Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой

Запредельное

[333]

Мы никогда не узнаем, сколько раз Лоренцо нелегально переходил границу с Францией, прежде чем компания G. Beotti по соглашению с I. G. Farben (Interessen-Gemeinschaft Farbenindustrie AG) отправила его на работу в Аушвиц. Но нам достоверно известно: Лоренцо не имел ни малейшего представления, что едет именно в Аушвиц III (такое официальное название лагерь получил в декабре 1943 года). В документах он именовался просто Аушвиц; изначально задумывался как спутник Аушвица I и огромного Аушвица II — Биркенау.

Промышленный комплекс Буна-Верке, возведенный I. G. Farben в ноябре 1944 года, создал еще и автономный Konzentrationslager — концлагерь Аушвиц III Моновиц[334] размером с город. От него зависела большая часть подлагерей[335], занимавших нескольких сотен квадратных километров[336]. Примерно 40 были Interessengebiet — «зоной лагерных интересов».

«На территории Буны ни травинки, земля здесь пропитана ядовитой угольной жижей и соляркой; живые здесь только машины и рабы, причем первые живее вторых»[337], — писал Леви в «Человек ли это?»[338]. Буна была городом, где ютились и погибали десятки тысяч человек. Примо Леви — сначала худой, а потом непомерно раздувшийся — оказался в той его части, куда приходили ночевать и где погибали рабы рабов.

По данным польского историка Петра Сеткевича, эксперта по Моновицу и автора объемной исторической реконструкции лагеря (которой фактически не было до 2000-х годов[339] и на которую потребовалось потратить почти два десятка лет), стараниями I. G. Farben небольшой концлагерь преобразовался «в узловой центр уничтожения евреев в Европе»[340]. В Буне, на крупнейшем производстве континента, трудоустроили тысячи рабочих, набранных практически во всех странах-сателлитах и привезенных с оккупированных территорий[341]. Были заключены специальные социальные и инвестиционные соглашения. Буна стала главным «работодателем» региона[342].

Уполномоченные представители I. G. Farben 16 декабря 1941 года приняли решение выделить уже в следующем году 2 миллиона рейхсмарок на строительные материалы для расширения концлагеря Аушвиц. Но под давлением высших нацистских чинов сумму увеличили до 5,77 миллиона рейхсмарок.

За то время, которое рабы «частного» лагеря I. G. Farben усердно строили новый подлагерь (Леви узнал об этом почти через полвека из книги «Преступление и наказание “И. Г. Фарбениндустри”» Джозефа Боркина[343]^, [344]), количество фирм-подрядчиков возрастало с 7 (конец апреля 1941 года) до 31 (октябрь) и до более чем 250 — весной 1944 года. Это скрупулезно установил Сеткевич[345].

Матрица отношений фашистской Италии и нацистской Германии предполагала длительное взаимодействие в вопросах сельского хозяйства и промышленности, чтобы смягчить неполную занятость и безработицу в Италии. Кооперация началась в 1937 году, а в 1939-м на территории Третьего рейха насчитывалось уже почти 100 тысяч итальянских рабочих[346]. Двустороннее соглашение о мобилизации строителей для критически важных военных целей (1940) предусматривало отправку еще 20 тысяч человек[347].

Сотрудничество достигло пика с подписанием в Риме контракта между итальянской группой (40 фирм, состоявшие во Всеобщей фашистской конфедерации итальянской промышленности[348]) и немецкими компаниями, в том числе с I. G. Farben. О документе стало известно в середине 1980-х[349], и он подтверждает существование 9-го тайного протокола между Италией и Германией[350] (напечатан в Риме, в типографии Джаниколо; подписан от имени Всеобщей фашистской конфедерации итальянской промышленности, Национальной фашистской партии и группировки Германии).

Я ознакомился с сохранившейся копией этого 29-страничного документа[351] в Александрийской университетской библиотеке[352] в Риме.

В контракте даже между строк нет намека на взаимоотношения вольнонаемных работников с рабами и с рабами рабов. А о существовании последних, естественно, даже не упоминается.

Информация о существовании этого контракта появилась в 2001 году в газете Corriere della Sera в статье с красноречивым заголовком «Итальянские стройплощадки и ужасы Аушвица» (Cantieri italiani sull’orrore di Auschwitz[353]). Тогда специалисты и обратили внимание на упомянутый документ. На странице 4 значится: «“G.” — сокращение от Джованни».

Из дальнейшего текста следует, что владельца компании по фамилии Беотти звали именно Джованни; он проживал в Пьяченце, по улице Паллавичино, 4. Все это объясняет, почему, в отличие от колоссов того времени вроде Cravero Fea & C. и Mellano[354], впоследствии ликвидированных[355], G. Beotti ускользнула с радаров жителей Фоссано[356].

Шесть итальянских компаний обязались в субботу, 14 марта 1942 года, отправить на работу 1196 каменщиков и разнорабочих[357]. Первоначальная цифра была 200 — с учетом четырех поваров (три «кухарки» и «шеф-повар») и трех толмачей-переводчиков. Но постепенно выросла до 8635 (плюс 21 повар и переводчик). Рабочие предназначались для использования на трех строительных площадках[358]. Всем предстояло попасть в орбиту Аушвица[359].

Лоренцо мало что знал — да и не мог знать — о месте, куда привозили людей, чтобы они умерли в камерах от газа, холода, голода или от каторжного труда. Новости об уничтожении людей в концлагерях в 1942 году были еще редкими, смутными и непонятными[360]. В Западной и Южной Европе, в отличие от Германии, об этом вообще почти никто ничего не слышал[361].

Лоренцо был по другую сторону — не там, где рабы вроде Леви. По контракту каменщику полагалось: 1 большой мастерок; 1 маленький мастерок; 1 молоток; 2 долота (короткое и длинное); 1 отвес; 1 метр; 1 угольник; 1 рейка; 1 нивелир[362]. Правда, впоследствии условия труда и оплата оказались гораздо хуже, чем у рабочих на коренной территории Германии[363].

Итальянские компании наживались на «добровольных» работниках, рабах и рабах рабов. Документы довольно ясно свидетельствуют о единых намерениях итало-немецких промышленников: менее чем через год после подписания первого контракта, в феврале 1943 года, в Риме было заключено соглашение о «слиянии итальянских компаний Stoel[c]kher, Colombo e Beotti con l[a] ditt[a] tedesc[a]» с немецкой фирмой Pitroff [&] Vertreter. Так окончательно укрепился еще и экономический союз нацистской Германии и фашистской Италии — вдобавок к политическому и военному.

Как говорилось в одном из еженедельных отчетов I. G. Farben, который я получил в архиве, итальянцы заявляли, что смогут предоставить 1100 Fachbearbeiter — «специалистов», — среди которых «бульдозеристы, сварщики, машинисты и каменщики»[364]. Всю компанию — ’mpresa — быстро отправили на работу, несмотря на нарастающие тревожные слухи. В интервью историку Чезаре Бермани руководитель I. G. Farben в Италии Ханс Дайхманн[365], впоследствии сотрудничавший с итальянским Сопротивлением[366], признался: приехав, люди оказались перед бездной.

В первой волне, отправленной на окраину «Суисса», были сотни людей, не имеющих понятия, что там происходит на самом деле. Среди них оказался и Лоренцо. Насколько мне известно, в отличие от товарищей, он ни разу не пытался бежать. Кто знает, как часто вообще обсуждались побеги — например, рабочего из города Тревизо Джованни Бусиккьи, прибывшего с компанией Martini за несколько часов до Лоренцо. Через месяц Джованни решил сорваться, но был схвачен[368].

Иностранные рабочие (Fremdarbeiter), приехавшие в Аушвиц «по собственной воле», формально были свободными — в отличие от узников[369], подневольных работников (Zwangsarbeiter). Но на самом деле таковыми не являлись. И все же muradur из Фоссано Такка ни разу не попытался сделать свой привычный жест — надеть шляпу и уйти.

Я рассказываю здесь о людях: о подлости, но и о мужестве, о способности быть замечательными, но в то же время чудовищными. Не только о душевных качествах, но и о материальных аспектах. О на первый взгляд малозначительном, что порой становится жизненно важным.

Башмаки. Не помню, в какой уже раз читал «Человек ли это?», когда понял, что они и есть настоящий герой книги. В 16-й из 17 глав этой литературной проработки пережитого в лагере[370] упоминается обувь — настолько важно там было иметь подходящую пару. «Передышка», абсурдистское произведение о возвращении из концлагеря, усыпано ссылками туринского химика на значимость наличия крепкой обуви там, где встретились Лоренцо и Примо.

До конца дней Леви не переставал настаивать: именно от обуви во многом зависело, выживет ли человек в тех ужасных условиях: «Смерть начинается с обуви», — написано в последнем прижизненном издании «Человек ли это?»[371]^, [372].

Обувь определяла границу между жизнью и нежитью. Нормальные башмаки имелись у тех, кто командовал в лагере, и у вольняшек вроде Лоренцо. Прочим же доставалось всякое рванье или тяжеленные деревянные сабо. Для простоты это все именовалось Schuhe — «обувь». Так на языке Аушвица называлось что угодно, если оно способно удержаться на ногах.

«Нам выбрасывали обувь, даже не пару, а просто два разных ботинка — один с каблуком, а второй без. Чтобы научиться в них ходить, надо было быть акробатом, — вспоминал Леви. — Один башмак был слишком тесным, второй болтался, и приходилось прибегать к мудреному обмену, чтобы собрать себе более-менее подходящую пару. Эта обувь в любом случае натирала ноги. У кого была нежная кожа, те в конце концов получали воспаление»[373].

И все же просто переступить порог лагеря уже было счастье: из 650 человек (мужчин, женщин, детей, стариков), «схваченных»[374]^, [375] ранним февральским утром 1944 года, в Аушвице оказались лишь 96[376] — остальных убили на месте. После унижений, избиений, лишения одежды и превращения в стадо цифра 96 вскоре изменилась на 95, потом на 94 и так далее.

Началась борьба за выживание. Убивали голод, холод и ежедневный каторжный труд. Эти 94, 93 — как каждый в Аушвице — в любой момент могли умереть из-за обуви. Об этом Леви рассказывал в 1983 году в телевизионной программе Sorgente di vita — «Источник жизни»: «Слабые и подверженные инфекциям умирали из-за обуви — раны на ногах воспалялись и уже не заживали. Ноги опухали — и чем больше, тем сильнее натирала обувь. Заканчивалось все тем, что приходилось отправляться в госпиталь, но там опухшие ноги не считались болезнью. Поэтому чаще всего несчастные оказывались в газовой камере»[377].

В строительстве Моновица участвовала сотня итальянских каменщиков и разнорабочих, в том числе и Лоренцо. В 1942 году подрядчиком стала компания, принадлежащая Джованни Беотти, а сам он с того же года был зарегистрирован по адресу: город Пьяченца, улица Паллавичино, 4. Из этого я сделал вывод, что и компания тоже создана в Пьяченце. В местном архиве действительно отыскался список «Инженеры и архитекторы Пьяченцы 1870–1930 годов» (Ingegneri e architetti piacentini 1870–1930), а в нем — «Заявление фирмы Aquila e Beotti о закупке работ для исполнения»[378].

Это была зацепка, но весьма ненадежная: через сотню лет в городе может оказаться немало людей с фамилией Беотти. Если верить современному телефонному справочнику, то их как минимум четверо, причем не исключено, что они просто однофамильцы. О Джованни Беотти в государственном архиве Пьяченцы упоминаний нет.

И все же в анналах городской администрации нашелся отчет, предоставивший мне еще одно имя. Совладельцев Aquila e Beotti, как мне удалось установить, звали Чезаре Аквила и Паоло Беотти. Названная ими в честь себя компания в 1920-х занималась укладкой мостовых в Пьяченце[379], а также в Фоссано, где жил 20-летний Лоренцо. Грязь и пыль тогда постепенно вытеснялись за городскую черту.

Найденный мной документ датирован 1925 годом — за 17 лет до подписания итало-германского соглашения. Согласно архивным документам, Джованни Беотти вполне мог быть сыном Паоло, capomastro, как называли в 1920-х владельцев строительных компаний[380]. В судебных реестрах никакой информации о Беотти не сохранилось.

От подруги-адвоката я узнал, что часть архивов пропала при бомбардировках во время Второй мировой войны. Но еще можно было обратиться — правда, без особой надежды — в торговую палату[381].

Версия о родстве подтвердилась: Джованни был первенцем Паоло и родился 9 сентября 1902 года[382] (на два года раньше Лоренцо). Джованни работал проектировщиком[383] и посещал студию известного архитектора Луиджи Моретти[384], построившего Casa del Balilla в Пьяченце[385]. Имя нашлось благодаря публикации о Моретти, и теперь я жду информацию из торговой палаты.

Судя по виртуальной выставке в местном отделении государственного архива, в 1930-е Пьяченца сильно менялась[386]. Джованни Беотти работал сразу на нескольких объектах и, похоже, считался хорошим специалистом из местных. Он был автором «крепких, монолитных, массовых» зданий[387]; в 1935 году получил «первоклассный заказ» в Пьяченце по расширению фабрики картонных и деревянных коробок, которую снесли в 1970-х. Глухой железобетонный фабричный забор до сих пор упоминается в публикациях о Моретти, а еще несколько работ в них подписаны именем Беотти[388].

Судя по отрывочным сведениям, которые мне удалось раздобыть в Государственном архиве Пьяченцы, Аквила и Беотти-старший прекратили совместную работу в середине 1930-х — до того, как Джованни занял место отца в бизнесе. С 1936 года Чезаре Аквила в одиночку вел ремонтные дорожные работы[389], а в 1942-м, как мы уже знаем, Джованни Беотти оказался единственным владельцем компании Aquila e Beotti и единолично подписал контракт с I. G. Farben.

Звонок из торговой палаты застал меня при входе на кладбище, где похоронен Лоренцо. Мне сообщили: в их архивах нет упоминаний ни о компании Aquila e Beotti, ни об итало-германском договоре, которым я интересовался. Однако мне могут подтвердить, что активность Паоло Беотти перестала фиксироваться с 21 января 1941 года — после почти 30-летней работы. Совместная деятельность Беотти и Аквилы, которые вели дела 15 лет, прекратилась месяцем раньше.

Джованни, старший сын Паоло, работал самостоятельно параллельно с отцом с 3 декабря 1932 года. В 1936 году его офис был зарегистрирован по адресу улица Паллавичино, 4. Адрес менялся еще несколько раз — вплоть до 1966 года, метафорического эпилога истории, навсегда оставшейся в XX веке[390].

Но вернемся к нашим поискам. Из-за соглашения между компанией Джованни Беотти и I. G. Farben почти полмиллиона итальянских рабочих до 1943 года[391] были отправлены в Третий рейх, на оккупированные и аннексированные территории. Между 1941 и 1942 годами количество иностранных работников, примерно половина которых была занята в строительстве, превысило два миллиона человек[392]. По словам историка Брунелло Мантелли[393], за несколько месяцев до приезда Лоренцо в Аушвиц итальянцы составляли более трети иностранных строителей в Германии.

Привыкшие всегда поступать по-своему, суровые работяги, которые не стеснялись в выражениях и никогда не лезли за словом в карман, вдруг оказались там, где не допускалось свободомыслие и уж тем более открытое сопротивление.

Было бы наивно ожидать бурного протеста от Лоренцо или любого другого рабочего. Держать язык за зубами, не давать волю рукам и трудиться, опустив взгляд, для них было единственной возможностью выжить — в противном случае с края пропасти они рисковали попасть в самое пекло. Подобная опасность угрожала и жившим неподалеку от Аушвица гражданским. И все же героические поступки изредка совершались.

Польский крестьянин Войцек Басик[394] из горной деревни Корбелов в 70 километрах от Моновица встретил сбежавшего из лагеря чехословацкого еврея Роберта Вулфа на железнодорожной станции. Басик укрыл его в своей телеге и привез домой. За одно это полагался арест и пытки в гестапо, но Войцек прятал беглеца в амбаре еще семь месяцев. Чехословацкое правительство наградило Басика в 1964 году, а в 1993-м[395] он удостоился звания «Праведник народов мира». Вулф бежал в середине июля — примерно через месяц после встречи Лоренцо и Примо.

О побегах и Сопротивлении быстро становилось известно, но возможность противодействия — и вольняшек, и гражданского населения, и уж тем более рабов и рабов рабов — практически равнялась нулю. И все же протесты случались. Наиболее известный — восстание последних 70 тысяч евреев в гетто Варшавы в апреле 1943 года[396], после того как нацисты уничтожили почти полмиллиона загнанных туда человек.

Регулярные восстания случались даже в местах, специально предназначенных для уничтожения: в Треблинке и Собиборе — 2 августа и 14 октября 1943 года, в Биркенау (в семи километрах от Моновица) — 7 октября 1944 года. Зная о неминуемом конце, даже Sonderkommando[397] с великой решимостью сражались с палачами[398].

Происходили сотни побегов. Именно благодаря беглецам просочились первые сведения об ужасе, творившемся в концлагерях, подчеркивает Петр Цивински, директор Государственного музея Аушвиц-Биркенау.

Однако у нацистов было два мощных союзника — надежда, которая всегда оставалась у депортированных, и их семьи. В истории Холокоста, как замечает Цивински, восстания «всегда поднимались в ситуациях, когда семьи уже не оставалось и люди рисковали лишь собственной жизнью». В остальных случаях все хотели быть с родными до самого конца, «поддерживая старых и немощных родителей», успокаивая детей, помогая им раздеться и поставить рядком ботиночки.

Немного было тех, у кого оставались силы и возможность «сопротивляться, объединяться, бежать или сражаться. Целые семьи были убиты вместе»[399].

И об этом нельзя забывать.

Стоит также напомнить о десятках тысяч евреев, входивших в европейское Сопротивление. Леви посвятил им роман «Если не сейчас, то когда?». Подпольные организации действовали во множестве стран — от Восточной Европы до северных берегов Средиземноморья[400].

В Беларуси братьям Бельским[401] удалось создать не просто партизанский отряд, а целую коммуну — они помогали друг другу, вместе боролись против врагов и спасли почти 1200 человек. История показана в фильме «Вызов»[402] режиссера Эдварда Цвика по книге Нехамы Тек «Непокоренные: партизаны Бельские» (Defiance: The Bielski Partisans)[403]. Красной нитью через фильм проходит тема вызова, который братья бросили «лавине», поглощавшей все на своем пути, — и победе в неравной борьбе со злом.

Еще одна книга Нехамы Тек о спасении евреев в оккупированной Польше — «Когда свет пронзил мрак» (When Light Pierced the Darkness). Можно ли пробиться сквозь тьму[404] и подарить современникам луч света? Какова цена человеческого выбора — стоит ли помогать, если все попытки обречены на неудачу?

Вряд ли Лоренцо задавался подобными вопросами, когда встретил раба № 174 517. Всего-навсего простой трудяга, один из миллионов, разбросанных судьбой по погруженной в мрак Европе. Он и предположить не мог, что ему суждено остаться светом, отраженным пером тщедушного доходяги. На то, что он выживет, в остерии «Пигер» никто не поставил бы и полпинты красного. Однако ясно, что Лоренцо, не привыкший терпеть над собой никакую власть, оттуда, с самого низа, сумел разглядеть и понять суть «человеческого роя», который Леви потом опишет в книге «Человек ли это?».

Оказавшись в царстве «привилегий и неравенства»[407], Лоренцо, по словам Леви, ощутил «стыд мировой»[408]^, [409] и «стыд быть человеком»[410]. Это было вызвано пониманием, что он сделан из того же теста и что человеческая сущность способна быть любой, даже самой ужасной и подлой[411]. Потому что в той или иной степени в уничтожении участвовал каждый.

Не знаю, понимал ли это Лоренцо в то лето — вряд ли он обсуждал с кем-нибудь что-то, кроме бытовых вопросов. Но он услышал немую мольбу о помощи. Он сам недоедал из-за нищенской оплаты (каменщикам платили 76 лагерных пфеннингов[412] в час; чернорабочим — от 56 до 62)[413]. Чтобы приглушить чувство голода, которое не проходило даже во время еды[414], приходилось красть в полях остатки урожая.

С вольнонаемными поначалу обращались хорошо, но после «предательства» Италии в 1943 году их положение резко ухудшилось, пишет Сеткевич[415]. Однако есть документальные свидетельства: итальянские работники и до того жили впроголодь. Так, каменщик Бусиккья был «истощенным, анемичным, с выступающими лопатками, обхватом грудной клетки в 72 сантиметра» и «нуждался в восстановлении». Такую медицинскую справку составили в тюрьме города Тревизо 9 июня 1942 года[416]. Это подтверждает: «вольнонаемные» тоже жили в тяжелых условиях, хотя и не были обречены на голодную смерть.

Лоренцо не колебался. Через два или три дня после первой встречи в июне 1944 он пришел на работу и молча протянул Примо алюминиевый котелок, с которым не расставался с армейских времен. Внутри был суп: в жиже плавали колбасные шкурки, а на дне лежали сливовые косточки[417].

Лоренцо выдавил из себя пару слов: «Верни до вечера»[418].

Последний из праведников

[419]

Для всех, кто долго занимается этой темой, среди праведников есть «особенные». От десятка тысяч историй о спасении и принятых муках мы все время мысленно возвращаемся к тем, которые занимают нас больше других. Так случилось и со мной: с 2014 по 2020 год я изучил множество похожих случаев, но история Лоренцо меня не отпускала.

Самые невероятные рассказы — о том, как люди объединялись ради чужого спасения[420]. В Дании в 1943 году мужчины и женщины разного возраста и социального положения организовали спасательную операцию и переправили на рыбацких лодках через пролив Эресунн в нейтральную Швецию более 6000 человек[421], подпадавших под определение «еврейской расы»[422]. Во Франции в начале 1940-х протестантская община коммуны Шамбон-сюр-Линьон укрыла у себя сотни евреев[423]^, [424]. Подобные случаи бывали даже в нацистской Германии[425].

Но вернемся на Апеннинский полуостров. Жители города Нонатола в июле 1942-го, а потом и 8 января 1943 года укрыли у себя почти 80 еврейских детей и подростков и сумели переправить их в безопасную Швейцарию — местный священник дон Арриго Беккари и доктор Джузеппе Монреали после войны были признаны праведниками народов мира[426]^, [427]. На конференции, где я услышал эту необычную историю, я предположил, что «заражение» добром действительно зеркально противоположно распространению зла, о чем говорил и Леви, позаимствовав эту мысль у Алессандро Мандзони[428]^, [429].

Около 30 семей спасали в Нонантоле детей и подростков, и только один человек, Саломона Папо, был схвачен и отправлен в Аушвиц. Жители дюжины деревень провинции Кунео в тот непростой сентябрь прятали у себя[430] бежавших через Альпы — по пути, которым не раз проходил Лоренцо. Благодаря сплоченности местных жителей удалось уцелеть более чем половине беглецов, хотя их смерть, казалось, была неминуема[431].

Я видел, как потомки спасителей и спасенных со слезами на глазах обнимались в Лимоне-Пьемонте — на итальянской земле. Мемориальное шествие Attraverso la memoria — «Сквозь память», прошедшее в 2015 году, напомнило: границы не должны разделять — они нужны, чтобы их пересекать, объединяться и оставаться людьми[432].

Но случались и менее однозначные истории. «Людям в сером» вроде Беньямина Мурмельштейна[433], еврейского старосты в Терезинском гетто, приходилось ежедневно идти на сделки с нацистами[434]. Или самый скромный бригадир в Республике Сало Антонио М.[435]: одной рукой он спасал преследуемых, за что был признан праведником[436], а другой, участвуя в облавах в Пьемонте, обрекал попавшихся на смерть[437].

Чем больше я узнавал неоднозначных историй, тем сильнее проникался любовью к героям, чьи действия невозможно трактовать двояко. Вероятно, еще и благодаря Коррадо Стаяно[438], который в 2016 году, опровергая Леви[439], сказал: понимать — значит оправдывать[440]. Я с ним не согласился и в последующие годы все больше нуждался в светлых историях — слишком долгим было пребывание во мраке. Я искал утешения в известных легендах — как в буквальном, так и в символическом смысле.

Истории происходили по всему миру: от Атлантического до Тихого океана. Но большая часть, конечно же, случилась в погрузившейся во тьму Европе 1930–1940-х годов. Символом поразительной способности рисковать всем ради чужого спасения является история жителей Берлина, которые вплоть до 1945 года прятали более тысячи евреев. Зная о невероятных опасностях для себя, множество берлинцев годами укрывали несчастных в самом сердце Третьего рейха.

Впервые я услышал об этом в декабре 2012 года от немецкого историка из Калифорнии Вольфа Грунера[441]. Мы встретились в Мемориале Шоа в Париже. Рассказ глубоко повлиял на мое восприятие того исторического периода. Противоположным было впечатление от книги «Обычные люди»[442] Кристофера Браунинга — о том, как группа людей за короткое время может превратиться в убийц[443].

С трудом продвигаясь в поисках следов Лоренцо, я в те годы рассказал еще как минимум две потрясающие истории со счастливым концом, оставляющие после себя чувство «мирового стыда». Первая — история капитана круизного лайнера «Сент-Луис» Густава Шрёдера[444], который весной 1939 года попытался спасти от нацистского преследования почти тысячу евреев.

Он повел судно из Гамбурга через Атлантический океан, но был вынужден вернуться, потому что в США отказались принять его пассажиров. История уже тогда прогремела на весь мир и для евреев Европы звучала смертным приговором[445]. Я впервые услышал ее в 2009 году в Кракове, потом, через несколько месяцев — на выставке в Яд Вашем в Иерусалиме[446], а еще через год — в Мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне[447].

Шесть лет спустя я узнал о швейцарце Пауле Грюнингере[448], начальнике полиции в кантоне Санкт-Галлен на границе с Австрией. После закрытия границ Грюнингер сумел спасти 3000 человек, за что его уволили, а позже и посадили. Швейцария в то время отказывала в убежище каждому второму беженцу[449].

В 1990-х Грюнингер был реабилитирован и сегодня считается национальным героем. Ему посвящено несколько художественных произведений[450]; в его честь названы мост, стадион в Санкт-Галлене и часть центральной площади города.

Мне повезло увидеть все это: в 2016 году я предложил Rai[451] сделать передачу о Грюнингере. Вместе с двумя коллегами я посетил места где он переправлял людей через границу, взял интервью у адвоката, инициировавшего пересмотр дела уже после смерти Пауля, прошелся по мосту и побывал на площади, названной его именем. Я много писал и говорил о нем с 2018 по 2022 год[452].

Еще одна вдохновляющая и, на мой взгляд, созвучная история — история польского военного Яна Карского[453] (настоящая фамилия — Козелевский), пытавшегося рассказать союзникам о жертвах Холокоста[454]. Впоследствии это описал Янник Хенель[455].

Я много рассказывал и о промышленнике Оскаре Шиндлере[456], члене Судето-немецкой партии[457], и об итальянце Джорджо Перласке[458], разочаровавшемся в фашизме, но так и не ставшем антифашистом[459]. Он выдавал себя за испанского консула, чтобы спасти тысячи человек от уничтожения в Венгрии, откуда всего за несколько недель отправили в Аушвиц почти полмиллиона евреев.

За последние два десятилетия эти истории стали известны всему миру — как и Рауль Валленберг[460]^, [461], шведский дипломат, одновременно с Перлаской спасший тысячи венгерских евреев. Когда я только начинал писать эту книгу, вышла монография Яна Броккена «Праведники»[462] — результат большого исследовательского труда. Это увлекательное произведение о разработавших хитрый план двух дипломатах, консулах в Литве — голландском Яне Звартендейке и японском Тиунэ Сугихара[463]^, [464].

Они были не единственными представителями дипмиссии, помогавшими евреям бежать. Польский дипломат и политик Тадеуш Ромер организовал выезд из стран Восточной Европы почти 16 тысяч человек, большая часть из которых после долгих скитаний оказалась в безопасности в Шанхае[465].

Всех этих людей Яд Вашем признал праведниками народов мира в 1963–1997 годах: Валленберг (1963), Грюнингер (1971), Карски (1982), Сугихара (1984), Шрёдер (1993), Звартендейк (1997), а также Перласка (1988) и Шиндлер (1993). С некоторым опозданием, в 1998 году, к этим несомненным праведникам присоединили и Лоренцо[466]. Церемония прошла в 35 километрах от Фоссано в городе Альба, в среду, 3 февраля 1999 года[467].

Процедура признания праведником довольно сложна, и тем удивительнее, какое количество итальянцев получили это высокое звание в 1990-х[468]. Первые праведники появились в 1963 году[469]; прежде всего предстояло собрать огромное количество документов, подтверждающих, что человек рисковал «собственной жизнью, свободой или безопасностью ради спасения одного или нескольких евреев от угрозы смерти или депортации, не требуя взамен материального или другого вознаграждения. То же касается и спасителей, которых уже нет в живых»[470].

Историк Серджио Луццатто, хорошо знакомый с церковной процедурой канонизации (он посвятил масштабное исследование Падре Пио[471]^, [472]), считает: порядок представления праведников в Яд Вашем напоминает правила Ватикана по причислению к лику святых.

В процедуре признания праведником имеются некоторые спорные моменты, еще в 2013 году замеченные Луццатто: «Философия Яд Вашем строится вокруг идеи если не прямого чуда, то хотя бы спасителя», тогда как для исторической точности необходимо говорить о том, что «для спасения евреев чаще всего было недостаточно вмешательства отдельной выдающейся личности и требовалось сотрудничество нескольких обычных человек. Поэтому, благодаря в том числе и работе французских исследователей, историография теперь стремится восстанавливать истории праведников с учетом их сети».

И снова Луццатто: «Образ праведника акцентуализируется. Это видно на примерах из книги Энрико Деальо “Банальность добра” о Перласке и фильма Стивена Спилберга о Шиндлере. Но в оккупированной нацистами Европе вряд ли было возможно спасать евреев, действуя в полном одиночестве и совершая чудеса, достойные святого»[474].

Это, бесспорно, правда. Все названные выше спасители, используя собственное привилегированное положение, могли так или иначе рассчитывать на незаметную и чудесную «сеть» помощников — поэтому даже к свидетельству Леви стоит подходить критически. Именно этого Яд Вашем (в лице Мордехая Палдиэля[475]) и потребовал от Энджер еще в 1995–1996 годах[476]. А ведь туринский химик Примо Леви оставил мало места для сомнений — он рассказывал о пережитом в художественных произведениях и не раз повторял: «Тем, что я сейчас жив, я обязан Лоренцо»[477].

По убеждению Леви, история всегда зависит от множества факторов[478]. Если рассматривать причины его спасения, то без ответа останется вопрос, почему столь незначителен след Лоренцо в памяти общества и Холокосте, ставшем глобальным наследием[479]. Почему мы так мало знаем о Лоренцо?

Вероятнее всего, потому, что множество людей — мужчины в униформе, промышленники, дипломаты[480], образованные и с «положением», — во всех приведенных историях сразу же привлекали к себе внимание мировой общественности (как случилось с Валленбергом, пропавшем в 1945 году). Им посвящали фильмы и книги, сразу становившиеся популярными. Из участников реальной истории они превращались в героев легенд.

Ради защиты спасенных людей иногда приходилось уничтожать доказательства роли спасителей. Звартендейк сжег список 2139 евреев, которым выдал поддельную визу[481], «чтобы все бумаги до последнего клочка превратились в пепел», как пишет Броккен[482]. Но позже спасители нередко сами прерывали молчание.

Перласка передал дневник тем, кто мог бы его опубликовать, — но ждать пришлось более 40 лет[483]. Юкико Сугихара, жена японского консула, после смерти мужа[484] издала его мемуары. Так же поступила Эмили Шиндлер после выхода фильма Спилберга[485]. Карски выпустил книгу[486] тиражом 360 тысяч экземпляров уже в последний год войны — в декабре 1944-го[487].

Еще один пример — обличительная книга Шрёдера «Без отчизны в открытом море» (Heimatlos auf hoher See). Она была написана в 1949 году по горячим следам и теперь является библиографической редкостью. Я случайно отыскал ее в одном антикварном магазине около десяти лет назад и несколько раз безуспешно пытался перевести[488].

В Италии с момента окончания войны «никого не интересовало, что делали побежденные», писал Энрико Деальо[489]. Полуграмотный Лоренцо из Бурге вряд ли мог у кого-то вызывать интерес. Каменщик вращался в среде таких же, как он, — жестянщиков и мусорщиков, чья жизнь состояла из драк в «Пигере» и яростно поглощаемых литров вина.

Мы знаем, что, вырвавшись из муравейника под названием «Суисс»[490], Лоренцо никогда никому не рассказывал о пережитом[491]. Его поведение можно описать словами дочери графа Ромера[492] о мотивах ее отца: «Помощь тем, кто в этом нуждался, была для него первым принципом, которого следовало придерживаться, а производить впечатление на других — последним»[493].

Ни в коем случае не умаляя поступков всех здесь перечисленных, я все же хотел бы подчеркнуть: выражение «протянуть руку помощи» даже в малой степени не отражает того, что Лоренцо сделал в те месяцы для Примо в Моновице. Ведь там речь шла не о письмах в защиту или визах для тысяч человек и не об организации укрытия или разработке плана побега — о выживании в месте, где и сами «вольнонаемные» рабочие каждый день буквально рисковали протянуть ноги[494].

Я только сейчас понял, что пытаюсь свести в луч отдельные проблески света. Возможно, на Лоренцо повлияла общая атмосфера — он находился в двух шагах от эпицентра уничтожения евреев Западной Европы. Все-таки большая часть историй спасения, о которых мы знаем, происходила вдали от этого ада.

Разумеется, были исключения. К примеру, британский солдат Чарльз Кауард[495]^, [496], «Граф Аушвиц», помог бежать сотням заключенных именно из Моновица. Этому праведнику мира Джон Касл посвятил ставшую бестселлером книгу «Пароль — мужество» (The Password Is Courage, 1963)[497].

Или польская медсестра Ирена Сендлер[498] (Кшижановская), которая спасла тысячи еврейских детей из Варшавского гетто (в 1965 году признана праведником народов мира; ей посвящены два фильма[499]^, [500]).

Когда я пишу «вдали от ада», то подразумеваю, что Будапешт или Краков в случае Джорджо Перласки или Оскара Шиндлера по факту были сборными пунктами для депортации евреев — в этих городах шла охота на людей и случались неизбирательные внесудебные расстрелы. (Сегодня на фабрике Шиндлера создан потрясающей музей, в котором я побывал десятки раз.)

Прочие истории происходили в Атлантике (случай Шрёдера); в нейтральной Швейцарии (Грюнингер, конец 1930-х) — здесь даже раньше, чем началось массовое уничтожения евреев в Европе. А еще — между крайними западными точками расширившегося в 1940-х Советского Союза и Тихим океаном, как писал Броккен. Все эти истории разворачивались до 1941 года и вдали от Vernichtungslager — лагерей смерти, мест массового уничтожения евреев в Европе, и от кромешной, смоляной тьмы. О ней Леви написал непревзойденные, на мой взгляд, строки, в свое время вызвавшие большой резонанс[501].

В то время были и другие цвета — не только черный[502]; однако мало кто из находившихся за колючей проволокой обращал на них внимание. Там, где не виднелось ни одной постройки цивилизованного мира, не мечтали о Швейцарии и уж тем более о море. Находясь в самой сердцевине машины уничтожения, было сложно представить, что где-то там, за ее пределами, есть свободный мир — в тысячах километров от войны и от этой ловушки.

По крайней мере, мне так стало казаться. Я много лет путешествовал по пустошам и изучал их: Аушвиц, Маутхаузен, Заксенхаузен, Равенсбрюк, Терезиенштадт…

«Было бы хорошо написать истории таких, как Лоренцо, — говорилось в газете Il Popolo Fossanese в статье о встрече горожан с уже знаменитым Примо Леви. — Так как они бескорыстные и скромные, о них мало что известно»[503]. Насколько я знаю из скрупулезных исследований Энджер и Томсона[504], автор этой статьи Доменико Ромита, историк и преподаватель местного лицея, первым упомянул в прессе имя Лоренцо. Но и это было кое-что — учитывая, что мы говорим о номере за 15 июня 1963 года.

Роман «Передышка» уже издан, и Лоренцо давно нет в живых, это правда. Но описанные события все еще принадлежат недавнему прошлому. Исследовать эту чудесным образом вырванную из забвения историю нелегко: пробираться приходится с трудом, порой на ощупь находя первоисточники.

Сегодня в Фоссано хорошо известен Лоренцо и другие праведники — дон Антонио Мана[505], Мария Анжелика Феррари и семья Грассо из Лорето[506]. С момента публикации той первой статьи в 1963 году и по 2020-е имя Лоренцо в его родном городе упоминалось не раз. Бывший настоятель прихода Фоссано дон Лента много писал о нем в 1982 году. Священник с гордостью рассказывал, что «на страницах книги известного писателя» (речь шла о сборнике Леви «Лилит и другие рассказы»[507]) есть «каменщик из фоссанского Борго-Веккьо». В этом произведении автор наконец-то «позабыл о своей сдержанности»[508] и включил в него ранее не опубликованный рассказ «Возвращение Лоренцо» (Il ritorno di Lorenzo)[509].

В начале 1980-х о Лоренцо заговорили чаще. Сегодня он — местная гордость, и это заслуга жителей Фоссано и городских общественных организаций. «Он лишь недавно стал по-настоящему известен, — подтверждает президент ANPI в Фоссано Луиза Меллано, — но лишь части местных»[510]. По словам 80-летнего библиотекаря Карло Морра, который в детстве был знаком с Лоренцо, большинство жителей Фоссано мало знают о том, кто он такой[511].

Морра рассказывал о Лоренце Самуэле Салери, авторе единственного произведения — неопубликованной магистерской диссертации, написанной в 2017/18 году. Даже родственники долго не понимали или не признавали ценности поступка Лоренце — до такой степени, что поделились с Энджер: они стыдились его на протяжении 40 лет. «Потому что таким и бывает не знающий наград настоящий героизм, — писала Энджер. — Слава — для истории, но вечное бремя — для самого героя и для тех, кто рядом»[512].

В апреле 2015 года во дворе фоссанской школы имени Примо Леви посадили оливковое деревце из Иерусалима — символ мира, «в том числе и в память о связи между писателем и Лоренцо Пероне»[513] (фамилия написана с одним «р»). В те же дни в честь 70-летия освобождения страны вышло местное мемориальное издание. В разделе «Фоссанцы и война» есть краткая заметка о Лоренцо: каменщике-старьевщике и, возможно, контрабандисте. Он родился в первые годы прошлого века и заслуживает внимания тех, кто интересуется тем периодом[514].

Автор Джулльермо Винченти цитирует записи Примо Леви и часть документации Яд Вашем, полученную от Ренцо, сына Примо. Единственный официальный след, оставшийся от Лоренцо в Фоссано, — памятная доска, открытая 25 апреля 2004 года на бульваре делле-Альпи по решению мэра Джузеппе (Беппе) Манфреди.

В 1993 году, за пять лет до того, как Лоренцо стал праведником народов мира, Беппе посвятил ему четырехстраничный панегирик, опубликованный в двухтомнике об истории города в XX веке[515]. В создании мемориальной доски поучаствовал и местный библиотекарь Джованни Менарди[516] — на ней фамилия «Пероне». Скромному и благородному сыну Фоссано посвящены следующие строки:

Это «необходимое, хотя и запоздалое признание», говорил библиотекарь Джованни Менарди историку Салери, вспоминая встречи с голландским режиссером Ивонн Шолтен (она хотела снять фильм о Примо Леви) и с Кэрол Энджер, работавшей над его детальной биографией[517].

Я бы хотел, чтобы стало ясно: в любом исследовании всегда остаются темные пятна. Но если бы не Леви — бездонный кладезь информации — рассказать историю Лоренцо стало бы невыполнимой задачей. Особенно в той части, которая касается его пребывания в оккупированной Польше. В досье, заведенном Яд Вашем в ноябре 1995 года по инициативе Энджер[518], 115 страниц. Я получил документы летом 2019 года, спустя несколько дней после 100-летия Леви. Благодаря этим свидетельствам нам удается представить себе Лоренцо — при других обстоятельствах память о нем могла бы просто исчезнуть.

Как нам напоминает Патрик Модиано в «Доре Брюдер»[519], настойчивой попытке вырвать из забвения историю одной из жертв Холокоста (в плане исторических поисков она удалась лишь отчасти, однако обладает высокой литературной ценностью), мир полон «людей — мертвых или живых, — которых можно записать в категорию “неопознанных личностей”»[520].

История «немногословного muradur», «благодаря которому выжил молодой химик из Пьемонта» (как описывает его «в общих чертах»[521] Марко Бельполити, редактор произведений Леви), без надежной документации превратилась бы в бессмысленную битву с историей — память о ней стремились выкорчевать палачи.

Сайдия Хартман в книге «Теряя мать» (Perdi la madre) исследует влияние социального института рабства на жизнь современного американского общества: «История — это способ светского мира заботиться о мертвых»[522].

Без документальных свидетельств у нас вышел бы увлекательный, но лишенный исторической точности дивертисмент, развлечение — наподобие эксперимента, успешно проведенного французским историком Аленом Корбеном. Он поставил перед собой задачу написать биографию случайного человека, выбранного в архиве. Получилась книга «Найденный мир Луи-Франсуа Пинаго. По следам неизвестного (1798–1876)» (Le Monde retrouvé de Louis-François Pinagot. Sur les traces d’un inconnu (1798–1876)).

Еще Бертольт Брехт в «Вопросах читающего рабочего» (Domande di un lettore operaio) писал: «Кто построил Семивратные Фивы? <…> Куда отправились вечером, когда была завершена Великая Китайская стена, / каменщики?»[523]

Корбен вытащил из полного забвения башмачника Пинаго и с большим трудом «воскресил» человека, которого уже «поглотила» история «без возможности оставить след в памяти людей»[524]. Однако Лоренцо-muradur была уготована совсем другая судьба.

Прежде всего, ему повезло родиться уже в следующем столетии. Пинаго умер 31 января 1876 года, а Лоренцо родился через 28 лет. Как мы упоминали, ему посчастливилось встретиться с Леви, будущей звездой мировой культуры. В его памяти застряли не только детали биографии Лоренцо, но и его поступки и слова — причем в намного большем количестве, чем можно было надеяться. О жизни этого обычного человека теперь известно довольно много — благодаря, кроме прочего, тщательным исследованиям последних лет.

Серый, согласно утверждению историка Массимо Буччантини, это собственный цвет «действий человечества, которое хотело выжить и ради этого было готово на любые компромиссы»[525]. После долгих лет подготовки Леви вернулся к изучению «серой зоны»[526] в книге «Канувшие и спасенные».

«Серым было польское небо[527]: даже летом месиво из окровавленных башмаков и истрепанной непарной обуви как будто утопало в грязи, в пыли, в обломках кирпичей и кусках штукатурки, на которых не росло ни травинки, — рассказывал Леви и в интервью. — Зиме 1944 года предстояло стать самой лютой за сто лет, с 20–30-градусными морозами»[528].

Сегодня в тех краях в конце зимы или весной серый цвет даже не замечается. Аушвиц — простите меня за такие слова — прекрасное, но мучительное и дивное место. В отдалении там можно увидеть молодых оленей — мне повезло в 2010 или в 2011 году. Природа пытается уничтожить одно из страшнейших проявлений человеческой цивилизации. Поля Биркенау по весне расцветают, прорастая сквозь пепел сотен тысяч убитых[529].

Жестокая правда: эти Haftlinge — хефтлинги, неприкасаемые заключенные — сначала съедали все, что пахло жизнью, а потом становились удобрением. Крайне истощенные, они трудились с рассвета до глубокой ночи, помогая квалифицированным «добровольцам» из G. Beotti и других компаний, субподрядчиков I. G. Farben. Это она несет наибольшую ответственность за эксплуатацию заключенных нацистских концлагерей вместе с Thyssen-Krupp, Daimler и Siemens[530]^, [531].

Заключенных сначала использовали для строительства лагерей, а затем заставили работать на названные компании еще и в Маутхаузене[532] — на Deutsche Erd- und Steinwerke[533]. Компания принадлежала СС и производила строительные материалы для Третьего рейха. Благодаря рабскому труду заключенных ее оборот за пять лет вырос с 133 000 до 14 822 000 рейхсмарок.

Как указал историк Гордон Хорвиц в своей фундаментальной книге «В тени смерти» (All’ombra della morte), посвященной пособничеству местного населения гитлеровцам, этот лагерь, как и многие другие, возник «не в пустыне». Первых заключенных, прибывших в Маутхаузен, гнали через город, и они «не вызывали ничего, кроме равнодушия, у человека за обеденным столом или влюбленной парочки на берегу Дуная»[534].

Лишь годы спустя часть компаний попала под суд. Руководство I. G. Farben, привлекавшей фирму G. Beotti для работ на польских территориях, в 1947 году оказалось за решеткой по приговору одного из Нюрнбергских процессов[535]^, [536], а в 1960-х ГДР признала компанию виновной в смерти 75 тысяч человек в Аушвице[537]. Но тогда, в начале 1940-х, эта компания способствовала распространению того самого серого цвета, казавшегося вечным — неизменного и удушающего.

Пугающе-серого оттенка были и «старожилы» лагеря. Таким вскоре стал и Примо Леви. Очень непросто оставаться живым после пяти месяцев в лагере — ведь человеческому организму, «чтобы выжить в условиях абсолютного покоя»[538]^, [539], требуется ежедневно как минимум 2000 калорий. Рацион заключенных в «Суиссе» — если его можно так назвать — содержал примерно 1600 калорий, и это если повезет и «часть не украдут по дороге»[540]. При таком питании можно лежать без движения, но его точно «недостаточно, чтобы жить, работая»[541].

Леви, обладавший огромным словарным запасом и умеющий емко формулировать, писал: «Разрушение человека — вот что такое фашизм»[542]. Новое фашистское общество должно было возводиться на фундаменте из мертвецов. Недостаток калорий для заключенных был частью общего плана, но Лоренцо сумел его изменить.

Примо был неразлучен с Альберто Далла Вольтой — праздником своей жизни, не знавшим зависти. «Непокорный»[543]^, [544] Альберто возвышается над страницами[545], где говорится о торжестве смерти и ужаса[546]. Примо все делил с Альберто. Так же он поступил и с двумя литрами супа, дополнением к унизительной бурде, которой кормили узников в Моновице, — отдал половину Далла Вольту. Им обоим «был необходим этот дополнительный литр, чтобы свести ежедневный баланс калорий»[547].

Благодаря похлебке, приносимой Лоренцо, измученные голодом заключенные получали еще 400 или 500 калорий, «все еще недостаточные для мужчины среднего телосложения»[548], но все же дававшие дополнительную энергию. Два молодых лагерника со стажем были экспертами в искусстве «устраиваться» (в смысле увеличивать вероятность выживания любой ценой — даже совершая кражи[549]). Они продолжали задыхаться, как поднявшиеся к поверхности угри в Стуре, но теперь у них было больше шансов. Неожиданный жест сострадания на самом дне человечности стал глотком кислорода — необходимым и пронзительным — в момент, когда уже теряешь надежду вынырнуть.

На протяжении многих лет я погружаюсь в пучину нашей общей истории. Это дела давно минувших дней, и картинка порой искажается, становится более размытой или, напротив, резкой — об этом важно написать. В поисках смысла я надеюсь лучше понять, чем меня так сильно притягивает история Лоренцо. Возможно, тем, как она закончилась? Или тем, что могла никогда не начаться?

Нам необходимо вернуться назад, в случайную точку, и попытаться найти недостающие фрагменты пазла. Иначе есть риск остаться зажатым рамками той истории, которая, как считается, достойна быть рассказанной. Палачи и жертвы, избавители и сообщники, канувшие и спасенные.

Когда пишешь или читаешь о Аушвице, этом эпицентре порожденного злом смерча, время от времени хочется отвести взгляд, уцепиться за что-то и сделать терпимым тесный контакт с бездной.

Когда я впервые почувствовал необходимость рассказать эту историю, мне часто стала требоваться передышка — к ужасу невозможно привыкнуть. Невероятно сложно признать: между добром и злом мечутся человеческие существа[550]. Никто, и мы в том числе, не можем чувствовать себя застрахованными от подобного. Об этом писал и Примо Леви: любой «средний человек»[551] способен рано или поздно переступить через свои моральные принципы, если заставить его месяцами жить в условиях «или ты, или тебя». Именно поэтому так важна «простая и загадочная»[552] история Лоренцо.

Мы знаем мало подробностей происходившего в непосредственной близости от лагеря, «за периметром» уничтожения. Но там была такая же «обусловленность самого человеческого существования, враждебного по своей природе всему бесконечному»[553]^, [554]. С уровня Лоренцо она выглядела чем-то ясным и успокаивающим на фоне стука «десяти тысяч пар деревянных сабо»[555]^, [556], непарных, разбитых, болтающихся на тощих ногах — каждый день соединявших мир призраков с его миром.

Да, Лоренцо находился за пределами лагеря. Но он почувствовал, что не может остаться в стороне от там происходившего. Я представляю, как тряслись его натренированные ноги, — он осознавал, что находится «на пороге мертвого дома»[557]^, [558]. Скорее всего, он кипел и дрожал от негодования — именно это позволило ему выделиться из толпы и не оказаться распыленным в истории.

Правда в том, что жизнь, начавшаяся «в 11 часов утра» 11 сентября 1904 года, когда Лоренцо родился, вполне могла остаться самой обычной, погребенной в каком-нибудь пыльном архиве — как у большинства. Всего одна строка, иногда — две. Это могло выглядеть примерно так:

Но Лоренцо оказался там, в нескольких шагах от Катовице, куда грохочущие поезда привозили со всех концов Европы людей на смерть — от газа в камерах, от голода, холода, от каторжного труда и негодной обуви. Лоренцо предстояло исправить то место и то время. Потому что, как говорится в Талмуде, «кто спасает одну жизнь, тот спасает весь мир».

Становится очевидным, что это универсальная история. Она вырывается за рамки национальных и географических границ и задает вопросы самой сущности человеческой души, разыгрываясь в разных местах и в разное время. Начало — в Италии и Франции, продолжение — в оккупированной Польше, затем — путь домой. Разыскивая тонкие следы тех месяцев, мы можем увидеть детали происходившего и уловить универсальность этого опыта.

Так вот: Лоренцо из Бурге не говорил того, что Леви приводит как его слова в 1981 году в «Лилит и других рассказах». Пятью годами позже, за несколько месяцев до смерти, он поправит себя, точно восстановив произнесенное: «Чего еще можно ожидать от такого, как этот» (на пьемонтском диалекте: Ah’s capis, cun gent’ parei). Леви спросил: «Ты итальянец?» — Лоренцо ответил: «Ясное дело»[559].

«Я никогда не слышала, чтобы он говорил на итальянском», — сказала мне Эмма, племянница Лоренцо, дочь его сестры Джованны. Ей в то время было почти 7 лет[560]. Эмма подтвердила сказанное ее кузеном Беппе два с половиной года назад[561].

По фразе Ah’s capis, cun gent’ parei можно понять или хотя бы представить, как именно разговаривал Лоренцо в тех редких случаях, когда считал это нужным, — даже вдали от дома. Смею предположить, что именно Лоренцо был прототипом одного из героев романа «Если не сейчас, то когда?». Леонид, «хороший парень с плохим характером»[562] описан как замкнутый, молчаливый и неуклюже скрывающий тревогу: «Он не раз пытался его разговорить. Извлекал из него обрывки, кусочки пазла, которые потом терпеливо собирал, подбирая один к одному, как в некоторых детских играх»[563].

Зная особые, так сказать, уникальные отношения Леви со словом, можно не сомневаться: он не раз пытался разговорить Лоренцо.

В отличие от Лоренцо из Бурге, Примо был старшим ребенком в семье и у него была одна младшая сестра Анна Мария. И, в отличие от muradur из Фоссано, Леви не экономил слова: он был профессиональным «рассказчиком», а также химиком, наблюдателем и сочинителем[564]. «Я “не принадлежу к категории молчащих”[565], — писал Леви. — Мы говорим… потому что нас об этом просят»[566]^, [567].

Химик по образованию, он много размышлял о своем втором ремесле — писательстве. В «Звездном ключе» он признавался, что чувствует себя Тиресием[568], вмешавшимся «в спор богов» и получившим «дар прорицания». Это было несомненной удачей, но одновременно и наказанием — всегда существует риск изложить на бумаге что-то «путаное, глупое, уже написанное, недостаточное, излишнее, ненужное».

В то же время «ремесло писателя позволяет (редко, но все же позволяет) почувствовать момент созидания, как будто по выключенной электрической сети внезапно пробегает ток, и лампочка загорается». В темные дни это «может дать ощущение наполненности»[569], как и «хорошо выполненный» ручной труд.

Леви не переставал говорить о тяжелых и незабываемых днях между 1944 и 1945 годами, когда с трудом выживал, — потому что завтра «мы можем умереть или никогда больше не увидеться». Он цеплялся за имеющее значение и делающее нас людьми; держался подальше от тех, кто «творит зло ради зла»[570]. Примо Леви был убежден: чтобы оставаться человеком, необходимо рассказывать о самом благородном, что есть в человеке.

Поэзия и проза, естественные науки, умение созидать, желание искать и найти подходящий глагол[571] — это и многое другое было для Леви способом получить недостающие для существования дополнительные калории. Конечно, суп, который каждый день приносил Лоренцо, был наиболее определяющим фактором в выживании. Но чтобы не пасть духом и остаться в живых, была важна речь, дара которой Леви сначала чуть не лишился еще по пути в лагерь: «Мы безмолвно смотрели на них»[572]^, [573], а потом и в Аушвице: «Мы впервые задумались над тем, что в нашем языке нет слов, которыми можно назвать подобное оскорбление»[574]^, [575].

Насколько решающей была удача? Именно со слова «повезло» начинается книга «Человек ли это?»[576]. Ее первое рабочее название — «На дне»[577], второе — «Канувшие и спасенные». Впоследствии Леви так назвал другую книгу, оказавшуюся последней[578].

«Я нормальный человек с хорошей памятью, который попал в водоворот и выбрался из него скорее по счастливой случайности, чем благодаря добродетели, и который с тех пор сохранил определенное любопытство к водоворотам, большим и малым, метафорическим и реальным», — эту знаменитую самохарактеристику из предисловия к рассказам и эссе 1986 года[579] сегодня можно увидеть на главной странице сайта Международного центра исследований творчества Примо Леви[580]^, [581].

Слова писателя дают нам понять, как он относился к памяти, текстам и реальности. Он просил читателя не искать «посланий»: «Я не люблю этот термин, потому что он приводит меня в затруднение, облачает в чужие одежды, принадлежащие такому человеческому типажу, которому я не доверяю: предсказателю, пророку, провидцу»[582].

Примо и Лоренцо по-разному относились к словам. Даже в месте, которое нам и сегодня сложно описать, у них не возник «новый, более меткий язык»[583]^, [584], о котором говорил Леви: «Если бы лагеря просуществовали дольше, возник бы новый, более меткий язык, а сейчас нам не хватает его, чтобы объяснить, каково работать целый день на ветру при минусовой температуре, когда на тебе только рубашка, трусы, матерчатые штаны и куртка, когда ты ощущаешь слабость во всем теле, страдаешь от голода и постоянно помнишь о неизбежности конца»[585]^, [586].

Это не вопрос вкуса и оценочных суждений: язык выковывает мысль и реальность и при этом закаляется сам. Он может быть симптомом безжалостности — как и молчание. Там, среди вавилонского столпотворения лагерных деревянных башмаков, одинаково зверские поступки совершались в гробовом молчании или сопровождались дикими криками. Иногда рабы рабов чувствовали себя «как в аквариуме»[587]^, [588], порой — как в адском кавардаке, и в каждом сценарии у любого была своя вина.

Вопрос был во взаимоотношениях с властью, в исчезающей возможности задержаться в собственном понимании мира, в терпении, в необходимости уцепиться за шанс остаться в живых — если не ты, то тебя, пусть и ценой чужой жизни. Сам Примо Леви «с легким сердцем»[589] оправдывал в Аушвице и в целом в Европе «всех тех, чья вина в условиях максимального принуждения была минимальной»[590]^, [591].

Еще в лагере Леви пытался размотать клубок добра и зла, отмахнувшись от нескрываемо презрительной первой фразы Лоренцо: «Чего еще ожидать от таких, как этот». В дальнейшем их отношения были абсолютно прозрачными. Я могу утверждать это, хотя и вынужден взвешивать слова. О том, что происходило на самом днище в течение тех шести месяцев, мы не знаем ничего — только рассказанное Леви, литературно обработавшим пережитый опыт.

Я имею в виду человеческие отношения, зародившиеся из горстки слов, а не квартал Бурге, жизнь на две страны, Фоссано XX века, вольняшек в Аушвице, многочисленные «перемирия», возвращение домой, дневные и ночные кошмары и попытки смягчить боль рассказами о ней. Я хочу сказать, что Леви словами увековечил человеческие отношения тех месяцев, запечатал, словно в пробирке, — и ничто, кроме этих слов и, возможно, рассказов других свидетелей, не сможет когда-нибудь их оживить.

Понятно, что произошедшее было противоположностью «уготованному нам будущему», прототипом которого являлись концлагеря. «Если бы фашизм победил, вся Европа превратилась бы в сложную систему из лагерей принудительного труда и уничтожения»[592] и «сегодня мы оказались бы в разделенном надвое мире: “мы” — синьоры с одной стороны и все остальные — работающие на нас или уничтоженные»[593].

Кто знает, какая роль была бы у Лоренцо в этом новом мире. Немногие сказанные им слова не дают понять, сознавал ли он масштаб своих поступков. Его характер показывают имеющиеся источники. Здесь на помощь приходит замечательный роман Ульриха Бошвица[594] «Люди, близкие к жизни» (Uomini vicini alla vita), действие которого происходит в Берлине 1930-х годов.

Автор был лет на десять младше Лоренцо и погиб, когда muradur только приехал в «Суисс». Бошвиц описал в романе старого некомпанейского попрошайку Фундгольца, который «видел жизнь каждый день такой, какая она есть, и совершенно не желал увидеть ее такой, какой она может быть». Его раздражала необходимость говорить — для этого нужно мыслить, на что у него нет желания. Он отвык думать и решать проблемы. Он довольствовался малым — «перекусить, немного денег на выпивку и место для ночлега: ничто другое его не волновало»[595].

Проблема куда серьезнее дежурного вопроса — нам необходимо спросить аккуратно, чтобы не дать подсказку, не навязать «послание». Броккен пишет: «Я замечаю это у всех праведников: желание действительно что-то сделать. В то время, как обыватели с резиновой совестью стоят, опустив руки, или отворачиваются»[596].

Понимал ли Лоренцо, что там, в преисподней, шла речь о спасении не только настоящего, но и будущего? «Каменщик из Фоссано, который спас мне жизнь и которого я описал в своих книгах… ненавидел Германию, немцев, их еду, их речь, их войну», — писал Леви в «Канувших и спасенных»[597]^, [598].

До такой ли степени, чтобы рискнуть всем и преградить путь их планам господства? Понимал ли он, что прочно забытый или оставшийся в памяти, прославляемый или отвергнутый, он все равно вносит вклад в историю — и ее границы простираются намного дальше «необходимого ему минимума»? Желал ли он заклинить механизм уничтожения, запустив булыжник в самую его сердцевину? Хотел ли возопить на весь мир из бездны, исторгая накопленные в поколениях немой гнев, ярость и злость?

Не думаю, что на все эти вопросы есть ответы. Но я знаю, что и тогда было множество способов не подчиниться, потому что в человеческой истории ничто не предопределено. Умея действовать, Лоренцо не мог этого не знать — его поступки были каплями, которые точат камень. Они капали все время, ежедневно, день за днем.

Работа в «Суиссе»

У меня все еще не получается поднять глаза[599]. Возможно, я не решаюсь вновь увидеть необъятную пустошь, где уже не раз бывал в нынешнем уютном настоящем. Она сводит прошлое к памяти, истории и рассказам, воспоминаниям и, возможно, «посланию». Эта история, как говорили раньше, «от печки».

В 1944 году лагерная обувь из любого делала старика. В огромных непарных опорках[600] ходил и Примо Леви. Он спотыкался, хватался за все подряд, чтобы не упасть — и все равно через каждые два шага рисковал рухнуть. Надетое на его ноги — будем называть это для ясности обувью — месило грязь, пока сам он изо всех сил старался не наступить на задники идущих впереди и увернуться от башмаков хромавших сзади. Все брели, переступая через ямы и поскальзываясь в лужах.

Промокший насквозь Леви шагал в стаде таких же изнуренных рабов[601]: «Башмаки на деревянной подошве, в наростах застарелой, замазанной ваксой[602] грязи, невыносимо стучат»[603]^, [604]. По абсурдному правилу Аушвица каждое утро обувь следовало натирать до блеска. Во время утреннего смотра первым делом обращали внимание на ноги, и остаться незамеченным было невозможно.

Во внешнем мире до сих пор принято оценивать[605] людей по тому, как они обуты. В лагере же это приобретало особое значение. От грубых деревянных башмаков появлялись раны и незаживающие язвы. В чеботах не по размеру приходилось передвигаться от рассвета до темноты, выбиваясь из сил, а с наступлением холодов работать и выживать в ледяном аду.

Примо Леви, как большинство его товарищей по несчастью, истощенный и обреченный на смерть (даже несмотря на внезапно свалившуюся на него удачу), и в последующие десятилетия[606] никогда не забывал о важности обуви. Настоящим потрясением стало уже первое погружение в лагерную жизнь: «Обувь снять, но внимательно следить, чтобы ее не украли. Чтобы кто не украл? С какой стати мы будем красть друг у друга обувь?» — удивился тогда Леви[607]^, [608].

Но совсем скоро ему пришлось узнать: каждого из рабов поджидала почти неминуемая смерть. Предотвратить ее способны лишь скроенные по ноге туфли из «нежнейшей кожи» и с крепкой застежкой[609]. Такова суровая реальность перевернутого лагерного мира: только полные «дураки»[610] не беспокоились о своей обуви. «Остаться босым» — «серьезное несчастье»[611], но и ходить в тяжелых, рваных или просто изношенных и грязных бывших башмаках было не многим лучше.

Об этом знал любой Blockältester — староста барака, в том числе и староста барака № 48, где выживали Примо и Альберто. Это знали и нацисты, придумавшие бессмысленное издевательское правило: каждое утро «смазывать ваксой и начищать до блеска»[612] даже самые пропащие опорки, которые уже приговорили своего владельца к смерти. Никакой регулярной централизованной раздачи ваксы для этих целей не было.

Деньги внутри колючей проволоки значили мало. Все работало по-другому: каждый барак получал вечером «порцию супа», и было известно, «что в каждом бачке… количество литров намного превышает положенную на барак суммарную норму»[613]. Излишки староста распределяет следующим образом: «Первыми получают добавку его дружки и любимчики, во вторую очередь — уборщики, ночные дежурные, контролеры вшей и прочие барачные придурки, с которыми он таким образом расплачивается»[614]. Оставшееся было необходимо для «покупок», среди которых числилось и средство для доведения до блеска обуви.

И вот вонючие, приносящие неудачу и страдания, непарные, не по размеру башмаки приходилось регулярно натирать «солидолом или еще чем-нибудь в этом роде (годится любая вязкая субстанция черного цвета)»[615]: «Чуть ли не каждый барак обретает в конце концов своего постоянного поставщика, получающего твердое ежедневное вознаграждение[616] за бесперебойную поставку смазки для башмаков всякий раз, когда ее запасы в бараке подходят к концу»[617].

У заключенных отняли право на жизнь, но вменили в обязанность соблюдать установленные правила. Жестокосердие и гуманизм — в каждой мелочи в лагере.

Исследовать человеческие души нелегко, даже если они оставляют множество следов. Не знаю, умел ли ненавидеть Леви, но ненависть он однозначно считал животным и грубым чувством[618]. Это слово встречается в его произведениях десятки раз. В «Человек ли это?», отмечает Доменико Скарпа, литературный критик и исследователь творчества[619] Леви, оно описывает чувство рабов не к палачам (и тем более не к «немцам») и даже не к какому-то конкретному человеку — ненависть к стройплощадке, на которой их заставляли убиваться. К месту, где Лоренцо работал на известную нам фирму G. Beotti из Пьяченцы.

Историки знают, что спасение евреев не было основной задачей европейского Сопротивления, хотя их, разумеется, спасали. Однако о случае, рассказанном 13 января 2017 года в бельгийском павильоне Аушвица, мне не приходилось слышать раньше.

Парней было трое: Юра Лившиц, Роберт Местрио и Жан Франклемон. Вооруженные одним револьвером, они остановили поезд неподалеку от Веспелаара в Бельгии. Роберт Местрио (его в 1994 году признают праведником народов мира) открыл вагон и позволил сбежать 17 мужчинам и женщинам, которых везли в концлагерь.

Меня много лет мучит один вопрос. Услышав об этой истории, я спросил в своих соцсетях: что, если бы таких случаев было больше — сто, тысяча, — как бы повернулась тогда история? Этим же вопросом задавался и Леви в «Канувших и спасенных»: «Если бы (еще одно “если бы”, но так трудно удержаться от искушения и вновь не ступить на путь предположений!) “нетипичных” немцев, способных хотя бы на такое скромное проявление мужества, было больше, тогдашняя история и теперешняя география были бы другими»[622]^, [623].

Об этом же писала и Ханна Арендт в книге «Банальность зла»[624]: в ходе суда над Эйхманом[625] в зале вдруг заговорили о «хороших немцах»[626] вроде фельдфебеля вермахта Антона Шмида[627], который помогал еврейским партизанам, причем совсем не ради денег: «Зал суда погрузился в полную тишину: могло показаться, что публика в едином порыве решила проявить дань уважения человеку по имени Шмидт[628] минутой молчания»[629].

Во время своих многочисленных поездок я ни разу не подумал, что надо бы записать истории, рассыпанные, как пятна по шкуре леопарда, под сводами музея на фабрике Оскара Шиндлера в Кракове.

Возможно, задача этих вырванных из контекста эпизодов — встряхнуть посетителя, прежде чем он вернется к своей повседневной жизни. Мы не знаем, о ком здесь рассказывается и когда именно произошли события, — в отличие, к примеру, от истории поляка Тадеуша Панкевича[632], аптекаря. В течение двух с половиной лет он оставался в гетто Кракова в нескольких минутах ходьбы от этой самой фабрики (меньше чем в 80 километрах от Моновица) и как мог помогал евреям.

В 1983 году Панкевича признали праведником народов мира; он опубликовал воспоминания, которые разошлись большим тиражом. Эта аптека сейчас — обязательная точка на маршрутах памяти[633]. Но клочки человечности в музее неподалеку намеренно лишены конкретики и несут «послание» посетителю.

Я рад, что кто-то сделал это для меня, — я чувствовал необходимость ухватиться за эти «маленькие знаки», хорошие и плохие, которые помогали преследованию и истреблению евреев распространяться по Европе или замедляться. Антрополог Альберто Салца и его подруга социолог Елена Биссака собрали, записали и опубликовали истории в книге «Массовое уничтожение. Тактики против геноцида» (Eliminazioni di massa. Tattiche di controgenocidio).

Первая история — совсем короткая и балансирует на грани: «Мы ходили в один и тот же класс. По пути домой болтали или кормили лебедей на Висле. Я потерял ее из виду, когда евреи не могли больше посещать школу. Некоторое время спустя я встретил ее на улице. На правой руке у нее была белая повязка с синей звездой Давида. Я отвернулся. Я сделал вид, что не заметил ее. Даже сейчас я не знаю, почему тогда с ней не поздоровался».

Вторая история — рассказ с противоположной стороны. Это свидетельство еврейского мальчика: «Мы довольно долго чистили снег на улице. Другие ребята смеялись над нами и бросали в нас камни: он прогнал их и предложил нам чай!» «Кто — он?» — спрашивают Салца и Биссака[634].

Премьера должна была состояться в городе Прато, но во Флоренции 4 ноября 1966 года случилось наводнение, и представление перенесли в Турин. Спектакль прошел 18 ноября в родном городе Примо — театральная постановка по книге «Человек ли это?»; сезон 1966/67 года в театре Стабиле. Присутствовали сестра Лоренцо Джованна с дочерью Эммой — их пригласил лично Леви[635].

Спектакль — апофеоз множества альтер эго! Режиссеры — Примо Леви и Пьеральберто Марке (псевдоним Пьеральберто Маркезини). Лоренцо (в пьесе — Пьетро) сыграл Пьетро Нути[636]. Для себя Леви выбрал псевдоним Альдо, оставив ему свою профессию химика.

Туринское издательство Einaudi опубликовало текст пьесы одновременно с выходом спектакля. Вступительное слово написал Леви: «Я попытался сохранить в каждом герое его человеческие качества, несмотря на то что они претерпели изменения от постоянного столкновения с дикой и бесчеловечной атмосферой лагеря»[637]. В спектакле и в сценарии Леви буквально предоставляет слово muradur — этого нет ни в изданиях книги «Человек ли это?» 1947 и 1958 годов, ни в каких-либо других текстах Леви[638]. То, что говорит Пьетро-Лоренцо, поражает жесткостью.

С возвращения из лагеря прошло уже почти двадцать лет, и больше десяти, как умер Лоренцо. Но он обрел новую жизнь на театральной сцене. И главное — он говорит совсем не мало. В спектакле Пьетро (Такка) разговаривает с Альдо (Примо) и неразлучным с ним Альберто. В какой-то момент на сцене появляется даже здоровяк Элиас Линдзин — еще один незабываемый персонаж из «Человек ли это?».