

— Вуйкэ! — закричал Рипу и кинулся к другу, схватив его за плечи. — Что с тобой, Вуйкэ?

Но Вуйкэ смеялся. Вскочив на ноги, этот недотепа неудержимо хохотал; Рипу почувствовал, что его охватывает ярость.

Он чувствовал, что его охватывает ярость, слепая, неистовая, направленная против всех; ярость одинокого человека, которого терзает чувство неуверенности; яростное бессилие обвиняемого — жестокое, яростное бессилие; смутное, но все же явственное чувство, тем более что, раздираемый беспокойством и сомнениями, он вдруг услышал аплодисменты.

Аура восторженно хлопала в ладоши, ее лицо сияло от радости.

— Послушайте, мадемуазель, — обратился к ней майор, — здесь вам не цирк!

— …Пивка попить. Вот куда! — заключил старик.

— Где? — спросил другой, — где, ай?

Вдали послышались глухие раскаты грома; тотчас же сильно загремело над пляжем, будто небо перекликалось само с собой.

Драка продолжалась под неусыпным оком Шерера.

— Дай ему в зубы! — крикнул он Рипу.

Аура отошла, но не очень далеко. Она стояла, прислонившись к одной из молодых ив, недавно посаженных вдоль аллеи. Оттуда, во всяком случае, они не имеют права ее прогнать. В конце концов пляж принадлежит всем.

— Плохие актеры! — заметил Дрэган, чтобы не молчать, следя за движениями юношей. — Очень плохие актеры, оба!

— Зато хорошие ученики! — проворчал Павелиу. — Мои лучшие ученики!.. Ничего не скажешь!

Майор сидел на скамейке, опустив голову, казалось, он дремлет.

— Дай ему в зубы! — в сильном раздражении крикнул Шерер. — В зубы бей, товарищ, не по щеке! Так же губу не рассечешь!

— Да стукни же! — побуждал его Вуйкэ и тихонько засмеялся. — Стукни, не умру же я от такого пустяка! Давай, — подбодрил он Рипу и вытянул шею, подставляя голову под удар. — Потом ведь и я тебя стукну, да так, что своих не узнаешь!

— Дайте им лучше выпить, — высказался Павелиу и рассмеялся через силу. — Приведите их в то же состояние, в каком они были тогда, и вы увидите, какой потрясающий эффект (он вдруг икнул) это даст! Увидите (он снова икнул), в чем заключается сущность вашего эксперимента! Зачем зря мучить их?

— Не будь этого, им пришлось бы сидеть в тюрьме!.. — задумчиво произнес Дрэган.

Вдруг он вспомнил слова майора: «…отказываться от помощи, когда тебя пытаются поднять на ноги!» Он сам не понял, почему они пришли ему на ум. Может быть, в связи с директором; а может быть, просто потому, что он сейчас находился здесь, и на всем происходящем лежала печать давно прошедших событий, неприятных и все же реальных; событий, память о которых оставляет во рту горький привкус, хоть ты не сомневаешься в их достоверности и считаешь, что в свете прошлого они естественны.

— Конечно, пришлось бы им сидеть!.. — согласился Павелиу. — Сам по себе их поступок мог принять опасный оборот, если его оценить с политической точки зрения! Хотя бы то, что они разломали ларек: его специально оборудовали, чтобы продавать мититеи[2], так? Разломав ларек, они совершили акт саботажа. Покушение! Покушение на общественный порядок.

«Логично! — подумал Дрэган. — Логично до омерзения! Логично, омерзительно и все — отвратительно фальшиво. Черт бы тебя побрал со всеми твоими комплексами и грязными мещанскими намеками!»

— Старик, — обратился к нему майор из-за спины директора (он, оказывается, не спал). — Ты еще помнишь того блондина из лагеря? Такой порядочный малый, который подарил тебе томик стихов Гейне; одноглазый немец, который читал стихи и хвалился, что он один из тех, кто призван перестроить к лучшему мир?

— При чем тут он? — удивился Дрэган. — Не понимаю.

На самом деле он все прекрасно понял и поэтому не захотел поддержать беседу о давным-давно забытых событиях, а может быть, и не забытых: как бы там ни было, о событиях, канувших в прошлое. На которых поставлена точка. Окончательно и бесповоротно. (Одноглазому немцу, о котором упомянул его друг, какой-то штурмбанфюрер подарил шестизарядный револьвер с барабаном старинного образца: в память о войне. И этот немец пустил себе пулю в лоб, разрядив предварительно пять патронов в затылок поляков из Гданьска; шестым должен был оказаться он, Дрэган. Блондин извинился и заявил, что его обманули. Он подарил Дрэгану томик Гейне, как бы в утешение за все мытарства, которые тот перенес в лагере, приставил пистолет к виску и коротко, по-деловому нажал курок.)

— Интересно! — воскликнул майор. — Дело принимает все более интересный оборот, — продолжал он свою мысль. — Вчера это был ларек как ларек, а сейчас он превратился в политическое явление! Чрезвычайно интересно!

— Что вы сказали? — спросил не понявший его Павелиу и, не дожидаясь ответа, вдруг закричал: — А тебе чего надо? Чего ты хочешь, ты, «принципиальный человек»?

Он выкрикивал это бессвязно и казался совершенно раздавленным — физически и душевно; оторопело оглядывался по сторонам, словно затравленный зверь. Дрэгану стало его жалко.

— Хватит, прекратите! — едва слышно сказал он.

— Что вы сказали? — не понял директор. — Что вы ко мне пристаете?

Он согнулся пополам, уперся локтями в колени и тяжело, прерывисто задышал. Дрэган инстинктивно отошел подальше; директор догадался, почему.

— Не бойтесь, — пролепетал он, — меня не вырвет, будьте спокойны! Меня вышвырнут из школы, — добавил он чуть погодя, — ну и что с того? Плевать мне! Мир слишком тесен для таких людей, как я.

— Вы что-нибудь сказали? — спросил Шерер, прервав съемку.

— Ничего я не говорил! — огрызнулся Павелиу. — Чего уставились? Занимайтесь своим делом!

Он икнул так громко, что Аура, стоящая отнюдь не близко, прыснула.

— Это черт знает что! — не унимался директор. — Бродяги. Я должен отвечать за жестокость и тупоумие каких-то идиотов! — Совсем потеряв власть над собой, он продолжал: — Я уже говорил и повторяю: жестокость — вот что характерно для мира, в котором мы живем. Вот один из атрибутов современного мира!

Он сорвался на крик, и все словно окаменели, не зная, на первых порах, как реагировать; одна лишь Аура незаметно помахала Рипу, чтобы обратить его внимание, затем покрутила у виска указательным пальцем, с лукавой улыбкой косясь на Павелиу. Но Рипу стоял неподвижно и только смотрел на нее.

Он молча глядел на нее, не двигаясь с места, радуясь, что она стоит там, что он может вдоволь наглядеться на девушку, и на него вдруг снизошли мир и покой, все сомнения улетучились, он почувствовал уверенность в себе: то, что она там, а он здесь — уже не имело значения…

— Принципы! — вопил Павелиу. — Принципы во имя кого? Во имя каких принципов люди умирают из-за чьей-то небрежности? — Он был бледен, как покойник. — Где начинается вина? С чего начинается провинность, хоть это вы можете мне объяснить?

Он поднялся и теперь стоял, весь дрожа и сильно шатаясь.

— Вы когда-нибудь себе представляли, как выглядит голова пятилетней девочки после того, как по ней проехалось колесо самосвала? — зарычал он. — Вы можете себе представить раздробленную голову с глазницами, полными навоза?

Вдруг он закрыл лицо руками, ожесточенно сжимая его, будто пытался раздавить; всем на секунду показалось, что он зарыдал. Но Павелиу не плакал — он судорожно икал, и его выворачивало наизнанку.

Аура, побледнев, сразу же ушла; сначала она двигалась медленно, нерешительно, затем пустилась бежать крупными шагами, не оглядываясь. Остановилась она только у моста, поблизости от старухи; та кормила гусей какой-то зеленью, каждого по очереди. Гуси послушно ели.

— Что вы им даете, матушка? — спросила ее Аура, внезапно ощутив потребность заговорить с кем-нибудь, безразлично с кем и где.

— Листья шелковицы, — ответила старуха.

— А… они любят их? — продолжала расспрашивать девушка и тут же покраснела, устыдившись своего глупого вопроса.

Но старуха не слышала ее.

— Листья шелковицы! — повторила она. — Сушеные, чтобы вылупились белые гусята!

Ларек рухнул с оглушительным шумом; Рипу заслонил лицо руками, чтобы уберечь хотя бы глаза.

Вуйкэ его ударил в плечо с такой силой, что сам, не удержавшись на ногах, налетел на Рипу, и они свалились оба, катаясь в пыли среди досок.

— Отлично! — похвалил их Шерер, выключая камеру. — Надо еще что-нибудь снять? — обратился он к майору.

— Еще остался мост, — ответил тот. — Удар у моста!

Вуйкэ поднялся первым и протянул руку Рипу, чтобы помочь ему; Рипу встал, но тут же снова оказался на земле и, как ни странно, не почувствовал боли.

— В чем дело? Что с тобой стряслось? — спросил недоумевающий Вуйкэ. — Эх, чертовщина! — воскликнул он, заметив, что в ноге приятеля торчит гвоздь.

— Молчи, — прошептал Рипу, — держи язык за зубами. — Ничего страшного, ну его к лешему… Ты что, хочешь, чтобы нас продержали здесь до самой ночи?

Гвоздь глубоко вошел в бедро. Содрогаясь, он его осторожно вытащил. Хотя совсем не было больно, лицо его исказилось. Помимо его воли им овладело смутное чувство отвращения и гадливости при одном виде этого ржавого гвоздя, который он извлекал из своей плоти, будто тащил червяка, зажав ему голову.

Крепко держа Павелиу под руку, Дрэган помог ему забраться в машину, устроил в уголке и кивком дал понять шоферу, чтобы тот за ним присмотрел. Затем он отошел, собираясь присоединиться к группе у моста.

— Это еще долго продлится, товарищ секретарь? — спросил выросший на пороге «Чайки» Тома.

— Нет. Сейчас кончаем, — ответил он.

— Значит, можно включить музыку? — обрадовался Тома.

Дрэган понял, что официант понятия не имеет о том, что произошло у ларька.

— Можно, — разрешил он.

Тома с удовлетворением потер руки.

— Дать установке разогреться, да?

Он был счастлив, словно ребенок, получивший в подарок заводную игрушку.

— Пусть разогревается…

— Не желаете пива?

— Не желаю…

— Холодное! Я специально поставил на лед!

— Спасибо, не хочу, — сказал Дрэган и заспешил к мосту.

— Как он себя чувствует? — спросил его майор, как только тот подошел.

— Плохо! Немного пришел в себя, но ему все равно плохо. Надо его отвезти домой… и чем скорее, тем лучше!..

— …Коли ты так говоришь, что я могу сказать? Что ж!.. Будь по-твоему! Пошли! Все равно дождь сейчас польет.

Он встал наконец со скамьи и, сонный, поплелся за коротко, по-военному остриженным стариком.

— Приготовиться! — объявил Шерер, поднимая камеру. — Внимание!..

«Сейчас скажет: «давай», — пронеслось в мозгу у Рипу.

Вуйкэ стоял перед ним, не шевелясь, напружинившись, и не сводил с него выжидающего взгляда. Теперь нужно было проявить максимум внимания: кулак Рипу должен пронестись совсем рядом с его челюстью, едва прикоснувшись к лицу, а он, будто от удара, должен был опрокинуться на спину и полететь кувырком по крутизне берега до самой реки, где опора моста; он устал, ноги у него дрожали; они множество раз репетировали эту сцену, все очень торопились, и ему пришлось то и дело спускаться к реке и подниматься бегом, а это кое-что да значило.

— Внимание!.. — снова сказал Шерер и слегка повернул объектив. «По крайней мере, конец виден! — подумал Рипу. — По крайней мере, на этом все будет кончено! Сейчас он крикнет «давай», — и конец!»

Вдруг его бросило в жар.

Нагибаясь и отводя назад согнутую руку, чтобы лучше размахнуться, он краешком глаза взглянул на Ауру; она смотрела прямо на него. Впрочем, она и раньше смотрела только на него, но сейчас она не улыбалась. Сильно прикусив палец, девушка напряженно ждала вместе со всеми, когда последует команда Шерера.

Нервничали все: им всем было не по себе сейчас, когда Павелиу сорвался.

Одна лишь старуха спокойно возилась с гусями где-то поблизости.

— Внимание! — в третий раз воскликнул Шерер.

«Чего он ждет?.. Какого черта он еще ждет? Почему он так копается?!»

— Давайте, немец!.. Начинайте же! — распорядился майор. Его слова отчетливо прозвучали в воздухе, еще больше нагнетая овладевшее всеми напряжение.

— Остановитесь! — вдруг крикнул Шерер.

Внезапно оглушительно прогремел гром; небо будто раскололось надвое, и слепящая белая молния зигзагами рассекла воздух.

Затем на миг стало темно, и наступила полная тишина; Рипу, оглушенный, повинуясь лишь неимоверно обострившимся из-за напряженного ожидания рефлексам, послал кулак вперед и нанес мощный удар снизу вверх.

Вуйкэ, единственный, услышав окрик Шерера, повернул голову в недоумении, и потому удар пришелся ему по лицу. Будто отброшенный неведомой силой, он полетел к реке, упал, сразу скрывшись из виду.

— Хорошо! — сказал майор, не слыша собственного голоса.

Раскаты грома отдалялись к горе, но его зловещий хохот еще стоял у него в ушах.

— Хорошо! Кончено! — крикнул он.

В желтоватой тьме, заливающей пляж, вдруг разнесся пронзительный, дикий вопль Ауры.

В последующие мгновения никто уже не понимал, что происходит: держась рукой за челюсть, Вуйкэ вскарабкался по береговому откосу и предстал перед ними с окровавленным ртом, отплевываясь.

— Что на тебя нашло? — спросил он Рипу. — Зачем ты меня стукнул?

Тот в отупении посмотрел на сжатый кулак, которым он нанес удар.

— Да не стукнул я тебя!.. — с трудом пролепетал он и вяло усмехнулся. — Не стукнул я тебя, ей-богу! — пробормотал он. — С чего я стал бы тебя ударять? — И он снова усмехнулся.

— Ты что, не в своем уме? — крикнул Вуйкэ, шмыгнул носом и сплюнул в сторону. — Как это не стукнул?! — недоумевающе спросил он.

— Да не ударял я, ты что, не слышишь? — заорал Рипу.

— Как это так не ударял? — вытаращил глаза Вуйкэ. — А это что? — показал он на сплюнутую на песок кровь.

— Ты… зачем голову повернул?

— Он же крикнул! — удивленно протянул Вуйкэ и опять сплюнул. — Что мне было делать? — добавил он и взялся двумя пальцами за расшатанный зуб.

— Что вы натворили, немец? — вмешался майор. — Что еще приключилось?

— Не знаю, товарищ майор! — пробормотал Шерер испуганно-недоумевающим тоном. — Я сказал, чтобы они подождали, пока я сменю бобину. У меня кончилась пленка.

Никто не успел опомниться, как Рипу кинулся к Шереру и сильно ударил его в живот. Глухо всхлипнув, оператор согнулся и повалился на песок. Рипу попытался еще пнуть его ногой в ребра, но подоспел старшина, схватил его и скрутил ему руки за спину; Рипу скрежетал зубами, вырываясь из цепких объятий; подбежал Вуйкэ и помог старшине удержать его.

— Да что с тобой? Совсем рехнулся? — орал он.

Кровь текла из разбитой губы и заливала куртку, но ему сейчас было не до этого: Рипу, казалось, совсем обезумел.

— Будет тебе, черт проклятый! — кричал Вуйкэ, изо всех сил удерживая товарища.

Хотя челюсть страшно болела, его разбирал смех при виде Шерера, который ползал вокруг них на четвереньках, ощупывая песок в поисках очков.

Отчаявшись успокоить Рипу, старшина поднял руку и молниеносно ударил его по затылку ребром ладони. Юноша сразу обмяк, постоял некоторое время с беспомощно свисающими руками, затем глубоко вздохнул и рухнул на землю.

Заскрипев ржавыми петлями, железные ворота стадиона широко распахнулись, выпустив людскую массу, сразу же заполнившую аллею. Многие, мучимые жаждой, кинулись к «Чайке», рассыпавшись по всему пляжу. Майор заметил их.

— Вы готовы, немец? — спросил он.

— Готов, товарищ майор! — ответил ему Шерер; у него лицо позеленело, он еще не оправился от удара.

— Не могу!.. — прошептал Рипу неизвестно в который раз.

— Сможешь! Теперь уж ты сможешь! — резко оборвал его Дрэган.

— Что, ушла твоя бабенка? — грубо проговорил Вуйкэ. — Никак ты по ней тоскуешь? Тоскуешь по… непорочной деве! — ухмыльнулся он.

— Не могу! — повторил Рипу, не сводя глаз с моста.

Аура быстро удалялась, рыдая в голос. Затем она побежала, и он видел, как она, прошмыгнув между двумя мужчинами, идущими по мосту, чуть не сбила их с ног.

Старшина молчал.

— Не могу! — снова повторил Рипу. — Вы слышите, я не могу? Чего вы хотите? Чего вы еще хотите?..

Старшина все молчал.

— Почему ты не можешь? — спросил подошедший майор.

— Товарищ майор, я больше не могу, — ответил он дрожащим усталым голосом. — Он мой друг! Как же я его ударю?

— А тогда как ты ударил?

Он говорил холодно, сухо, ровно — инцидент с Шерером вывел его из себя.

— Тогда я был пьян… товарищ майор! Я был пьян, — чуть ли не закричал он. — Это совсем другое дело!

— Врет он! — воскликнул Вуйкэ. — Врет, товарищ майор. Провалиться мне на этом месте, если не врет!

Рипу повернулся к нему, он смотрел на него долго, почти с неясностью, чувствуя, что накопившиеся за весь этот день страх и неуверенность постепенно улетучиваются. Ему все стало вдруг чужим, безразличным, и подобие улыбки коснулось его губ.

— Это все она! — воскликнул Вуйкэ. — Она, эта девчонка во всем виновата. Чертова девка, совсем ему голову вскружила! Что ты так на меня пялишься? — возмущенно крикнул он.

Рипу не сводил с него глаз. Он смотрел только на него — на Вуйкэ — и улыбался грустной, отрешенной, чужой улыбкой; кровь из раны Вуйкэ перестала сочиться — она свернулась в уголке рта, образовав корочку, похожую на остаток еды; черная корочка, прилепившаяся в углу его скривившегося рта…

— Давай! — хрипло скомандовал Шерер, и камера застрекотала.

Рипу и Вуйкэ не шевельнулись. Стоя друг против друга, оба будто чего-то ждали; чего-то, что заставило бы одного из них, а может, и обоих покончить со всем этим, покончить — не важно каким образом.

— Ты жалеешь, что ли? — шепотом спросил Вуйкэ. — Да ну ее! Все они одним миром мазаны: любая из них, как раздвинет ноги…

Он не договорил: сокрушительный удар Рипу между глаз лишил его дара речи; и он снова перелетел через кромку крутого берега, падая на спину; и снова он пытался удержаться на ногах, чтобы не свалиться в реку. Для всех остальных он скрылся из виду.

— Ну как? — спросил майор Шерера.

— Отлично! — ответил тот, выключая камеру.

— Поехали! — распорядился майор; Дрэган уже направился к машине. — Захватить вас обоих? — обратился он к Рипу, который смотрел на него с недоумением.

— Я спрашиваю, — уточнил майор, — поедете с нами? В машине места хватит, можем вас подбросить в город. Поедете?

— Нет, — пробормотал Рипу, — спасибо.

— Завтра явитесь в отделение, — напомнил майор. — У вас там остались кое-какие вещи!.. Ясно?

Затем он подошел к берегу и посмотрел вниз: Вуйкэ стоял и проводил по волосам растопыренными пальцами, словно причесывался.

— Порядок!.. — пробормотал про себя майор и присоединился к тем, которые садились в машину.

Он устроился на переднем сиденье, рядом с шофером.

— Ты как будто говорил о каких-то деньгах? — спросил его Дрэган.

— Да! — вспомнил он.

— Сколько тебе нужно?

— Как ты думаешь, на нас лежит какая-то доля вины? — вместо ответа спросил майор. — Думаешь, есть и наша вина в этой истории?

— Нет, — сказал Дрэган. — Сколько тебе нужно? — повторил он.

— Жестокость… — вдруг проговорил Павелиу, очнувшись.

— Сколько тебе надо? — настаивал Дрэган.

— Жестокость… — Павелиу икнул. — И отчужденность! Вот два… две!..

Закапал дождь. Несколько человек подошли к машине, с любопытством вглядываясь через ветровое стекло.

Шофер выжал сцепление, затем нажал на акселератор. В тот же миг гудок «газика» оглушил всех.

— Что ты делаешь, парень? — воскликнул майор. — Зачем гудишь?

— Это не я, он сам загудел! — жалобно отозвался шофер, в сердцах ударяя по кнопке клаксона.

— Как не гудишь? А сейчас что ты делаешь?

Водитель запустил руку под приборный щиток, покопался там и, ругаясь сквозь зубы, что-то дернул; шум сразу прекратился.

— Где Думитреску? — спросил Дрэган, заметив отсутствие старшины.

— Сейчас придет! — ответил майор, не прикрывший дверку машины.

— Не шути с этим! — шепнул старшина на ухо Рипу, крепко обняв его за шею. — Завтра же пойди в поликлинику… непременно!

— То есть… как?! Вы видели? — пробормотал Рипу.

— Да, видел; и я тебе очень благодарен! Если бы узнал майор… — плохо бы мне пришлось!

— А… почему?

— Ш-ш! — остановил его старшина. — Я отвечал за состояние ларька; не понимаю, как я проглядел этот гвоздь; ведь сам лично осмотрел каждую доску, все до единой!

Он сел в машину, и они поехали. Майор махнул рукой; Рипу ответил ему на приветствие и направился к мосту, проталкиваясь сквозь толпу.

— …Отчужденность! — пробурчал Павелиу.

Машина взбиралась на холм, у которого кончался пляж, и въезжала в город.

— Жестокость!.. — добавил он и задремал.

В машине было душно, пахло горелым маслом; они миновали первые дома.

— Или, быть может!.. — рассеянно пробормотал майор, глядя на дорогу сквозь ветровое стекло в дождевых каплях. — Может быть… — И он осекся.

— Что может быть? — спросил сидящий сзади Дрэган.

— Сам не знаю… — отозвался майор и прошептал: — Может быть, наше собственное одиночество…

Он думал о Юлии; никто не понял, что он хотел сказать.

Вуйкэ в недоумении провел рукой по волосам; он едва ощутил удар; вроде бы просто показалось.

Он повернул голову и с некоторым удивлением поглядел на спиленную балку, о которую, падая, ударился затылком; к балке прилип клок волос с кусочком прозрачной кожицы.

«Значит, я здорово стукнулся!» — подумал он и упал на колени.

Стоя на коленях лицом к городу, он чувствовал, что все вокруг рушится, рушится и в нем самом.

Он еще успел ощутить на лице холодные капли дождя, затем увидел, как гуси старухи летели вдоль реки, поднимаясь все выше; казалось, что взмахи их крыльев овевают его глаза и веки ласковой прохладой.

— Вот и хорошо!.. — будто прошептал какой-то внутренний голос. — Сматывайтесь! Сматывайтесь хотя бы вы!.. — протянул этот голос.

И он потерял сознание.

Он очнулся с песней на устах.

Пел он вяло, путая слова: «На кукушку сел листок, под ореховый сучок…» И он тем больше нес околесицу, чем сильнее тряс его Рипу, приговаривая:

— Вуйкэ, тебе больно, а? Очень болит? Скажи!

Приятель поднял его, схватил под мышки, поставил на колени и сам стал перед ним на колени, не переставая плакать. Он горько плакал и все гладил устрашающе бледные щеки друга. Вдруг у него вырвался крик:

— Вуйкэ, я не хотел! Прости меня!..

— Брось, — пролепетал Вуйкэ. — Брось, я все равно ухожу!.. Брось.

— Я не хотел, ты веришь мне? Вуйкэ! Вуйкэ, прости меня… я не хотел! Слышишь? Скажи, очень больно?

— Да, я ухожу!.. Чертовски соскучился по дому!.. — бормотал Вуйкэ… — С меня хватит, — заключил он.

— Болит? Вуйкэ, очень болит? Скажи!

— Болит, — улыбнулся Вуйкэ. — Да, болит!.. Задница у меня болит!

Он захлебнулся, но успел еще выговорить заплетающимся языком:

— Но я все равно уйду! Будь что будет!

— А… я? А как же я?!

Вуйкэ взглянул на него. Он смотрел на него долго, одним глазом; второй глаз, наполовину закрытый — сплошной синяк, — непроизвольно дергался; он рассмеялся.

— Брось, — прошептал он. — Будь спокоен, я не уйду! Я просто так сболтнул!..

Он задрожал, забился в руках Рипу; его дыхание становилось все более прерывистым.

— Дурак ты! — сказал он вдруг, и в его голосе слышалось какое-то бульканье. — Как я мог бы уйти?! Провалиться мне на этом месте, если я уйду! Я сказал просто так, нарочно.

Он все еще улыбался, когда голова его упала набок и пенистая кровь хлынула из ушей.

«…уйкэ! …уйкэ!.. кээ!.. эээ!»

Река лениво, с монотонным журчанием текла у их ног; капли дождя стали падать чаще, и по воде пошло все больше и больше мелких кругов, которые безобразно путались и сливались.

«Вуйкэ!.. уйкэ!.. эээ!»

— Не надо! — крикнул он. — Вуйкэ, не надо!

«Уйкэ-оо!.. кэ-оо!.. оо!» — отозвались горы.

— Вуйкэ! — завопил Рипу и затряс его что есть силы. Но обмякшее тело Вуйкэ повисло у него на руках.

— Что же ты, внучок!.. — послышался ворчливый голос, и кто-то крепко схватил Рипу за футболку, которая затрещала и порвалась. — Неужто так можно? Как можно так избить парня?..

Говоривший, пробуя его поднять, прижал руку к его правой щеке; Рипу повернул голову и глубоко вонзил зубы в волосатую руку. Старик, вздрогнув, вскрикнул от боли. Затем, ругаясь, отдернул руку, предварительно стукнув юношу по губам кулаком.

Рипу вскочил и увидел коротко, по-военному остриженного старика. Приподняв над головой руки и сцепив пальцы, он изо всех сил ударил по высокому, изборожденному морщинами лбу стоявшего перед ним человека; старик широко разинул рот и с громким всплеском свалился в воду.

Никем не удерживаемое тело Вуйкэ покатилось к реке, и голова наполовину ушла в вязкую тину; он лежал на спине, дождь заливал ему открытый глаз. Рипу хотел было нагнуться к нему, но рядом раздался голос:

— Как ты смеешь бить моего батю?

Ударом его подбросило вверх, на крутой берег, и он, пролетев кувырком между ногами сбежавшихся зевак, едва сумел подняться.

Второй удар отшвырнул его далеко, куда-то к террасе. «Он умеет бить! — подумал оглушенный Рипу. — Бьет, как парни на хоре во время драк — не оставляя следов!»

— Остановите их! — пронзительно крикнула какая-то женщина.

— Да отвяжись, товарищ!.. — произнес кто-то еще. — Ты что, хочешь, чтобы меня по судам затаскали? Ну их к черту, они пьяные!

Рипу шатался; как в дурмане он увидел, что кошка, вздыбив шерсть, спрыгнула с крыши «Чайки»; Тома запустил музыку.

Приятная мелодия разлилась по пляжу, люди сгрудились еще теснее, и от общей массы отделился рассвирепевший парень, который только что его ударил.

— Как ты смеешь бить отца? Моего батю бить! Ай?

И он медленно поднял руку, сгибая ее в локте…

«Умеет! Да, он умеет бить!..» — молниеносно пронеслось в мозгу у Рипу.

Вдруг ему все показалось чрезвычайно простым, он почувствовал, что едва ли не полюбил этого чужого человека, который собирался снова ударить его.

— Эх ты, дурачина!.. — произнес он с улыбкой.

Он заметил в толпе старика; тот размахивал руками, с его мокрой одежды стекала вода.

— Дурачина!.. — повторил Рипу и заложил руки за спину.

Он ждал. Теперь он ждал, стоял перед ним спокойный, будто обнаженный, и все ждал, глядя на них; все ему стало безразличным.

Люди схватили парня прежде, чем он успел нанести еще один удар, и крепко держали его, гроздьями повиснув на нем; а он кричал:

— Батю моего смеешь бить? И тебе не совестно? Что он тебе сделал, а, за что ты его бьешь? Что, а? Отца, значит, стукнул! Как же тебе не…?

Рипу слушал его стоя, заложив руки за спину, и ждал; жгучие слезы струились по его лицу; он был там вместе со всеми, и музыка вырывалась из динамика, оглашая пляж ритмическим джазовым мотивом.

Позже дождь зачастил, летний теплый дождь, очищающий воздух от пыли.

Раскалывая сумерки ярко-синими бликами сигнального устройства, под вой сирены белая машина «Скорой помощи» рассекла толпу, собравшуюся на пляже, — вероятно, кто-то сообщил о случившемся.

Машина остановилась у моста, заскрежетав тормозами. Вуйкэ положили на носилки; толпа расступилась, образуя живой коридор, по которому их понесли. Затем захлопнули дверку, и машина тронулась, оставив за собой лишь беспокойный ропот недосказанных слов.

Дождь усилился. Солнце на закате успело еще захватить полоску ясного неба у холмов; оно послало оттуда прощальный луч света, который косо упал на пляж, обагрив мокрую листву ив у излучины реки, ближе к полустанку; легко, спокойно покачиваясь, они будто плакали, роняя тяжелые кровавые слезы. А время неумолимо двигалось вперед.

Стремительно опускалась ночь.

1967