Притчи, приносящие здоровье и счастье

Родной дом

Яков любил свой дом, что стоял на самом краю поселка, но еще больше любил Яков бродить по окрестностям. Летом не было для Якова большего счастья, чем гулять по лесу, слушать пение птиц. А как прекрасно было выйти к реке в рассветный час! Разве что-то может сравниться с тем, когда природа спит еще, но уже готова проснуться? Солнце еще не взошло, но вот-вот взойдет. А на поверхности воды — пар. Вода такая теплая, что когда заходишь в нее, то даже и не замечаешь разницы с воздухом. Еще такую воду предрассветного часа называют у нас «парное молоко». И пока купался Яков, всходило солнце, — и сразу весь мир озарялся оранжевыми и желтыми бликами. И на душе становилось тепло и спокойно, и хотелось жить! Потом обыкновенно Яков уходил в лес и уже там наслаждался наступлением нового дня. Ближе к осени Яков уже не просто гулял по лесу, а гулял с корзинкой — нравилось Якову собирать грибы: боровики, подосиновики, подберезовики; впрочем, и сыроежки, опята и лисички тоже собирал Яков. Когда наступала зима, то Яков доставал из сарая лыжи, становился на них и на несколько часов удалялся в поля бескрайние. Снег искрился на солнце, а Якову очень нравилась такая погода, когда яркий свет сопутствует небольшому морозцу. И зиму любил Яков, и лето любил, и весну с осенью тоже любил. Любил Яков природу. Но любил Яков и свой родной дом, куда всегда с радостью возвращался после своих прогулок. Даже, чего уж тут скрывать, уже уходя на прогулку, начинал по дому скучать — скучал по стенам дома, по забору, по крыше даже — и то скучал. И так радостно было вечером после прогулки возвращаться домой! Летом в доме ждала такая милая сердцу прохлада, что хотелось окунуться в нее как в реку, а зимой ждало тепло от печки.

Всегда-всегда в доме Якову было хорошо. Признаться, Якову было хорошо везде — может быть, потому, что он просто любил жизнь, но может, и оттого, что ни разу не приходилось Якову еще попадать в такие места, где бы могло быть плохо. Ведь и бывал-то Яков пока что только в доме своем, в полях бескрайних, в чаще лесной, на реке да на дороге. Больше нигде бывать ему не приходилось. Потому-то Яков, может быть, и радовался жизни.

Но однажды случилось так, что гуляя летом по лесу, Яков вдруг оступился на кротовой норке, которая по обыкновению своему песчаным холмиком торчала на пути; но оступившись, не упал, а провалился вниз. Сначала Якова укрыла темнота, однако тут же понял он, что летит — летит куда-то под землю. Куда? Для чего? Как долго лететь? На эти вопросы Яков ответить не мог, а раз так, то просто смирился со своей участью и стал спокойно предаваться полету. Сколько по времени пришлось лететь Якову, он не знал, поскольку, как и всякий счастливый человек, часов не носил. Однако летел так долго, что даже захотел поспать. И не преминул сделать это — подложил ладошку под щеку, склонил голову, поджал коленки к животу, как делал обыкновенно в своей кровати, и уснул. И приснилось Якову, что стоит он на лугу, а луг этот весь покрыт цветами — красными, синими, желтыми… И за всем этим разноцветьем Яков разглядел свой родной дом, и сразу так захотелось туда! Чего проще — взять и прошагать к дому. Яков так и делает, однако сколько ни шагает по цветистому лугу, а дом его ближе не становится; кажется даже, что наоборот — делается все дальше. Яков уже чувствует, как оставляют его силы, как не может он больше идти… И тут просыпается, пребольно стукнувшись обо что-то.

Яков открыл глаза и увидел вокруг себя склизкие стены пещеры. Так вот куда его занесло! Не иначе это какое-то подземное царство! Глаза стали привыкать к пещерному сумраку, и Яков стал всматриваться внимательнее в то, что окружало его здесь. Теперь были видны уже не только стены пещеры, но и каменный пол, об который ударился Яков при падении, и украшавшие пещеру цепи, сделанные из золота. Цепи эти висели по всем стенам и приятно поблескивали в непонятно откуда падающем сюда мутном свете. Однако взор Якова не радовался этому драгоценному сверканью — все еще оказывались сильны, как часто это бывает, впечатления от сна. И поэтому Якову еще пуще хотелось домой. Но как попасть в дом? Этого Яков не знал. Не знал он, и как выбраться из пещеры. Тем более что пещера эта находилась очень глубоко под землей, может, даже в самом центре Земли — ведь не случайно же Яков так долго в нее летел. Кругом было тихо, лишь где-то, стукаясь о камень, капала вода.

Однако тут эта тишина вдруг нарушилась — Яков отчетливо услыхал доносящиеся из самой глубины пещеры шаркающие и неспешные шаги. К месту, где находился Яков, явно кто-то приближался. И понять по шагам, друг это или же враг, было ну никак нельзя. Яков замер. Даже прижался к склизкой стене, ощущая спиной довольно-таки противное прикосновение застоявшейся влаги. Шаги приблизились, и в круге синего света, что можно было видеть посреди пещеры, появилась маленькая старушонка. Она подняла голову и сразу же устремила взгляд своих пытливых крохотных глазок на Якове.

— Что делаешь здесь? В моем царстве? — прошамкала старушка. Яков сначала растерялся, поскольку искренне не знал, что он здесь делает, однако потом все же взял себя в руки и честно рассказал старушонке и про норку кротовую, и про то, как падал. Только почему-то (Яков и сам не знал, почему) решил умолчать про сон о недостижимом родном доме. Старушка выслушала Якова и снова зашамкала:

— И хорошо, сынок, что пришел сюда. Будешь теперь тут жить, будешь жизни радоваться, потому что золота у меня столько, что и не счесть. Посмотри, цепи золотые по всем стенам развешаны. А радость жизни она ведь в золоте, так ведь?

Яков не разделял такого подхода к радости жизни, но все же предусмотрительно решил не возражать, а только робко спросил:

— А нельзя ли мне попасть домой? Я по дому скучаю очень.

Тут старушка рассердилась на Якова, ногой топнула даже. Да как закричит что есть мочи:

— Дракон! Дракон! Дракон!

И тотчас на крик этот откуда-то из глубины пещеры явился самый настоящий дракон, огнедышащий даже — вырывающееся изо рта оранжевое пламя недвусмысленно на это указывало.

— Ты, дракон мой, — продолжала шуметь старушка, — охраняй нашего гостя, а то, видишь ли, домой надумал. Никаких ему домой! Будет жить здесь! А если противиться затеет, так ты, дракон, можешь съесть его.

Сказав это, старушка развернулась и пошла шаркающей своей походкой восвояси. Дракон же посмотрел на Якова, дыхнул для острастки оранжевым пламенем и промолвил:

— Даже не пытайся бежать отсюда. Если же будешь убегать, то я тебя догоню, поймаю и съем.

Это замечательно, что дракон оказался говорящим. Яков сразу понял, что сможет, по крайней мере, сделать попытку переманить дракона на свою сторону. Золото Якову было не интересно, а больше всего хотелось домой. И Яков сказал дракону:

— Знаешь, я очень скучаю по родному дому. Вот твой родной дом, наверное, здесь, в пещере. Ты дома, а я на чужбине и очень хочу к себе домой. Отпусти меня, дракон.

Дракон задумался и отвечал Якову так:

— Нет, не здесь мой дом. Когда я был совсем маленький, то летал где попало, родителей не слушался. И вот однажды полетел в какую-то нору. Долго летел и оказался здесь. Тут пришла старуха и строго-настрого запретила мне возвращаться домой, повелела отныне всегда жить здесь, в этой сырой и хмурой пещере. И вот уже целый год я тут, служу старухе и любуюсь золотом, камнями драгоценными, которых здесь много. Дом же мой на самой вершине самой высокой горы…

— И что же, нравится тебе, дракон, такая жизнь? — спросил Яков.

— Нет, не нравится. Нет радости в золоте и в камнях драгоценных, если нельзя попасть домой.

— Так почему же ты не улетишь от старухи? Почему служишь ей? Ты же большой и сильный! А на вершине горы тебя уже верно заждались твои родители. Ну, почему ты не улетаешь отсюда?

— А разве можно улететь?

Тут Яков искренне удивился. Пришлось Якову объяснять бедняге дракону, что вообще-то раз как-то он умудрился сюда добраться, то и выбраться отсюда не должно составить труда. Дракон слушал и, как кажется, понимал. К исходу ночи стало ясно, что Яков и дракон подружились. Потому только заслышав доносящиеся из глубины пещеры шаркающие шаги старушонки, Яков вскочил на спину дракона, тот взмахнул крыльями — благо был драконом не только огнедышащим, но и летающим, — и взмыл под самый свод подземелья. Старушонка не успела еще войти, как дракон, ведомый Яковом, устремился в дыру, что зияла на самом верху. Вслед неслись проклятия хозяйки подземного царства, но поделать с беглецами она уже ничего не могла.

Долго летели Яков и дракон, но старания их были вознаграждены — показался свет. И свет этот был самым настоящим солнечным, а не мутным пещерным. Еще до наступления ночи Яков вернулся в свой родной дом. Какое же это счастье — возвращаться домой! А что дракон? И дракон к радости родителей и к своей собственной радости взмыл на самую вершину горы — в свой родной дом. В этом ведь и есть радость жизни — в родном доме, в возможности вернуться туда.

Малиновая Птица

Королевский замок стоял на самой вершине горы. Просто когда-то очень давно прапрапрадедушка нынешнего короля почему-то решил, что чем выше будет расположен его замок, тем удобнее будет ему наблюдать за жизнью своего королевства и своих подданных. Замок по приказу короля построили на самой вершине горы, и поначалу действительно было все так, как и задумывал король, — он поднимался на высокую башню, с которой открывался вид на всю округу, и наблюдал, как и планировал, за жизнью своего королевства и своих подданных. Но так не могло долго продолжаться, потому что королевство стараниями королей, сменявших друг друга в свой час, разрасталось, а стало быть, уже нельзя было видеть все его даже с высокой башни. Вот и получилось, что замок, расположенный на самой вершине горы, ко времени правления нынешнего короля оказался так высоко над страной, что нынешнему королю пришлось построить для себя другой замок — на равнине. Там он и проводил большую часть времени, мудро и справедливо управляя своим королевством.

А тот старый замок на самой вершине горы полюбился принцессе — дочери нынешнего короля. Она — принцесса — очень любила мечтать. И лучшего места для того, чтобы предаваться мечтам, было просто не придумать. Каждое утро возле раскрытого окна встречала принцесса рассвет, и вместе с принцессой каждое утро прилетала встречать рассвет Малиновая Птица.

Малиновая Птица садилась на растущую прямо подле окна большую липу и начинала петь. И пела так прекрасно, так чарующе и так завораживающе, что все вокруг замирало и слушало эту песню. Замирала и принцесса возле окна. Кажется, не было ничего лучше, чем вот так вот просто смотреть на восходящее солнце и слушать волшебное пение Малиновой Птицы. С чем сравнить это пение? Можно сравнить с журчанием родника в теплый летний день, с шелестом листьев под ногами в осеннем лесу, с выступлением старого скрипача на рыночной площади большого города вечером трудного дня… Все эти сравнения будут по-своему хороши, но ни одно из них не сможет в полной мере передать всю прелесть той песни, которую вместе с рассветом исполняла Малиновая Птица. И принцесса с наслаждением слушала. И мечтала…

Но однажды утром, когда принцесса по обыкновению распахнула окно, она не увидела среди листьев и веток большой липы своей любимицы. Малиновой Птицы не было, а вместо нее сидела хмурая Серая Сова. Сидела и хлопала глазами-блюдцами. Принцесса испугалась Серой Совы — просто никогда раньше не видела она такой птицы и решила почему-то, что это и не птица вовсе, а какое-то чудище лесное. Однако голос у Серой Совы оказался таким добрым, что сразу же немного принцессу успокоил.

— Послушай, принцесса, — сказала Серая Сова, — прилетела я с Дальнего Севера не пугать тебя, а прилетела с известием о том, что подруга твоя — Малиновая Птица — захворала. Не сможет, стало быть, прилетать она к тебе, принцесса, каждое утро, как было прежде. Но ты, принцесса, Малиновую Птицу спасти в состоянии.

— Как? — воскликнула принцесса. Ради спасения своей подруги она, казалось, была готова на все.

— Садись ко мне на спину, — отвечала Серая Сова. — Я отвезу тебя на Дальний Север, где я живу и где сейчас находится Малиновая Птица. Там ты попробуешь исцелить ее. У тебя получится!

И принцесса, недолго думая, а руководствуясь исключительно желанием прийти на помощь своей доброй подруге, Малиновой Птице, сделала так, как велела ей Серая Сова. Принцесса села на спину Серой Совы, которая к тому времени перебралась на окно. А Серая Сова взмахнула крыльями, и они полетели. И хоть быстро летела Серая Сова, однако полет продолжался до самого вечера. Видела принцесса, как внизу мелькали леса и села, города и реки, горы и моря.

Большое расстояние преодолели за тот день Серая Сова и добрая принцесса. И обе — и птица, и девушка — очень переживали за судьбу Малиновой Птицы, которая тем временем хворала на Дальнем Севере, на самом что ни на есть краю земли. Но Серая Сова летела так быстро, что еще до того, как успела наступить темнота, увидала принцесса бесконечные льды, какие раньше видела только в книжках на картинках. Принцесса знала, что льды такие бывают только на Дальнем Севере. А значит, они долетели. Серая Сова стала снижаться. И вскоре принцесса увидела прекрасный дворец, весь построенный изо льда.

— Здесь, — проговорила Серая Сова, — и находится сейчас Малиновая Птица. Иди же в этот дворец, принцесса!

И принцесса последовала наказу Серой Совы — пошла к блестящим и искрящимся в северном сиянии воротам прекрасного дворца. Ворота распахнулись сами собой, и принцесса оказалась в устланных снегом покоях. Серой Совы рядом не было — она осталась ждать снаружи. Но принцесса не испугалась, а смело прошагала туда, откуда лился какой-то небывалый оранжевый свет. Вскоре принцесса поняла, что это свет восходящей луны, преломленный странной и непонятной человеку структурой льда. В этом свете и увидала принцесса свою милую подругу — увидала Малиновую Птицу, которая, печально свесив клюв и нахохлившись, сидела, прижимаясь сложенными крыльями к почти нетающим льдинкам.

Обычно малиновый окрас птицы побледнел и превратился в почти что розовый, а некогда яркие глазки-бусинки стали вдруг такими блеклыми, что принцесса готова была заплакать. Ведь никогда прежде в таком вот виде свою подругу она не видела. И что было делать бедной принцессе? Каким образом она могла исцелить от хвори Малиновую Птицу? Серая Сова об этом ничего не сказала. Руки принцессы опустились от осознания безнадежности того положения, в котором оказалась несчастная девушка. И правда, прилететь на этот край земли, увидеть подругу свою страдающей и не понимать при этом, как и чем можно ей помочь, — это ли не наказание?

И тут принцесса, не выдержав всех этих мыслей, горько заплакала. И слезы принцессы, как знак жалости, стали капать на Малиновую Птицу… Вскоре та встрепенулась, подняла голову, щелкнула клювом и расправила крылья. Глазки-бусинки сверкнули знакомым блеском, а окрас перьев стал стремительно темнеть, превращаясь из розового в такой родной и знакомый малиновый. Так жалость принцессы исцелила Малиновую Птицу от хвори. И чтобы высушить девушкины слезы Малиновая Птица запела. Никогда, пожалуй, песня ее не звучала так прекрасно! Это была благодарность Малиновой Птицы своей подруге — доброй принцессе. Но самой принцессе пора уже было возвращаться домой, в замок, что расположился на вершине горы. Как и прежде, принцесса села на спину Серой Совы, и та понесла ее обратно на юг. И всю дорогу рядом была Малиновая Птица, поэтому, вероятно, и дорога домой показалась гораздо короче нежели дорога на Север. Когда прощались, то принцесса предложила и Малиновой Птице, и Серой Сове остаться с ней навсегда в королевском замке, но обе птицы, поблагодарив, отказались: Серая Сова сказала, что предпочитает Дальний Север, а Малиновая Птица призналась, что жить не может без соседнего леса.

Однако обе обещали принцессе прилетать к ней. Серая Сова дала клятву гостить в королевском замке раз в месяц, ну а Малиновая Птица сказала, что, как и раньше, будет прилетать на липу, что растет у окна покоев принцессы, и радовать и свою подругу, и весь замок, и всю округу своим пением. И обе птицы исполнили свое обещание. А однажды утром принцесса распахнула окно, услыхав любимую свою песню, и увидела, что Малиновая Птица прилетела не одна — рядком на ветке липы подле нее сидели семь славных малиновых птенчиков.

Заблудившаяся пчелка

Пчелку звали несколько странным даже для пчелок двойным именем Агата-Магда. Вообще-то пчелок часто называют двойными именами, равно как часто называют Агатами или Магдами. Но вот двойным именем Агата-Магда звали только эту пчелку. И, надо сказать, Агата-Магда этим именем гордилась. Нравилось ее, когда она была маленькая, как мама звала ее из улья: «Агата-Магда, скорей домой! Пора ужинать и спать!» Тогда малышке Агате-Магде казалось, что все вокруг сразу обращают на нее внимание, поскольку хотят посмотреть, кому же это принадлежит такое необычное и такое красивое имя. В какой-то степени так оно и было — многие начинали с любопытством и с интересом смотреть на пчелку. Когда Агата-Магда подросла, то имя это стало нравиться ей еще больше. «Агата-Магда», — обращались к ней подруги. «Агата-Магда», — называли ее друзья. «Агата-Магда!» — кричали пчелке малыши-пчелята. И Агате-Магде всегда было радостно и приятно слышать свое имя. Казалось ей, будто в имени этом какая-то легкая музыка — музыка самого лучшего и самого любимого в жизни. А что для пчелы самое любимое? Вы думаете, мед? Отнюдь нет. В жизни пчелы есть несколько самых любимых вещей. И среди них мед далеко не на первом месте. А что же тогда на первом? На первом месте в жизни большинства пчел стоит их родной дом. Дупло в дереве, если пчелы дикие, лесные; улей, если пчелы обитают на пасеке и служат человеку.

Наша Агата-Магда родилась и жила в улье. Другого дома никогда для себя не мыслила. И если случалось улетать куда-нибудь далеко за нектаром, то очень скоро Агата-Магда начинала грустить по дому. Имя же пчелы — Агата-Магда — напоминало ей (да, пожалуй, и многим другим пчелам), то как жужжит в июльский полдень улей: Агата-Магда, Агата-Магда, Агата-Магда. И слаще музыки не было во всем мире, потому что это жужжала родина нашей пчелки, куда всегда хочется возвращаться и которую так не хочется покидать надолго.

Однако труд пчелы далеко не во всякий день позволяет оставаться в улье. Пчела должна собирать нектар, пока позволяет ей делать это природа. То есть летние дни пчела обязана проводить на лугу. Перелетая с цветка на цветок и держа в изящных лапках маленькое восковое ведерко, пчела порхает с цветка на цветок. С каждым новым цветком ведерко заполняется сладким нектаром все больше. А как только ведерко наполнится до краев, летит пчела обратно в улей и там выливает содержимое своего ведерка в общие соты, в которых потом старые пчелы будут делать самый сладкий в мире, самый вкусный и самый полезный мед. Мед этот пчелы будут есть зимой, будут кормить им малышей-пчелят. И с людьми поделятся — с теми людьми, которые хорошие и добрые, которые построили для пчел улей и которые за пчелами ухаживали, не боясь пчелиного яда. Ведь пчела, хоть и добра по натуре, может пребольно ужалить того, кто попытается ее обидеть. Да, тогда пчела простится с жизнью, ибо навсегда потеряет жало, а без жала жить не сможет. Но и врага накажет. Обо всем этом знала пчелка Агата-Магда, однако пока что в жизни ее не было повода, чтобы применить свое страшное оружие — выпустить во врага пчелиный яд. Пчелка Агата-Магда в летние месяцы, как и все ее подруги, целыми днями только и делала, что летала с восковым ведерком по лугу да собирала сладкий нектар. И только с наступлением темноты забиралась в свою ячейку в улье и спала до самого утра. И так было в тот год и в июне, и в июле, и в августе. И только под самый конец августа однажды приключилось с Агатой-Магдой, что не со всякой пчелой случается.

Был уже час, когда вот-вот на землю ляжет темнота. Агата-Магда заметила это, равно как и заметила, что ведерко ее восковое наполнено только наполовину. Надо было поспешить, чтобы до прихода ночи все-таки собрать нужное количество нектара. А для этого предстояло слетать на другой край большого луга. Какие же дивные цветы растут там! Тамошние ромашки гораздо больше здешних, а тамошние васильки гораздо синее. Колокольчики же на том конце луга звенят куда как звонче тех, что растут на этой стороне. Во всяком случае, так казалось пчелке Агате-Магде. И вот она полетела туда, где самые большие в мире ромашки, самые синие в мире васильки, самые звонкие в мире колокольчики. Но где же они? Кажется, бедная Агата-Магда сбилась с пути. И тут еще, как назло, стало стремительно темнеть — вечер в августе имеет обыкновение очень быстро превращаться в ночь. Небо стало черным буквально в один миг. И Агата-Магда поняла, что она не на лугу совсем, а в дремучем лесу. И как же только ее сюда занесло? Этого Агата-Магда понять не могла. Поняла только, что случилось с ней, чего прежде не случалось, — бедная пчелка заблудилась. Агата-Магда сообразила: голод ей не грозит, ведь при ней полведерка цветочного нектара. Однако же в лесу — пчелка знала это по рассказам — подстерегают и иные опасности. Чего же несчастной заблудившейся Агате-Магде ждать от леса? Прежде всего надо прекратить полет и где-нибудь притулиться. В темном лесу почти ничего не видно, однако вот — какой-то листочек. Пчелка села на маленький листик, сложила крылышки, поставила рядом восковое ведерко с нектаром и хотела уже было задремать, но тут откуда-то донесся неприятный шелест, потом еще и еще. Вскоре шелест этот сделался непрекращающимся, а вслед затем стал стремительно приближаться к листику, на котором притаилась Агата-Магда. Пчелка вся вжалась в лист, чтобы избежать опасности. И даже несмотря на темноту, Агата-Магда смогла разглядеть стремительно летящий в ее сторону источник этой опасности — громадная ночная птица, сверкая глазами, надвигалась на пчелку. Ужалить? Выпустить яд? Но тогда погибнуть самой! Что же делать? Агата-Магда, однако, приготовилась к бою. И на счастье, ночная птица, взмахнув крылом, улетела.

Вновь в лесной чаще наступила тишина, продержавшаяся, впрочем, недолго: с реки подул ветер, от ветра стали шуршать листья на деревьях, стали скрипеть ветки; а когда ветер усилился, то пчелке пришлось всеми лапками вцепиться в свои листики, чтобы только не быть унесенной ветром. Восковое же ведерко ветер унес, оставив Агату-Магду без нектара. Только стих ветер, как пошел дождь. Сначала маленький, потому все больше и больше. И вот уже струи воды заливают лес, а бедняга пчелка с намокшими крылышками вынуждена прятаться уже на листике, а под ним. Если дождь случается на лугу днем, то там обыкновенно успеваешь долететь до улья. Но там ведь улей родимый рядом, а здесь… Наконец, дождь перестал, а вместе с этим стало светать. Солнце еще не собиралось всходить из-за горизонта, не спешило покидать свой улей. И хотя Агате-Магде больше всего на свете хотелось домой, она продолжала сидеть на все том же листке, который в ночи служил ей и постелькой, и укрытием во время дождя. А тут еще и туман пал — ничего не видно, куда ни глянь. И снова пчелка затаилась, прижав лапки к животику. Темнота, ночная птица, ветер с реки, дождь, туман… Сколько же опасностей таится в этом мире! Однако как только первые лучи солнца показались с востока, туман куда-то исчез. Крылышки Агаты-Магды к тому времени уже высохли и можно было лететь домой — пчелка с появлением солнца поняла, где ее дом, сообразила, куда следует направить полет.

Но тут еще одна опасность встала перед Агатой-Магдой. Откуда-то прямо перед ней буквально выросла крысиная мордочка. Глазки-бусинки нервно забегали, носик задергался. Пчелка поняла, что вот это как раз то самое испытание в пчелиной жизни, которого все так боятся: выпустить яд и погибнуть либо погибнуть, не выпустив яда. Агата-Магда не задумываясь выбрала первое и уже изготовилась навсегда расстаться со своим драгоценным жалом, как крыса ни с того ни с сего противно фыркнула, взмахнула перед самым пчелиным жалом голым хвостом своим и скрылась в лесной чаще. Агата-Магда так толком и не поняла, что это было. Однако обрадовалась. А обрадовавшись, полетела к дому, к родному своему улью, где ее уже заждались родня, подруги и друзья. Все ужасно волновались, но все прекрасно знали, что пчела Агата-Магда из тех пчел, которые всегда возвращаются в свой родной дом, в свой улей. И понимали, что не пришлось ей вступить в схватку, ибо для пчелы расставание с жалом означает расставание с жизнью. Как же все были рады, что не пришлось пчелке сделать это. Хотя еще великий римский поэт Вергилий писал, что пчела не только знает и любит свой дом, но и способна жизнь отдать за цветы и за труд. Многому и люди у пчел могут поучиться.

Музыка Филиппа

Юноша Филипп, сколько помнил себя, жил музыкой. Едва научился он ходить и говорить, как дедушка стал обучать его игре на таком не простом музыкальном инструменте, как клавесин. И у Филиппа почти сразу же стало все получаться просто превосходно. Почему? Да потому что, во-первых, Филипп обладал феноменальным музыкальным слухом, а во-вторых, руки у мальчика были самые что ни на есть золотые — и не только могли смастерить что-то, но и блистательно работали на музыкальных инструментах и особенно на клавесине. Была и третья причина, по которой Филипп еще в детстве стал прекрасным музыкантом — Филипп не был лентяем, как многие его сверстники, а старался как можно больше заниматься, трудиться. Вот потому-то и вышел из Филиппа музыкант ну просто замечательный, просто превосходный. Филипп рос, выступал с концертами, просто по просьбам друзей играл на клавесине — никому никогда не отказывал. И не отказывал не только из вежливости, но еще и потому, что сам получал неизбывное и ни с чем несравнимое наслаждение от своей же собственной игры и от реакции публики на нее. И чем старше становился Филипп, тем легче выходило у него буквально с первого раза воспроизводить на клавесине любую мелодию, какую он только слышал. Именно любую, даже самую сложную. Не было такой композиции, которую не мог бы исполнить на клавесине Филипп. Юноше нравилось играть на клавесине, нравилось слушать, как играют другие, нравилось запоминать музыку и потом исполнять ее без изменения.

И слушателям нравилось то, как звучит клавесин в умелых руках Филиппа, нравились те мелодии, которые так волшебно исполнял Филипп. И все бы было хорошо, если бы только не было у Филиппа одной мечты, которой он не без основания считал неисполнимой. Что это была за мечта? Так получилось, что еще в детстве, еще только обучаясь у дедушки игре на клавесине, Филипп решил попробовать не только перенимать чужие мелодии, но и создавать что-то свое. Однако как ни был старателен мальчик, сколько ни напрягался, пытаясь создать хотя бы относительную гармонию собственного сочинения, ничего ровным счетом у него не выходило. Пока играл чужие композиции, все было прекрасно; стоило начать придумывать, как тут же клавесин переставал слушаться рук Филиппа и выдавал вместо музыки какой-то сумбур, называемый в мире музыкантов какофонией. Дедушка Филиппа и его же главный наставник по совместительству не сильно переживал по этому поводу по двум причинам. Во-первых, искренне полагал, что дар композитора приходит с годами, а стало быть, у Филиппа в этом плане еще все впереди. Во-вторых, искренне считал, что главное — мастерское умение играть на музыкальных инструментах, а уж сочинять музыку, так это уж как получится. И Филипп рад бы был разделить точку зрения любимого деда и учителя, но постоянно ощущал в себе непреодолимую потребность не только исполнять, но и сочинять музыку. И надеялся Филипп, что с возрастом придет к нему умение творить. И тогда он станет столь же прекрасным композитором, каким сейчас является музыкантом. А впрочем, было бы не совсем верно сказать, что от неумения сочинять музыку Филипп впадал во вселенскую грусть и скорбь — совсем нет.

Да, он переживал, но стоило только взять в руки клавесин и начать играть какую-нибудь известную или еще совсем неизвестную, но от этого не менее прекрасную музыкальную пьесу, как сразу на душе становилось легко, печали и горести забывались, грусть и тоска отступали. И это была волшебная сила музыкального искусства, которым с такой виртуозностью владел Филипп.

Между тем шли годы, а Филипп, постоянно совершенствуясь как музыкант, так и не мог ничего сочинить сам. И надо сказать, что если для мальчика Филиппа такое вот неумение сочинять проблемой не было, то для юноши Филиппа отсутствие композиторского дара стало источником пусть не частых, но все же случающихся депрессий. Что было делать юноше?

Конечно, и любой скажет это, смириться и продолжать быть прекрасным музыкантом, не будучи композитором. Однако Филипп не желал с этим мириться, а чуть ли не каждый день пытался не только играть, но и творить. Правда, в творчестве по-прежнему успехов Филипп не знал. И вот как-то раз до самого вечера сидел Филипп у себя в комнате над партитурами. За окном смеркалось, и Филиппа стало клонить в сон. Признаться, так и не понял Филипп, было все, потом случившееся сном или же это случилось наяву. Но так или иначе, а вскоре Филипп увидел на подоконнике своей комнаты маленького бородатого гномика в оранжевом колпаке. Гномик слез с подоконника и приблизился к Филиппу. Потом внимательно посмотрел на юношу и сказал смешным тоненьким голоском:

— Я знаю, Филипп, о том, что тебя печалит, ведаю причину грусти твоей. И пришел я помочь тебе, юноша. Только сразу же скажу тебе, что если нет у тебя дара сочинять музыку, то никогда, поверь мне, никто тебя этому не научит и сам ты никогда не сможешь сочинить ни одной хоть сколько-нибудь осмысленной музыкальной строчки. Никогда, Филипп, сколько ни пытайся и ни старайся. И тут вынужден тебя сразу разочаровать: у тебя нет дара быть сочинителем музыки.

Филипп готов был заплакать, услышав это. Однако все же спросил:

— Так зачем тогда ты пришел ко мне? И чем ты можешь помочь?

— Я не научу тебя сочинять музыку, — продолжал гномик. — Но я научу тебя, как можно использовать твой дар еще больше, чем ты его используешь сейчас. А даром твоим я называю редчайшую способность слушать, слышать и запоминать гармонию звуков для того, чтобы потом ее воспроизводить на клавесине. В этом нет тебе равных. А потому постарайся слушать не только музыку, которую выдают инструменты, но и прочие звуки этого мира. Весь мир звучит мелодиями, поверь мне! А потому завтра же отправляйся слушать музыку мира, запоминай ее, играй ее на своем чудесном клавесине. Это не будет твое творение, но это будет такая музыка, которую никто, кроме тебя, Филипп, не способен извлечь из мира и не способен воспроизвести ни на каком инструменте.

— Но где же я услышу эту музыку?! — воскликнул юноша.

— Она во всем, Филипп. Надо только уметь ее услышать, а ты это умеешь. Поэтому слушай и запоминай ту музыку, что дарит мир: она в полевых цветах и травах, она в беге речной воды, она в гальке на берегу моря, она на рыночной площади, она в кафедральном соборе… Повсюду нас окружает музыка. Только слушай и запоминай.

И на следующее утро, едва взошло солнце, Филипп отправился прочь из дома, отправился в город, потом вышел на дорогу и пошел к лесу, посидел на берегу реки, забрался на красивый холм… И всюду, где только не побывал Филипп в тот день, слышал юноша прекрасную гармонию звуков, слышал и запоминал. А вечером, вернувшись в свою комнату и взяв клавесин, стал услышанное за день воспроизводить. И какие же чудесные, никому прежде не знакомые мелодии получались в результате!

Вскоре за Филиппом закрепилась слава композитора, и как ни убеждал юноша своих слушателей, что всю эту музыку он не сочинил, а услышал в мире, никто ему не верил. Тем более в каждой мелодии публика слышала не всегда именно то, что слушал сам Филипп. Публика, пусть это не покажется странным, часто слышала гораздо больше, чем Филипп мог себе представить. А впрочем, так оно ведь всегда и бывает: художник стремится передать что-то в картине, писатель — в романе, композитор — в симфонии, а тот, кто видит картину, читает роман, слушает симфонию, улавливает в итоге безграничное множество смыслов, про большинство из которых автор даже и не догадывался, но которые все равно есть. Так же было и с музыкой Филиппа, но самое главное, что все были счастливы — и сам Филипп, и те, кто слушал его музыку.

О людях и животных

У старого и мудрого Елеазара было пятеро молодых и сильных сыновей. И каждый из сыновей Елеазара был чем-нибудь славен. И даже, прямо скажу не имел себе равных в том деле, которым был славен. Так, например, самый старший сын Елеазара, носивший имя Сильвестр, на весь мир был прославлен умением быстро бегать. И никто не мог сравниться с Сильвестром в беге. Второй сын старого и мудрого Елеазара, звавшийся Иоахимом, лучше всех и быстрее всех плавал. Иоахим мог плыть так долго, что наступал новый день, а юноша и не думал уставать; к тому же Иоахим плавал так быстро, что даже горная река, известная своим стремительным течением, не успевала за ним. Третий Елеазаров сын — Леопольд — не знал себе равных в метании камней. Причем с одинаковым успехом Леопольд метал камни и на дальность, и в цель. Бывало, кстати, и такое, что цель, куда надлежало камнем попасть, находилась так далеко, что ее не было даже и видно, а и тут Леопольд примерялся и бросал камень одновременно и сильно, и метко. Четвертый же сын Елеазара, звавшийся Арчибальдом, был подлинным и непревзойденным мастером прыжков. Арчибальд мог прыгнуть так высоко, как еще никому до него не удавалось; мог прыгнуть дальше всех без всякого, как казалось, труда; а ко всему прочему, еще и прыжки получались у Арчибальда ну просто на загляденье — очень уж красивыми. Хотя и у других братьев, у других детей старого и мудрого Елеазара все то, что они делали, получалось в итоге очень красиво: красиво бегал Сильвестр, красиво плавал Иоахим, красиво метал камни Леопольд. И точно так же и умело, и красиво умел самый младший из пяти братьев Максимилиан делать свое дело. Какое? — спросите вы. А я конечно же отвечу: Максимилиан был самым лучшим лазальщиком; не было такого дерева, на которое бы пятый сын старого и мудрого Елеазара не смог бы вскарабкаться.

Вот какие славные сыновья выросли у Елеазара. Отец, конечно, ими гордился. Да и как, скажите на милость, не гордиться таким бегуном, как Сильвестр, таким пловцом, как Иоахим, таким метателем камней, как Леопольд, таким прыгуном, как Арчибальд, таким лазальщиком, как Максимилиан! А уж как братья собой гордились, так про то и говорить нечего. И вот как-то раз отец их, старый и мудрый Елеазар, заметил, что гордость в братьях сделалась очень похожа на зазнайство. Елеазар не любил зазнаек, а потому решил немножко проучить своих сыновей. И как-то за завтраком сказал им:

— Сыновья вы мои любезные, горжусь я вами, радуюсь успехам вашим. Да только вот не верится что-то, что никто в мире не может вас в этих успехах превзойти. Вот, например, ты, Сильвестр, быстро бегаешь. А я готов поспорить, что нынче же найдется такой, кто окажется быстрее тебя.

Сильвестр аж закипел весь внутри, но смолчал, уважительно относясь к своему отцу. Другие же сыновья Елеазара только усмехнулись. Однако же предсказания отца сбылись в тот же день. Вышло так, что мудростью своей Елеазар пригласил из далекой Африки Гепарда. И что же получилось? А то, что Гепард без всякого труда взял да и обогнал на состязании старшего из Елеазаровых сыновей и никогда прежде в беге никому не проигравшего Сильвестра.

Сошла с Сильвестра спесь, загрустил юноша. К тому же и бежал Гепард куда как красивее, чем Сильвестр. А другие сыновья Елеазара, приходящиеся бегуну Сильвестру младшими братьями, смеялись над ним, делая грусть еще большей. Однако отец решил не останавливаться на том, чтобы проучить только одного Сильвестра. Следующее утро началось в семействе с того, что Елеазар предложил пловцу Иоахиму, второму сыну своему, поплавать на перегонки с… Дельфином. Словом, постарался Елеазар — нашел соперника нешуточного. И что же в итоге? Да то, что и вчера — поражение человека, который сразу же отстал от Дельфина.

И уж конечно, Дельфин оказался в воде и изящнее, и грациознее бедняги Иоахима. Тут уже и другие сыновья не смеялись над братом — понимали, что и их ждет в очень скором будущем нечто похожее. Так оно и случилось. Вместе с приходом нового дня пришло и новое испытание, устроенное вновь старым и мудрым Елеазаром. На этот раз состязаться предстояло знаменитому на весь мир метателю камней на дальность и в цель, третьему сыну Елеазара Леопольду. Надо сказать, что руководствуясь опытом двух старших братьев, Леопольд всю ночь тренировался. И прежде все пятеро братьев тренировались активно (а как иначе достигнешь успехов?), но сейчас, после испытаний, устроенных отцом, нагрузки на тренировках пришлось, естественно, усилить в разы.

Тренировался Леопольд и думал только, кого же, интересно знать, выберет ему отец в качестве соперника этим утром. Гордость взыграла в Леопольде, когда увидел он противника — был это рыжий Орангутанг, мудростью Елеазара приглашенный на состязание по метанию камней. Цель поставили на приличном расстоянии, но оба — и Леопольд, и Орангутанг попали в нее.

Только вот бросалось в глаза, что Орангутанг метает камень гораздо красивее своего соперника. Тогда отодвинули цель чуть дальше — и опять оба были метки. Однако на третий раз, когда цель оказалась отодвинута очень далеко, Орангутанг попал, а Леопольд промахнулся и посрамленный пошел восвояси с места состязания. На четвертый день испытание ожидало четвертого сына Елеазара — прыгуна Арчибальда. Признаться, Арчибальд не сразу разглядел своего соперника, приглашенного все той же мудростью отца, что прежде Гепард, Дельфин и Орангутанг. «Где же он?» — воскликнул Арчибальд. И тогда Елеазар показал сыну на что-то, копошащееся в траве. Всмотрелся Арчибальд и увидал маленького Кузнечика. Рассмеялся наш прыгун в голос. Но мудрый Елеазар так строго посмотрел на Арчибальда, что тот сразу ж смолк. Ну а как стали прыгать в длину, так сразу стало ясно, кто из двух соревнующихся дальше прыгать умеет: Кузнечик хоть и мал, а прыгал на такие расстояния, что Арчибальду и не снилось. Может, прыжки в высоту исправят ситуацию? Не тут-то было. Оказалось, что и в высоту кузнечик прыгает лучше Арчибальда — и выше (даже специально измерять не надо, чтобы понять это), и в прыжке Кузнечик смотрится лучше своего соперника. Когда же состязание завершилось, то едва не заплакал Арчибальд. Однако сдержался — старшие же братья проиграли тоже, но ведь не плакали.

Теперь всем четверым старшим сыновьям старого и мудрого Елеазара предстояло на завтра наблюдать соревнование с участием пятого брата, лазалыцика Максимилиана. Завтра очень скоро превратилось в сегодня, и все увидели, что соперником Максимилиана является большой взъерошенный Медведь. Какой неуклюжий! Две сосны росли рядом, и по высоте были одинаковы. По команде полезли на эти сосны Медведь и человек. И как ни старался лазалыцик Максимилиан, а Медведь превзошел его в скорости лазания. И, как это ни странно, в грациозности выполнения этого упражнения тоже превзошел. Вот тебе и неуклюжий!

Так после пяти дней состязаний людям пришлось признать, что животные превзошли их во всем. Гордости прежней, высокомерия, напыщенности как не бывало. Скромны все пятеро сыновей Елеазара, даже в глаза отцу посмотреть боятся. А впрочем, надо сказать, что и сам Елеазар несколько взволновался — не переборщил ли он в воспитании сыновей за эти дни? не возникнет ли в них комплекс неполноценности?

Но Елеазар был мудр, он уж точно знал, что сказать пятерым сыновьям своим, чтобы они не возгордились, как прежде, и в то же время не посыпали головы свои пеплом всю оставшуюся жизнь. Вот, что сказал старый и мудрый Елеазар пятерым сыновьям своим:

— Дорогие мои сыновья, все вы убедились за эти дни, что есть на нашей Земле те, кто быстрее, сильнее и изящнее вас. Но вы, сыновья мои, вы люди, тогда как состязались с вами животные. И никто из них — ни Гепард, ни Дельфин, ни Орангутанг, ни Кузнечик, ни Медведь — никто не обладает в отличие от нас с вами разумом. Не могут они и любить так, как можем мы. И еще есть у нас один повод гордиться тем, что мы люди. Мы можем творить. Ты, Сильвестр, пишешь стихи. Поверь мне, Гепард этого сделать не смог бы при всем желании. Ты, Иоахим, отличаешься от Дельфина тем, что создаешь чудесную музыку. Ты, Леопольд, рисуешь, тогда как Орангутанг даже карандаш в руке удержать не сможет. Ты, Арчибальд, хоть и уступил Кузнечику в прыжках, явно превосходишь его в том, что можешь делать чудесные скульптуры. Ну а ты, малыш Максимилиан, замечательный архитектор — вон какой собор выстроил на площади. Где Медведю в этом с тобой тягаться.

И пошли утешенные братья размышлять, любить, творить, то есть делать все то, что могут делать только люди. Но и не забывали бегать, плавать, метать, прыгать, лазать. Они же — люди, а потому должны уметь делать все.

В ювелирном магазине

Это нам только кажется, что мир драгоценных металлов и камней являет собой мир без души, без характера, без чувства. Но придите в ювелирный магазин — не за покупкой, нет — придите просто посмотреть и послушать. Встаньте возле какой-нибудь витрины, сосредоточьтесь и тогда, может быть, вы увидите и услышите то, что порою удается услышать и увидеть мне — завсегдатаю ювелирных распродаж и выставок-ярмарок. И оказывается, что мир драгоценных камней и металлов очень похож на мир людей. В нем, как и в мире людей, может быть дружба, а может случиться ненависть; может возникнуть любовь, а может вражда. Кипят там порою такие страсти, что человеческому миру могут быть явлены только в книгах, в жизни же такого и не бывает даже. А еще мир камней от людского мира отличает прямодушие — камни, в отличие от людей, почти что не могут лицемерить; вернее, они еще не научились этого делать. Но если будут и дальше вести себя так, как ведут, то уверю вас, очень скоро научатся. И тогда во всем станут похожи на людей — это и не удивительно, ведь вещь всегда в итоге становится похожа на своего владельца. И камни с металлами здесь не исключение.

Вот потому-то и люблю я послушать разговоры тех драгоценных камней и тех украшений из серебра и золота, которые еще не обрели себе хозяев, а лежат в витрине ювелирного магазина — эти драгоценности еще не испорчены владельцами, но кое-что из мира человеческого уже переняли. Например, любовь к хвастовству. Давайте послушаем, что про меж себя говорят лежащие под пуленепробиваемым стеклом перстни, браслеты, броши, цепочки, кулоны. Итак…

Тишину торгового зала первым нарушает подвеска с бриллиантами — страшно, безумно дорогая. Вряд ли в ближайший год в нашем городе найдется на эту бриллиантовую подвеску покупатель. Однако при этом спеси у нее хоть отбавляй. И, возможно, не будь ее в витрине, не было бы и этого спора. Подвеска с бриллиантами сказала:

— Нечего и спорить…

Вообще-то пока что никто еще ни о чем и не спорил.

— Нечего и спорить, а мои камни — самые красивые в этой витрине и в этом ювелирном магазине.

— Это почему же? — удивился кулон с изумрудом такому началу разговора и потому неспособный удержаться от вопроса к бриллиантовой подвеске.

— Да потому, — с гордостью отвечала подвеска, — что нет камня среди нас, который был бы прозрачнее бриллианта. Сквозь бриллиант видно все вокруг.

— Тогда, — вторгся в разговор перстень, украшенный тремя рубинами, — самым красивым должно быть пуленепробиваемое стекло, защищающее нашу витрину. Ведь оно так прозрачно, что любого из нас можно разглядеть сквозь него, не так ли?

Пуленепробиваемое стекло ничего не сказало, а только усмехнулось. Подвеска же немного рассердилась на перстень, украшенный тремя рубинами, но будучи самой дорогой в ювелирном магазине, постаралась не показать этого, а твердо сказала:

— На мой взгляд, дамы и господа, цена тоже имеет значение. Люди бы не стали платить такие большие деньги за стекло, какие платят за меня. А значит, я и есть самая красивая.

— Только вот что-то тебя никто не покупает, — саркастически заметил кулон с изумрудом.

В ответ подвеска с бриллиантами надулась и решила гордо промолчать. Спор, однако, был уже начат и прекращать его было пока что рано. Другие изделия тоже решили порассуждать на заданную подвеской с бриллиантами тему.

— Я, друзья, искренне считаю, — обратились ко всем присутствующим бусы из аметиста, — что самым красивым является мой камень, то есть аметист.

— Почему это вдруг? — не выдержала своего же молчания подвеска с бриллиантами. — Вот я так не считаю.

— Подождите ссориться, — вмешалось колье с топазом. — Давайте выслушаем всех, а не только самую дорогую из нас.

— Я, — продолжили бусы, — полагаю, что аметист так красив, поскольку отражает в себе синеву неба. А что может быть прекраснее небосвода?

— Ну уж нет! — возмутился уже имевший слово кулон с изумрудом. — Почему это вдруг небо следует считать самым красивым? Я с этим при всем желании согласиться не могу.

— Но что же тогда вы, почтенный кулон, считаете красивейшим? — спросили бусы из аметиста. — Полагаю, — отвечал кулон с изумрудом, — что самое красивое, чего только в мире нашем можно представить, это трава в начале лета. Такая трава, которая еще не успела покрыться пылью, не засорилась, не намокла. Нежно-зеленая. Ну… как изумруд на мне.

— А, понятно, — усмехнулись бусы из аметиста, — вы, любезный кулон, тем самым хотите уверить всех нас в том, что самый красивый из всех камней это сидящий в вас изумруд.

— Ну, — несколько замялся кулон. — Ну… почему бы и нет. Пожалуй, что даже и да…

— Ах так! — вскрикнул перстень, украшенный тремя рубинами. — Вы, брат кулон, считаете изумруд самым красивым из всех камней только потому, что изумруд похож на траву в начале лета. Вы, любезные бусы, склонны видеть красивейшим камнем украшающий вас аметист, причем склонны на основании весьма отдаленного сходства с небесами, весьма отдаленного. Я уж не говорю про довольно-таки убогие доводы подвески за свои бриллианты, а между тем…

— Между чем и чем? — иронично встряла в речь перстня подвеска с бриллиантами.

Однако перстень с тремя рубинами не заметил (или сделал вид, что не заметил) иронии, а продолжил:

— И никто из вас, коллеги по витрине, не может похвастаться реальной связью с миром природы. Вы только видите сходства между своими камнями и теми или иными предметами в окружающем мире, тогда как камни, украшающие меня — мои замечательные и прелестные три рубина, — не просто похожи на заходящее солнце. Мои камни впитали в себя всю краску, а вслед за тем и всю красоту заката. Когда-то они были просто серыми, но однажды увидев, как солнце покидает небеса и заходит за горизонт, мои камни не смогли больше оставаться собой, а буквально впитали в себя этот ярко-красный цвет. Потому теперь именно рубин следует признать самым красивым в ювелирном магазине.

— Ну уж нет! — в один голос сказали два браслета, золотой и серебряный.

Кстати говоря, браслеты эти не были друзьями, скорее даже — наоборот. Потому сказав одновременно одну и ту же фразу, браслеты посмотрели друг на друга так, как смотрят друг на друга две собаки, нашедшие один кусок мяса и вцепившиеся в него с разных сторон.

— В таком случае, — заметил золотой браслет, — уверяю всех присутствующих, что для подлинной красоты и не нужно никаких камней…

Серебряный браслет кивнул, поддерживая такое начало разговора.

— Если уж, — продолжал золотой браслет, — измерять красоту по тому, кто чего отразил, то самым красивым будет золото, созданное отражением того солнца, которое находится в зените…

— Ничего подобного, — перебил золотого браслета его серебряный коллега. — Самым красивым на данном основании не только может, но и должно быть признано серебро. Ибо серебро впитало в себя свет луны. А всякий скажет вам, что луна прекраснее солнца. И не важно, какого солнца — закатного или зенитного. Что-то вон влюбленные предпочитают сидеть при луне, а не при солнце. Да и кто будет на солнце смотреть — ослепнуть же можно, а на луну смотри сколько хочешь и ничего дурного не будет…

Тут уже в спор стали встревать и все прочие изделия, лежащие в витрине, а я стоял и смотрел на эти творения природы и рук человеческих, смотрел и думал, сколь все-таки мелки бывают предметы споров — мелки перед величием Вселенной. Вон, мрамор, из которого сделана витрина, не вмешивается в спор, молчит себе, размышляет о чем-то. А знаете, почему молчит мрамор? Потому, что знает одну вещь: все эти ювелирные изделия бахвалятся мнимой красотой, красотой искусственной, тогда как он, только он, только мрамор — подлинный, настоящий. Ибо он, мрамор, плоть от плоти земля. Но разве вслух об этом говорят?

Потери

Доводилось ли вам что-нибудь терять? Уверен, что доводилось, и не раз. И, согласитесь, ощущение не из приятных. Ладно еще, когда что-то свое теряешь — погорюешь, посетуешь, да утешишься по совету классика: дескать, как же повезло тому, кто найдет. Но это если теряешь свое. А если случается так, что теряешь чужое? Тут уж не до шуток и не до утешений самого себя мыслями классика. А только тогда и делаешь, что размышляешь, как же сказать о потере, как загладить вину, как извиниться… Сам я, видимо, так устроен, что никаких предметов мне доверять нельзя — ни ценных, ни неценных, ни дорогих, ни дешевых, ни больших, ни маленьких, ни круглых, ни квадратных, ни красных, ни зеленых, ни простых, ни сложных — никаких предметов доверять мне нельзя. Те же товарищи мои или родственники, которые все-таки имеют неосторожность попросить меня сохранить для них хоть что-нибудь, те сами в итоге раскаиваются. Почему?

Я думал, что вы уже поняли. Но для тех, кто не понял, поясню: доверенные мне предметы теряются; одни теряются тут же, другие через час, третьи через день, некоторые выдерживают три дня, но в итоге все равно теряются. И чего я только не делал, чтобы предметы — особенно чужие, особенно доверенные мне кем-то — не терялись: и привязывал их к себе веревкой, и не спускал с них глаз, и запирал в бабушкин сундук, а ключ сжимал в кулаке… Но все было бесполезно, потому что, несмотря на все мои старания, предметы все равно терялись. И самое ужасное — даже не думали находиться. Дело в том, что когда я понял собственную беспомощность в сохранении и своих собственных вещей, и тех вещей, что с завидным упорством доверялись мне родней, я решил избрать иной путь борьбы с утратами, нежели безуспешно применяемые до этого попытки сохранения предметов. Я решил большее внимание сосредотачивать не на сбережении, а на поисках уже потерянного. Вещь потерялась, но руки опускать не стоит — она где-то здесь, где-то близко. И просто надо внимательно изучить все внутренности дома нашего, например, — это тогда, когда утраченную вещь видели в последний раз в доме. Или же, если вещь видели в саду, исследовать пространство сада. Это тоже нетрудно.

Сложнее, если надобно искать в поле, в лесу, на лугу, возле речки. Но и тут, как думал я, нет ничего невозможного. Я искренне полагал, что потери и утраты могут стать находками и обретеньями. Для этого достаточно просто быть внимательным при поисках и знать те места, куда стоит заглядывать в первую очередь. К примеру, если поиски ведутся внутри нашего дома, то к таким местам с полным правом можно отнести пустое пространство за шкафом, место под диваном и нижние ящики письменного стола. Если что-то потерялось в саду, то тут обязательно надо заглянуть в старый высохший колодец, на дне коего среди печальных лягушек можно обнаружить искомое; в дровяник, который в зависимости от времени года то пуст, то заполнен ровненькими поленьями; в сарайчик возле самого забора — в этом сарайчике хранится инструмент, но и туда потеря с утратою могут затесаться.

Опять-таки сложнее с определением такого рода мест в поле, в лесу, на лугу и возле речки. Однако и там кое-что имеется. В лесу, скажем, это трухлявые пни, изобилующие дырками, и дупла в старых деревьях; в поле и на лугу — кротовые норки; а возле речки очень удобны для поисков гнезда стрижей и ласточек — тех птиц, что так любят селиться по отвесным песчаным берегам наших рек, речек и речушек. И вот вооружившись такого рода теорией, принялся я реализовывать ее на практике — благо поводов для такой реализации сразу же почти возникло более чем достаточно. В доме потерял я книгу — дорогую и старинную, данную мне дядюшкой со строгими наставлениями о том, как следует заворачивать обложку книги в бумагу, чтобы обложка не истрепалась. В саду куда-то задевал перстень, данный мне на хранение моим старшим братом, — брат уехал в путешествие и не нашел ничего лучшего, как оставить свой именной перстень у меня.

Наконец, в поле каким-то, прямо скажу, таинственным образом исчезла тетрадь, куда я привык записывать все, случившееся со мной за день. И что бы вы думали? Книгу искал я за шкафом, под диваном и в нижних ящиках письменного стола, но нигде дядюшкиной книги так и не нашел. Перстень брата искал на дне старого высохшего колодца, в дровянике и в сарайчике, однако успеха мои поиски не дали. В надежде увидеть тетрадь облазил все кротовые норки на поле, и ни в одной из них не было даже следов того, что тетрадь могла туда попасть.

Теория совершенно не желала быть поддержанной практикой; вещи — чужие и мои — находиться не желали. Но не может же быть такого, чтобы потерянное исчезало навсегда — так просто не бывает в нашем мире, где, как учили древние, изменяется все, но не гибнет ничто. Это закон сохранения вещества. Так стало быть, и мои вещи, и вещи моих близких где-то хранятся! Но где? Ответ на этот вопрос я получил совсем неожиданно. Довелось мне читать одну итальянскую поэму из позднего Средневековья. Там речь шла о знаменитом на весь мир рыцаре по имени Роланд. Все, конечно, знают о его подвигах. Но тут сюжет был несколько неожиданным — Роланд в итальянской поэме потерял разум. Где же его найти?

Оказывается, разум рыцаря преспокойно пребывает на Луне. Почему? И вот тут прошу внимания: дело в том, что если верить автору поэмы, имени которого я не знал, ибо обложка у книги была давно потеряна, так вот, если верить автору поэмы, все то, что потеряно на Земле, попадает на Луну и там хранится до востребования. И не только вещи, не только предметы. На Луне можно найти потерянный страх, потерянную совесть, потерянное лицо, потерянное здоровье. Ну, это ладно. Меня все-таки интересовала по большей части предметная сторона вопроса. Значит, все утраченное можно найти там. Для этого надо слетать на Луну — задача не из легких, но разве мы ищем легких путей? Конечно нет. Теперь мне нужен повод для полета — что там потерялось недавно? И к ужасу своему, я заметил, что несколько дней уже ничего не терял. Вот так всегда бывает: находишь панацею, а применить ее некуда. Можно было бы поискать и что-то из потерянного старого, но в той поэме было сказано, что найдется на Луне только то, что потеряно недавно. А тут, как назло недавно ничего не терялось, ну ровным счетом ничего. И ведь специально невозможно что-то потерять — это будет нечестно.

Может, кто из родни моей что-то утратил? И тут все в полном порядке — все вещи на местах. Так и проходил я весь вечер из угла в угол в поисках того, что даже еще и не потерялось, а только могло бы быть потеряно. И наутро мне улыбнулась удача! Мой любимый дедушка не мог найти очки! Ура! Немедленно нынче же отправляюсь на Луну, где дедовы очки еще не заросли лунной пылью, а ждут не дождутся моего прилета. Я их найду! Каково же было мое разочарование, когда дедушка нашел свои очки без всякого моего вмешательства — конечно, как и положено по закону жанра, очки были все это время на дедушкином лбу.

Но тут снова судьба решила дать мне шанс — бабушка не находила своего вязания. Скорее на Луну! Оно там! Я знаю это доподлинно и готов все силы потратить на перелет. Однако, как это ни грустно, а силы мои не понадобились — бабушка нашла вязание свое и без моего вмешательства. И где бы вы думали? Не за шкафом, не под диваном, не в нижних ящиках стола, а просто-напросто на табуретке возле кровати. И все же надежда вскоре дала знать о себе в виде горько плачущей младшей сестренки — куколку она, видите ли, потеряла. Потеряла? Найдем без проблем! Сейчас, малышка, слетаю только на Луну и привезу твою куколку. Посиди пока вот тут, на кресле. Подожди, а это что в кресле? Не твоя ли куколка? Вот глупая! А я опять без шанса побывать на Луне, найти там потерянное…

С той поры так и повелось: как только я что-то теряю или теряет что-то кто-то из моих близких, я сразу же собираюсь на Луну. И что же думаете? Ни разу еще мне слетать на Луну так и не пришлось — все потерянное находится тут же, стоит мне только заикнуться о грядущем полете. Но все же я не оставляю надежду побывать на Луне, так что, друзья, если у вас какой предмет пропал, то обращайтесь — я всегда готов к полету, Луна, уверен, ждет меня.

Маленькая искорка в темном коридоре…

Маленькая искорка в темном коридоре — это признак призрака. Горе, горе, горе…» Очень любил Призрак, живущий в Старом Замке, эти детские стихи. «Маленькая искорка. Страх, страх, страх. Жди явленья призрака со свечкою в руках…» Дальше Призрак стишок не помнил, но и этих нескольких строчек было достаточно, чтобы поверить в собственные силы — силы Призрака, данные ему от отца, а отцу данные от его отца, то есть от деда нынешнего Призрака Старого Замка. Так и повелось испокон веку, что силы призраков передавались из поколения в поколение. И при этом не только не уменьшались, но даже и увеличивались, переходя от отца к сыну. В чем же сила Призрака?

А сила в том, чтобы страшно выть, гулко кашлять и звонко громыхать цепями. Призраки, они ведь обыкновенно закованы в цепи. Потому когда идут, то цепи эти громыхают. И вот чем звонче они громыхают, тем сильнее считается Призрак в мире своих собратьев. Впрочем, в мире призраков отношения отнюдь добросердечны. Призраки предпочитают не видеть друг друга столетьями и больше всего на свете любят отсутствие себе подобных в обозримом окружающем пространстве. Призрак Старого Замка и тут не был исключением — лет двести уже, а то и больше не видел никого из своих собратьев. И нельзя сказать, что сильно переживал по этому поводу или скучал. Отнюдь нет. И не только в Старом Замке, но и во всем Городе не было у Призрака конкурентов. Вот ведь раздолье, казалось бы. Однако же чем дольше жил Призрак, тем больше убеждался в одной вещи — в том, что его, некогда всеми уважаемого Призрака, перестают бояться и в Старом Замке, и в Городе. Однако несмотря на справедливость данного суждения, Призрак с завидной пунктуальностью с наступлением темноты выходил на работу — то в коридорах Старого Замка озорничал, то на узких улочках Города.

Так было и нынче. Стоило только солнцу зайти за горизонт, стоило взойти первой звездочке, зажечься первому фонарю и опуститься первой темноте, как Призрак, одетый по обыкновению в белую простыню, не стиранную как минимум лет пятьсот, вышел на свой ночной промысел. Зачем Призрак пугал? На этот вопрос, пожалуй, он бы и сам не ответил — так уж заведено в мире с давних пор: призраки пугают, люди пугаются. И Призрак еще помнил те времена, когда люди действительно не понарошку пугались его — кричали, когда слышали звонкое громыхание цепей, крестились (как будто это помогает) при гулком кашле. А уж если Призрак начинал выть, так тут бедные люди просто разбегались в разные стороны. И слава о Призраке в те времена гремела далеко за пределами и Старого Замка, и Города. О нем рассказывали истории, передавали легенды из уст в уста, даже песни сочиняли.

А один знаменитый художник даже специально приехал из своей страны в Старый Замок, чтобы на полотне увековечить портрет Призрака. Правда, в дни приезда того художника Призрак был не в духе, и потому, сколько ни взывал к нему именитый гость, так и не вышел попозировать. Теперь, конечно, Призрак жалел, что в мире нет его портретов, но что поделаешь — нынче никто уже писать его облик на полотне не хотел. Нынче не то, что в прошлом. А в прошлом… При одном только упоминании о прошлом Призрак начинал улыбаться.

А теперь… Это слово «теперь» Призрак на дух не переносил и терпеть не мог. Был Призрак поклонником прошлого, ненавидел настоящее, а про будущее если и думал, то только в свете неприязни к настоящему. Однако и в настоящем Призрак каждодневно, а вернее — еженощно исполнял свои обязанности.

Вот и сейчас выбрался он из Старого Замка, в подвале которого проспал весь день, и потащился, лениво позвякивая цепями, в сторону Рыночной площади Города — если уж пугать, полагал Призрак, то делать это на тех узеньких улочках и маленьких переулках, которые со всех сторон, словно щупальца, тянутся к Рыночной площади, самой большой и самой центральной во всем Городе. В тусклом свете фонаря увидел Призрак потенциальную жертву — с трудом бредущего куда-то пьяницу. Тот порою останавливался, поднимая к небу указательный палец и что-то бормоча себе под нос. Как раз на одной из таких остановок Призрак и материализовался перед подгулявшим горожанином. Сразу же Призрак взвыл — довольно громко. Потом громыхнул цепью. А затем снова взвыл. Пьяница так и застыл с поднятым кверху указательным пальцем. Застыл от ужаса? Да ничего подобного. Застыл от самого обыкновенного удивления — раньше ему не доводилось так близко видеть призраков. Вообще-то в прежние времена пьяница, увидевший призрака, тут же становился трезвенником. Так было заведено. Теперь же совсем не то. Теперь пьяный горожанин не испугался и даже не подумал о том, чтобы расстаться с пагубным пристрастием к алкоголю. Наоборот, пьяница попытался обнять Призрака, а когда тот в прямом смысле увильнул от объятий, затянул песню — протяжную и напевную. Однако песни пьянице показалось мало, и он исполнил, не прерывая пения, зажигательный танец. Танец этот ритмически не очень соотносился с песней, но странным образом в результате получилось забавно. Спев и сплясав, пьяница, довольный собой, махнул рукой Призраку и пошел дальше, покачиваясь из стороны в сторону.

Призрак был вне себя от злости, но понял, что преследовать гуляку и продолжать его пугать не имеет никакого смысла. Лучше уж застращать кого-нибудь другого. Кого? Новая потенциальная жертва не заставила себя ждать: ночною улицей куда-то шел романтической походкой романтический юноша с романтическим же блеском глаз. Глаза эти чуть ли не сияли в темноте — такие они были романтические. Скорее всего, юноша шел с первого свидания. В прежние времена таких вот влюбленных было пугать одно удовольствие. Призрак улыбнулся, как и всегда при воспоминании о прошлом. А улыбнувшись, звякнул цепями и начал кашлять.

Однако юноша никак не реагировал на Призрака. Возмущенный Призрак подхватил цепи и стал звякать так громко, что мог бы разбудить своего дедушку. А романтический юноша с романтическим блеском в глазах все так же шел куда-то романтической походкой, словно не слыша и не видя призрака. Со злости Призрак плюнул на мостовую, когда юноша скрылся за поворотом. А тем временем с другой стороны улицы показался воин — убеленный сединами, испещренный шрамами, заслуженный солдат. Кажется, и сейчас, несмотря на возраст, он бы мог сражаться за честь страны, за короля, за свою честь. Вот это — крепкий орешек; вот кого бы напугать! И Призрак устремился к идущему по узкой улочке старому воину. Подлетев вплотную к человеку, Призрак, как и всегда, загремел цепями, закашлял, завыл. Призрак был почти уверен, что воин испугается и станет креститься.

Но не тут-то было — уверенность Призрака в своей силе, уверенность в том, что он способен нагонять страх на ночных прохожих, улетучивалась по мере того, как мрачнело лицо старого воина, по мере того как седины его делались еще более серебристыми, а шрамы багровели от праведного гнева. И ни тени страха не было на лице солдата — только гнев на озорника. Старый воин даже не стал доставать меч, он сразу понял, что ему и без оружия еще достанет сил противостоять врагу. Воин, гордо глядя вперед, двинулся на Призрака. И тот — страшно подумать — испугался. А испугавшись кулаков солдата, бросился бежать по улице прочь. Некоторое время старый воин еще преследовал Призрака, петлявшего среди серых стен и путающегося в старой простыне и тоскливо позвякивающих цепях; но потом воин решил, что с ночного противника уже хватит, и остановился.

Призрак же не останавливался, пока не добежал до Старого Замка. Только у самых ворот, через которые обыкновенно он и проникал в Замок, Призрак замер на миг — замер, чтобы оглянуться. И даже убедившись, что погони за ним больше нет, Призрак не стал оставаться за пределами стен Старого Замка, а вошел внутрь.

Запыхавшийся и уставший, измученный и обтрепанный добрался Призрак до своего любимого подвала. Там посмотрел в зеркало; ничего там, конечно, не увидел, но от этого расстроился еще больше. Конечно, Призрак и раньше никогда не видел своего отражения — такова уж природа призраков, не могут они отражаться, — однако все равно: раньше это было раньше и было, надо сказать, хорошо. А теперь… Эх, одно слово — «теперь». И этим все сказано.

Свеча

Сначала к празднику готовились, ждали его, мысленно приближали начало праздника. Потом праздник пришел, а придя никак не хотел уходить — так хорошо было празднику на празднике.

И всем было хорошо — все были веселы, были добры, были счастливы. До самой глубокой ночи танцевали, пели, играли. А с наступлением темноты почти не прекращались фейерверки — красные, зеленые, синие искры разлетались на полнеба, вспыхивали звездами, взрывались бликами и блестками. И гасли, даже не успев коснуться травы, что росла здесь повсюду. И все это время оркестр не умолкал ни на минуту — не переставая лилась музыка, под которую ноги сами стремились в пляс. И кушанья подавались самые изысканные, самые вкусные. Все было прекрасно! Праздник удался! Но все хорошее когда-нибудь заканчивается; закончился и этот замечательный праздник, который так всем понравился. Довольны были, казалось, все.

И лишь одна Свеча в самой глубине своей свечной души затаила маленькую обиду. На кого? Да на всех, кто принимал участие в празднике. За что? А было за что. Вот как бы вы поступили, если бы вас позвали на праздник, обещав заранее, что вы будете выступать, а на самом празднике так и не дав вам выступить. А вы готовились, старались, наконец, просто ждали, как и все, этого праздника. Вы пришли раньше всех, заняли место, с которого, как вам представлялось, и вас будет видно хорошо, и в то же время вам будет все видно в самом лучшем виде. Вы набрались терпения, чтобы только не начать праздновать раньше других. И вот все началось — началось, а на вас не обращают внимания.

Продолжилось — а вы по-прежнему не у дел. И все закончилось, а вы так и остались ни с чем. Именно такие ощущения остались после веселого праздника у бедной Свечи. Ей обещали устроители, что ее ждет незабываемый вечер, ведь в этот вечер ей предстоит сгореть! Да, именно сгореть, сгореть от начала и до конца. Так Свече обещали. И она готовилась, она ждала, она верила в то, что это случится на празднике. Однако ничего подобного так и не произошло — праздник завершился, а Свеча осталась целехонька и невредима. И где же справедливость? А нет ее в мире! Как не было никогда, так и нет. И никогда не будет. С таким настроением Свеча вернулась на свое место, где и жила до этого, — расположилась на полочке рядом со старым Стаканом, которым давно никто не пользовался, и погнутой Оловянной Ложкой. Стакан и Оловянная Ложка были не очень хорошими собеседниками. Стакан был так стар, что спал почти что все время, а Оловянная Ложка если о чем-то начинала говорить, то только хвасталась своим каким-то не то выдуманным, не то приснившимся при переплавке прошлым.

Свече с этими соседями было скучно. Но так хотелось при этом пожаловаться на свою судьбу, рассказать хотя бы кому-нибудь про то, как ее обещали сжечь на празднике, а так и не сожгли. Какие злые, какие коварные и двуличные эти люди! На счастье Свечи, были у нее друзья-приятели среди вещей и предметов, расположенных в той же комнате, что и ее полочка. Это Картина, которая висела на стене как раз напротив полочки. Это Стул, то стоявший возле окна, а порой — вплотную у дверей в комнату. И это Чаша, которая обыкновенно располагалась на столе, но иногда и на подоконнике. Впрочем, Чашу иногда куда-нибудь уносили. Пару раз случалось, что уносили Стул. И только Картина всегда висела на своем месте и никогда не покидала комнату.

Картине было труднее всех, потому что она была в конфликте сразу с двумя вещами: во-первых, со своей рамой, которая казалась картине чересчур массивной и излишне украшенной какими-то нелепыми листиками, древесную принадлежность которых не мог установить даже много повидавший на своем веку старый Стакан; во-вторых, Картина была в конфликте с тем, что было на ней изображено. А изображено на ней было нечто и правда совершенно немыслимое: зеленый фон изображал воду; никто бы и не догадался, что это вода, если бы не две стаи рыб на переднем плане; в каждой стае примерно по сотне (никогда ни у кого не хватало терпения сосчитать) рыбешек неизвестной породы; и при этом одна стая спешит наперерез другой. Этот «шедевр» знатоки называли загадочно — «типичный образчик искусства инуитов». Но Картине данный «образчик» казался полной ерундой.

Таким образом, Картине, висящей на стене все время, не нравилась ни рама, ни изображение, хотя Картина как никто другой понимала, что и рама, и рыбы в зеленой воде составляют ее, саму эту Картину. Так, поверьте на слово, тоже бывает. Чаще всего Картина ворчала. Свеча, Стул и Чаша успокаивали ее. Причем Чаша была позолоченной, чем очень гордилась. А Стул говорил о себе, что некогда он был очень модным, — и действительно, такая ярко-голубая обивка и такие гнутые ножки могли принадлежать только очень модному стулу. Поэтому, наверное, никто и не спорил, когда Стул начинал хвастаться своим положением. Не спорили, и когда Чаша хвалилась позолотой. Не пытались защищать раму и рыб на полотне, когда Картина при всех их клеймила. Но сегодня все вели себя не так, как обычно, потому что были уверены — их подруга Свеча не вернется на прежнее место, она сгорит на празднике. Свеча и сама была уверена в этом. Однако вот она, стоит, где и всегда. И как стыдно перед товарищами… Как же жить дальше? И главное — ради чего жить? Вот вопрос вопросов. Впрочем, друзья отнеслись с сочувствием, хотя… Хотя Картина все пыталась представить и не могла сделать этого, а потому только задавалась вопросом: как это можно хотеть сгореть? Ведь это же вспыхнуть, а потом все!

Картина была искренна, когда убеждала Свечу, что та должна быть счастлива, ведь ей продлили жизнь, когда не сожгли на празднике; стало быть, теперь Свеча снова может наслаждаться всеми благами бытия. Стул присоединялся к Картине, радуясь за Свечу, которая теперь будет спокойно стоять и ничего ровным счетом не делать. Не в этом ли счастье? И Чаша не могла не высказаться по поводу того, что если уж на роду написано пребывать вот так на полочке рядом со старым Стаканом и с погнутой Оловянной Ложкой, так пребывай себе и радуйся. И, конечно, и Картина, и Стул, и Чаша пытались внушить Свече, что ей сегодня крупно повезло — ей продлили жизнь! Однако Свеча, как мы с вами уже поняли, так не считала. В душе осуждая существование Картины, Стула и Чаши, Свеча все же открыто не говорила об этом, а предпочитала высказывать взгляды на жизнь только на примере самой себя.

И после всего, что сказано было Картиной, Стулом и Чашей в защиту тихого и пассивного существования, Свеча все-таки сочла нужным и возможным выразить и свою точку зрения. А точка зрения Свечи заслуживает того, чтобы и мы с вами к ней прислушались. Итак, Свеча сказала своим друзьям, что видит смысл жизни только в том, чтобы стремительно и ярко сгореть на празднике. Потому-то так обидело ее до самой глубины души, до самого фитилька то, что ее в этот раз даже не подожгли ни разу. Почему-то никому, ровным счетом никому в голову не пришло просто подойти к Свече в любой из моментов праздника, зажечь списку и поднести к торчащей сверху ниточке фитилька. И как бы тогда великолепно горела Свеча! И все бы любовались на это чудесное пламя, которому на всем празднике не было бы равных по яркости. Ведь это же красота! Настоящая и подлинная красота! Вспыхнуть пламенем, возрадоваться, восхитить всех своим горением и догореть до самого конца. Пусть такая жизнь скоротечна, но за то она несет истинную и ни с чем не соотносимую красоту. И только кажется, что от такой жизни на свете не останется ничего. Нет, останется; и еще как останется! Останется воспоминание о красоте, о которой еще долго будут говорить люди и предметы.

И Свеча, чего бы ей этого ни стоило, но дождется следующего праздника, дождется своего триумфа и непременно сгорит вся, подарив миру великую и волшебную красоту уничтожения.

Хитрая лиса

В лесу издавна лиса слывет самым хитрым из всех животных. И Лиса об этом прекрасна знала. Вот только пока что не было случая как-то направить себе на пользу хитрость. Однако очень уж Лисе хотелось сделать это. А как известно, кто очень хочет, тот непременно добьется. И еще был один момент, согласно которому Лиса хотела свою природную хитрость показать — не давало покоя Лисе то, что она как-то раз услышала на деревне.

Вообще-то известно всем, что Лису на деревню не пускают, но порою ей туда удается пробраться. И вот как-то раз Лиса поджидала возле сарая добычу — гусенка там заблудившегося или же индюшонка потерявшегося (безуспешно, надо сказать), как услыхала разговор двух тетушек-соседок, идущих за водой к колодцу и решивших остановиться на полпути, чтобы немного почудачить. И вот, что услыхала Лиса в числе прочего.

— Нынче, Зинаида, — сказала одна из тетушек, — и зверь лесной другой стал. Вот иду третьего дня, а на околице волк. В прежние бы времена волк этот уж точно на меня бы напал да и съел. А нынче — постоял, посмотрел, развернулся и пошел в свой лес.

— В прежние времена, — отвечала Зинаида, — волк бы тебя, Клавдия, есть бы тоже не стал. Чай не хочет волк от потравы околеть.

Однако Клавдия не заметила соседкиного сарказма и продолжила:

— А лисы. Что ты думаешь, Зинаида, лиса она по правде хитрая? Да ничего подобного! Только в старых сказках лисы хитры, в жизни же глупы.

— Это почему? — удивилась Зинаида словам Клавдии.

— Да потому, что сколько живу на свете, а ни разу не видала, чтобы лиса из леса кого из наших животных бы домашних смогла утащить и съесть. Вот и говорю, что не хитра лиса нынче, а глупа, раз даже тупую курицу украсть не может…

Дальше Лиса слушать не стала — так ей сделалось обидно от этих слов тетки Клавдии, такая жалость к себе самой вдруг одолела, что решила Лиса не дожидаться заблудившегося гусенка или потерявшегося индюшонка, а решила без добычи отправиться в лес. Самое же обидное для Лисы в словах женщины было то, что в сказанном была доля правды: сколько уже жила Лиса на свете, а ни разу ей еще не доводилось хоть кого-нибудь на деревне хитростью изловить и в лес утащить. Да и сейчас, что греха таить, сидела Лиса возле сарая вроде как на охоте, а не верила, что хоть кого-нибудь изловить сможет; так только для самоуспокоения и сидела. Эх… В печали вернулась Лиса в свою норку в лесу и стала думать про житье-бытье свое лисье. И выводы были неутешительны. Впрочем, общий вывод для Лисы был ясен: надо делать что-то такое, чтобы доказать и миру вокруг себя да и себе самой, что лиса хитра не только в сказках из глубокой древности, но и в современном реальном мире.

И решила Лиса начать с малого — хитростью выманить курицу из деревни, выманить и съесть. Пусть люди, та же тетка Клавдия, будь она не ладна, знают, что лиса по-прежнему хитра и что нет никого ни в лесу, ни в деревне хитрее лисы! С такими мыслями пошла Лиса в деревню, пошла тогда, когда уже ночь настала. Нашла курятник и стала сладким голосом, как обычно делала ее родственница из сказок, выманивать курицу, рассказывая про то, какие в норке лисьей курицу поджидают зернышки, да как там в норке тепло, да как уютно… Курица возьми да и выйди — вылезла, глупая, из курятника своего, куда бы Лисе во веки веков не пробраться.

Лисе бы тут хватать Курицу да бежать в свой лес. Однако Лиса решила: уж хитрить так до конца, пойдем вместе с Курицей в лес, как подружки самые лучшие. Подумала так Лиса и сказала:

— Как же рада я, Курочка, что ты вышла ко мне! Пойдем же скорее!

— Пойдем, — согласилась Курица. — Только пойдем, Лиса, не той дорогой, что ты сюда пришла, а другой — короткой, вот этой, что проходит за моим курятником.

Лисе бы призадуматься, что что-то тут не так. Но Лиса так была уверена в себе, в своей при родной хитрости, что согласилась пойти в лес по дороге, указанной Курицей. И только вышли «подружки» за курятник, как Курица закудахтала громко-прегромко. И на это кудахтанье — откуда только взялись — выскочили злые и большие собаки. И бежала от них Лиса к лесу, и казалось бедной Лисе, что не лай собачий вслед ей несется по ночной дороге, а кудахтанье куриное, превращающееся в хохот. Еле рыжая унесла ноги свои да хвост свой пушистый от преследователей. По правде сказать, собаки и не хотели догонять Лису — больно она им нужна, все равно теперь уж точно на деревню больше не полезет. Лиса же об этом не знала, а потому посчитала спасение свое несомненной удачей. Хоть и не удалось доказать хитрость свою природную, за то удачливость удалось проявить, это уж точно. А впрочем, оказавшись в норе, отдышавшись, почистив мех свой рыжий и хвост причесав, решила Лиса, как собаки и предполагали, что на деревню она больше не пойдет. Да и зачем? Вон, курицы уже сделались умными! Пусть сами с собой тогда там и развлекаются. А она, Лиса, докажет хитрость свою не на деревне, а здесь, в лесу дремучем. Почему бы и нет?

Вот утро наступит, сразу и пойдет! Так Лиса и сделала, как задумала. Чуть настало утро, Лиса выбралась из норы и положилась на свой нюх — этого дара никто у Лисы пока не отнимал. И если с собаками равняться в нюхе Лисе не пришлось бы, то по лесу еще таких знатных нюхальщиков, как эта рыжая красавица, поискать. И нюх подсказал Лисе, что где-то не очень далеко обосновался в своей норке Заяц. «Ну, братец, — подумала Лиса, — тебя-то я уж точно перехитрю».

В этой уверенности и поспешила Лиса по тропинке, поспешила в ту сторону, откуда отчетливо чуяла запах Зайца. А, вот и норка. Эх, жаль, нельзя в нее так забраться — больно уж вход узок; так, верно, и задуман был, чтобы Лиса не могла хозяина потревожить. Однако Лиса пришла не столько нападать силою, сколько выманивать Зайца из норы хитростью. И стала Лиса, как и давеча подле курятника, рассказывать, как хорошо в ее норке, какие там запасы морковки и капусты, как там тепло и как сухо… Заяц и вышел.

Теперь Лиса, наученная опытом общения с Курицей, решила не поддаваться ни на какие уговоры Зайца, а сразу хватать его в охапку да тащить в свою нору. Но и Заяц не был, как видно, к переговорам расположен. Этот наглый зверек взял да и стукнул Лису по носу передней лапкой! Слыханное ли дело — зайчик бьет лисицу! А как стукнул, так ринулся бежать прочь. Лиса быстро пришла в себя и сразу же бросилась вдогонку за Зайцем. Ей бы оставить эту затею, поразмыслить немного, что такого быстрика ей ни в жизнь не догнать; да где уж быть хитрой, когда ярость глаза застилает. Бежит Лиса что есть духу, и кажется ей, что хвостик Зайца где-то меж деревьев мелькает. Вот еще, вот чуть-чуть, вот сейчас еще прыжок и Заяц будет настигнут… Сильный шлепок по спине останавливает Лису, и чья-то мощная лапа прижимает рыжую красотку к земле. Не сразу Лиса поняла, что произошло, а когда поняла, то не могла не ужаснуться: и зачем только побежала она за этим Зайцем? Побежала за маленьким зверьком, а попала в лапы к зверю большому — к самому Медведю.

Взял Медведь Лису за шиворот, поднял высоко над землей да как швырнул со всей своей медвежьей силы, что показалось Лисе будто летит она аж до самой Луны — так долго длился полет. Но до Луны долететь в этот раз у Лисы не вышло — плюхнулась рыжая в кучу сухих листьев, выбралась из нее, отряхнулась, хвост повесила и припустила к норке своей. Там, забравшись поглубже, призадумалась крепко: и Курица ее, бедную, перехитрила, и Заяц перехитрил; так, может, не так уж она, Лиса, и хитра, как в сказках про то в старину сказывали? И не хочется в это верить, а приходится — никуда не денешься. Видать, и взаправду, сказка-то всего лишь ложь.

Тайна старого чердака

Лавка по торговле тканями располагалась в первом этаже двухэтажного дома. Семья же лавочника — сам лавочник, жена его и сын — жила во втором этаже. Однако над этим вторым этажом был еще чердак. Вход на чердак был завален всяким хламом еще прежними хозяевами, поэтому дверь туда лет уже этак пятьдесят, а может, и все сто пятьдесят не открывалась.

Между тем сыну лавочника, мальчику Макарке, очень хотелось хоть одним глазком взглянуть на то, что прячется за давным-давно проржавевшей железной чердачной дверью. Отец строго-настрого запрещал Макарке даже близко подходить к чердаку. И не то чтобы запрет этот был вызван какими-либо предсказаниями древними или там, скажем, снами вещими. Вовсе нет. Просто отец Макарки, всю жизнь занимавшийся делами торговыми, по натуре был рационалистом и потому полагал, что подступы к чердаку и сам чердак таят в себе для мальчика вполне осязаемые опасности: можно, например, удариться о какую-нибудь железяку головой или споткнуться и пребольно упасть на деревяшки.

Макарка же ничего такого не боялся, но был мальчиком весьма послушным и потому хоть и мечтал побывать на чердаке, а против воли отца своего пойти не мог. Так бы, верно, Макарка и вырос, не узнав, что же скрывается за железной дверью, если бы однажды Макарке не приснился странный сон. В этом сне Макарка шел по цветущему лугу — было так хорошо, так спокойно, так тепло. Но вдруг откуда-то навстречу Макарке вышел тощий измученный кабан; шерсть на нем свалялась клоками, а глаза так и бегали, так и бегали.

Макарка не испугался, а решил сражаться с кабаном. Однако намерения кабана, как выяснилось, не носили агрессивный характер. Наоборот: очень даже миролюбивым голосом кабан промолвил: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь».

Только хотел Макарка поподробней расспросить кабана про чердак, про дверь и про сундук, как неожиданно для самого себя мальчик проснулся. «Значит, это был сон, всего лишь сон», — с грустью подумал Макарка. Почему с грустью? А потому, что отец приучил мальчика не верить в разного рода мистику, к коей относил и сновиденья. Мальчик и не верил, хотя в этот сон поверить уж очень хотелось; так хотелось последовать совету кабана, что Макарка чуть не заплакал от сожаления. И только уже слезки подбежали к глазам Макарки, как наяву услыхал он уже знакомый по сну кабаний голос — словно сверху откуда-то до Макарки донеслось то, что он уже слышал: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь». Но где кабан? Откуда ему взяться в доме? Макарка облазил все углы своей комнаты в поисках говорящего кабана, но нашел только потерянную вчера тетрадку по арифметике. Еще более опечаленный, чем сразу после сна, Макарка оделся и направился в гимназию.

Уроки никак не шли на ум — думал мальчик о сне своем и еще больше думал о том голосе, что услыхал наяву. Тут уж никаких сомнений в реальности происходящего не было. Но от этого мало что менялось. С таким мыслями Макарка сидел на занятиях, с такими же мыслями шел из гимназии домой. И уже на самом подходе к дому отчетливо услыхал: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь».

Оглянулся мальчик и увидел, как по улице от него убегает — да-да, тот самый кабан из давешнего сна. Так значит все происходившее — не мистика? Как же радостно было Макарке от осознания этого — просто теперь Макарка решил, что во что бы то ни стало, а запрет отца он нарушит, нарушит ради исполнения кабаньего завета. Вы скажете: как же так — для мальчика какой-то кабан важнее родного папы! Скажете, и будете правы. Однако в жизни нередки случаи, когда нам приходится следовать не наказам старших, а велениям собственного сердца.

И тут был как раз случай такого рода — сердце, именно сердце велело Макарке делать так, как сказал кабан. Сердцем чуял мальчик, что все это не просто так, что от этого как-то зависит его будущее. Потому, дождавшись пока в доме все уснут, Макарка в тот же вечер, вооружившись свечкой и спичками, направился на чердак. Пробрался мальчик через залежи старой рухляди и даже не поранился и не получил занозу, как то предрекал отец. Дверь железная тоже поддалась сразу — настолько она проржавела, что даже не могла уже и скрипеть как следует. Макарка прошел на чердак — повсюду висели буквально клочья пыли, а на полу валялась рухлядь, казавшаяся в свете свечи, которую мальчик предусмотрительно зажег, такой ветхой, что только дунь на нее, и она рассыплется.

Возможно, так бы оно и случилось, но Макарка так волновался, что не то что дунуть, а даже выдохнуть посильнее и то боялся. Вдалеке увидел мальчик чердачное окошко и, как и велел кабан, пошел туда. Под самым окошком действительно оказался сундук, который был как минимум в два раза старше дома — такой он был древний. Макарка поднял крышку и вдруг оттуда выскочила свинка. Она хрюкнула и удобно уселась на подоконнике. Только после этого посмотрела на опешившего Макарку и проговорила довольно приятным голосом, напоминающим голос маминой сестры, приезжающей в гости из деревни примерно раз в месяц: «Спасибо тебе, добрый мальчик, что ты освободил меня из плена. Теперь смогу я вновь вернуться к мужу моему — славному кабану, который уже истосковался без меня. За это, Макарка, получишь ты в награду счастье великое!»

И только свинка так сказала, как что-то вдруг подняло мальчика в воздух, и через миг сидел Макарка уже на серебряном троне в красной мантии, а голову мальчика украшала золотая корона. «Так вот какова награда свинки!» — с гордостью подумал Макарка. И стал королем — самым настоящим, а не игрушечным.

Сначала Макарке королем быть понравилось: знай себе приказы да указы издавай, казни да милуй, верши суд и считай поступления в казну. Но чем дольше состоял мальчик в должности короля, тем больше должностью он этой тяготился. С какого-то момента и вовсе стало Макарке казаться, что от его правления всем в королевстве делается только хуже: издал указ казнить преступника, а тот, как выяснилось уже после казни, оказался не виновен; велел помиловать другого преступника, а он, очутившись на свободе, сразу принялся за воровство вновь; сосед пошел войной на королевство Макарки — пришлось отдать соседу часть земли, ведь оказалась армия соседа сильнее армии Макарки; мор случился — и тоже Макарка поделать ничего не мог.

Очень печалился мальчик-король, а когда вдруг однажды открыл казну и увидел, что денег там больше нет, то понял окончательно и бесповоротно: пора от короны и от всех привилегий, что корона дает, отказываться. Пора возвращаться домой, учить уроки, помогать отцу в лавке. Но как это сделать? Как найти кабана или жену его свинку? Ничего этого Макарка сделать не мог и очень горевал. Дела же в королевстве между тем шли все хуже и хуже. И как-то раз Макарка, взойдя на трон, не увидел своей короны. Лакей же сказал мальчику-королю: «Страна бедствует, пришлось корону продать». А потом добавил каким-то не своим голосом: «Вставай, Макарка, пора в гимназию». И тут Макарка проснулся — проснулся дома в своей постельке. Оказалось, все это ему приснилось: не было ни кабана, ни свинки, ни королевства, ни трона, ни короны… И опять, как и во сне, Макарка немного пожалел, что нет повода сходить на чердак вопреки отцовскому наказу.

Однако пожалев, тут же и порадовался: не бывать ему теперь королем. Как же это хорошо — быть простым мальчиком Макаркой, ходить в гимназию, помогать отцу в лавке… Радостный Макарка вышел из дома и пошел на учебу. Вдруг где-то на полпути до гимназии откуда-то сзади услыхал Макарка знакомый голос: «Ты, Макарка, должен будешь нынче же пойти на чердак. Как откроешь железную дверь, так и иди прямо на свет из маленького окошка. Там увидишь сундук. Открой крышку этого сундука, и тогда все сам поймешь». Макарка оглянулся и увидел убегавшего за угол кабана…

Про Ежика

Красиво зимой в лесу — снег мягкий и пушистый, на голых ветках деревьев дремлет иней, тишина… И все бы хорошо, но зверю и птице в зимнем лесу холодно и голодно. Вот спешит куда-то лисица в поисках пропитания, вот стайка клестов шумно перелетает с елки на елку в поисках шишек, вот заяц пытается разметать толстый снежный покров, чтобы добраться до такого вкусного и такого желанного корешка.

Трудно животным в зимнем лесу. Хорошо лишь тем, кто еще до наступления холодов завалился спать на всю зиму. Вон, Медведь — снега, косолапый, дожидаться не стал, под старой сосной организовал себе уютную и теплую берлогу, запасся за первые осенние месяцы жиром, свернулся калачиком и захрапел. Или Ежик. Тот… Хотя что это? Куда это Ежик, которому по природе его спать зимой предписано, семенит по твердому насту. Уже ведь неделя, как снег лег, а Ежик не спит. Это возмутительно! Но почему же не спит он? Что такое произошло? Объясняется все просто — Ежику, оказывается, надоело спать зимой. И ладно бы любопытство там замучило — как, дескать, зима в лесу выглядит? — или, скажем, просто захотелось сравнить вид любимой полянки летом и вид любимой полянки по зиме. Ничего подобного! Ежик всего лишь не смог сам себе ответить на вопрос, для чего нужно ему, Ежику, спать зимой.

Так напрягся, бедняга, думая над ответом, так разволновался, что решил даже обратиться за помощью. К кому? Да вот хоть к Медведю, который хоть и больше Ежика раз в сто, а тоже спит зимой в своей норе, только называя ее почему-то не норой, а берлогой.

Помнится, дело было так. Еще лето надумало лишь заканчиваться, еще осень с ковром из желтых листьев лишь смиренно поджидала у входа в лес своей очереди, а Ежик уже прибежал к Медведю — так был озабочен вопросом необходимости сна, что пока бежал, аж запыхался весь. Стал дышать — часто-часто; Медведя разволновал. Тот даже было подумал, уж не случилось ли чего на самом деле серьезного — от этих ежиков ведь чего угодно ожидать можно. Ежик же между тем отдышался и начал нудным своим ежиным голосом:

— Вот скажи-ка, брат Медведь, на милость, объясни мне, глупому зверю…

Вежливый Медведь пропустил или сделал вид, что не заметил не очень уместного обращения «брат» к себе со стороны Ежика. Точно так же пропустил мимо ушей довольно-таки смешно выглядевшее в устах Ежика слово «зверь», сказанное по отношению к себе любимому. Ежик же, раз его никто не перебивал, продолжал нудно рассуждать:

— Разъясни мне, брат, ради чего это, для каких таких целей и задач, по каким, будь любезен, объясни, причинам, ни Лиса, ни Заяц, ни Волк, ни Рысь, ни Кабан…

Медведь слишком поздно понял, что Ежик взялся перечислять всех обитателей леса. Понял тогда, когда названия птиц лесных сменились названиями насекомых. Медведь не отличался феноменальной памятью, а потому имел неосторожность забыть, зачем Ежик взялся перечислять лесную фауну. И хоть Медведь и был вежлив, но тут решил прервать нужный монолог Ежика:

— Послушай, Ежик, к чему ты всех их называешь? Прости, я забыл, с чего ты начал. Не мог бы ты мне напомнить?

Ежик замолчал и на минуту задумался — казалось, перечисляя зверей, птиц и насекомых, он и сам забыл, для чего делал это. Однако Ежик и не забывал. Это просто вопрос Медведя сбил его немного с толку. Но только совсем немного, потому что через минуту Ежик как ни в чем не бывало продолжил свою речь:

— И все они, брат Медведь, в отличие от нас с тобой — от меня Ежика и от тебя Медведя — зимою что делают?

— Что? — не понял Медведь вопроса Ежика и потому переспросил сам.

— А зимою, в отличие от нас с тобой, брат Медведь, и Лиса, и Заяц, и Волк…

Тут терпению Медведя, едва представившего себе, что Ежик начнет вновь перечислять всех лесных жителей, пришел конец. И как закричит тогда Медведь на Ежика:

— Что?! Что они все делают?! Отвечай!!!

Ежик даже испугался немножко. Впрочем, Ежик за то время, что был знаком с «братом Медведем», успел привыкнуть к его, как казалось Ежику, непростому характеру, в котором благостное и доброе настроение могло в миг смениться вселенской злобой, взрывом нервов. При этом Ежику и в голову не приходило, что причиной таких перепадов в настроении его товарища является только и исключительно он, Ежик, с его занудными речами и нежеланием (а может, и невозможностью) сказать все быстро и толково, а разводить скучные словеса, чуть ли не часами подводя к делу. Когда Медведь сердился, то Ежик даже жалел его. Вот и сейчас Ежик с сочувствием отнесся к очередному проявлению крутого нрава своего «брата» и потому решил больше не подводить к теме, а сказать прямо и без обиняков то, что и хотел сказать:

— Да все они, кроме нас с тобой, брат Медведь, не спят зимою, понимаешь — не спят. Ни Лиса, ни Заяц, ни Волк…

— Постой, — перебил Ежика Медведь, сообразив, что если сейчас не прервать друга, то можно снова погрузиться с головой в перечень зверей, птиц и насекомых, обитающих в лесу.

Ежик остановился и глубоко вздохнул. Кажется, ему самому было несколько тягостно перечислять опять всех тех, кто не впадает в зимнюю спячку. Но тягостно было только потому, что Ежик испытывал на этот счет странные чувства — не то зависть, не то обиду, не то восхищение, а скорее всего, все это вместе взятое. Медведь же прямо спросил у Ежика:

— И что с того, что они все не спят, а мы спим?

— Так вот это я и хочу понять, — возмутился Ежик. — Представь только, брат Медведь, что все они наслаждаются жизнью, а мы с тобой дрыхнем. И все прелести матушки-зимы проходят мимо нас.

— И что ты предлагаешь? — «брат Медведь» не отличался быстротой ума и стремительностью мысли.

— Как что? Предлагаю не спать зимой!

— Вообще не спать?

— Да нет, вообще спать. В смысле, спать, но не всю зиму, а только тогда, когда летом спим. Вот, скажем, днем гуляем, ночью спим. Или, как я предпочитаю, наоборот: ночью гуляем, днем спим. Но все равно не на всю зиму. Это же так замечательно! Мне Рысь рассказывала, как здорово бежать по снегу, или еще лучше с дерева, на котором нет листьев, в снег прыгать…

— Нет уж, Ежик, я не хочу вопреки природе идти. Рыси не положено зимой впадать в спячку, она пусть и бегает, и прыгает. Мне, Медведю, положено спать всю зиму, так я и буду спать. А ты, Ежик, поступай так, как тебе хочется.

Ежик, признаться, немного обиделся на то, что Медведь не разделил его энтузиазма относительно того, как можно провести зиму. Но был Ежиком зверьком незлопамятным, побежал себе прочь от упрямого Медведя — побежал с явным намерением не впадать в будущую зиму в спячку.

К наступлению зимы Медведь и Ежик подготовились по-разному. Медведь, как и всегда, построил себе берлогу и при первом же морозе забрался туда, свернулся калачиком, а как только прошел первый снег, то тут же и уснул. То есть Медведь целиком и полностью выдержал закон природы. А что же Ежик? Ежик и не думал готовить норку к зиме.

С первым морозом побежал он смотреть, как застывает лед на озере, а по первому снегу до самой ночи носился как угорелый. Медведь уже крепко спал в своей берлоге под большим слоем выпавшего снега, а Ежик никак не мог насладиться красотой зимы, никак не мог вдоволь набегаться и напрыгаться. Минуло два дня. Только теперь Ежик начал ощущать холод. Вслед за этим ощущением пришел и голод. А есть в лесу Ежику было нечего. Стал он бродить по знакомым: то Белочка угостит орешком, то Филин Игорь Васильевич чайком напоит.

Однако стыдно было Ежику пользоваться добротой других животных, самому при этом ничего не делая. Да и от холода друзья не спасали. Так минуло несколько дней, за которые Ежик, будучи животным неглупым, понял, что не надо было ему экспериментировать с природой, а надо было ложиться и спать до весны, как сделал это Медведь. И побежал Ежик к Медвежьей берлоге — свою-то норку он к зиме не подготовил — и прибежал, и Медведя разбудил, и был немногословен:

— Брат Медведь, пусти меня до весны к себе на спячку.

Сначала Медведь рассердился, но гневаться не стал — впустил Ежика. И до самого марта снилось Ежику жаркое лето.

Митрофан, который леса боялся

Жил юноша Митрофан возле самого леса, буквально, без преувеличения, на опушке его; проще сказать, хутор родителей Митрофана стоял как раз там, где проселочная дорога превращается в лесную тропу и где луг уступает место густо растущим елям, осинам и березам. Целыми днями и целыми ночами видел Митрофан лес, но при этом, как ни покажется сие странным, леса-то и боялся юноша больше всего на свете. А вернее, ничего Митрофан не боялся, кроме леса. В находящейся неподалеку от хутора родителей Митрофана деревне про юношу так и говорили: «Это какой такой Митрофан?» «Да это тот Митрофан, который леса боится». От страшного леса можно было спрятаться в избе, в сарае, за колодцем — да везде, где только заблагорассудится, благо хутор у родителей Митрофана был большой и весь его до мелочей знал Митрофан от самого своего младенчества. Отец да мать радовались тому, что Митрофан их такой работящий, такой заботливый, такой умный. Но при этом очень огорчались родители, в очередной раз убеждаясь в том, что сын их как боялся леса в раннем детстве, так боится и теперь — став почти что уже и взрослым.

И сам Митрофан понимал, что даже немного и глупо ему — такому сильному и умному — бояться леса, рядом с которым он живет; понимал, но поделать ничего с собой не мог. На хуторе ему хорошо, спокойно, с утра до вечера кипит работа. Однако стоит только даже глянуть в сторону леса, как тут уже непременно душа уходит в пятки, а в сердце поселяется страх. Да даже и смотреть на лес не обязательно — иногда до ушей такое донесется от леса, что кровь аж стынет в жилах. Не то вой, не то рев, не то плач…

По правде сказать, в лесу действительно было не радостно. Но ведь на то он и лес, чтобы быть не таким, как дом, и не таким, как сад. Митрофан, однако, безрадостность леса воспринимал как-то преувеличенно. Бывало, дело идет к вечеру, Митрофан с отцом заняты работой — крышу, к примеру, перекрывают или стену сарая ремонтируют. И вроде в работе Митрофан забудется, молоточком стук да стук, все мысли только о деле… Да тут вдруг взор сам собой возьмет да и упадет туда, где лес начинается. И только случится это, только глаза посмотрят на густые деревья, так тут же страх пробежит по всему телу Митрофана. И уже кажется ему, что на опушке лесной сидит сама Кикимора, что рядом с ней примостился Леший, а неподалеку на ветку вскарабкалась Русалка. А может, и не кажется это вовсе, а так и есть на самом деле — кто ж его знает.

А прислушается Митрофан, так уже кажется (а может, и не кажется), что и Кикимора, и Леший, и Русалка вдруг хором и слаженно начинают выть и рыдать. Да так это у них выходит, что Митрофану совсем уж жутко делается. И тогда бросает он работу недоделанной и спешит куда-нибудь в укрытие — только чтобы подальше от леса. Но от леса убежать не получается, ведь хутор родителей Митрофана на самой его опушке стоит… Так и жил Митрофан: днем леса боится, а уж что делается вечером, так о том и подумать даже страшно. Ночью уже не только Кикимора, Леший и Русалка появлялись в лесу — этих, по крайней мере, можно было узнать. С наступлением ночи на лесной опушке появлялись такие существа, про которых еще ни один сказочник ничего не поведал и которых ни один художник — даже самый талантливый — не изобразил. И сколько раз себе говорил Митрофан: «Не смотри на ночной лес. Смотри в другую сторону или вовсе никуда не смотри». Однако ничего не получалось у юношу: и страшно, и в то же время глаза так и тянутся, так и тянутся к тому, чтобы только взглянуть на лесную опушку. А как взглянут глаза, так уж тут страхи и начинаются — с Кикиморой, с Лешим, с Русалкой, со всеми прочими обитателями леса, которых, может, и нет на самом деле, но Митрофану-то от этого не легче — он-то видит их всех и днем, и вечером, и ночью. Да всегда видит, когда только не посмотрит на лес.

Так было и в тот вечер — уже становилось темно, работа дня минувшего была завершена. Оставалось только собрать инструмент и идти ужинать и спать. И Митрофан направился было уже к дому, прихватив молоток и топор, как глаза сами собой потянулись в сторону леса. Митрофан знал, что сопротивляться глазам бессмысленно, и потому посмотрел на лес. И достаточно было одного этого взгляда, чтобы тут же стало Митрофану страшно. Да, Митрофан опять, как, впрочем, и всегда, испугался леса. А что же лес?

А лес сегодня был как-то по-особенному изощрен в том, что открыл он взору Митрофана. Конечно, по доброй традиции была здесь вся старая гвардия в полном составе: и Кикимора, и Леший, и Русалка. Как ни боялся их Митрофан, а в то же время по-своему даже уже и привык к этой лесной нечисти. Были, как уж водится в ночное время, и те, кого Митрофан хоть и видел неоднократно, а описать бы ни словами, ни рисунком не смог — настолько эти существа были причудливы и в причудливости этой страшны, ужасны даже… Весь этот кошмарный мир леса таил в себе что-то таинственное; казалось, еще миг, и мир леса взорвется громоподобными звуками, вся округа сотрясется от них, а он, бедняга Митрофан, только и сможет, что свалиться на траву и лежать ничком до той поры, пока звуки не прекратятся. А прекратятся они не раньше, чем наступит рассвет. И вместе с тем, как это не покажется странным, Митрофан не отводил взгляда от леса — словно что-то заставляло юношу смотреть на весь этот ужас. И делалось Митрофану разом и страшно, и как-то по-своему хорошо, ведь взгляда отвести он не мог. И тут вдруг в этом ужасе леса отчетливо стало различаться светлое пятно. Это пятно прямо на глазах увеличивалось. И вот уже Митрофан стал отчетливо различать контуры этого пятна — пятно прямо на глазах Митрофана становилось девушкой. И теперь уже как-то вдруг сами собой отступили Митрофановы страхи, уступив месте только любопытству, которое, как известно, не знает преград — даже таких преград, как врожденный ужас перед, например, лесной чащей. И по правде сказать, вся нечисть — знакомая и незнакомая — вдруг как-то затерялась, потускнела и — о, чудо! — исчезла. Митрофан стоял как вкопанный, и как давеча не мог глаз отвести от Кикиморы, Лешего и Русалки, так теперь пристально смотрел на девушку, а девушка между тем приближалась и приближалась. И когда она подошла совсем близко к Митрофану, то юноша рассмотрел, как она, эта девушка, прекрасна! И, конечно, Митрофан сразу же влюбился. Прежде, надо сказать, никогда еще Митрофану влюбляться не доводилось, но тут…

Оказалось, что девушку зовут Пелагея и что живет она в избушке на другом краю леса. Когда-то давно отец Пелагеи был здесь лесником, но потом случилось так, что отца не стало, Пелагея осиротела и некоторое время одна жила в избушке. Очень Пелагея любила лес. А однажды зашедшие на огонек охотники рассказали девушке, что на другом краю леса, на хуторе живет юноша, который боится леса. Вот и захотела Пелагея посмотреть сама — бывают ли такие люди, что леса боятся. Когда рассказывала Пелагея обо всем этом, то Митрофану стало вдруг так стыдно своих страхов, что он покраснел даже.

И хотя на улице уже почти окончательно стемнело, Пелагея заметила, что Митрофан покраснел. И тут девушка поняла, что не зря она совершила весь этот путь через лес — просто когда Пелагея увидела покрасневшего Митрофана, она вдруг осознала, что тоже влюбилась в юношу… Чем же все-таки завершилась эта история? Понятное дело, завершилась свадьбою. Но не только. Почти сразу же после знакомства с Пелагеей Митрофан раз и навсегда перестал бояться леса. Во многом Пелагея этому способствовала — водила Митрофана в лес, показывала то, что знала сама с детства. Несколько лет минуло с той поры. У Митрофана и Пелагеи подрастают дети, а сам Митрофан работает — кем бы вы думали? — лесником. Вот ведь как бывает.

Куколка

Жила-была девочка. Больше всего на свете любила она играть с игрушками. А игрушек было у нее много-премного. К примеру, была лошадка красная, на которой можно было сидеть и даже кататься, потому что лошадка была на колесиках. Или вот, скажем, был у девочки зайчик плюшевый — рожица у него, у зайчика этого, была такая смешная, что всякий, кто только зайчика видел, хохотал обязательно. А уж кукол было у девочки столько, что даже и не сосчитаешь. Были куклы большие, куклы маленькие и куклы средние. Были куклы с лицами веселыми, а были с грустными. Были те, у которых глаза закрывались, и были с всегда глазами открытыми. Были с волосами белыми, с волосами черными, с волосами рыжими, с волосами зелеными, с волосами синими… Да проще сказать, с какими волосами не было куклы у девочки — не было только с волосами цвета морской волны; как-то так сложилось, что не было.

Впрочем, девочка по этому поводу не грустила. Подумаешь, нет куклы с волосами цвета морской волны. Зато есть кукла в платье цвета морской волны, есть кукла в шляпке цвета морской волны, есть кукла в брюках цвета морской волны. А одна кукла — только представьте себе — с глазами цвета морской волны! И все же хотя у девочки было много кукол, у которых было что-то цвета морской волны, все же в душе она каждый праздник мечтала, что ей подарят куклу с волосами цвета морской волны, то есть с такими волосами, каких еще среди кукол девочки ни у кого не бывало.

И вот как-то раз случился у девочки очередной День Рождения. Вообще-то игрушек у девочки было так много отчасти потому, что Дни Рождения ее справлялись не раз в год, как у большинства людей, а раз в месяц. Дело в том, что девочка родилась на свет шестнадцатого июля. Родителям было немного обидно, что первый же День Рождения пришлось отмечать в середине лета, когда большинство друзей и знакомых находятся в отъезде. Вот и решили родители отмечать День Рождения дочери шестнадцатого сентября. Отпраздновали и так им понравилось, что следующий День Рождения был назначен на шестнадцатое октября. Хотели потом сделать перерыв на год, но не удержались и весело гуляли ровно через месяц — шестнадцатого ноября — на очередном Дне Рождения дочери. И стали сменять друг друга шестнадцатые числа декабря, января, февраля, марта, апреля, мая… И каждое шестнадцатое число был праздник в доме — День Рождения девочки. Так и повелось с той поры, что каждое шестнадцатое число девочка получала подарки на День Рождения — потому и игрушек было у нее так много. Ведь что дарят девочке на День Рождения дедушки и бабушки, дядюшки и тетушки, да даже мама с папой — игрушки конечно же.

А какая самая популярная игрушка в девочкином мире? Естественно, кукла. Вот и было кукол у девочки так много, как, пожалуй, ни у кого и никогда не было. И вот на один из Дней Рождения девочки, на шестнадцатое, кажется, марта из другого города приехала родная сестра бабушки. И привезла… Вы уже догадались — привезла куклу, о которой девочка всегда мечтала, куклу с волосами цвета морской волны. Весь вечер девочка не выпускала свою новую любимицу из рук, несколько раздражая этим всех других кукол. Впрочем, другие куклы уже изучили нрав своей хозяйки, а потому раздражались не очень сильно — знали, что это на первых порах девочка так играет с новой куклой, а потом она перестанет быть новой и займет свое место среди прочих кукол. Но пока, в этот вечер своего Дня Рождения девочка только и делала, что играла с куклой с волосами цвета морской волны. И когда легла спать в свою постельку, то и куколку новую, конечно, уложила с собой. И уснула. А как только утром проснулась, то хотела сразу же новую куколку обнять. Да не тут-то было — кукла с волосами цвета морской волны исчезла. Девочка, перерыв всю свою постельку, бросилась ее искать по комнате — может, она куда под кровать завалилась или за шкаф? Даже под ковром смотрела. Нигде куколки не было. А могло ли случиться так, что куколка каким-то странным образом выбралась из девочкиной комнаты и очутилась в другой комнате? Конечно, могло случиться всякое. И девочка направилась искать свою новую куколку куколку с волосами цвета морской волны по другим комнатам. Посмотрела в комнате родителей, поискала у дедушки в кабинете, пробралась в бабушкину комнату — ничего и нигде не находилось. Может, на кухне? Забрела девочка и туда, но и там успех не хотел ее поджидать. Не было никаких следов куколки ни в ванной, ни в коридоре, ни на лестнице.

Девочка не побоялась и по лестнице поднялась на чердак — облазила там все, но куколки с волосами цвета морской волны не было и здесь. В горе девочка вернулась в свою комнату, прилегла на постельку и задремала. И приснилось девочке, будто сидит она на скале, а скала эта буквально нависает над бурным морем. И как вдруг морская волна говорит ей голосом человеческим: «Куколку твою унес злой Коршун!» Молвила только это волна да тут же и разбилась о камни. А девочка проснулась и горько заплакала — как же теперь спасти новую куколку, куколку с волосами цвета морской волны? Этого девочка не знала.

Но был у девочки старший брат — он хоть и всего на полтора года старше, а знает куда как больше, чем сестра его. Он хоть и любит повредничать, а все же помочь постарается — это точно. Вот и пошла девочка со своей бедой к старшему брату. И все брату рассказала: и как утром не смогла найти куколку, и как уснула и видела во сне морскую волну, которая поведала про злого Коршуна. Брат на этот раз вредничать не стал, а выслушал сестренку, а потом призадумался. Какой же он умный — старший брат! Нашел решение довольно-таки быстро. Мальчик полез в ящик со своими игрушками и из самого низа этого ящика вытащил Солдатика — если и не того самого стойкого и оловянного из известной сказки, то уж очень похожего на него. «Вот, кого мы, сестренка, отправим на поиски твоей куколки», — сказал брат. И вскоре мальчик и девочка смотрели в окно, как уходит по дороге Солдатик, уходит туда, где вечером по обыкновению своему садится солнце. Впрочем, сейчас и был вечер, и солнце уходило за горизонт. Слезы застыли в глазах девочки. А брат не плакал — ведь мужчины не плачут. Солдатик же шел и шел и очень скоро оказался на берегу большой и быстрой реки. Как переправиться маленькому Солдатику через эту реку? Но мальчик не случайно выбрал из всех своих игрушек именно этого Солдатика — мальчик знал, сколько велика смекалка этого Солдатика.

И мальчик верил в своего Солдатика. И Солдатик меньше всего хотел разочаровать своего командира — мальчика. У самого берега большой и быстрой реки Солдатик нашел коробку из-под обуви; Солдатик столкнул эту коробку на воду и запрыгнул в нее. Коробка поплыла. Солдатик ловко управлял ею при помощи какой-то палочки, тоже найденной на берегу. И через несколько минут, прошедших в борьбе с быстрым течением и коварными водоворотами, коробка с Солдатиком причалила к другому берегу. Солдатик вышел из коробки и отправился дальше. Солдатик шел всю ночь, а к утру вышел к большой горе. Конечно, гору можно было обойти, но это отняло бы очень много времени.

Солдатик же понимал, что надо спешить. Однако и взобраться на гору, на вершину ее было для маленького Солдатика практически невозможно. Что было делать? И тут увидел Солдатик в небесах над ним белого Голубя. Голубь, как кажется, уже знал о том, чего хочет Солдатик, — Голубь спустился и аккуратно взял Солдатика лапками за воротник. И вот уже вместе они — белый Голубь и Солдатик — взмыли к облакам. Как же красива Земля наша, когда смотришь на нее с небес! Но недолго Солдатик наслаждался видом Земли с высоты птичьего полета.

Голубь аккуратно посадил Солдатика на другой стороне горы, и Солдатик, поблагодарив добрую птицу, отправился дальше. Дальше же его поджидал дремучий и страшный лес. Солдатик, конечно, леса не боялся. Однако боялся другого — боялся заблудиться в лесу и не успеть исполнить наказ своего командира. Как же пройти через незнакомый лес и не заблудиться? Солдатик этого не знал — никогда прежде в этом лесу бывать ему не приходилось. И только стал Солдатик думать, как же ему поступить, как тут неожиданно из леса вышла к нему сама Куница. Куница и пришла специально, чтобы провести Солдатика через лесную чащу. Она знала в лесу все тропки и потому очень быстро вывела Солдатика на другой край леса, сразу возле которого и стоял замок злого Коршуна. Коршун же поджидал Солдатика. Злой Коршун думал, что легко одолеет врага, но не тут-то было: Солдатик выхватил из ножен саблю и бросился на злого Коршуна. Коршун не успел даже сообразить, что происходит, как вынужден был в страхе улепетывать на когтистых своих лапах — летать-то он теперь не мог, Солдатик очень сильно ударил саблей своей по крылу злого Коршуна. И как-то только удрал Коршун, из замка вышла прекрасная куколка с волосами цвета морской волны. Она взяла своего спасителя за руку, и вместе они зашагали в сторону своего дома, где ждали их с нетерпением мальчик и девочка. И следующую ночь девочка вновь спала со своей куколкой, прижимая ее к себе крепко-крепко, чтобы никакой злой Коршун не смог ее похитить. А мальчик не стал убирать Солдатика далеко, а поставил на стол, за которым обычно делал уроки. И радость Солдатика от такого внимания командира просто не знала границ.

Загадка маски

Знаете, как в песне поется? «От людей на деревне не спрятаться. Нет секретов в деревне у нас». Это, уверяю вас, про нашу деревню. Вот уж точно — все на виду и никаких ни от кого секретов. И не спрячешься от людей, даже если очень захочешь. Живут все дружно, мирно, по любви и не по лжи. Вот, может, поэтому и привлекла внимание всех та история, что однажды у нас приключилась.

Так случилось, что приехали в деревню нашу из дальних краев новые люди — муж, жена да сынишка их. Народ не стал расспрашивать, почему покинули эти люди Родину свою и как дальше жить собираются — народ у нас хоть и любопытен, а все же меру любопытству знает. Дали заброшенную избу гостям — изба хоть и старая, а после ремонта небольшого сгодится под жилье — дали инструмент огородный, даже лошадку дали, чтобы можно было огород вскопать. Гости поблагодарили, въехали в избу, стали ремонт проводить да землю на огороде распахивать. По всему видно сразу было, что люди хорошие, работящие, добрые. Только одно не давало нашим селянам покоя, только одно пусть и шепотом, но обсуждалось на деревне. Да и как, скажите на милость, можно не обратить внимание на то, что мальчик из этого семейства всегда ходит в маске? Не удивляйтесь, именно так — в самой настоящей маске, скрывающей лицо фактически полностью. Народу нашему хоть и любопытно, а ведь не спросишь так просто-запросто. Пытались как-то окольными путям вызнать, да, видно, тайна та велика есть — ничего не сказал отец мальчика, мать мальчика тоже ничего не сказала. А когда подослали к самому мальчику детей своих, чтобы те вызнали причину, по которой мальчишка носит маску всегда, то мальчик детям другим ничего не сказал, а только горько заплакал. Поняли тогда наши селяне, что раз не хотят новые соседи рассказывать про то, откуда и для чего на сынишке их маска, и раз сам сынишка помалкивает об этом, то, стало быть, есть на то причины.

И как любопытство не мучило, а пришлось с ним смириться. Однако же догадываться селянам ведь никто не запрещал. Вот и стали спорить, судить, рядить и просто болтать на деревне про то, почему это мальчик и у новых жильцов ходит завсегда в маске. Версии высказывались разные, но все эти версии так или иначе связаны были с тем, что селяне наши испокон веку считали самой веской причиной для всего — речь шла о том, что причиною ношения маски мальчиком непременно был какой-либо недуг. Какой? Этого, конечно, не знали. Важнее было понять суть. А суть понимали либо, как то, что лицо мальчика настолько искажено болезнью и в итоге никому показано быть не может, либо, как то, что мальчик предрасположен к такой болезни, которая прилипает к открытому лицу, проще говоря — маска эта защищала лицо мальчика от чего-то вредного. От чего? Ну, может быть, от вредного воздуха здешних мест; или с тем же успехом от вредных солнечных лучей; наконец, может быть, просто от дневного света или от сияния полночных звезд. Да, и такие версии высказывались.

Между тем многие селяне в глубине души все же считали, что маска скрывает не болезнь и не от болезни защищает. Что же тогда? А то, что маска эта прячет за собой лицо, которое само по себе и является тайной. Чего уж тут скрывать — судачили о мальчике в маске много; только вот проку от этого не было ровным счетом никакого. И кто знает, как оно дальше бы повернулось: так бы и шло все своим чередом или же тайна маски разрешилась бы сама собой когда-то, но только как-то раз случилось событие, подобных которому отродясь в наших краях не случалось. Мальчик в маске играл возле реки с другими детьми. И вдруг откуда-то с другой стороны реки к детям стал приближаться огромных размеров орел. Орел приближался стремительно, крылья его казались таким громадными, что вскоре уже складывалось впечатление, будто они собой закрыли если не все небо, то уже точно самую светлую его половину. Все дети растерялись, Орел же спустился вниз, когтями своими впился в мальчика в маске и вместе с ним взмыл к облакам — только его и видели. Некоторое время постояли мальчишки в недоуменье, а когда сообразили, что же все-таки произошло, то тут же что было сил ринулись к деревне, чтобы доложить родителям о случившемся. Горю родителей мальчика в маске, мальчика, унесенного орлом, не было предела. Рыдала мать, рыдал отец. И рыдая, стали они оба рассказывать о том, что мальчик этот совсем даже и не их сын. Оказывается, как-то глубокой ночью, когда жили они еще на прежнем месте, к нам в дом постучали. На пороге их бедного дома стоял сам Министр. И Министр держал за руку мальчика в маске. Велел Министр воспитывать мальчика этого, присматривать за ним, однако не потакать ни в чем и маску с него не снимать ни при каких условиях. «В ту же ночь Министр предписал нам покинуть нашу родину и направляться сюда» — так закончили свой рассказ наши новые соседи.

И все после рассказа этого глубоко задумались: что же делать теперь, когда вновь явится Министр и потребует вернуть мальчика в маске? Никто этого не знал и все горевали, предрекая что-то очень нехорошее как для унесенного орлом мальчика, так и для его приемных родителей. Министр, все об этом знали, шутить не любит. Однако долго пребывать нашим селянам наедине с горестными мыслями не довелось. Первым приближение орла к деревне увидели те дети, которые уже видели эту птицу возле реки. Дети стали кричать, испугавшись, что орел опять захочет кого-нибудь унести. Взрослые же стали хвататься за палки, за лопаты, за вилы — то есть брать в руки все то, что могло бы от орла защитить. Но когда орел приблизился, то все увидели, что когтями своими птица сжимает мальчика. Да, того самого мальчика, которого привел некогда Министр, мальчика в маске. С той лишь разницей, что теперь мальчик был без маски.

И мальчик улыбался, тем самым давая понять, что опасности никакой этот орел теперь уже не представляет. И чем ближе подлетал орел, держащий в когтях улыбающегося мальчика без маски, тем больше селяне наши узнавали этого мальчика. Да и не узнать, если уж честь по чести, было нельзя. Лицо было уж слишком знакомым, слишком известным и в нашей деревне, и в соседних деревнях, и в городах близлежащих и дальних. И было это, вне всякого сомнения, лицо самого Короля. Так вот где разгадка!

Орел между тем приземлился и отпустил мальчика из когтей. Мальчик ступил на твердую почву, улыбнулся такой широкой улыбкой, что очевидное сходство с Королем мог не увидеть только тот, кто никогда в жизни не видел нашего Короля, после этого погладил орла и знаком дал понять птице, что та может улетать. Когда орел стремительно взмыл вверх и исчез за облаками. Мальчик без маски в полной мере удовлетворил любопытство всех присутствующих — рассказал о том, что да, действительно, он сын Короля и будущий Король; что отец решил дать ему народное воспитание и тайно в маске отдал в семейство бедняков; что и мальчик, и его приемные родители свято соблюдали тайну, и что если бы не сегодняшний случай с орлом, то тайна бы еще долго тайной и оставалась. Когда же орел унес мальчика, ему достаточно было только снять маску, чтобы дать понять, кто он. Даже орел узнал сына Короля и с должным пиететом принес назад. Выслушав всю эту историю, селяне наши решили никому ничего не рассказывать, а сделать так, будто ничего и не было.

И снова мальчик надел маску, и снова стал сыном своих родителей-бедняков. И все пошло по-прежнему. Почему же, спросите вы, теперь я рассказываю эту историю? А рассказываю потому, что с той поры минули годы. И теперь тот мальчик в маске и есть наш Король. Без маски уже, конечно. Но Король очень хороший и всеми любимый. А почему — как вы думаете?

Избушка в лесу

Мальчик Васятка был сирота. Родителей своих мальчик не помнил. Помнил старую бабушку, но и та год назад покинула этот мир, оставив Васятку совсем одного на всем белом свете. Вообще-то в деревне Васятке жилось хорошо — его не обижали, его жалели, добрые соседи помогали чем могли. Да и как было не помочь бедному, да еще такому сироте, который отличался от сверстников своих кротостью нрава и добротою душевной. Хоть и был Васятка пока что мал, а все же за работу любую брался с радостью, никому никогда не отказывал в помощи, если кто из соседей просил Васятку что-либо по хозяйству сделать.

Что и говорить, любили Васятку у нас на селе. И Васятка всех любил. Однако же больше всего на свете любил Васятка бродить по лесу в одиночестве. Вот ведь как оно бывает: и дома вроде бы хорошо, и соседи добрые и ласковые, а вот поди ж ты — тянет в лес и тянет. Что тут сделаешь? Васятка и не противился, а как возникало желание, так в лес уходил и пропадал там весь день от утра до вечера. Хорошо знал Васятка лес, все тропы заветные изведал-исходил, зверей лесных видел самый разных — и больших, и малых. Любил пение слушать птичье.

А больше всего любил, пусть это кому-то и покажется странным, смотреть на то, как возятся муравьи в муравейнике. Найдет Васятка в лесу муравейник, сядет подле него и часами смотрит на малышей-муравьишек. И все думает про то, как мир муравьев устроен хорошо и что вот неплохо бы было и миру людей так же быть устроенным. Но Васятка был мальчиком разумным и потому понимал, что сделать мир муравьев примером для мира людей пока что невозможно. А жаль… И вот однажды Васятка просидел у большого муравейника, почти что до самой темноты, а когда сообразил, что пора ему, мальчику Васятке, уже домой, то вдруг понял — тропку-то домой он забыл, потерял…

Что же делать? Если и найдет Васятка тропку, то только утром, а до утра еще целая ночь. Как провести ее в лесу? Горько сделалось Васятке, но унывать было не в его правилах. Решил мальчик, сколько сил хватит и пока свет позволит все-таки двигаться по лесу в ту сторону, где, как казалось Васятке, и был его дом. Так мальчик и сделал. Долго ли коротко ли шел, а случилось так, что вывела лесная тропинка его на поляну освещенную. Что освещало эту поляну, Васятка так и не понял, ведь луны в ту ночь на небе не было. Зато увидел Васятка посреди поляны избушку. Нет, не на курьих ножках — в такую бы Васятка и не поверил: ну разве может избушка удержаться на курьих ножках? — самую обычную избушку увидел Васятка, таких и в деревне много у них, да и Васяткина изба похожа на эту, хотя, пожалуй что, Васяткина поменьше будет.

Подошел мальчик к лесной избушке, а как только подошел, так тут же дверь распахнулась и на пороге появилась старушка. Васятка, как смышленый мальчик, сразу же рассмотрел, что старушка слепая. Увидев это, Васятка даже заволновался — чем он может помочь этой несчастной лесной жительнице? Старушка же, хоть и была слепая, а будто видела Васятку — тут же сказала ему:

— Ты, Васятка, проходи в мою избу лесную, ложись спать на кроватку в уголке. А утром как проснешься, так поможешь мне по хозяйству.

Васятка послушался хозяйку, прошел в избу и лег спать. Проснулся мальчик с первым лучами солнца, которые проникли в окошко лесной избы. Проснулся и сразу же вскочил, чтобы начать исполнять наказы слепой старушки — очень уж хотелось Васятке помочь той, что приютила его на ночь. Но как? Хозяйка же не замедлила явиться и объяснила Васятке, что тому сделать надлежит нынче же:

— Ты, Васятка, первым делом наноси воды. За избой колодец есть с холодной водой ключевой. А носить будешь в баню — котел там внутри, сам увидишь. Как полный котел наносишь, так принимайся дрова колоть. Сложены поленья возле самой бани, ты бери колун в сенях и наколи ровно столько, сколько нужно под котел сложить. Справишься, Васятка, как сам считаешь-то, а?

Васятка кивнул, а старушка продолжила:

— Ну а как дров ты наколешь да как сложишь полную печь под котлом дровами, так начинай баню топить. Умеешь ли баню топить, Васятка?

Васятка опять кивнул. И только тут мальчик сообразил, что ведь кивков его старушка-то не видит. Слепая ведь она. А старушка, словно прочитав мысли Васяткины, улыбнулась и сказала:

— Я, Васятка, хоть и слепая, а могу, знаешь ли, душой и сердцем понимать то, что ты хочешь сказать даже и без слов. Вот и сейчас поняла я кивки твои как знак согласия, так ведь?

Васятка опять хотел кивнуть да решил все-таки сказать словами в этот раз и ответил:

— Да.

— Тогда к делу! — скомандовала хозяйка своим добрым голосом.

И Васятка бросился прочь из избы, чтобы как можно скорее начать носить воду. И Васятка наносил воду — такой холодной воды никогда ему прежде носить не приходилось; казалось, действительно, внутри колодца бил ключ. А как наносил Васятка полный котел воды, то сразу же без передышки приступил к колке дров: брал чурки, ставил их на большой пень и со всей силы ударял по ним колуном. Колун оказался тяжелым, но тем и лучше, ведь только тяжелый колун способен сделать из чурбака поленья, которые только и влезут под котел и будут исправно гореть, нагревая воду.

Довольно быстро Васятка наполнил печку под котлом дровами. Теперь можно было начинать топить баньку. Баня топилась по-черному, и Васятке это очень нравилось — нравилось, как пахнет дым, летающий по всей бане и по всей округе. Вот уже дрова прогорели, Васятка знал, когда баню можно закрывать — когда остаются только угли. Так мальчик и сделал. Теперь бане надо дать выстояться, а потом можно и мыться идти. Все сделал Васятка и пошел звать старушку. Старушка улыбнулась, как только Васятка вошел — опять почувствовала сердцем, что мальчик рядом. Сказала же Васятке так:

— Я, Васятка, пойду мыться, париться буду веником березовым. Ты же пока что иди к лесу и найди там для меня корень папоротника. Выкопай его аккуратно и принеси сюда. А как принесешь, так положи на порог бани. Потом ступай в избу и жди там меня.

Слепая хозяйка пошла в баню, а Васятка направился к лесу — знал он, как выглядит папоротник, и потому сразу же почти нашел это чудесное растение, про которое чего только не рассказывают. Однако сейчас Васятка и не вспоминал про все эти истории. Важнее было аккуратно выкопать корень папоротника. Васятка так и сделал, благо заранее запасся лопаткой. Подхватил корень папоротника и понес к бане, где тем временем парилась старушка. Как и велено было, положил Васятка корень на порог бани, а сам пошел в избу — ждать, что же будет дальше. Долго ли коротко ли, а скоро услыхал Васятка шаги — знать, помылась хозяйка. Тут дверь распахнулась и в избу вошла красивая женщина. Впрочем, в ней без труда Васятка узнал старушку-хозяйку. Только теперь была она не старая и не слепая, а молодая и зрячая.

— Долго же ждала я тебя, Васятка, — проговорила женщина. — Только ты мог снять с меня злые чары, потому что ты, Васятка, мой сын.

Удивлению мальчика не было предела. Женщина же продолжала:

— Ты, Васятка, был еще очень маленьким, когда злой колдун унес меня в лес. Зачаровал меня колдун, заточил в камень. И частично чары оказались сняты тогда, когда не стало твоей бабушки. Силы колдуна утратились, и тогда я смогла, пусть и в облике слепой старушки, жить здесь, в лесной избе. Жила и смиренно ждала тебя. Потому что, Васятка, было предсказание — я вернусь к тебе, если ты принесешь мне корень папоротника. Так оно и случилось.

От радости Васятка не знал что и сказать. Восторг переполнял его. И тогда мальчик просто взял и обнял свою маму, а та обняла Васятку. Обняла и сказала:

— Теперь, сынок, можем идти домой, в деревню. Теперь уж точно будем жить счастливо!

И пошли мама и Васятка по лесной тропинке туда, где кончался лес и начиналась деревня. Только прежде чем выйти из леса, посидели некоторое время возле муравейника да подумали не сговариваясь о том, как хорошо мир муравьев устроен. А впрочем, и мир людей не так уж и плох.

Плетется старенький трамвай…

Вот уже сто лет, как в нашем городе ходят трамваи. Они красного цвета и у них почему-то очень грустные фары-глаза. Почему грустные? Может быть, потому что некоторые из горожан обижают трамваи? Я, признаться, не знаю. Но вместе с тем, предполагаю, отчего трамваи могли бы обидеться. Вот мальчик-озорник ножичком режет обшивку кресла; вот дяденька, рассердившись на что-то, со всей силы бьет ногой по дверям; вот какие-то девушки грызут семечки и очистки… правильно: бросают на пол трамвая… Целый день трамвай ездит по своему маршруту, и за день в нем, в трамвае, произойдет столько всего дурного, что фары-глаза к вечеру невольно делаются грустными. А потом остаются такими навсегда, ведь мы неисправимы — мы по-прежнему режем кресла, бьем ногами по дверям, бросаем мусор прямо на пол. А между тем каждый день приходим на остановку и возмущаемся, если трамвая долго нет, потом возмущаемся, если трамвай медленно едем; а кто-то возмутится, что в трамвае шумно, или пыльно, или холодно, или жарко, или окна настежь и может продуть… Приятно ли трамваю, везущему нас, слышать все это? Ответ очевиден. И потому каждый день, стоя на трамвайной остановке, я вижу появляющееся из-за поворота грустное лицо трамвая, заплаканные, даже когда нет дождя глаза-фары; и облик его навевает и на меня печаль. Однако все равно трамвай идет, идет, идет…

И лишь однажды в городе случилось действительно страшное событие: городское начальство почему-то решило ликвидировать трамваи с городских улиц. Почему? Сами власти говорили о том, что трамваи ездят очень шумно и очень изнашивает своим ходом близлежащие дома; народ же судачил о том, что городскому начальству за уничтожение трамваев заплатили владельцы маленьких желтых автобусов, в последние годы заполонивших наши улицы и желающих размножаться и впредь.

Возможно, что-то из этого и было правдой. Но от принятого властями города решения больше всего расстроились старики, ведь именно трамваи, а не маленькие желтые автобусы возили их, когда возникала необходимость им, старикам, куда-нибудь ехать. Однако не столько личные проблемы расстроили стариков, в большей степени расстроило их то, что трамваи могут обидеться. У трамвая ведь есть душа! Ну, поверьте, нельзя, никак нельзя их обижать. Нельзя наносить обиду тому, кто верой и правдой служил тебе все эти годы и вдруг по каким-то причинам теперь в его услугах не нуждаются.

Но градоначальнику и его помощникам не было до этого никакого дела. Раз утром градоначальник издает приказ: трамваям оставаться в трамвайном парке, а рельсы по всем городу снять. Когда рельсы были уже сняты, то рабочие пришли в трамвайный парк: велено было рабочим пустить все трамваи, находящиеся в парке, пустить под пресс и отправить на переплавку, чтобы потом из полученного металла можно было наделать много маленьких желтых автобусов. Те рабочие, что были помоложе, просто отказались выполнять этот приказ и немедленно уволились; более же старшие боялись начальства — так уж были они воспитаны — и потому стали приводить приговор несчастным трамваям в исполнение; сами рабочие плакали при этом, но начальников ослушаться не могли, рассуждая так: молодым хорошо, они найдут себе без труда работу, а кто возьмет на работу нас, стариков? Нет, терять эту работу нам никак нельзя…

Так рассуждали старики. И хоть и были с начальственным указом не согласны, а дело свое делали. И к вечеру того же дня все трамваи из парка были отправлены под пресс и на переплавку. Все, да не все. Когда стали сверять по описи, то не досчитались одного трамвая. Согласно всем реестрам он был в трамвайном парке вместе со всеми другим трамваями, но под пресс его не посылали и в депо его тоже не обнаружили. Словно крылья у трамвая этого выросли и улетел он, чтобы избежать пресса и переплавки. Ведь вряд ли трамвайная душа сможет жить в маленьком желтом автобусе, который получится из переплавленного металла. Когда одного трамвая не досчитались, то не на шутку испугались старые рабочие, страх этот оказался даже сильнее страха перед начальством, воспитанного в рабочих десятилетиями. Побросали старые рабочие инструменты и убежали из трамвайного парка прочь, даже ничего не сказав своему начальнику.

Признаться, и сам начальник рабочих испугался по-настоящему. Но он дождался конца смены и только после этого пошел домой. В городе уже почти наступила ночь, на улицах горели редкие фонари, но даже в их тусклом свете было хорошо заметно отсутствие рельсов на асфальте. У начальника рабочих на душе от этого стало совсем скверно. Он всю жизнь от самого рождения живет в городе, он настолько привык к рельсам, что теперь стало ему казаться, будто вместе с рельсами лишился он чего-то родного, привычного, близкого. В таких печальных мыслях шел он по городу в сторону дома, как вдруг услыхал за спиной у себя приближающийся стук трамвайных колес. «Как хорошо, — подумал начальник рабочих, — час поздний, а трамвай еще ходит. Значит, не придется мне идти пешком до дома». И только тут до начальника рабочих дошло, что не может сегодня нигде в городе быть никакого стука трамвайных колес, потому что, во-первых, колесам не по чему стучать — рельсов-то нет; а во-вторых, и стучать, собственно, об эти рельсы тоже нечему — все колеса вместе с трамваями ушли нынче в переплавку. Все ли? И вот тут по спине начальника рабочих заспешила куда-то горстка мурашек, и холодок побежал по всему телу, и сердце забилось так громко, что, казалось, готово заглушить стук трамвайных колес. Между тем стук этот приближался и делался все отчетливей — ни с чем нельзя перепутать шаги трамвая, даже если очень захочется.

Однако не может же трамвай, пусть даже и выживший в катастрофе, избежавший пресса и плавильной печи, ехать без рельсов! В страхе и трепете стал медленно начальник рабочих поворачивать голову в ту сторону, откуда был слышен стук трамвайных колес; когда же, наконец, голову он повернул, то к ужасу своему, увидел самый настоящий красный трамвай с грустными глазами-фарами. Сомнений не могло оставаться — это был тот самый старенький трамвай, который куда-то исчез сегодня из парка. Только теперь ему были не нужны рельсы — трамвай летел по воздуху. Но при этом строго следовал маршруту. Не было в нем ни вагоновожатого, ни кондуктора, ни пассажиров, однако трамвай все равно шел в сторону конечной остановки, так называемого кольца. Открыв рот, так и стоял начальник рабочих, пока трамвай не спеша следовал мимо него к кольцу. И не один начальник рабочих в ту ночь видел этот трамвай — многие горожане, едва заслышав стук трамвайных колес, выходили на городские улицы и кто с восторгом, а кто со страхом смотрели на плывущий по воздуху старенький трамвай. Наутро же маленькие желтые автобусы по сущностной трусости своей испугались выходить на свои маршруты — они решили, что призрак трамвая (так окрестили маленькие желтые автобусы ночного гостя) захочет отомстить им. Когда же на остановках стали скапливаться горожане, желающие вовремя попасть на работу, заволновалось и городское начальство — ну как народ начнет возмущаться, что нынче нет транспорта? Пытались, используя весь свой начальственный авторитет, уговорить маленькие желтые автобусы выйти на маршруты, но те не поддавались ни обещанным наградам, ни довольно-таки жестким угрозам: не пойдем, и все тут.

И вообще-то эти маленькие желтые автобусы можно было понять — будто и сейчас в воздухе звенел стук колес ночного призрака трамвая. И народ, хоть по натуре был мирный, начал роптать, обвиняя городские власти, что те уничтожили в городе трамваи. Здесь уже испугался сам градоначальник, а вслед за ним испугались и все его многочисленные заместители. И тут уже ничего не оставалось властям города, как срочно издать новый указ: сегодня же восстановить рельсы, а из металла, наплавленного вчера, наделать трамваев. Но кто будет этим заниматься, рабочие же уволились? Так взять их, упросить, уговорить, извиниться наконец. Власти наши умеют извиняться, если им чего-то нужно. А тут было нужно — избежать народного гнева.

Рабочие же — народ отходчивый. Уже к вечеру рельсы лежали на всех маршрутах, а парк был заполнен новенькими трамваями, ожидающими выхода в город. И их фары-глаза были сегодня не столь печальны, как обычно. Но самое любопытное, что когда трамваи посчитали, то их количество совпало с изначальным. Получается, что и трамвай-призрак, счастливым образом избежавший пресса и переплавки, тоже здесь? А может, и не было никакого призрака? Теперь уже никто не ответит на этот вопрос. Важно другое: трамваи вернулись в наш город. И кстати сказать, горожане теперь уже трамваи обижают ну гораздо реже.

Ганс и чудесное стеклышко

Много чему научился юноша Ганс, пока учился в школе: арифметике, географии, физике, химии, родному языку и истории мировой культуры. Как раз на уроке мировой культуры при изучении темы «Мифология» услышал как-то раз Ганс о том, что в далеком океане, где вода такая соленая, как будто ее специально посолили, есть остров — такой зеленый, что зеленее его просто в мире ничего ровным счетом и не найти: ни трава весной, ни листья на дереве возле пруда, ни сукно игрового стола не могут сравниться по насыщенности зеленого цвета с этим островом, что стоит посреди соленого океана.

На том зеленом острове есть сад. Сад этот столь чудесен, что даже легендарный Эдем не сравнится с ним. Говорят даже, что Эдем и исчез с лица земли, узнав о существовании сада еще более прекрасного, чем он. А прекрасным тем садом и был сад на зеленом острове в соленом океане. И чего только в этом саду не росло! И вот в этом саду есть одно дерево, у которого листья совсем круглые. Причем настолько круглые, что круглей ничего придумать даже и нельзя. Приходилось даже слышать такую историю, что когда один мудрый человек прибыл на этот зеленый остров и взглянул на это дерево, то, подивившись абсолютно правильной округлости листьев на нем, он почти тут же придумал колесо.

Колесо, правда, оказалось, пятым, но ведь колесом оно от этого быть не перестало. Но Ганса дерево это заинтересовало не круглыми листьями, послужившими прототипом колеса, а тем, что находится на самой макушке дерева. А на самой макушке этого зеленого дерева находится красный мешок. Этот мешок в своей красноте краснее заката, краснее огня и краснее Красного моря. Впрочем, не краснота мешка привлекла Ганса, привлекло Ганса содержимое этого красного мешка. В мешке же том красном, висящем на макушке дерева с идеально круглыми листьями, растущего на зеленом острове, стоящем посреди самого соленого в мире океана, находится шкатулка. Шкатулка эта сделана из чистого золота, украшают крышку ее изумруды, а внутри отделана шкатулка рубинами.

Считается, что эта шкатулка — самая дорогостоящая из всех шкатулок, существующих в мире. Но цена шкатулки Ганса интересовала не так, как ее содержимое. Согласно услышанному на уроке, в той шкатулке из чистого золота, под крышкой с изумрудами и среди рубинов лежит бриллиантовое яйцо, величиной никак не меньше яйца гусиного. Внутри этого бриллиантового яйца легко умещалась платиновая коробочка. Внутри же платиновой коробочки лежит самое обыкновенное на первый взгляд прозрачное стеклышко. Но если взять это стеклышко и в полнолуние посмотреть правым глазом сквозь него на луну, то тогда можно будет увидеть живущего там человека.

И вот с той поры, как Ганс, будучи еще школьником, узнал, что на земле есть очень соленый океан, в котором есть очень зеленый остров, на коем среди множества растений есть дерево с очень круглыми листьями, на вершине этого дерева расположился очень красный мешок, внутри которого находится шкатулка из чистого золота, а в той шкатулке — бриллиантовое яйцо, в яйце же коробочка из платины, и в коробочке обычное стеклышко, сквозь которое можно увидеть лунного человечка.

Как узнал об этом Ганс, так появилась у него мечта — найти это стеклышко и посмотреть через него в полнолуние на луну правым глазом, чтобы увидеть человечка с луны.

До самого окончания школы Ганс мечтал, а когда школьные годы прошли и Ганс стал юношей, то почти сразу же и решил отправиться на встречу со своей мечтой, то есть на поиски этого чудесного стеклышка. Вышел из дома юноша Ганс ранним утром, а к обеду уже стоял на берегу океана. Достаточно было лизнуть океанскую волну, чтобы понять: это действительно самый соленый океан в мире. Весь остаток дня и всю ночь плыл Ганс по бурному соленому океану, плыл на лодке, которую одолжил у старого лодочника. Лодка оказалась крепкой, и ранним утром, когда солнце еще только начинало простирать к небу первые лучи свои, добрался Ганс до острова.

Не узнать остров было просто невозможно: ничего более зеленого не только Ганс, но и вообще никто никогда в жизни не видел. Ганс ступил на долгожданную землю своей мечты. Сколько же вокруг было всяких растений — и деревьев, и кустарника, и трав, и цветов! Ничего более прекрасного Ганс в своей жизни не видел. А вскоре увидел он и дерево. Ганс сразу понял, что это именно оно — ни у какого дерева во всем мире нет таких абсолютно круглых листьев. Дерево оказался весьма ветвистым и Гансу — юноше физически развитому — не составило труда в считаные минуты забраться на самую макушку этого дерева. Конечно, там поджидал Ганса тот самый мешок — ну очень красный. «Да, — подумал Ганс, — Марс и в августовскую полночь не столь красен, как этот мешок».

Когда же Ганс прямо на макушке дерева раскрыл мешок, то нашел внутри него, как и предполагал, шкатулку — ту самую, из чистого золота. С крышки смотрели на Ганса изумруды, а когда Ганс открыл крышку, то смотрели на юношу уже рубины. И те и другие понравились Гансу, но взял он то, ради чего пришел сюда — бриллиантовое яйцо. Яйцо очень просто открывалось, разделяясь на две половинки. И там, между этих половинок, на самом деле была платиновая коробочка — маленькая, но при этом тяжеленькая.

Ганс нашел крышку, надавил на нее, и коробочка открылась. Там лежало заветное стеклышко, о котором так мечтал Ганс все эти годы, то есть наполовину мечта его сбылась — стеклышко было у него в руках. Теперь предстояло только осуществить вторую половину мечты: дождаться полнолуния и посмотреть правым глазом через это стеклышко на луну.

Ганс положил платиновую коробочку в бриллиантовое яйцо, бриллиантовое яйцо в золотую шкатулку золотую шкатулку в красный мешок. Красный мешок повесил Ганс на его исконное место на макушке дерева с круглыми листьями. И только после этого стал юноша спускаться.

С благодарностью покинул он прекрасный зеленый остров, на той же лодке переправился через очень соленый океан и через день был у себя дома. А еще через день наступило самое настоящее полнолуние. Ганс очень волновался, ведь его самой давней и заветной мечте нынче предстояло перестать быть мечтой. И вот Ганс видит полную луну. Сколько раз видел он уже полнолуние за свою жизнь! Но это было самым долгожданным. Ганс аккуратно берет стеклышко, прикладывает к правому глазу и смотрит на луну только через это стеклышко. Да, на луне действительно есть человечек. Что же он делает? Чем сейчас этот лунный человечек занят? Ганс всматривается и пытается понять. А когда понимает, то удивлению Ганса нет предела — лунный человечек сквозь свое стеклышко смотрит сюда, на Землю.

И видит Ганса, смотрящего с Земли на него. И тогда Ганс помахал лунному человечку рукой. А лунный человечек помахал своей рукой в ответ Гансу. И оба они улыбнулись, озарив своими улыбками и всю Землю, и всю Луну. И пусть пока только на миг, но вся Вселенная сделалась от этих улыбок краше.