Праведник мира. История о тихом подвиге Второй мировой

Послания

«Я сам приехал. Меня наняли в Германию на работу», — говорит Пьетро-Лоренцо в спектакле. Противоречивый образ создается через альтер эго и, несомненно, не сочетается с понятием добровольности. «Ты хотел сюда попасть или нет?» — допытывается Альдо в театральной постановке, получая взвешенные, мудрые ответы. Они оставляют ощущение, что там, в «последней клоаке “немецкой вселенной”»[643], в этом l’anus mundi (анусе мира, по Леви)[644], где не хватает хлеба, много картошки и «никакого вина», мало кто мог оказаться по собственному желанию. Карточки из столовой подтверждают: основными блюдами в «меню» были хлеб и суп.

Употребляя в этой книге слово «вольнонаемный», я часто беру его в кавычки. Так поступал и Леви, когда спустя десять лет вернулся к обстоятельствам своего спасения. Среди них — встреча со «свободным» каменщиком: и здесь кавычки тоже имеют особый смысл[645].

Лоренцо должен был постоянно ощущать принуждение с 1943-го и до лета 1944 года — до встречи с заключенным № 174 517. В августе в Германии было около 7 651 970 иностранных рабочих (вольняшек и узников) — более четверти всей рабочей силы[646]. Гауляйтер Тюрингии Фриц Заукель[647] за несколько месяцев до этого заявил, что «из пяти миллионов иностранных рабочих, трудившихся в Германии, менее 200 000 оказались там добровольно»[648].

В Фоссано фашистское руководство марионеточной Итальянской социальной республики рекомендовало набирать «добровольцев» среди «бездельников» и «бывших военных». Это явствует из документа, датированного апрелем 1945 года[649]. На случай неподчинения[650] предусматривались карательные меры — найти желающих отправиться на чужбину было не так уж и просто.

Как пишет Чезаре Бермани в книге «За работой в Германии Гитлера», из 82 517 итальянских рабочих, отправленных в Третий рейх после 8 сентября 1943 года, несколько десятков тысяч могут считаться «вольнонаемными» («Кавычки здесь необходимы», — подчеркивает историк)[651].

В этом «большом и запутанном» мире[652] подневольного труда итальянцы оказались где-то посередине «между заложниками и работниками по принуждению», отмечает Мантелли в своем исследовании «Товарищи по труду» (Camerati del lavoro). Возвращаться домой им было запрещено, и примерно 100 000 из них оказались запертыми в рейхе[653]. В августе 1944 в Аушвице III и на предприятиях I. G. Farben под постоянными бомбежками союзников[654] работали 30 539 заключенных, около 35 000 гражданских и около 1000 британских военнопленных[655].

Вольняшки-итальянцы находились почти в одинаковых условиях с заключенными, как пишет историк Лаура Фонтана в книге «Итальянцы в Аушвице» (Gli italiani ad Auschwitz), изданной Государственным музеем Аушвица-Биркенау. Одна глава посвящена гражданским работникам и несколько страниц — muradur из Фоссано[656]. Как можно понять из Архивов Арользена, работников нанимала непосредственно I. G. Farben — как в случае Пьетро Кадемартири, каменщика из Пьяченцы (на десять лет моложе Лоренцо)[657].

Вызвавшиеся по собственному желанию, как Такка, или принудительно доставленные в Моновиц «свободные» работники — через несколько месяцев все оказывались равны. Польский историк Сеткевич пишет, что условия труда были куда хуже, чем обещалось при найме. И к примеру, среди французов из-за этого все больше рабочих прикидывалось больными[658].

Некоторые пытались бежать. Кое-кому это даже удавалось — как одному «вольнонаемному» из Бельгии. Он, по словам историка Мартина Гилберта, добрался из Моновица до Великобритании, где сообщил секретной службе союзников о промышленном комплексе. Во второй половине 1944 года его атаковали с воздуха[659].

Сеткевич отмечает: к итальянским работникам поначалу относились неплохо, но с 1943 года — заметно хуже. Правда, документально подтвержденных фактов насилия или преследования у нас нет[660]. Однако достоверно известно: отказ от работы мог привести к аресту или отправке на родину.

Совсем другое наказание ждало тех, кто пытался помочь узникам концлагеря. За это можно было оказаться «по другую сторону»[661], среди заключенных, — и это определенно было сильнейшим сдерживающим фактором для большинства «свободных» работников. Но только не для Лоренцо! Он считал, что, «если что-то должно быть сделано, ты берешь и делаешь»[662].

Мы знаем: начиная с первой встречи в руинах в июне 1944 года он каждый день приносил Примо и Альберто еду. С этого момента «супа было всегда достаточно, иногда еще и с куском хлеба», написал позже Леви в «Возвращении Лоренцо»[663], «пока я работал у него на подхвате, проблем с передачей не было». Но «через несколько недель его (или меня, не помню, кого именно) перевели на другую стройку, и с тех пор передавать еду стало еще опаснее».

Из двоих Лоренцо рисковал больше — это было понятно. «Знаешь, что нам сделают, если застукают вместе вне работы? Тебя в газ отправят, меня — как вас, в лагерь», — говорит герой Лоренцо в театральной постановке «Человек ли это?». Но чтобы обеспечить двум рабам рабов жизненно важные калории, он каждый день обходил свой барак, собирал объедки и объяснял товарищам, что среди евреев Аушвица есть два итальянца.

Именно поэтому суп Лоренцо и был таким странным: однажды Примо и Лоренцо обнаружили в нем даже «крыло воробья со всеми перьями», в другой раз — «обрывок итальянской газеты»[665]. Леви сказал в интервью Николо Караччиоло, снимавшему фильм «Мужество и милосердие», что помнит, какую именно газету тогда «приготовили» — La Stampa из его родного Турина[666].

Леви с благодарностью вспоминал товарищей Лоренцо: «Они тоже жили впроголодь, хотя и лучше, чем мы, но готовили из того, что сумели раздобыть или украсть с ближайших полей». Со временем Лоренцо, не обращая внимания на огромный риск, усовершенствовал оказание помощи: уносил «напрямую из кухни лагеря все, что оставалось в котлах после приготовления, но для этого ему приходилось пробираться туда тайком, в три часа ночи, когда все спали»[667].

План разработали втроем — Лоренцо, Примо и Альберто: «Чтобы нас не увидели вместе, мы решили, что Лоренцо утром будет оставлять котелок в потайном месте под досками. И несколько недель все шло хорошо»[668]. Помощь была столь щедрой, что Примо и Альберто не знали, в чем уносить суп, — об этом Леви рассказывает в «Человек ли это?»

Чтобы продолжить историю, необходимо вернуться к значению самоотверженных поступков, герой которых как будто не принимал во внимание место и обстоятельства происходящего. В посвященной «серой зоне» главе «Канувших и спасенных» Леви описал «настоящее потрясение»[671]^, [672], которое оставлял после себя этот «перевернутый»[673] «концентрационный мир»[674].

Присутствие Лоренцо помогало Леви выправить чудовищное ощущение потери привычного мира или, по крайней мере, не давало ему окончательно провалиться в пропасть. В этом и кроется парадокс. Лоренцо вырос в нужде, агрессии и насилии — и у него имелись все причины озлобиться и замкнуться в себе. Но он не стал отыгрываться на более слабых и проявлять власть, когда ему выпала такая возможность. Он на собственной шкуре проверил правило, о котором говорил Леви на пороге смерти: «Привилегированные, почувствовав опасность, бросаются на защиту установленного порядка»[677]^, [678], — и плюнул на привилегии.

Вспыльчивый человек, привыкший чуть что пускать в ход кулаки и без малейших сомнений богохульствовать, имел массу причин повернуться спиной к двум молодым людям — ведь они всего пару месяцев назад были куда удачливее него. Однако так он не сделал. Не знаю, такое ли «послание» хотел оставить нам Леви — но, вероятно, очень близкое. Он написал об этом в «Возвращении Лоренцо» — перечислил события лета, которое вскоре скрылось в холодной осени.

Каждый раз, когда я читаю эти слова, у меня внутри что-то как будто ломается. Если подумать, то мир был и остается отвратительно несправедливым. Но, присмотревшись, в любом водовороте насилия и боли можно разглядеть праведника — настолько безупречного, что мы и представить себе не могли.

Я уже не раз рассказывал, как Леви описывал Лоренцо и его поступки. Но, возможно, к некоторым свидетельствам следует вернуться. Что мы знаем точно? Между 1947 и 1981 годами Лоренцо всегда появлялся в работах Примо под собственным именем. И только в театральной постановке «Человек ли это?» — под псевдонимом. Нам также известно, что в ноябре 1976 года Леви сказал: «А, Лоренцо… Я называл его Антонио». Имелся в виду святой Антонио, который кормил голодных[680]^, [681].

В дальнейшем мы увидим, как итальянская бюрократия описывала внешность Лоренцо между 1920 и началом 1940-х. Что же касается Леви, то в двух изданиях «Человек ли это?» (1947 и 1958 годов) он не писал, как выглядел muradur[682], — его портрет появился только в более позднем периоде творчества, когда писателю исполнилось 60.

В «Возвращении Лоренцо», опубликованном в 1981 году, и в сборнике «Лилит» двух доходяг кормит «высокий, сутулый, с седыми волосами»[683] каменщик. Пять лет спустя в «Канувших и спасенных» он представлен «пожилым малограмотным каменщиком», «каменщиком из Фоссано, который спас мне жизнь»[684]. К этому времени Леви стал упоминать его все чаще[685].

Как заметил историк Салери[686], остается неясным, почему в последней книге Леви Лоренцо утратил имя. Может, потому, что теперь он стал носителем «универсального послания»? Или потому, что имя, связанное с именами детей, стало неотъемлемой частью памяти — замечательного, но не самого достоверного инструмента?[687] Но воспоминания Леви о muradur никак не могли размыться. В «Канувших и спасенных» он сделал отсылку к двум предыдущим произведениям, поэтому можно предположить: автор попросту не хотел перегружать текст.

Что же касается слов Лоренцо (центрального объекта этого исследования), то в последние годы писатель приводил их в том виде, в каком они прозвучали: на пьемонтском диалекте. В литературном журнале The Paris Review после смерти Леви вышло интервью, которое он дал в июле 1985 года. Примо сказал, что Лоренцо «был почти неграмотным» и что он «почти никогда не говорил»: «Он был молчаливым. Отказывался от моих благодарностей. Почти не отвечал на мои слова, только поводил плечами: возьми хлеб, возьми сахар. Молча — нет нужды говорить»[688].

Свою помощь Лоренцо подкреплял минимальным числом слов, которые дошли до наших дней: Oh già, si capisce, con gente come questa / Ah’s capis, cun gent’ parei — «Чего еще можно ожидать от такого, как этот». Эта фраза — единственное, что произносит Лоренцо в произведениях Леви между 1947 и 1986 годами (в двух изданиях «Человек ли это?», в рассказе «Возвращение Лоренцо» в сборнике «Лилит» и в сборнике эссе «Канувшие и спасенные»).

Были и другие слова — скажем, те, которые открывают эту книгу. Их Леви привел в качестве примера в телевизионном интервью незадолго до смерти: «Я сказал ему: “Разговаривая со мной, ты сильно рискуешь”. Он ответил: “Мне все равно”»[689]. Или диалог, который мы находим в расшифровке очередного интервью: «Слушай, это опасно, ты получишь неприятности». — «Плевать»[690].

Больше слов появляется в театральной постановке «Человек ли это?» 1966/67 года, где Пьетро (Лоренцо) осмеливается много говорить (возможно, из-за измененного имени?). В основном он рассуждает о работе. Вот как продолжается диалог, начало которого я привел выше.

После размышлений о мире, который «несправедлив», и о том, что он «никогда не просил» рождаться, Пьетро-Лоренцо добавляет: «Если уж пришел, то оставайся». И буднично замечает: «Работай как можно лучше и, если выдастся случай, делай добро». — «Добро здесь, в Аушвице?» (Альдо-Примо не верит своим ушам.) — «Именно. Здесь для этого хватает возможностей». (Каменщик отвечает сухо, сходит с лесов и с удовлетворением оглядывает свою работу.)[692]

Три печатных листа, на которых выкристаллизована театральная версия «Человек ли это?», содержат четкое объяснение поступков «малограмотного» каменщика. Язык сухой и чистый, фразы четкие. «Делать то, что можешь» на практике означало: Лоренцо «каждый вечер передает… три, а то и четыре литра Zivilsuppe — супа вольнонаемных итальянцев»[693], бесценное сокровище для двух заключенных[694].

Леви в лагере пытался разъяснить одному из своих «последователей», новичку — Zugang, венгру: следует «крутиться — доставать еду, уклоняться от работы, найти влиятельных друзей, прятаться и скрывать свои мысли, красть и лгать», потому что «те, кто так не делал, быстро умирали»[695]. «Свободный» Лоренцо думал о своей работе и о том, чтобы, согласно обстоятельствам, помогать другим.

О лагерной «морали» рассказано в книге «Историк и свидетель» (Lo storico e il testimone) Кристофера Браунинга — это расследование и обвинительное заключение в отношении нацистского трудового лагеря в Стараховице. Система выживания основывалась не столько «на личной выгоде»[696], сколько на оценивании обстоятельств — раз за разом, в каждом отдельном случае.

Даже когда судьба развела Лоренцо с Примо (его перевели в другое место, как мы знаем из «Человек ли это?»[697]), каждый вечер друзья-заключенные продолжали получать свои три-четыре литра супа. Лоренцо отличался этим от остальных «вольнонаемных» рабочих, относившихся к рабам совсем по-другому — как к Kazett[698], «средний род, единственное число»[699]. Это, правда, не мешало некоторым вольняшкам «бросить иной раз хефтлингу кусок хлеба или картофелину, а то и разрешить в знак особой щедрости доесть остатки Zivilsuppe со дна их котелков, при условии вернуть их назад чисто вымытыми»[700].

В Аушвице не было недостатка в «возможности» делать добро, говорит нам каменщик, который в то время уже успел все понять. Лагерь итальянских работников располагался на холме, с которого были видны «трубы Биркенау с одной стороны и живые мертвецы Моновица — с другой». Кэрол Энджер считает, что Лоренцо и его товарищи «поняли, что именно там происходит, и страдали от этого»[703]. В ясные дни, оставшиеся в памяти Леви, из Буны было видно «дым крематория»[704]^, [705].

Руководитель I. G. Farben в Италии Ханс Дайхманн так описывал в 1978 году представшее взору работяг вроде Лоренцо: «Итальянские строители жили в барачном городке, построенном на небольшом холме, с которого открывался вид на всю огромную стройку, а с другой стороны — на поле уничтожения, где в тумане и в дыму зловещей трубы царил самый настоящий ад»[706].

Значит, Лоренцо был наблюдательным, умел быстро оценивать ситуацию и действовать осторожно — ведь рядом с местом, куда он каждый день приносил еду, находился Italienisches Syndikats-Büro — «Итальянский синдикатный офис», где, по свидетельству Иана Томсона, было «полно шпиков»[707]. И в этом смысле память тоже не подвела Леви.

Он хорошо помнил поступки Лоренцо, которые полностью перечислил в «Человек ли это?» и к которым вернулся в «Лилит». Потому что единственное, что имеет значение, — дела. Это не просто избитая поговорка, а «центральная мысль», которую Леви не раз повторял: ценность человека «зависит от того, чего от него можно ожидать»[708]. Это произносит часовщик Мендель (в образ которого Леви «вложил много от самого себя», как подтверждают его биографы и критики[709] и как утверждал он сам[710]) — главный герой «Если не сейчас, то когда?».

Однако еще больше определяют человека его поступки. Миранда, одна из героинь рассказа «Психофант» (Psicofante; сборник «Порок формы» (Vizio di forma), 1971), говорит: «Главное — что человек делает, а не то, кто он такой. Человек — это совокупность его поступков: прошлых и настоящих — ничего более»[711]. Рассказ написан «в ироничной форме», но друзья, с которыми разговаривает Миранда на его страницах, — это круг общения Леви и «старые знакомые» Бьянки Гвидетти Серра: «Все мы, а особенно те, кто принадлежал к определенной группе, которая образовалась в 1938 году — ко времени “расовых” законов»[712].

Пожалуй, самое удивительное в истории Лоренцо — что он помогал Леви не только в буквально жизненно важном. Я уже упоминал, где нашел название фирмы G. Beotti из Пьяченцы (в которой работал каменщик из Фоссано) — на почтовых открытках, теперь хранящихся в архивах Международного центра исследований творчества Примо Леви[713].

Как благодаря Архивам Арользена установила Лаура Фонтана, многие вольнонаемные за периметром Аушвица посылали по почте весточки (большая часть из 30 миллионов документов оцифрована и доступна в интернете — невероятная работа). Подлинники некоторых писем сегодня можно купить на eBay. Но другие — сотни? сотни тысяч? — по сию пору пылятся в семейных архивах и на чердаках половины Европы.

С близкими в письменном виде общались все более-менее грамотные иностранные служащие рейха. Каменщик из области Фриули Пьетро Луза (на пять лет младше Лоренцо), нанятый фирмой Pagani[714], отправил жене Джузеппине открытку: в 12 убористых строчках он дважды заверил ее в своем хорошем самочувствии, чем вызвал оправданные подозрения — значит, не все у него так уж гладко. Помощник механика из Падуи Бруно Миони (ровесник Леви) пожаловался в письме отцу, Умберто, что «очень грустит» и «очень скучает по своему дому, семье и родной земле»[715]. Письмо датировано днями, когда Леви впервые встретился с каменщиком из Фоссано.

Насколько мне известно, сам Лоренцо домой не писал — ни по крайней необходимости, ни чтобы просто дать о себе знать. Возможно, «это были времена, когда даже надежда могла пугать», как написала Гвидетти Серра в мемуарах «Красная Бьянка» (Bianca la rossa)[716].

До нас не дошло ни одной открытки, отправленной muradur от своего имени. Ни родителям, хотя они оба в те годы еще были живы, ни братьям или сестрам — в семье даже не упоминали о подобных весточках[717]. И это, на мой взгляд, довольно любопытно. Потому что Лоренцо писал открытки за Примо[718].

Леви упомянул об этом в рассказе «Ученик» (Un discepolo; сборник «Лилит»): «В июне [1944] с пугающей беспечностью и с помощью одного каменщика, “свободного” итальянца, я написал письмо своей матери, которая в то время скрывалась в Италии». Отправлено оно было на адрес Бьянки: «Я совершил это, как выполняют ритуальные действия, особо не надеясь на успех»[719]. Почерк был аккуратный, и письмо до подруги дошло[720].

«Перроне» (с двумя «р»), как написали отец и дядя в графе о его рождении в сентябре 1904 года[721]; «Ло. Пе.», которого Примо называл «святым Антонио», воспользовался своей привилегией (которая у него имелась, в отличие от рабов рабов), но не для себя. Он написал открытку за Примо[722] и, не раздумывая, назвал себя «его другом». Эта деталь придает поступкам Лоренцо еще большую весомость.

Это был невероятно рискованный поступок. Но мы знаем, что так порой делали и «вольнонаемные» французы[723], — Лоренцо понимал, о чем они говорят, так как часто бывал во Франции. Все это было необычайно важно для рабов рабов, за которых писались открытки. Евреям, «врагам по определению»[724], было запрещено отправлять корреспонденцию. Леви отмечал в «Канувших и спасенных», что «потеря… связи… вызывает смертельную тоску, несправедливое чувство обиды за то, что ты оказался брошенным»[725], потому что «на большом континенте свободы свобода коммуникации занимает обширную территорию. Это как здоровье, истинную ценность которого понимаешь, только потеряв его»[726]^, [727]. Для узников «письма значили больше всего остального: придавали их жизни хоть какой-то смысл и были единственной связью с потерянным миром», — подчеркивал и исследователь Томсон[728].

Послание отправилось в путь в рекордные для того времени сроки — на открытке с датой «25 июня» стоит штемпель Аушвица за следующий день. Отправитель — Перроне Лоренцо, Gruppo Italiano, Ditta Beotti, Аушвиц… Германия. Это сообщение Примо, посланное Лоренцо с польской территории, и адресата достигло довольно быстро — всего за три недели. Письма тогда могли идти и несколько месяцев[729]. Открытку получила Бьянка Гвидетти Серра, дорогая подруга. Она жила в Турине, на улице Монтебелло, 15, и не была еврейкой, а поэтому меньше подвергалась опасности[730].

Бьянка ничего не знала о происходящем с Примо в Аушвице, но, увидев открытку, испытала «огромное облегчение»[731]: пишет — значит, жив. Сам он позже признался Иану Томсону, что с его стороны поступок был «безответственным»: «Я понятия не имел, насколько безопасно отправить письмо на домашний адрес»[732]. А ведь таким образом Леви действительно подверг угрозе итальянского «сообщника» Лоренцо, о чем позже и написал в рассказе «Жонглер» (Il giocoliere)[733].

Другой «счастливый билет» вытянула Ада Делла Торре, кузина и подруга Примо. Она случайно оказалась в Турине в гостях у его матери Эстер Луццати, которую все называли Рина, и позвонила Бьянке. Поднявшая трубку домработница закричала: «Быстрее сюда!»[734] Так открытка попала к родственникам Примо. Ответ скоро отправился в обратный путь — в начале второй половины июля мать послала его «таким же способом».

В то самое время Леви за 1400 километров от родины пытался обучить Банди, недавно прибывшего в лагерь венгра, искусству выживания. Странное имя было «уменьшительным от Эндре Шанто, что по-итальянски звучит почти как santo (“святой”. — Прим. ред.)»[735], и, казалось, он не имел намерения осваивать путаную лагерную мораль.

«Пришел август, как необычный подарок для меня: письмо из дома, невероятное дело», — вспоминал Леви. Послание было от «синьоры Ланца» — так для конспирации подписалась мать[736].

Затем были еще две открытки, так же написанные рукой Лоренцо, им же подписанные и отправленные[738]. А Бьянка послала продукты и одежду — 9 августа, из почтового отделения в Сасси, пригороде Турина. Чтобы попасть в Аушвиц, посылка должна была пересечь охваченную войной Европу[739].

Первая открытка, датированная 20 августа, отправилась в путь на следующий день. Лоренцо от имени Примо писал его подруге, что чувствует себя хорошо, что не болеет («здоровье отличное, в хорошую погоду чувствую себя даже лучше»), что растет его знание немецкого и что это «большой плюс для работы». Так, заметила Энджер, дома поняли, что он работает[740]. Напоследок адресант успокаивал родных, сообщая, что письма порой идут месяцами: «Не беспокойся обо мне, постарайся рассказать все ваши новости и имей, как и я, много смелости и надежды. Обнимаю крепко и всегда помню о тебе. Твой Лоренцо»[741].

Матери и Анне Марии, сестре Примо — еврейкам — приходилось скрываться. Получив весточку, торжествующая Бьянка прибежала в их убежище: «У меня потрясающая новость! Смотрите, что у меня!»[742] В мемуарах, вышедших в 2009 году, Гвидетти Серра немного перепутала даты — написала, что это произошло месяцем раньше. Но тогда пришло первое послание, переданное семье Адой Делла Торре, кузиной Примо. В интервью Томсону в 1993 году она рассказала, что происходило между 21 августа и сентябрем 1944 года.

Они встретились во многом благодаря «редчайшей удаче»[744] — возможности поддерживать связь. «Мы, выжившие, составляем меньшинство, совсем ничтожную часть. Мы — это те, кто благодаря привилегированному положению, умению приспосабливаться или везению не достиг дна», — так в «Канувших и спасенных» Леви резюмировал причины, которые позволили кому-то выбраться из ада[745]^, [746].

Через несколько страниц, в главе «Коммуникация», он написал, что заключенные страдали в изоляция от мира и в целом «отсутствия и недостатка»[747] общения и что «безразличие к своей обособленности, равнодушие, отношение к исчезновению слова как к должному было фатальным симптомом, свидетельствующим о приближении окончательной апатии»[748]^, [749].

Вклад Лоренцо в контакт с «потерянным навсегда миром»[750] был таким же решающим, как и литры — сотни литров — супа для Примо и Альберто: «Каждый выживший и вернувшийся из лагеря — скорее исключение, чем правило; хотя мы сами, надеясь освободиться от преследующего нас прошлого, стараемся забыть о нем»[751]^, [752]. Выживали «самые сильные, самые хитрые и самые удачливые», писал он в «Если не сейчас, то когда?»[753]. Основными факторами для этого были упорство, ловкость и удача. Для Примо воплощением последней оказался Лоренцо[754].

Вопрос, отчего он это сделал однажды и почему потом продолжал помогать, остается без ответа. Думаю, здесь уместно привести слова дона Лента, сказанные Томсону много лет назад, — это прямое и наиболее вероятное объяснение: «Во времена Лоренцо каменщики и рыбаки Фоссано объединялись, чтобы помогать самым слабым»[755]. Возможно, в этом — ядро истории Лоренцо, спасшего Примо, кульминация попытки пересмотреть его жизнь и поступки, угадать его мысли.

Аушвиц и его окраины ужасают, но одновременно и дарят нам веру в людей. За нее можно было ухватиться тогда, можно и сейчас. Зло не заражало всякого и повсюду; там, в преисподней, были и те, кто (по словам Леви) имел «достаточно понимания, сочувствия, терпения и смелости», чтобы противостоять мерзости[756]. Среди всеобщей серости всегда что-то проблескивало и можно было найти «второй конец нити»: «человека-друга»[757]. С большой вероятностью там были и другие — сотни? — мужчин и женщин, подобных Лоренцо. Их имена погребены в архивах среди миллионов других.

По всей нацистской Европе гильотинировали[758] сотни «свободных» и «вольнонаемных» работников — за то, что они пытались «организоваться»[759]. Braccia — иностранные рабочие, вывезенные из Италии для работы на военную машину Германии — десятками бежали из Хайдебрека и Блехаммера[760], намного меньше — из Моновица[761]. Все они рисковали как минимум оказаться за колючей проволокой — среди будущих «канувших» и единиц спасенных. Лоренцо же подвергал себя огромной опасности, продолжая доставлять литры супа и отправлять открытки.

Примо и Альберто обсуждали свою внезапную удачу: «Так, переступая через лужи, мы идем по грязи под темным небом и разговариваем. Разговариваем и идем. У меня в руках два пустых котелка, у Альберто полная menazka, но, как говорится, своя ноша не тянет»[762].

Не думаю, что Примо и Альберто когда-либо пытались обсудить с Лоренцо план побега. В любом случае сбежать из Моновица было практически нереально, хотя некоторым это удавалось. Например, британский солдат Чарльз Кауард поспособствовал сотням заключенных, использовав хитрую стратегию, о которой 8 ноября 2020 года рассказал Яд Вашем.

Солдат «брал шоколад и сигареты у своих товарищей по заключению и менял их у охранников на мертвецов, которым потом подкладывал документы живых евреев, и таким образом помогал им бежать»[765]. Но Кауард был в привилегированном положении: военнопленные имели возможность получать посылки от Красного Креста[766], могли жаловаться (и немцы иногда даже извинялись)[767] и рассчитывать на поддержку «команды» — на сеть, о которой мы говорили.

Помимо Каурда, был еще один «подтвержденный» праведник народов мира, действовавший в Моновице или в непосредственной близости от него. Польский крестьянин Джозеф Врона жил вместе с матерью Анной, сестрой Хеленой и братом Евгением в деревне Нова-Вийс округа Кенты Освенцимского уезда. Врона работал на Буну и наладил контакт с еврейскими узниками. Он помог сбежать рабам рабов, Якобу Триммеру (позже он стал известен под именем Макса Дриммера) и Менделю Шейнгезихту (Герману Шайну).

В те дни, когда Бьянка и Эстер читали написанный рукой Лоренцо призыв Примо сохранять спокойствие, а сам Лоренцо каждый день приносил друзьям полную менашку супа, Врона перерезал колючую проволоку и вывел Якоба и Менделя из лагеря. Если быть точными, это случилось 21 сентября 1944 года.

Джозеф держал беглецов дома около двух месяцев, а потом сумел переправить их к своей знакомой, где они и прожили до самого освобождения[768]. «Единственным способом спастись» для евреев, как пишет историк Ян Гросс[769] в главе «Почему важны границы Холокоста» (Perche i margini della Shoah sono importanti) своей книги «Урожай золота. Разграбление еврейского имущества» (Un raccolto d’oro. Il saccheggio dei beni ebraici), «были контакты с местным населением»[770]. Яд Вашем объявил Врону праведником народов мира 13 марта 1990 года, а 12 декабря 2006 года удостоил этого почетного звания и его родственников[771]. Дырой, которую проделал Джозеф в лагерной ограде, успели воспользоваться еще два узника — скорее всего, немцы[772].

Врона не был единственным поляком, который помогал заключенным[773]. «Лагерное мироздание населяли тысячи отдельных монад, которые постоянно вели между собой скрытую отчаянную борьбу»[774] — за выживание: «Это была… нескончаемая война всех против всех»[775]^, [776].

Предполагаю, беда случилась в октябре. Лоренцо недавно исполнилось 40. Леви потом написал в «Лилит»: «Скорее всего, кто-то за мной шпионил, потому что в один из дней я не обнаружил в нашем тайнике ни котелка, ни супа. Альберто и я были унижены этой неудачей и, более того, сильно напуганы — котелок принадлежал Лоренцо, и на нем было выцарапано его имя. Вор мог заявить на нас, или, что более вероятно, шантажировать»[777]. И вот они — другие слова Лоренцо. Их, как обычно, мало — но они, несмотря на приведенные в косвенной речи, добавляют нам новый фрагмент мозаики.

Не знаю, какие именно слова произнес Лоренцо во время того разговора. Но могу судить по открытке, которая пришла через три недели. Так и представляю себе этот ответ, произнесенный за бог знает каким бараком — с опущенной головой и отведенным взглядом: «Не имеет значения, amico».

Ночь, которая не хотела заканчиваться

Лоренцо крепко стоял на ногах у самого края ада — дольше двух лет и восьми месяцев подряд. Мы не знаем, планировал ли он побег до знакомства с заключенным № 174 517 (но среди вольняшек только за первые месяцы 1944 года было не меньше 500 попыток)[779].

По прошествии десятилетий и учитывая, насколько потаенной бывает человеческая душа, мы не можем узнать, почему Лоренцо остался. Из страха? Оттого, что ему было важно «хорошо делать» свою работу? А может, потому, что ему платили? Или оттого, что в Италии у него не было ’na fumna — женщины, из-за которой его бы тянуло домой? Он не мог бросить двух тонущих в нужде доходяг? Его не пускала неразрывная связь, возникающая между спасателем и спасаемым?[780] Или он остался по совокупности причин?

Но мы точно знаем: кроме Леви, в «Суиссе» у него был еще один друг. Я не упомянул о нем, описывая первую встречу Примо и Лоренцо: это была важная сцена, и я решил убрать из нее «фоновый шум». Но в лунном пейзаже — результате разрушительных бомбардировок — присутствовал еще один человек, итальянец по фамилии Перук (если она, конечно, настоящая) и с неизвестным нам именем.

Зная о привычке Леви добавлять в рассказ элементы вымысла и давать новые имена многим «персонажам», я решил не тратить слишком много времени на поиск информации. К тому же сам Леви рассказывает о Перуке в нарративе легенды, а не реальной истории.

Леви упомянул Перука в рассказе, опубликованном в 1981 году и посвященном Лоренцо, и, насколько мне известно, больше ничего о нем не писал. Перук был в том тексте единственным добавлением. Автор поместил его между теми, кто помогал безусловно, как Лоренцо, и теми, кто облегчал чужой голод, чтобы просто избежать жадных взглядов либо из эфемерных проявлений человечности или мрачного любопытства.

Перук помогал заключенным, но нерегулярно. Потому что трусил.

В какой-то момент я все же решил поискать информацию в Архивах Арользена. Сколько таких Перуков оставили след в сломленной господством «Оси» Европе? Много. И мое внимание привлекли двое из них. Первый, Этторе[783], родился в 1908 году в коммуне Кьонс[784], однако в марте 1944, согласно немецким документам, никак не мог быть в Аушвице.

Второго звали Антонио[785], и он, как и «наш» Перук, был фриульцем из коммуны Канева, недалеко от города Порденоне. Если я правильно разобрал написанное от руки, Антонио был почти ровесником Лоренцо (родился 22 апреля 1906 года) и работал на компанию Colombo (владелец — инженер Марио Коломбо из Рима[786]). Эта компания подписала контракт одновременно с фирмой G. Beotti в 1943 году[787], что способствовало итало-немецкой интеграции. На начало 1945 года Антонио числится заключенным Дахау, и это не сходится со сведениями, которые у нас имеются благодаря Леви.

Многочисленные телефонные звонки предполагаемым потомкам не дали никаких результатов. Перук остался тенью без реальных зацепок. В архивах Аушвица нет списков итальянских вольнонаемных работников — о них вообще крайне мало данных[788]. Можно оценить масштаб поиска: приходится действовать наугад, вылавливая одно имя из миллионов «добровольцев» и «свободных», заполонивших Третий рейх в те годы. Из рабочих-рабов, на самом деле принуждаемых к труду и закованных в кандалы. Извлечь этих людей из забвения непросто, а в некоторых случаях — и невозможно.

Леви не раз говорил, что как писатель сознает свою (относительную) беспомощность перед могуществом трехмерной реальности, начиная с самого интимного — психологического аспекта.

В статье «Аушвиц, тихий городок» (Auschwitz, citta tranquilla), опубликованной в газете La Stampa в марте 1984 года, он признался: прочитал десятки книг о психологии палачей, но так и не получил ответов на свои вопросы; «возможно, проблема в том, что задокументированные свидетельства не могут передать всю глубину человеческого естества, — с этой задачей драматурги и поэты справляются лучше, чем историки и психологи»[789].

Что уж говорить о связи между словами и действиями: «Облекать факты в форму слов — занятие бесперспективное», — написал он в рассказе «Углерод»[790]^, [791], последнем из «“минеральных” рассказов»[792]^, [793] сборника «Периодическая система». «Невозможно полностью отобразить человека из крови и плоти в персонаже и создать ему объективную историю, ничего не исказив», — подчеркнул Леви десять лет спустя на страницах сборника «Чужое ремесло» (L’altrui mestiere)[794].

Яркий пример — рассказ «Железо», посвященный Сандро Дельмастро[795], который в литературной обработке Леви стал сыном каменщика (в реальности это было не так)[796]. Сандро — друг Примо с университетской скамьи и верный товарищ по горным походам. В те времена альпинизм был синонимом свободы и возможностью проверить себя на прочность. Дельмастро стал для Леви учителем жизни.

«В самой глубине его души зрела потребность подготовиться (и подготовить меня) к железным временам, которые с каждым месяцем приближались», — писал Леви о многочисленных парных восхождениях с Сандро[797]^, [798]. В программе Би-би-си Bookmark в 1985 году[799] Леви вспоминал: благодаря этим «тренировкам» он задолго до лагеря научился выживать и терпеть усталость, опасность, холод и голод.

Во время одного из подъемов, описанных в рассказе «Железо», альпинисты попали в сложную ситуацию, но это не смутило Сандро. «В двадцать лет, — сказал он, — простительно иной раз сбиться с пути»[800]. На вопрос друга, а как же спускаться, Дельмастро «таинственно» ответил: «Там видно будет… Возможно, придется отведать медвежатины, это самое худшее, что может случиться»[801]^, [802].

«И все-таки спустились мы вниз без посторонней помощи. Хозяину гостиницы, который, взглянув на наши измученные лица, спросил насмешливо, как все прошло, мы гордо ответили, что отлично прогулялись, и, заплатив по счету, с достоинством отправились восвояси. Это и называлось “отведать медвежатины”, — написал дальше Леви, — и теперь, спустя столько лет, я жалею, что так мало отведал, потому что ничто из всего хорошего, что дарила мне жизнь, не оставило в памяти подобного вкуса — вкуса силы и свободы, пусть даже свободы ошибаться, оставаясь при этом хозяином своей судьбы»[803]^, [804].

«Медленно, трудно в нас вызревала мысль, что мы одни, что нам не на кого рассчитывать ни на земле, ни на небе и в своей борьбе мы должны полагаться только на собственные силы», — сокрушался Леви в следующем рассказе «Калий»[805]^, [806].

Примо испытывал благодарность к Сандро Дельмастро, «который сознательно вовлекал меня в трудные предприятия, лишь на первый взгляд казавшиеся безрассудными; я точно знаю, что позже этот опыт мне пригодился»[807]^, [808]. Леви понимал, что никогда не сможет в полной мере оживить на страницах книги человека действия, которым являлся его друг.

Дельмастро погиб в апреле 1944 года — «был убит автоматной очередью, выпущенной ему в затылок безжалостным ребенком-палачом, озлобленным пятнадцатилетним охранником, одним из тех, кого республика Сало набирала в колониях для малолетних преступников»[809]. Смерть Дельмастро повлекла за собой почти полное уничтожение Регионального военного комитета Пьемонта[810].

Вот что писал Леви о связи между реальностью и вымыслом, о литературе, как более или менее добровольном «искажении»[811] в очерченных для каждого «персонажа» рамках.

Дело не в зыбкости воспоминаний — с ними Леви всегда обращался с большой осторожностью и мастерством. Воспоминания о Моновице, говорил он, «память до сих пор хранит в мельчайших подробностях»[814]^, [815], а в конце жизни удивлялся, что «с годами эти воспоминания не блекнут и не забываются — наоборот, обрастают новыми подробностями, порой всплывающими в разговорах, в письмах, которые я получаю, и в книгах, которые читаю»[816].

И тем не менее в рассказе «Возвращение Чезаре» (Il ritorno di Cesare)[817] Леви написал: «По прошествии времени человеческая память склонна ошибаться, особенно если она не подкреплена материальными доказательствами или, наоборот, опьянена желанием рассказать красивую историю»[818]. Это отчасти верно и в отношении Лоренцо, человека молчаливого и привыкшего к действиям. Вот что пишет о нем Леви в предисловии к «Лилит»:

Мне кажется, в этих словах явно прослеживается особая аккуратность, появившаяся после одного из неосторожных «превращений»[820]. Я имею в виду Чезаре, «изобретательного хулигана» из «Передышки». Лелло Перуджа[821], вдохновивший Леви[822], вряд ли узнал бы в нем себя. Впрочем, как и Банди — Эндре Шанто, «ученик» из одноименного рассказа. И все-таки Примо хотел, чтобы «он нашел себя» на посвященных ему страницах[823]. Семья Дельмастро тоже наверняка не оценила бы портрет Сандро, вышедший из-под пера Леви[824].

В любом случае заметно, с какой нежностью он относился к Лоренцо, называя его «достойным и всеми любимым человеком» и вроде бы даже позаимствовав у него фразу: «Молчи, не надо слов».

Думаю, это было в октябре 1944 года. Альберто начал разыскивать по Моновицу вора, стащившего котелок Лоренцо. Он предложил Элиасу три порции хлеба в рассрочку, чтобы тот «по-хорошему или по-плохому» нашел и вернул котелок, столь дорогой фоссанскому muradur.

В рассказе «Возвращение Лоренцо» Леви пишет, что Элиас «любил показать себя», поэтому нашел вора, тоже поляка, и победил его за десять минут. Котелок вернулся к Лоренцо. А Леви написал об Элиасе: «С тех пор он стал нашим другом»[825].

Скоро начались холода. Страницы, на которых описывается последовавший кошмар, — одни из самых тягостных в «Человек ли это?». Когда их читаешь и перечитываешь, в голове раздается грохот барабанов-тимпанов — тот холод был не сравним ни с чем, что способен испытать человек на свободе. Стадо рабов встретило холод-убийцу звенящей тишиной. Узники надеялись побороть стужу.

Умереть предстояло семи из десяти. Остальным — страдать каждую минуту, вырванную у смерти. Роскоши ошибиться не было.

В Аушвице и в других лагерях уничтожения призрачная надежда узников, а вместе с ней и их желание увидеть семью работали на палачей. Склонение к суициду по факту является убийством[830], но мы располагаем достаточным количеством данных[831], чтобы утверждать: самоубийства не были настолько распространены в лагерях, как это можно было бы предположить[832]. Заключенные были слишком заняты — они цеплялись за жизнь[833], хотя иногда и впадали в отчаяние.

Между Примо и Альберто и Лоренцо с Перуком возникла удивительная дружба. И она крепла, несмотря на ужас, который испытывал Перук. В это время в перевернутом лагерном мире произошли два важных события.

Первое — поистине чудесное для рабов рабов: пришла посылка из Италии, отправленная родными Примо. Его мать Рина и сестра Анна Мария в то время скрывались, но сумели ее передать, как писал Леви в рассказе «Последнее Рождество войны» (L’ultimo Natale di guerra)[834], «через цепочку друзей, последним звеном в которой был Лоренцо Перроне, строитель из Фоссано, о котором я рассказывал в “Человек ли это?”»[835].

«Огромное значение» посылки хорошо описала Кэрол Энджер: «Это были продукты, о которых в Аушвице никто уже не помнил»; «благодаря этой посылке и супу, который приносил Лоренцо, Примо и Альберто были спасены»[837]. Почти половину ценного дара тут же украли, зато уцелевшее помогло выжить: «Пока Альберто пытался припомнить свои излюбленные философские истины, мы распихали оставшееся содержимое посылки по карманам. Больше половины досталось нам, верно? Но и остальное не то чтобы было растрачено впустую — какой-то другой голодный праздновал Рождество за наш счет и, может быть, даже благословлял нас. В одном мы были уверены: это последнее Рождество войны и заключения»[838].

Судя по всему, содержимое посылки кончилось задолго до Рождества — Леви благодарит за нее родных в последней открытке, отправленной Лоренцо в Италию 1 ноября 1944 года.

Второе событие необычайной важности касалось самого Лоренцо. Я упоминал о нем на первых страницах этой книги — подобное нечасто случалось в жизни muradur. История описана в «Человек ли это?»: «Мы могли бы попытаться починить ему ботинки в лагерной сапожной мастерской, где обувь чинят бесплатно (в лагерях уничтожения по закону все бесплатно). Альберто обещает спросить у своего приятеля, старшего сапожника, может, удастся договориться за пару литров супа»[841]^, [842]. Однако чем окончилась история, Леви не сообщил.

Он расскажет об этом спустя почти полжизни, в «Лилит». Друзья попросили у Лоренцо адрес его сестры, чтобы как-то отблагодарить, — ведь сам он ничего не хотел за свой суп. Но каменщик отказал.

А теперь представьте: несколько часов, точнее суток, Лоренцо был вынужден буквально проявлять чудеса эквилибра в чужих башмаках разного размера — у Леви от них до конца жизни остались рубцы[844]. Но к Лоренцо в результате вернулись его отремонтированные рабочие ботинки — многолетние товарищи по стройкам в Италии и Франции. Именно в эти дни, которые каменщик провел в чужой обуви — может, днем раньше или позже, — Примо выпал очередной шанс на спасение.

В этой поразительной истории выживания жизнь и смерть зависели не только от супа, открыток и посылок, но и от обуви. В дни лютого холода в середине ноября фортуна улыбнулась Леви[845] — он оказаться избранным[846]. Еще 20 или 21 июля[847] химик из Турина успешно сдал «экзамен» — Буне требовались специалисты, — и вот теперь вместе с несколькими счастливчиками его перевели в Bau 939, в лабораторию полимеризации.

Первый момент был «как наваждение»: «…возникает и тут же исчезает воспоминание: большая полутемная комната в университете, четвертый курс, дуновение майского ветерка, Италия»[848]. Возглавлял лабораторию герр Ставинога, поляк по происхождению. Он определяет рабам рабочие места и разговаривает неохотно, но обращается «месье» — и это, как вспоминал Леви, «нас смущает и одновременно смешит»[849]^, [850].

Вот как описывает тот период Кэрол Энджер: русские в 80 километрах; Буна разрушена и погружена в гробовую тишину; «вольнонаемные французы с высоко поднятыми головами» и британские военнопленные показывают на пальцах узникам-хефтлингам латинскую V — виктория, победа. Во всем чувствовалось приближение неизбежного конца. Леви теперь работал там, где его вряд ли бы стали бить и где находилось много «чудесных вещей, которые можно украсть», подытоживает Энджер. «Если бы я слишком давно не был заключенным, я мог бы даже начать надеяться», — говорил, по ее словам, Леви о работе в лаборатории[851].

Последней неожиданной «удачей»[852] стала для него скарлатина[853] (Альберто переболел еще в детстве[854]). Примо слег как нельзя вовремя: не слишком рано — иначе попал бы в списки на уничтожение, и не чересчур поздно — состояние здоровья позволило ему выжить. Почти все другие рабы, в спешке эвакуированные, пропали без вести среди миллионов «канувших» — как его старый друг Франко Сачердоти[855]^, [856]. Он заболел «всего лишь раз, но в подходящий момент», — скажет позже Филип Рот[857]^, [858].

Для раба рабов, ставшего «химиком-рабом»[859], неожиданный допуск к лабораторной деятельности в конце 1944 года оказался решающим фактором спасения. Именно в первые недели в тепле и встретились в последний раз на пороге «дома мертвых»[860] Примо и Лоренцо.

«Не все родятся героями»[861]^, [862], — признает Леви в рассказе «Ванадий», где впервые приводит концепцию «серой зоны». Через десять лет он опишет ее в своей непревзойденной манере: «Лишь демагог может утверждать, что это пространство свободно. На самом деле оно никогда не бывает свободным; его заселяют подлецы или психопаты (иногда подлецы и психопаты в одном лице), и об этом не следует забывать, если мы хотим понять особенности человеческой природы, если хотим знать, как защитить свои души, когда вновь замаячит похожее испытание»[863]^, [864]

В рассказе «Ванадий» Леви исследовал человеческую душу доктора Мюллера (в реальности — инженера Фердинанда Мейера[865]), о котором не осталось записей в архивах Аушвица[866]. Леви познакомился с инженером в лаборатории полимеризации в Буне, и судьба вновь свела их 20 лет спустя, во второй половине 1960-х. Они некоторое время переписывались — Леви пытался выяснить, понимает ли Мейер цену своего бездействия и чувствует ли ответственность за происходившее в лагере.

В рассказе автору не удалось добиться от Мюллера ни четкого осуждения, ни оправдания темного прошлого, но доктор описан с большим великодушием и состраданием.

Леви говорил, что «персонаж Мюллера — это собирательный образ немецкой буржуазии»[869], что «мир, в котором все были бы такими, как он, то есть порядочными и безоружными, был бы толерантным, но абсолютно нереальным миром. В реальном мире существуют люди с оружием, они строят Освенцим, а порядочные и безоружные прокладывают им путь»[870]^, [871].

Однако случаи поддержки, которую вряд ли могли бы оказать совсем уж «порядочные и безоружные», были замечены. Как выяснил Марко Бельполити[872], Леви не использовал в рассказе «Ванадий» письмо от 1967 года, где говорилось о двух немцах, которые «поплатились за свои поступки: Гробер, работник лаборатории, дал хлеб голландскому еврею, после чего в ноябре 1944 года неожиданно пропал — возможно, его отправили на русский фронт». А герр Ставинога взял Леви с собой в убежище во время воздушной тревоги и сцепился там с «зеленым треугольником»[873]^, [874].

Балансируя между реальностью, «вымышленными» персонажами и их прототипами[875] (слово, которое использовал сам Леви[876]), с одной стороны, он выступал против «косности, отсутствия совести и унижения ближнего, а с другой — пытался искоренить те же качества внутри самого себя»[877]. Леви не раз обращался к примеру Лоренцо — одному из немногих людей в Аушвице, кому удалось противостоять «темным силам».

Однако эвфемизм «темные силы» в устах таких людей, как Мейер-Мюллер[878], звучит «лицемерно и фальшиво», поэтому Леви его не использует. Но подчеркивает: фоссанский muradur выступает в роли естественного противовеса низости и подлости многих «других» — и там, в лагере, и внутри нас самих. (Его образ — «цельный», и пытаться разобрать его — «бессмысленное занятие».)

«Совершенны поступки, о которых мы рассказываем, а не какие мы совершаем»[879], и упоминание о Лоренцо в «Ванадии» подтверждает это. Он кажется воплощением добра, противостоящего абсолютному злу, которое воплощено в Аушвице и в котором оно беспрерывно множилось и воспроизводилось.

Можно возразить: это всего лишь эпизодический персонаж. Однако у него есть своя, так сказать, литературная жизнь. Мы видели: отчасти это правда. Выступая в апреле 1986 года перед студентами профессора Элвина Розенфельда[880] в Индиане, Леви вспоминал Лоренцо как человека, принадлежащего к католической культуре, но неверующего, «очень простого, малообразованного»: «Это был действительно очень необычный человек, выделяющийся из массы», им двигало «неудержимое желание помогать… по исключительно моральным соображениям»: «Он почти не умел писать, но у него была потребность помогать людям, которые нуждались в помощи»[881]. Сложно объемно представить себе этого персонажа — у нас мало данных. Он примитивен и туповат по сравнению с реальным человеком; как правило, напряженно молчит, склонив набок голову.

Реальный Лоренцо — в отличие от немецкого инженера и его литературной проекции — смотрел на Аушвиц в четыре глаза: был внимательным, заботливым и сострадательным. Да, он не умел приспосабливаться, поэтому и не подчинился жестокой логике мира, даже имея на это полное право. Возможно, он в целом не был приспособлен к жизни там, где царил произвол, — судя по его ясным и четким поступкам. Об этом свидетельствует последняя встреча Лоренцо и Примо в лагере — предположительно 26 декабря 1944 года[882], во время очередного американского авианалета.

Внутри котелка виднелись «комья земли и камни». Примо спросил, что случилось, но Лоренцо лишь «покачал головой и пошел прочь». Год спустя Леви узнал, что «в то утро, пока Лоренцо обходил своих товарищей, собирая остатки супа, лагерь подвергся воздушному налету. Одна из бомб упала неподалеку и взорвалась, земля погребла котелок и повредила Лоренцо барабанную перепонку в одном ухе, но ему надо было принести суп, поэтому он пошел на работу»[884]. Так Леви описал этот эпизод в 1981 году в рассказе «Возвращение Лоренцо».

Через пять лет он рассказал Розенфельду, что muradur вместе с котелком оказался «в воронке, оставленной бомбой», а поднятые взрывом комья земли попали ему в ухо. «Он наполовину оглох в тот день», но ничего не сказал Примо[885]. В интервью Николо Караччиоло он примерно в те же месяцы пытался вспомнить, что же именно произнес Лоренцо напоследок — конечно же, на пьемонтском диалекте.

Лоренцо, «Ло. Пе», «святой Антонио», Дон Кихот — именно таким он был для Леви[886] — в тот день сказал всего несколько слов. Возможно, последних, обращенных к Примо в этом перевернутом мире. «Мне жаль, — он извинялся, — но суп немного грязный»[887]. Потом Лоренцо, скорее всего, так же лаконично попрощался: Ciau, amico — «Пока, дружище». И пару часов или дней спустя вместе со своим верным Санчо — Перуком из Фриули — отправился в путь.

Прогулки

Полноводная людская река, разлившаяся в январе 1945 года, не возвращалась в берега до самой осени: «Колоннами и поодиночке, часто босиком, закинув за спину сапоги, чтобы сохранить их целыми на долгом пешем пути, в военной форме и без формы, с оружием и без оружия, шли они, подбадривая себя песнями и молча, с опущенными головами»[888]^, [889]. Так об этом периоде вспоминал Леви в книге «Передышка», вышедшей в 1963 году.

В книге описаны два месяца, проведенные автором в транзитном лагере Staryje Doroghi[890] летом 1945 года. Он попал сюда, избежав смерти в гитлеровском концлагере, где встретил советских солдат, — путь домой оказался географически нелогичным и по-книжному авантюрным.

Лоренцо в это время был уже далеко: шаг за шагом он преодолел бесконечные километры, разделявшие его с Пьемонтом, — 1412, по сегодняшним картам Google. Он просто шел и шел — скорее всего, опустив голову и произнося только самые необходимые слова. Вряд ли, отправляясь в путь, он надел шляпу (насколько мне известно, у него ее и не было), но вот серо-зеленую накидку, конечно же, прихватил.

Похожего на ветошь — rag of clothing, по словам Энджер[891], — во многих местах заштопанного свитера у Лоренцо уже не было. Он отдал его Примо — поддеть для тепла под арестантскую робу. Скорее всего, это произошло между октябрем и концом декабря — уже после наступления зимы. Мне нравится думать, что это был следующий жест помощи на краю ада. Но нельзя исключать и первый порыв при наступлении холодов, когда ледяные клещи сомкнулись вокруг Буны.

Последнюю зарплату Лоренцо получил 15 января 1945 года. Работодателем на тот момент значится фирма Colombo[892]. Это свидетельствует о том, что в последние месяцы в «Суиссе» он в рамках все того же итало-германского соглашения перешел в другую компанию.

Возможно, он покинул Аушвиц раньше, чем получил на это разрешение[893]. Но, может, это был побег. Ясно лишь, что 21 января, за 6 дней до освобождения лагеря Красной армией, когда уже действовал подписанный днем ранее приказ об эвакуации, Лоренцо покинул лагерь вместе с другими вольнонаемными рабочими, — это подтверждает Сеткевич[894].

Судя по рассказу «Возвращение Лоренцо», фоссанский muradur поспешно уходил из Моновица — потому что «знал, что русские вот-вот придут, и боялся их. Возможно, это было не так уж и беспочвенно: если бы он дождался прихода русских, то вернулся бы в Италию намного позже»[895]. Лоренцо с Перуком отправились в путь пешком, имея «крайне смутное представление о географическом местонахождении Аушвица»[896]. На ближайшей железнодорожной станции они разжились пассажирской схемой, на которой обозначены и соединены прямыми линиями остановки поездов.

Я натурально представляю Перука и Лоренцо, которые на этом пути время от времени обмениваются короткими фразами. «Панчо» — на своем фриульском, Лоренцо — на пьемонтском. «’Ndoma, ’mpresa. Давай, пошевеливайся. Дорога долгая». — «Вперед, bogia, date n’andi, ну же». Для Лоренцо передвигаться пешком было не впервой.

Сложно не поддаться искушению и не сравнить Лоренцо с героем «Передышки» Мавром, каменщиком из Вероны: «Он не шел, а летел на всех парах, как хорошо отлаженная машина… продолжил свое движение к горизонту, противоположному тому, на котором он перед этим возник»[899]^, [900].

Мы также можем представить, как Лоренцо восстанавливал силы в одном из неотличимых от других точно таких же мест: спал под открытым небом во дворах, заросших травой, разбивал лагерь «прямо на траве, под открытым небом»[901], как и «тысячи людей — перемещенные иностранцы со всех концов Европы»[902]^, [903].

Два итальянца из Пьемонта. Один — полуграмотный каменщик, «казавшийся немым», как говорил о нем Леви[904], второй — дипломированный химик, которому было суждено зарабатывать на жизнь словом. Оба попали в Аушвиц по разным, но взаимодополняющим причинам; оба оказались среди «сотен тысяч итальянцев, мужчин и женщин, военных и гражданских, вольнонаемных и рабов, которые работали в конторах и в лагерях на руинах Третьего рейха», как написал Леви о событиях июля и августа 1945 года в романе «Если не сейчас, то когда?»[905].

Маловероятно, чтобы Лоренцо «работал, как и многие другие (добровольно или нет), на немецких фабриках» в Равиче[906] к северо-западу от Аушвица[907]: основываясь на документах, можно предположить, что двигался он в другую сторону, на юго-запад через чехословацкие и австрийские территории. По воспоминаниям Леви, в диалоге с Розенфельдом, Лоренцо боялся русских, «вероятно потому, что подвергся нацистской пропаганде»[908]. Однако такое утверждение, скорее всего, излишне прямолинейно.

Именно поэтому путь домой занял так много времени. Бесценные документы, добытые биографом Леви Кэрол Энджер, хранятся в Центре международных исследований Примо Леви — их нет в досье Лоренцо в Яд Вашем. В марте 2022 года, через 20 лет после опубликования биографии Леви на английском[910], мне удалось заполучить первоисточники.

Благодаря новой информации теперь я могу собрать недостающие фрагменты пазла — именно в тот момент, когда пишу вторую часть этой истории. Судя по тому, что удалось выяснить Энджер, в январе 1945 года Лоренцо несколько месяцев работал на компанию Colombo. Последнюю зарплату в G. Beotti он получил 9 мая 1944 года[911], что о многом нам говорит.

Например, о том, что между декабрем 1942 года и началом 1943-го Лоренцо хотя бы один раз успел побывать в Италии и вернуться в Германию между 27 и 29 января[912]. Также мы понимаем, что, пока он работал каменщиком, ему платили не слишком регулярно (иногда раз в неделю, иногда — раз в месяц); такса составляла 0,76 марки в час[913]. И Энджер, так же как и Леви, и Бермани, берет слово «вольнонаемный» в кавычки[914].

Из трудовой книжки, которой нет в Яд Вашем, но которая сохранилась в архивах Энджер, мы узнаем: в марте 1942 года Лоренцо числился бетонщиком в Тарвизио[915]^, [916]. Факт, что это написано по-французски (а прочие записи сделаны на итальянском), подтверждает правоту Леви: фирма G. Beotti наняла Лоренцо, когда он находился во Франции.

Несколько документов, которые мне удалось отыскать в торговой палате города Пьяченцы, не объясняют, как Лоренцо попал на работу в G. Beotti[917]. Я также не нашел объявлений этой фирмы в местном еженедельнике La Fedelta за 18 и 25 марта[918]. Мы точно знаем, что Лоренцо дважды посещал полицейское управление Кунео (30 марта и 14 апреля), а 16 апреля в Тревизо получил визу для «перехода в Германию через пограничный пункт Тарвизио» и, скорее всего, в ближайшие три дня уже оказался за рубежом[919].

Обратный путь Лоренцо и Перука Энджер восстановила более детально: «В конце апреля они получили выездные визы в австрийском Брукк-ан-дер-Мур, чтобы через Арнольдштайн и Филлах покинуть территорию рейха»[920]. Документы подтверждают, что в Брукк-ан-дер-Муре Лоренцо находился с 28 апреля по 10 мая 1945 года[921]. Это позволяет предположить, что в путь он отправился после 1 января, но раньше 15-го — дня получения последней зарплаты. То есть путешествие заняло пять месяцев, а не четыре.

Вероятно, Леви немного «изменил» путь Лоренцо — сказал, что он пересек границу в Бреннеро, а не в Тарвизио (как было на самом деле). Сам Примо прошел там два раза: в феврале 1944-го и в обратном направлении — в октябре 1945-го. Леви писал, что Лоренцо вернулся 25 апреля, в день освобождения Италии. Американцы и русские тогда пожали руки в охваченном огнем Берлине[922], где сражались даже дети и над которым уже через несколько дней взметнулся красный флаг[923].

На итальянской границе Лоренцо оказался на волосок от гибели: в них с Перуком выстрелил драпающий немецкий танк[924]. Во второй половине мая, когда Примо еще проходил свой «крутой маршрут»[925] в Восточной и Центральной Европе (Беларусь, Украина, Румыния, Венгрия, Чехословакия, Австрия, Германии и снова Австрия[926]), Лоренцо уже вернулся домой.

«Конечно, потом, если вернемся, мы обязательно сделаем для него все, что будет в наших силах, но какой толк загадывать вперед? Вряд ли мы вернемся, это и ему, и нам ясно, поэтому если делать что-то, то сейчас, не откладывая на потом»[927]^, [928], — так рассуждали Примо и Альберто, придумывая, как отблагодарить Лоренцо. А он, оставив Моновиц, отправился домой вместе с верным другом Перуком. В лагере оставалось 9792 живых узника, из них 9054 еврея[929].

Если не считать тех, кого систематически отправляли в газовые камеры Биркенау, за предыдущие несколько лет в Моновице погибло около 1670 человек. Леви вспоминал, что в один из августовских дней 1944 года в Биркенау убили 24 000 человек[930]^, [931] — самых слабых и тех, кто, как решили, по разным причинам не мог работать. Подсчеты Сеткевича, посвятившего изучению этого вопроса более десяти лет, подтверждают, что в газовые камеры в Аушвице были отправлены тысячи заключенных. По самым осторожным оценкам, общее число жертв Моновица достигает 10 000 — и это только часть злодеяний[932], совершенных при участии корпорации I. G. Farben[933].

В день, когда muradur из Фоссано пересек границу в Тарвизио, 17 апреля 1942 года, в Аушвиц поступило более 1000 депортированных, из них 50 умерло. В день, когда Лоренцо отправился в обратный путь, в «крематории V» Биркенау сожгли тела 100 застреленных поляков и полячек. Когда каменщик прошел первые метры вдоль железной дороги, в лагере, согласно официальным документам, оставалось в живых 11 493 женщин и девушек и более 202 детей[934].

Всего за четыре года восемь месяцев в Аушвице были убиты 1 100 000[935] человек; примерно 90% из них были евреями[936]. Те, кому «посчастливилось» дожить до прибытия в лагерь, до смерти стали рабами рабов — как Примо Леви, № 174 517. Он — один из немногих уцелевших. Если бы не вовремя подхваченная скарлатина, он не оказался бы в числе еще 800 узников в лазарете[937].

Верного друга Альберто Далла Вольту, как и остальных заключенных, с приближением фронта срочно угнали из лагеря[938]. Альберто «неловко попрощался с Примо (“Arrivederci, buona fortuna” — “Прощай, удачи”) и ушел навстречу смерти», как пишет Иан Томсон[939]. Напоследок, после прожитых «в доверии и дружбе» месяцев, Альберто разделил с Примо пайку хлеба и оказался среди «канувших» — в «серой армии муравьев»[940], которые брели по руинам готового вот-вот окончательно пасть Третьего рейха.

По пути домой Леви отправил из Катовице единственное письмо, датированное 6 июня 1945 года[943]: исписанные карандашом полторы страницы, адресованные Бьянке Гвидетти Серра. «Я чудом жив», — писал Леви и рассказывал, что его спасли скарлатина и удача.

У нацистов не осталось времени, чтобы убить лежавших в госпитале: «А потом, 27 января, пришли русские». Еще он писал, что из тех, с кем он был депортирован чуть больше года назад из Фоссоли, выжило лишь пятеро. И Ванды Маэстро уже точно нет в живых: «В Моновице нас было 95; 75 умерли от голода и болезней, 14 захватили с собой бежавшие немцы». Об их судьбе, включая и Альберто, «ходят довольно тревожные слухи». Из Фоссоли в феврале 1944 года было вывезено 650 человек; домой вернулись лишь 3[944], а по факту выжили 24[945].

«Не верь тому, что я писал из Моновица», — предупреждал он Бьянку, как будто это было необходимо. И дальше — о лагерном номере на левом предплечье, который «навсегда останется позором не для нас, а для тех, кто сейчас теряет могущество». Письмо завершил длинный постскриптум:

Примо спрашивал подругу о том, кому обязан спасением, кто пренебрег опасностью и остался верен человеческим ценностям. Вскоре он напишет о нем и в книге «Человек ли это?».

Но дело, конечно, было не только в супе, поддевке для тепла и открытках. Леви поспешил напомнить: «Лоренцо был и остался человеком; в этом перевернутом мире, в мире со знаком минус, он сумел уберечь и не запятнать свою человечность. Благодаря ему мне тоже удалось не забыть, что я — человек»[949]^, [950]. Леви приводит суть всей истории, основную мысль и, возможно, свое «послание» нам. Эти слова сейчас, пожалуй, приобретают еще более глубокий смысл.

Но по-человечески ли было именно в тот момент выставлять счет?

Я до сих пор помню, как ходил с отцом на фильм «Перемирие»[953] Франческо Рози[954]. Картина вышла в 1997 году. Мне было 14, я, вероятно, уже успел прочесть и «Передышку», по которой сняли кино, — книгу, посвященную долгому пути Леви домой, и, конечно же, «Человек ли это?». Как многие сверстники, я вырос на произведениях Леви: начиная с этих двух, читаных-перечитаных множество раз еще на школьной скамье.

Позже (наверное, году в 2008-м) я открыл для себя «Канувших и спасенных», а потом постепенно и все остальное. Практически всю жизнь я читаю и перечитываю Леви — смесь художественной литературы, документального свидетельства и «антропологического»[955] или, скорее, этологического[956] исследования: именно Леви настаивал, что является примером «человека-животного»[957].

Размышления Примо не дают нам оторваться от реальности и в то же время помогают понять ее с помощью «концептуального мышления»[958]^, [959]. Я со школьной скамьи зачитывался Леви, а мой отец был с ним знаком (они оба как раз перед моим рождением посещали курсы в Институте имени Гёте[960], Примо[961] даже заезжал к нам на своей машине году в 1980–1981-м — отец не раз об этом вспоминал). Но я не помню историю встречи Леви с Лоренцо — она не отложилась в моей памяти.

Как и многие другие читатели, я не сразу обратил внимание на каменщика из Фоссано. Кто знает, почему историю немногословного человека, движимого «неудержимым импульсом» помочь нуждающемуся, так долго не замечало коллективное сознание, — ведь он не раз упоминается в работах Леви. Для большинства читателей Лоренцо долго оставался одним из «незначительных» персонажей, а не тем, благодаря кому Леви смог поведать миру о пережитом опыте. Как признался в 1986 году сам писатель, ему было невозможно выжить без «внешней помощи»[962].

Понять, что движет такими Лоренцо, чрезвычайно сложно — требуются титанические усилия. Еще и поэтому подобные истории часто окружены тайной. К тому же не все попытки оказались удачными — вспоминается как минимум два примера.

Первый Леви приводит в «Передышке». В одной из глав описано, как в лагере Staryje Doroghi он встретил знакомую по Аушвицу, Флору: «Итальянка из Буны, объект наших с Альберто мечтаний в течение целого месяца, неосознанный символ потерянной, причем потерянной навсегда, как мы думали, свободы. С нашей встречи прошел год, а казалось — сто»[963]^, [964]. «Провинциальная проститутка, Флора попала в Германию на принудительные работы, в “Организацию Тодта”[965]. Немецкого она не знала, ничем, кроме своей профессии, заниматься не умела, поэтому оказалась в Буне, где ее определили подметать заводские цеха», — писал Леви[966]. Флора не раз помогала им с Альберто.

Флора, несомненно, была куда менее смелой, чем Лоренцо. Но она жалела заключенных и, преодолев страх, несколько раз сумела им помочь. В благодарность Примо и Альберто «торжественно преподнесли Флоре, у которой были волосы»[969], найденную где-то расческу. Однако вскоре друзья «испытали острое разочарование, смешанное с нелепой и чудовищной ревностью, когда до нас дошло то, что не являлось, по-видимому, тайной с самого начала: Флора встречается с другими мужчинами»[970].

Кто знает, от отчаяния, из нужды или просто по привычке она продолжала заниматься единственным хорошо знакомым ей делом «на сене, в крольчатнике, тайно организованном в одном из подвалов совместным кооперативом немецких и польских капо»[971].

И вот после освобождения из Моновица Леви и Флора столкнулись в Staryje Doroghi. Примо был «грязным, оборванным, усталым, подавленным, никому не нужным»[974], но при этом ощущал, что молод, полон сил и у него есть будущее; «Флора же не изменилась. Она жила с сапожником из Бергамо, но не как жена, а как прислуга»[975].

Примо «из жалости к ней и себе»[976] сделал вид, что не узнал Флору, потому что, «сравнивая сидящую передо мной женщину с женщиной моих воспоминаний, я понял, что изменился, стал совсем другим, словно из куколки превратился в бабочку»[977]^, [978]. Это была грубая попытка отвернуться от мира, где они оба опустились на дно.

Когда я думаю об этой женщине, у меня появляется комок в горле. Флора — это было ее настоящее имя? Энджер предполагает, что ее звали Мария[979], — только это навсегда потерялось где-то в излучинах памяти и времени. Здесь нет никакого «морализаторства» — но оно невольно возникает, чтобы горько прокомментировать: не все спасшиеся были и впрямь спасены — даже те, кто помогал другим.

Второй пример еще точнее раскрывает неоднозначность персонажей, которые, в терминологии Леви, больше напоминают гусениц, чем бабочек. Были и те, кто «в серой зоне» перевернутого мира чувствовали себя как в родной стихии. Это история о мелочности и человечности.

Некий Краверо впервые появился в «Передышке», а более чем через 20 лет — в рассказе «Автомат под кроватью» (Mitra sotto il letto), опубликованном в 1986 году в газете La Stampa. Это позволило Энджер предположить, что Леви использовал подлинную фамилию[980]. Но в Архивах Арользена нашлись десятки Краверо, и, учитывая подлый характер персонажа, я отказался от поисков реального человека.

История произошла в конце весны 1945 года, в дни, когда Примо отправил Бьянке те самые полторы страницы, а Лоренцо уже точно пересек границу и чудом не погиб под танковым обстрелом. «Никто не верил, что польская почта работает», — писала Энджер в биографии Леви об этом периоде[981]. Краверо решил бежать из Катовице, и Леви передал с ним письмо для своих родственниц. Сестра Анна Мария состояла в Сопротивлении и держала под кроватью автомат.

Краверо добрался до Турина в июле 1945 года — «в рекордный срок — за месяц»[982]^, [983] и доставил «первую весточку [от Примо] за девять месяцев»[984]. Однако он не просто передал письмо. Воспользовавшись моментом, он решил разжиться деньгами — якобы для того, чтобы вернуться в Польшу и найти Примо[985]^, [986]: «Если моя мать даст двести тысяч лир, он через две, самое большее через три недели доставит меня ей»[987]. Мать и сестра не поверили. Краверо ушел раздосадованным и по дороге прихватил хранившийся в подъезде велосипед Анны Марии[988]. А вскоре по неизвестной причине оказался в тюрьме — бог знает, за какое преступление[989].

В то время как Флора застыла в состоянии невольницы, а Краверо пытался нажиться на чужой тревоге и надежде, Лоренцо в глубине души оставался свободным, как будто бы обладал врожденным иммунитетом к подлости.

В лагерь для беженцев Лоренцо попал 19 мая[990], а уже в начале июня оказался в Турине. Мы знаем об этом благодаря кропотливой работе Энджер[991] и документам, которые она собрала[992]. В городе было неспокойно[993]: все еще веяло войной и много убивали. Фашистские снайперы по инерции продолжали стрелять, а кое-кто под шумок сводил счеты[994].

Как в то время выглядел Лоренцо? У нас имеются две черно-белые фотографии (первая — 1920-х годов, вторая, скорее всего, как раз периода возвращения в Италию) и еще кое-какие подробности. В архиве Энджер есть описание внешности Лоренцо от 30 марта 1942 года. Незадолго до отправки в Третий рейх ему выдали паспорт: цвет лица — розовый, глаза — карие, волосы — каштановые. То есть прямо перед «Суиссом» у него еще не было седины.

Удивительно узнать, что ростом Лоренцо был всего лишь 1 метр 71 сантиметр. Для того времени не низкорослый, но точно меньше, чем я ожидал[995]. Я решил обнародовать этот факт, когда узнал, что его данные частично подтверждаются воинскими документами. В них было указано, что глаза у Лоренцо серые, а окружность грудной клетки — «0,85 см»[996]^, [997]. Такка был явно не богатырского сложения. Но, видимо, казался могучим всем, с кем встречался, в особенности Леви («невысокому и худому»[998], почти всегда самому миниатюрному — и на групповых фотографиях[999], и по воспоминаниям товарищей по заключению[1000]).

За следующие три года Лоренцо сильно изменился внешне. По пути домой он был «кожа да кости»[1001]: весил от силы 40 килограммов[1002]. Лоренцо поседел и в целом выглядел отталкивающе, но формально болен не был: в справке из лагеря для беженцев нет записи о пребывании в больнице или проблемах со здоровьем. Впрочем, как и информации, что перед возвращением домой он получил новую одежду[1003].

Конечно, Лоренцо не был единственным, кто в те месяцы пребывал в похожем состоянии и направлялся через всю Европу в сторону Италии. Один из многих, он возвращался из «немецкого ада» — капля в «потоке голодных бродяг», по свидетельству Ричиотти Лаццеро (книга «Рабы Гитлера», Gli schiavi di Hitler)[1004]. «Они идут пешком, короткими отрезками, цепляются за поезда и грузовики, попрошайничают, спят где попало и бредут как сомнамбулы в сторону Бреннеро, через Тарвизио, туда, где раскинулись семь тысяч итальянских городов, — писала 23 мая 1945 года ежедневная римская газета L’Epoca[1005]. — Около миллиона человек — солдаты и рабочие»[1006].

Лоренцо привык попадать во Францию нелегально, но на этот раз путешествовал совершенно законно: его паспорт был дважды обновлен во Вроцлаве, действителен до 24 мая 1945 года[1007]. Краверо добрался до столицы Пьемонта месяцем ранее, и Лоренцо, отыскав семью друга Примо, врать не стал.

Впоследствии этот эпизод оброс некоторыми подробностями. По словам Томсона, Лоренцо разговаривал с Эстер-Риной с явным «стеснением и неловкостью»[1009]. Леви позже говорил Розенфельду, что muradur сказал буквально следующее: «Да, я видел его, помог ему, дал хлеба и еды, но он болен, и не думаю, что он сможет вернуться»[1010]. Лоренцо был «оборванный и мертвенно-бледный, но на его лице читались искренность и сострадание». Сообщая матери Леви «такую ужасную новость, он говорил с трудом».

Известие о сыне взволновало Рину, пишет Энджер[1011], но она «не показала виду» и даже «пригласила его [Лоренцо] за стол, накормила и напоила вином»[1012]. Потом предложила денег, чтобы он смог проехать на поезде «хотя бы последнюю часть пути» до Фоссано. Но он, как вы можете догадаться, отказался. «Лоренцо провел в пути четыре месяца, кто знает, сколько километров прошагал, и не видел смысла садиться на поезд», — писал Леви в «Возвращении Лоренцо»[1013].

«Я добирался издалека и шел четыре месяца, зачем мне садиться на поезд, чтобы доехать до своей деревни, которая и так близко», — кажется, именно это он сказал Рине[1014] и распрощался, чтобы прошагать последние 70 километров — 12 часов пути, согласно нынешним Google Maps.

Но прежде он зашел в Comitato di liberazione nazionale (Комитет национального освобождения) на улице Марии Виттории, к Анне Марии. «Он был невероятно грустным и чувствовал себя настолько неловко в моем присутствии, что почти не мог говорить», — вспоминала сестра Леви 19 октября 1992 года в разговоре с Томсоном[1015].

В коммуне Дженола 28 апреля 1945 года разразилась ужасная фашистская бойня[1016]^, [1017]; Лоренцо встретил тут старого друга Чино Сордо[1018] — он был на телеге. Энджер узнала об этой встрече от брата Леви; впоследствии информацию подтвердил местный историк Менарди[1019].

До дома на улице Микелини в Фоссано оставалось меньше двух часов ходьбы[1020]. Чино, которого Леви в шутку называл кузеном Лоренцо, предложил подвезти, «но тот отказался и пошел, как ходил всю свою жизнь»[1021], — читаем мы в «Возвращении Лоренцо»: «Время для него мало значило»[1022]. Как бы там ни было, но первым весть о том, что Лоренцо жив, хотя и выглядит плохо, принес в Фоссано Чино Сордо. Такка вернулся.

А его друг Примо, находясь за тысячи километров, в эти дни восстанавливал силы. У Леви тоже были непростые отношения со временем: он праздно жил в изгнании, наказанный бездельем. В новом лагере он почувствовал «тяжелый дух общих грез» — с момента, когда «ничто не защищает человека от самого себя, поэтому и возможно разглядеть тщетность и бессилие нашей жизни и жизни в целом на кривых масках монстров, порожденных сном разума»[1023].

Стоит подчеркнуть, даже если придется повториться, — это важно для нашей истории: там многие теряли самих себя и переставали отличать правильное от неправильного. Но с Лоренцо подобного не произошло. Он долго шел пешком, но не воспользовался ситуацией — не согласился, чтобы его подвезли. Он не утаил правды, чтобы только не причинить боли. Леви так говорил Розенфельду: «Он был настолько простодушным, что даже представить себе не мог, будто иногда ложь случается во благо»[1024].

«Искаженные и приблизительные» карты, которые помогли ему вернуться домой, он в Пьемонте, скорее всего, выбросил[1025]. Но чистосердечность не избавила его от встречи с горбатыми и кривыми монстрами прошлого. После всех пережитых ужасов мир постепенно распрямлялся, оставляя позади тех, кому следовало там остаться.

В 1945 году «ездовые собаки»[1026], каким был и Леви[1027]^, [1028], медленно поднимались на ноги, а Лоренцо обреченно брел вперед. Все возвращалось на свои места. Более или менее.