Притчи, приносящие здоровье и счастье

Мойша Хаим и демон Асмодей

Все евреи в Вильне знают Мойшу Хаима как купца честного, слово которого, как камень, крепко. И сам Мойша Хаим — мужчина крепкий и сильный, как молодой дуб в той роще, где любит собираться молодежь солнечными майскими деньками. И все евреи Вильны в том году гуляли на богатой и веселой свадьбе честного купца Мойши Хаима и красивой вдовушки Леи.

Но отнюдь не все евреи Вильны знают, что не всегда был Мойша Хаим крепким и здоровым, как молодой дуб, и богатым он тоже был не всегда. А вот что всегда было у Мойши Хаима, так это не здоровье и деньги, и не его всем евреям и гойским купцам известная честность, а любовь его к Лее. С юности заглядывался Мойша Хаим на хорошенькую Лею, да был он таким больным и бедным, что оставалось ему только мечтать о ней. А Лея и не думала о Мойше — зачем был ей нужен нищий, который с постели только и вставал, чтобы с трудом дойти до синагоги, где он служил певчим. Вот такой был Мойша больной! Лея же рано вышла замуж за Илию, что служил кассиром у богача Беньямина, а когда овдовела, ее уже поджидал Мойша Хаим, здоровый и крепкий, как молодой дуб, и богатый, само собой разумеется.

Если вам интересно, что произошло с Мойшей Хаимом и как он стал тем, кого знают сейчас все евреи Вильны, и почему был тем, о котором мало кто в Вильне вспоминает, спросите у него, и пусть он сам вам расскажет. Да вот только загвоздка тут в том, что не любит Мойша Хаим рассказывать о себе, и не из скромности, как может показаться кому-то, кто знаком с ним неблизко, а потому, что не всякий любит говорить о своих ошибках, даже если ошибки эти совершены были по незнанию или опрометчивости.

Как я узнал историю Мойши Хаима? Да он сам мне ее и рассказал, как раз и рассказал из-за того, что сделал я ошибку, причем по незнанию. Не в назидание рассказал, а от раздражения сильнейшего. Умудрился я разозлить всегда спокойного Мойшу Хаима, да зато и услышал его историю. Да только запретил он мне передавать ее людям, потому что не хотел, чтобы знали они о его прошлом. А дело было так.

Послала меня моя Сара к Мойше Хаиму занять у него денег под залог. У Мойши Хаима многие евреи Вильны в долг берут под залог, потому что честный он человек — никогда процента не требует, а залог оценивает по справедливости. Прихожу я к Мойше Хаиму, протягиваю ему тещино ожерелье золотое и говорю: «Оцени вещь, уважаемый Мойша Хаим, потому что доверяю я тебе, и жена моя Сара доверяет, и все евреи в Вильне знают тебя как честного человека, чье слово твердо, как камень!» Поначалу слушал Мойша Хаим мои слова благосклонно, ожерелье разглядывал, да как только начал я его честность расхваливать, как отшвырнет уважаемый Мойша ожерелье, вскочит, ногами затопает, да и закричит на меня, чтобы, мол, убирался я из его дома и чтобы, значит, ноги моей никогда в нем не было, а ожерелье свое забирал с глаз долой, чтобы никогда глаза его, Мойши Хаима, не видели ни меня, ни этого ожерелья, не то он, Мойша Хаим, за себя не ручается.

Не стал я дожидаться, пока уважаемый Мойша перейдет от слов к делу, и припустил из его дома что было духу. Да только далеко я не убежал: как представил, что скажет мне моя Сара, когда я принесу обратно тещино ожерелье и не принесу денег, то и поплелся назад, к дому уважаемого Мойши Хаима. А здесь следует сказать, что все кумушки Вильны уважают мою Сару за то, что она лучше всех умеет браниться. Вернулся я к дому уважаемого Мойши, да и слышу, что все еще бушует купец, вот и присел в сторонке — думаю, дождусь, пока успокоится Мойша, тогда и пойду к нему снова денег под залог просить.

Сижу я так в сторонке и слышу, как ругается Мойша: «Слово, как камень! Идиот! Как камень! Знал бы он, как из-за камня этого я..! Да если бы..! Из-за этого камня я тридцать лет песком осыпался!». Вот стал Мойша успокаиваться, уже не ругается на чем свет стоит, а говорит тише, но я пока слова-то разбираю — любопытство меня взяло: «А и камень червяк точит, — ворчливо так говорит, — а мое слово никакому червяку не по зубам». Тут не выдержал я — так захотелось узнать, о каком камне речь идет, да при чем тут червяки и как это Мойша песком осыпался, что постучался в дверь дома, к тому же Мойша уже явно утихомирился.

Мойша Хаим и правда впустил меня к себе в дом и хотя и смотрел исподлобья, но ожерелье взял и дал под него денег, как обычно, честно оценив золотую вещицу. Робел я перед гневом уважаемого Мойши Хаима, да любопытство мое оказалось сильнее робости, тем более что деньги за ожерелье были уже у меня в руках и моя Сара была мне не страшна.

— Скажи, уважаемый Мойша Хаим, — обратился я к своему кредитору, одновременно думая, как бы так деликатно выразиться, чтобы про камень не упомянуть да снова не ввести Мойшу во гнев, — как же ты тридцать лет песком осыпался?

Понурился Мойша Хаим, опустился в глубокое кресло и молча мне на другое рядом указал. Я сел и тоже замолчал — ждал, пока Мойша заговорит сам.

— Вижу, любопытен ты, Шмуль, а это хорошо — любопытство ведет к знанию, а знание спасает от многих несчастий. Если бы я, Мойша Хаим, был в юности любопытен и хотел бы учиться, чтобы больше знать, не случилось бы со мной того, что случилось.

И рассказал мне уважаемый Мойша Хаим, что, когда он был совсем мальчишкой, но уже закончил обучение у ребе Авраама, звал его ребе остаться певчим при синагоге — очень уже красив был голос юного Мойши — и изучать Каббалу, которая, как известно, открывает тем, кто не жалеет сил на ее изучение, все тайны мирские. Ребе Авраам, как объяснил мне Мойша Хаим, был великим ученым и знал буквально все на свете, так что учиться у него счастьем бы было для любого, да не оценил юный Мойша своего счастья. «Не был я любопытен, — сказал мне Мойша Хаим, — ничем не интересовался, кроме купеческого дела, и все мирские тайны вместе казались мне пустой болтовней».

Мойша собирался продолжить дело отца своего, а отец Мойши был купцом. Как-то раз послал Мойшу отец с поручением к своему коллеге по торговому делу, и хотя путь от Вильны был не близок, юноша отправился один. Мойше было тогда всего пятнадцать лет, но отец спокойно отпускал парня одного, потому что считал, что еврейский купец должен быть готов к любым опасностям и уметь находить выход из любой ситуации так, чтобы ни зверь, ни человек, который часто для еврейского купца намного страшнее дикого зверя, не принесли ему неприятностей. К встрече со зверем и злым человеком подготовил Мойшу отец, а вот к той встрече, что произошла, когда юноша возвращался в Вильну, не подготовил, да и не мог бы. Вот ребе Авраам, тот бы мог, но Мойша не захотел учиться у ребе.

Итак, юноша, успешно выполнив поручение отца, возвращался поздним вечером обратно в родную Вильну. И тут прямо на дороге перед ним встала маленькая крестьянская старушонка — непонятно, откуда и взялась, как будто из-под земли вылезла или с неба свалилась. Примерно так оно и было, да ведь Мойша об этом не знал, он только и успел натянуть поводья своего коня, чтобы не сбить старушонку.

А уж и страшная она была, эта старуха! Глаза все в морщинах, как будто в песке утонули, а сами зеленоватым светом отливают; носище — длинный, прямой, как у аиста; рот, наоборот, кривой, а зубы во рту в два ряда растут, и все — зеленые. Такой была на самом деле эта старуха, и если бы такой увидел ее Мойша, то ничего бы с ним не случилось. Увидел же Мойша маленькую щупленькую старушонку в крестьянских одеждах и предложил подвезти — жалко ему стало, что старушке придется одной ночью пешком идти. Залезла старушка в повозку, а конь Мойши вдруг как захрапит! И встал на месте! Долго уговаривал коня Мойша, наконец, тот неохотно тронулся. Едут они, едут, Мойша коня погоняет, а старушка — за спиной парня. Мойша попытался было поговорить с бабушкой, да старуха что-то прошамкала в ответ, чего парень не разобрал, вот он и оставил ее в покое. И почти уже подъехали они к Вильне, как показалось Мойше, что старуха за его спиной зубами поскрипывает да так шмыгает, как будто принюхивается к чему. Обернулся парень и увидел и глаза, в морщинах, как в песке, утонувшие да зеленоватым светом отливающие; носище, прямой и длинный, как у аиста; а рот, наоборот, кривой, а зубы во рту в два ряда, и все — зеленые! И шмыгает длинный прямой носище, принюхиваясь к нему, Мойше, а рот с двумя рядами зеленых зубов недвусмысленно тянется к его шее! Сейчас уже вцепится в него! Мойша почти услышал, как хрустнули позвонки в зеленых зубах!

Закричал тут Мойша слова молитвы, а сам хлещет старуху кнутом своим, которым он коня погонял, хлещет, а старуха все растет, растет и вот уже нависает над Мойшей, кривой рот раскрывает, зелеными зубами щелкает! И пришел бы конец тут юноше, если бы не молитва, которую Мойша кричал. Вы не подумайте, Мойша не был неучем, он успешно учился в школе, иначе бы ребе Авраам не позвал его изучать Каббалу, и все главные молитвы Мойша прекрасно помнил. Так вот, обожгло молитвенное слово страшную старуху, свалилась она с повозки, с ненавистью взглянула на Мойшу и прошипела: «Пусть та песчаная насыпь станет скалой каменной, а кости твои — песком!» — и тут же увидел Мойша, как огромная песчаная насыпь перед Вильной превратилась в серый камень, а сам почувствовал слабость во всем теле, да такую, что с трудом вожжи в руках удерживал. Старуха же между тем продолжала свое шипение: «И пусть осыпаются твои кости песком, пока сей камень в песок не обратится».

Договорив последнее слово, страшная старуха исчезла, а Мойша тихонько тронул поводья и медленно направился в город. Если бы было Мойше любопытно то, чему собирался обучить его ребе Авраам, то узнал бы он от ребе, что живет в черных густых лесах страшное чудовище по прозвищу Лилит Черная Луна. Говорят, в молодости Лилит Черная Луна была прекрасна, но, прожив не одно тысячелетие, состарилась и утратила свою красоту. И такая злоба взяла Лилит из-за утраты своей красоты, что превратилась она в ведьму-призрак и стала еще страшнее. Теперь является она ночью припозднившимся путникам, юнцам безусым — той старушкой, которой стала, прожив не одно тысячелетие, а зрелым мужам — прекрасной женщиной, какой была, пока не пришла к ней старость. Она вгрызается человеку в кости и грызет их, пока он не умирает, и страдания ее жертв еще усиливаются, потому что, терзая их, принимает Лилит Черная Луна свой истинный облик страшной ведьмы-призрака. Вам кажется, что Мойша Хаим легко отделался? Ничуть не бывало.

Проклятие Лилит Черной Луны вовсе не лучше, чем страшная смерть от ее зубов, потому что превращает жизнь человека в сплошную пытку. Пусть не сама Лилит, но ее проклятие грызет кости человека, и каждое движение дается ему с огромным трудом, а по ночам адские боли не дают ему уснуть, и может продолжаться это долгие годы. Мойша Хаим заболел, он уже не каждый день вставал с постели, а когда вставал, то еле-еле переступал ногами, да и сон не приносил ему облегчения, потому что прерывался болями. От горя вскоре скончались родители Мойши, и дело отца его быстро пошло на убыль, потому что некому стало им заниматься, а вскоре от него ничего не осталось.

Теперь Мойша, когда мог ходить, проводил дни в синагоге, где пел в хоре, ведь голос его от проклятия Лилит не пострадал, и изучал Каббалу. Как-то раз солнечным летним утром с трудом Мойша встал с постели, с трудом вышел из своего дома, чтобы добраться до синагоги, да не хватило у него сил. Сел он недалеко от своего дома, как раз там, где я сидел, пережидая гнев уважаемого Мойши Хаима, и прикрыл глаза, мечтая о том, что пройдет мимо хорошенькая Лея да и улыбнется ему.

— Эй, человек, ты живой еще? — голос, которым окликнули задремавшего было на солнышке Мойшу, ничуть не походил на нежный голосок Леи, Мойше даже глаза открывать не хотелось. Однако все-таки глаза он открыл и увидел перед собой человека страшного, похуже Лилит: с телом, полностью прямыми красными волосами заросшим, и одежды не надо, а кожа на лице — как у арапа, черная да блестящая.

— Ты кто такой будешь? — спросил прохожего Мойша.

— Я демон Асмодей, — ответил ему прохожий, — я по свету хожу, народ Израилев во грехи ввожу, чтобы весь мир осудил народ Израилев и Сам Господь отрекся бы от него.

— Асмодей, скажи, а тебя кто-нибудь слушает, такого безобразного?

— Так это я тебе в своем истинном обличье явился, потому что жить тебе осталось всего год, и для тебя мне стараться незачем, а люди во мне видят то, что им особенно дорого, а то как же их в соблазн ввести!

Обрадовался Мойша, что через год прекратятся его муки и успокоится душа, и не жалко ему было молодой своей жизни, потому что болезнь измучила его. И тут вспомнил он, что недавно рассказал ему ребе Авраам, и обрадовался еще больше — проснулась в его душе надежда. Ребе Авраам же рассказал Мойше, что живет у демона Асмодея в царстве его подземном алый червь Шамир. Этот алый червь Шамир камень жует и в песок переваривает, его даже царь Соломон использовал, чтобы построить Храм, потому что Господь запретил при постройке Храма прикасаться к камню железом. Осталось только Мойше уговорить Асмодея одолжить ему алого червя Шамира, тот сгрызет скалу, переварит ее в песок, и кости Мойши сразу окрепнут.

— Асмодей, — осторожно так обратился Мойша к демону, — а одолжи мне своего алого червя Шамира ненадолго? Ты сказал, что мне жить год осталось, а он скалу сгрызет, в песок переварит, и я поправлюсь.

— А что ты мне за это дашь? — демон же — он на то и демон, чтобы никому не помогать, по крайней мере, без собственной выгоды.

Столковались Мойша с Асмодеем о своеобразных процентах от того времени, что отпущено Мойше: Мойше жить осталось двенадцать месяцев, и двенадцать месяцев алый червь Шамир будет грызть камень скалы, а Мойша — мучиться от болезни. Через двенадцать месяцев камень песком рассыплется, а Мойша поправится, но станет после этого деньги давать под залог, обманывая людей и забирая у них вещи по малой стоимости. И все люди будут плохо думать о Мойше, а по нему судить и о других евреях. Если же алый червь Шамир поторопится, то, кроме этого, придется после смерти Мойше в аду томиться столько времени, насколько раньше закончит Шамир свою работу: если справится Шамир за одиннадцать месяцев, то томиться в аду душе Мойши один месяц, а если алый червь за день поспеет, то — одиннадцать месяцев и двадцать девять дней.

И вызвал тогда Асмодей алого червя Шамира из своего подземного царства. Шамир камень грызет, Асмодей в доме Мойши сидит — ждет, а самого Мойши нет — он ушел к ребе Аврааму, чтобы одолжить у него денег — Мойша помнил, каким способом царь Соломон обманул демона Асмодея. Алый червь Шамир справился за один день, и гореть бы душе Мойши в аду одиннадцать месяцев и двадцать девять дней, то есть почти столько же, сколько самым великим грешникам (известно, что только самые великие грешники горят в аду двенадцать месяцев), если бы не уроки ребе Авраама. Мойша от ребе Авраама знал, что царь Соломон опоил демона Асмодея и наложил на него цепь с Божественными печатями, тем самым подчинив себе. Мойша же не собирался так поступать с демоном — он учился у отца быть честным купцом и уговор нарушить не мог. Но и следовать уговору не собирался — не хотел Мойша ни в аду гореть, ни людей обманывать.

Купил Мойша Хаим на деньги, одолженные у ребе Авраама двенадцать бочек красного вина, и приказал доставить их к своему дому, где ждал его, как вы помните, демон Асмодей. Асмодей же, как увидел бочки с вином, так сразу и вспомнил, как обманул его царь Соломон, но вспомнил демон и божественный вкус благородного напитка, и веселье, которое приносит вино. Вот и решил Асмодей, что Мойша — не царь Соломон, недаром прозванный мудрейшим из мудрых, никогда Мойше не обмануть демона, так что почему бы не продать один из месяцев адских мук Мойши за бочку этого прекрасного вина?

А Мойша, как мы знаем, и не собирался обманывать демона. Он охотно продал бочку вина за месяц своих мучений. Как он и думал, одна бочка только раззадорила Асмодея, поэтому он продал вторую бочку за второй месяц своих мучений, за ней была третья, потом четвертая, и так все двенадцать месяцев выкупил Мойша Хаим у демона, и от двенадцатой бочки осталась одна кружка, потому что, как мы помним, не ровно двенадцать месяцев должна была мучиться в аду душа Мойши, а одиннадцать месяцев и двадцать девять дней.

Утром проснулся демон Асмодей, а голова трещит, в глазах — муть сплошная, тело наизнанку выворачивает, и худо ему так, как только раз было, тогда, когда опоил его вином царь Соломон. И только одно может помочь несчастному демону — кружка того же вина. А тут и Мойша — здоровый и свежий, и такой довольный, что готов даже поднести демону эту кружку вина… да с одним условием: не надо будет Мойше людей обманывать. Что было демону делать? Выпил он вино, забрал своего алого червя Шамира да и убрался в свое подземное царство.

Мойша же восстановил дело отца — было бы здоровье, а купеческое дело Мойша знал и любил. Но и науку у ребе Авраама он не оставил, потому что научила его жизнь, что случается порой то, что без мудрости книжной никак не осилить. А как овдовела Лея, так Мойша Хаим женился на ней, но вы это и сами знаете, потому что все евреи Вильны гуляли на его свадьбе.

Так что живет теперь Мойша Хаим, честнейший человек, здоровый и крепкий в свои пятьдесят лет, как молодой дуб, и горя не знает, только процентов ни с кого не берет да очень не любит упоминания о камнях. Если кто из вас решится выведать у него его историю, так вам надо про камни упомянуть, он разозлится, да, глядишь, что и узнаете, как я узнал.

— Дядя Шмуль, а мы все знаем про Мойшу Хаима!

— Да как же вы узнали, ведь он никому, кроме меня, никогда…

— А ты ее нам сейчас сам рассказал, да и не заметил!

А ведь верно, рассказал. Вот вырвется у меня слово, за ним — другое, а там уже и история готова. Как бы теперь не прогневался на меня Мойша Хаим да не перестал одалживать деньги под залог! Но да он никогда не узнает, что разболтал я его историю, если, конечно, слово за слово… Нет, ни за что ему не признаюсь, а не знаю даже, что услышу тогда от моей Сары!

Чтобы кости не ломались

И спина к земле не гнулась,

Были гибкими суставы,

Мышцы радостно играли

Под упругой юной кожей,

Постарайся утром ясным

Солнце алое увидеть,

Или на закате алом

Солнце на ночь проводи.

Солнечная бабушка

Слышал я от людей захожих — от коробейников да купцов заезжих, да от странников Божьих, — что где-то далеко от Лопатней бескрайнее море омывает серебряными волнами своими золотой песчаный берег. И выносят серебряные волны на желтый песок желтые кусочки янтаря. Стоит на берегу моря город Кенигсберг, и каждым утром дети и девушки Кенигсберга отправляются на желтый песчаный берег. Они ищут кусочки янтаря, чтобы талантливые мастера сделали из них бусы, браслеты и серьги, которые так любят девушки Кенигсберга и заезжие купцы.

Мастер Ганс не делал бус, браслетов и серег, но и за его работу охотно платили золотые монеты и богатые бюргеры Кенигсберга и заезжие купцы. Мастер Ганс делал из янтаря фигурки людей и животных, и все жители Кенигсберга, и заезжие купцы знали, что янтарные фигурки мастера Ганса непростые. Помогают они своему владельцу от беды избавиться. В Кенигсберге рассказывают, что шел как-то мастер Ганс по Ратушной площади и темно было у него на душе, потому что принес он своему заказчику янтарную фигурку-лягушку, а тот неожиданно умер, и осталась лягушка у мастера. А на Ратушной площади сидел нищий, и такой у него был жалкий вид, что рука мастера невольно потянулась к карману. Потянуться-то потянулась, да что толку, — не было в кармане денег, ведь мастер Ганс не продал янтарную лягушку. Денег не было, зато лягушка была, ее-то и подал мастер нищему.

Янтарные фигурки мастера Ганса ценились дорого, и янтарная лягушка принесла нищему столько серебряных монет, что не сидел он больше на Ратушной площади, а сам, проходя через нее, охотно подавал милостыню своим бывшим товарищам.

Янтарные фигурки мастера Ганса радовали людские сердца, и много в Кенигсберге можно услышать историй про то, как помогали они своим владельцам. Каждая фигурка, казалось, знала свою судьбу и всегда оказывалась с тем человеком, для кого она предназначена Богом. Вот лягушку ту мастер для одного человека делал, а попала она к другому, которому оказалась нужнее. Историй много, а я расскажу вам одну, о солнечной бабушке — янтарной фигурке, которую любил мастер Ганс больше других своих поделок, потому что светилась фигурка солнечным светом, и улыбка была у янтарной бабушки солнечной.

Наши Лопатни — село необычное, и люди в Лопатнях непростые живут. Я рассказывал вам, что сам Ермак Тимофеевич родом из села Лопатни? Тот самый казак, что для России Сибирские земли открыл? Рассказывал, помню. А еще у нас в Лопатнях жил раньше колдун Мантул. Как он сам колдуном стал, вам расскажут у Васьки Шевцова, если придете к нам в Лопатни на Никольскую братчину, когда мы с мужиками пиво варить начинаем, а мне сейчас про Мантула говорить недосуг, потому что не из-за него история эта приключилась, а из-за Пахома, которого Мантул этот колдовать научил.

А здесь надо сказать, как Мантул Пахома колдовать научил, чтобы вам понятно стало, что за человек был этот Пахом. Пришел, значит, Пахом к Мантулу и говорит:

— Дядька Мантул, научи меня колдовать!

— А не забоишься? — страшное дело колдовство-то черное.

— Не забоюсь, научи, дядька Мантул!

— Ты палку сруби с олешины [2], а как к полуночи время подойдет, так и иди на росстани [3], где дорога на Клинищи с дорогой на Забродье пресекается, да в самую полночь палку эту в небо бросай. Как бросишь, так беги до дому, не оглядывайся, и, как добежишь, калитку захлопни. Только, как пойдешь на росстани, крест с себя сними.

Сделал все Пахом, как Мантул ему указал, а как палку в небо бросил, так застонал ночной воздух жалобным голосом, и показалось Пахому, что само небо горькими слезами заплакало. Испугался Пахом, да и побежал до дому, не оглядываясь, а за ним — погоня, да и не зверь лесной, не человек лихой, а нечисть всякая, которую, не дай бог, никому и во сне увидать, и наяву повстречать — такая она страхолюдная! Как и успел Пахом до своего двора добежать, про то он не сказывал, а я так думаю, что и сам не знал. Как калитку захлопнул, так вся нечисть, что за ним гналась, о калитку с разбега шмякнулась, покрутилась вокруг, а во двор не вошла — не по силам нечисти через калитку войти.

Знающие люди говорят, что, как Пахом палку в небо бросил, убил он палкой этой своего ангела-хранителя. Я сначала сам не верил этакой-то страсти, да никто с тех пор на Пахоме креста не видал, и церкву нашу Николы Милостивого Пахом стороной обходил, и к батюшке нашему отцу Владимиру никогда не захаживал, а как сам батюшка до Пахомова двора пришел, так прогнал его Пахом, спасибо, что собак не спустил.

Недобрики, как только Пахом колдуном стал, приходили к нему работы требовать. Раз пришли:

— Давай, дядька Пахом, нам работы!

— А задавите овцу у Якима.

Наутро же у Якима во дворе бабы завыли, все Лопатни слышали: овца головой в плетне застряла, да и задавилась. Теперь вы поняли, что за человек этот Пахом? Колдун он черный, живет бобылем на краю села, в церкву не ходит, с людьми не знается, да и люди его боятся. А живет богато, откуда же у Пахома богатство, о том он не сказывает, да люди молчать не будут — ходят слухи и у нас в Лопатнях, и в других деревнях и селах, и, говорят, знают о Пахоме и его богатстве даже в городе, а я так думаю, что у городских другие заботы, как только нашим, деревенским, кости перемывать. Да не о Пахомовом богатстве сейчас речь.

Жил у нас на селе парень, Федором его звали. Всем хорош был парень: и работник знатный, и весельчак отменный — на Святки самые смешные шутки выкидывал, и ни одна беседа без Федьки-скрипача не обходилась. Я вам не сказал, что Федька так на скрипке резал, что у парней и девок ноги сами в пляс пускались? Так теперь и говорю. И собой был Федька хорош — волос русый кольцами вьется, в серых глазах смешинки золотыми искорками сверкают, да и телом крепок, хоть и ростом не сказать, что высок. Да девкам-то не аршином парня мерить — любили девки Федора-скрипача, и не одна, знаю я, по нему сохла. Да только Федька-скрипач хоть и любил гулянки, и на девушек весело поглядывал, да ни на кого особо внимания не обращал, кроме Ольги Кузьминой. И не то что Ольга краше прочих девок была, ладненькая да беленькая, а больше и ничего такого в ней нет, а вот запала парню в душу. Да и Ольге Федька по сердцу пришелся, так что сыграли свадьбу и жить бы молодым да радоваться, если бы не пришлось им горе мыкать. Чтобы после свадьбы жизнь шла без нужды да беды, свадьбу надо правильно управить, ничего не забыть, всех гостей уважить да молодых от порчи и дурного глаза уберечь. Вот и повелось издавна в наших местах приглашать на свадьбу колдуна, чтобы защитил он молодых от злых людей да от недобриков. И так все делали, потому что не позвать колдуна на свадьбу — нанести ему обиду, а обиженный колдун и за грех не посчитает молодых извести. У нас поговаривают, что в Клинищах не позвали на свадьбу колдуна, так он всю свадьбу в волков обратил, люди только что в нарядных одеждах, песни поют, да и тут же серым мехом обросли и в лес умчались. А в Забродье как-то своего колдуна не позвали, потому что на свадьбу приехал дадька молодого из дальних краев, дядька этот тоже колдуном был, да еще посильнее забродского.

Едет свадебный поезд в церкву, а колдун неприглашенный в окошко высунулся и колдует, колдует, портит свадьбу, портит. Тут дядька женихов так сделал, что у колдуна того козлиные рога изо лба выросли, да такие знатные, что и голову обратно не всунуть! Народ — вповалку, да и долго потом еще ту свадебку помнили. Молодые же зажили счастливо, а все потому, что свадьбу хорошо управили и сильного колдуна пригласить не забыли. А вот Федор с Ольгой не позвали Пахома на свадьбу, и не было у них на свадьбе никого, кто бы оказался сильнее Пахома. Не скажу, почему так вышло, а, верно, не научили молодых родители, да и дружка с подбояркой сплоховали. С самих-то молодых спрос невелик, а старшие могли бы подсказать, как сделать, чтобы беды не вышло.

Как обвенчал наш отец Владимир Федора с Ольгой, собралось застолье в доме молодого, люди песни поют, пляшут, а сам Федор будто и не рад счастью своему. Молчит молодой, лицо — мрачнее хмары [4] осенней, на молодую жену глаз не поднимает, только в рюмку и глядит. Невеселая вышла свадьба, а как положенное отгуляли да своими хозяйством зажили, так и житье-бытье невеселым было: запил Федор по-черному, и работа у него из рук валится, и жена молодая тайком слезы утирает, а уж скрипку свою совсем забросил Федька, и стал теперь его народ звать не Федькой-скрипачом, а Федькой-пьяницей. До свадьбы-то Федька горилки и в рот не брал, вот и поговаривали люди, что испортил его Пахом, колдун черный, за то, что на свадьбу не позвали. Правда, те девки, что на Федора до его женитьбы заглядывались, шептались, что не угодила ему молодая жена, да у девок, как все знают, волос долог, да ум короток — никто их слов недобрых не слушал, жалели люди и Федора, и жену его. Отец Владимир и увещевать Федора пытался, и отчитывать от силы нечистой, а все без толку — одолела мужика хмельная болезнь и не стало с ним никакого сладу. Так Ольга зиму промаялась со своим горьким пьяницей, а тут и весна незаметно подошла.

В полях снег уже сошел, но в лесах серели еще промокшие сугробы, и редкому солнечному лучику доводилось пробиться сквозь сосновые кроны. Шел по дороге Божий странник, как в песне поется:

Как и шел да Божий человечек

По белому свету…

Дорога все полями да лугами вилась, да и в лес завернула. Зябко идти Божьему страннику по лесной дороге, серые сугробы не манят отдохнуть на обочине, апрельская сырость до костей пробирает. И каждый солнечный лучик, которому удается пробиться сквозь сосновые кроны, радует сердце Божьего странника улыбкой Господней. Вот сверкнул солнечный лучик да скрылся в вершинах сосен, но оставил кусочек золотого света, точно кто-то в сером сугробе восковую предыконную свеченьку зажег. Наклонился Божий странник разглядеть диво такое, да и поднял с земли янтарную фигурку — солнечную бабушку. Улыбнулась янтарная бабушка страннику солнечной улыбкой, а тот обтер фигурку рукавом, да и сам улыбнулся в ответ.

Ночью, когда спал Божий странник в избе на лавке, на хуторе, где нашел он приют, нашептала ему во сне солнечная бабушка, что сделал ее мастер Ганс в далеком немецком городе Кенигсберге, что стоит на берегу моря, и продал ее мастер купцу из России, да не ее судьба — русский купец. Вот и обронил ее купец на лесной дороге, и лежать бы ей вечно то в сугробах белых, как всю зиму лютую пролежала, то в траве-мураве, если бы не подобрал ее Божий странник. А где оставить ее, то страннику Господь подскажет, потому как и странник — не ее судьба.

Весна в Лопатни долго собирается, да, как соберется, приходит быстро и весело. Как напекут бабы на Сороки пташек медвяных, как покличут ребятишки жаворонков да приманят теми пташечками, так и снег сходить начинает. Зачернеет пахота, верба серебристыми комочками украсится, и вот уже и березки в зеленом пуху, а там, глядишь, и Великий пост на исходе.

Вот и Святая ночь миновала, идет народ из церкви, солнышку радуется. В Пасху на восходе солнышко в небе играет — Воскресенью Христову радуется, золотыми огнями переливается да танцует. Ольга вместе со всеми любуется, как солнышко играет. Пасхальная радость у нее на сердце, и думается бабе, что минует ее горе, как не было — проснется ее Федор, да не к бутылке потянется, а разговеется куличом да пасхой, а на гулянье за скрипку, а не за стакан возьмется. Федька же в церкву не ходил, и как солнышко в Светлое Воскресенье играет, не видел — пьяный дома спал. Забыл пьяница пасхальную радость.

Вместе с нашими на службе стоял захожий человек, Божий странник, вместе с народом он и солнышком пасхальным любовался, а как стали люди по домам расходиться, у Ольги приюта попросил. И как ни неловко ей было своего пьяного мужика гостю показать, не могла Ольга отказать Божьему человеку. У нас в Лопатнях люди захожие частенько на ночлег останавливаются, и у кого бы ни попросили они приюта, никто не откажет странникам, кроме, верно, Пахома-колдуна, да к нему никто никогда и не просится.

Разбудил Федьку золотой солнечный лучик. Продрал мужик пьяные глаза свои и увидел жену, разговляющуюся за праздничным столом с Божьим человеком. Хотел было, как всегда, горелки потребовать, да устыдился гостя. Всю Святую неделю прожил Божий странник у Ольги с Федором, и всю Святую неделю Федор ни капли горилки в рот не брал. А как ушел Божий странник своим путем-дорогою, так Федькина рука сама за бутылкой потянулась. Только вместо бутылки откуда-то оказалась в Федькиной руке теплая янтарная фигурка. Взглянул мужик на солнечную улыбку янтарной бабушки, да и потеплело у него на сердце, и пошел он вместо бутылки свою скрипку искать. Больше Федька не пил, и все у нас в Лопатнях и в окрестных селах и деревнях знали, что как зовут Федора-скрипача на свадьбу или еще на какое гулянье, так наливать ему не надо — непьющий он.

Мастер Ганс в далеком городе Кенигсберге, где бескрайнее море омывает серебряными волнами своими золотой песчаный берег, нет-нет да и вспомнит свою солнечную бабушку, ведь эта поделка ему особенно дорога. Как-то она там? Как живется ей в России, куда увез ее заезжий купец? И неведомо мастеру, что живет его бабушка у нас в Лопатнях, в избе Федора-скрипача, живет и радуется, глядя на счастливую жизнь. Откуда я знаю, что радуется янтарная бабушка? А вы приходите к нам в Лопатни, да и, прежде чем пойдете к Ваське Шевцову, загляните в избу Ольги да Федора, по солнечной улыбке янтарной бабушки сами все и поймете.

Пьяницу нечистый любит,

Приласкает, приголубит —

Будет пьяный горе мыкать,

Не размыкает.

Если ты не будешь пить,

Станет солнышко светить,

Счастье снова улыбнется,

Да к тебе вернется.

Ханский сын

Давным-давно, в те времена, когда Земля не была голубым шаром, как в наши дни, а представляла собой жемчужную сферу, покоющуюся на трех белоснежных слонах, что стояли на огромной гранитно-розовой черепахе, а черепаха свободно плыла в синих просторах Вселенной, в прекрасном городе Бахчисарае правил благородный хан, да удостоит Аллах его душу вечного блаженства в райских садах. Бахчисарай, город, который люди называют «дворцом-садом», и сам красив так, что, верно, построили его те, кто при жизни удостоился лицезреть райские сады Аллаха, а хан Герей был истинно мудрым и благородным правителем Крымского ханства, о чем и говорит его имя: Герей означает «Достойный», и самые древние и мудрые старцы не вспомнят более достойного правителя Крымского ханства, чем хан Герей, ибо, как говорят мудрецы, имя — это часть личности.

И процветал под властью хана Герея прекрасный город Бахчисарай, и славным и счастливым было в те времена Крымское ханство. Множество жен и наложниц хана Герея украшали своей красотой дивные сады ханского гарема, и пусть никто, кроме самого хана, не мог любоваться этой красотой, сады гарема не становились от этого менее прекрасными. И как мирно и счастливо жили люди в Крымском ханстве в те далекие времена, когда правил ими достойный хан Герей, так же мирно и счастливо жили прекрасные жены и наложницы в гареме хана.

Не было здесь обычных для гаремов многих богачей и правителей ссор и склок, не было пустой ревности, потому что мир и покой царят там, где правит любовь. И много храбрых сыновей и прекрасных дочерей росло у достойного хана Герея, ибо лишь самых достойных награждает Аллах сильным потомством, дабы не исчезло в веках имя достойнейших и кровь лучших не ушла в небытие.

Счастливо жили люди под властью хана Герея, но был ли счастлив сам хан? Тот, чьи мысли легки и так быстро улетучиваются из головы, как пар из котла с чумаром, скажет, что счастлив был хан Герей, ведь у него было все для того, чтобы быть счастливым. Мудрый же скажет, что счастье дается Аллахом независимо от богатства и даже от благородства и достоинства, и есть множество причин тому, что порой бедняк, не имеющий ничего, кроме рваного халата, счастливее самого хана. И было так: многие бедняки Крымского ханства были счастливее своего достойного хана.

Хан Герей не был счастлив, потому что одна забота терзала его сердце. Старший его сын и наследник, Дамир, самый любимый сын, сын самой первой и самой возлюбленной жены хана Зульфии, был болен. Болен Дамир был с самого рождения, но, когда он был маленьким, никто при дворе хана, ни лекари, ни мудрецы, ни звездочеты, ни даже сам хан, не замечали болезни мальчика. Зато, когда мальчик подрос, болезнь его стала очевидной всем. Может быть, если бы сразу начали лечить Дамира, избавили бы его от недуга? Об этом никому не ведомо, но Дамир вырос и достиг уже восемнадцати лет, когда и все в ханском дворце, и даже все жители Крымского ханства поняли, что нет исцеления от странной и загадочной болезни юноши. Один-единственный человек не верил в то, что невозможно излечить Дамира, и был это сам хан Герей. Он очень любил своего старшего сына и наследника, поэтому и не верил в то, что тот до конца жизни останется недужным и не сможет стать ханом после смерти Герея.

Странная и загадочная болезнь поразила и тело, и душу юного наследника ханского престола. Дамир был лишен голоса. Нет, он не был немым, но голос его походил скорее на птичий щебет, чем на голос юноши, и мало кто во дворце мог разобрать, что щебечет Дамир, разве что мать его Зульфия да изредка сам хан Герей. И лицо юноши было все изборождено морщинами, а тело было не ловким и сильным, как у братьев его, а вялым и немощным. Когда Дамир был совсем маленьким, на его странности не обращали внимания: морщины на лице будущего хана всем казались детскими, телесная вялость — младенческой слабостью, а птичий голос — милым детским лепетом. Но Дамир рос, а морщины на лице становились все глубже, тело — все более вялым, а голос — все более и более походил на щебетание птицы.

И душа у наследника ханского престола была старческой: ничего не интересовало Дамира, ничего не привлекало его внимания и ничего не любил юноша, кроме того, как лежать на своем ложе и смотреть в расписной потолок. Если же становилось слишком жарко, а в Бахчисарае летом бывают дни такими знойными, что даже в тени садов нелегко обрести желанную прохладу, выходил Дамир в сад, ложился прямо на траву у фонтана и смотрел в небо точно так же, как в расписной потолок.

Как же было не печалиться достойному хану Герею, если видел он доподлинно, что никогда не сможет оставить ханский престол своему старшему сыну и наследнику? Но хан Герей был не из тех, кто предается бессмысленной печали. Когда перестал он надеяться, что придворные мудрецы, лекари и звездочеты избавят его сына от странного и загадочного недуга, тогда призвал он к себе заморских мудрецов, лекарей и звездочетов со всех земель мира исламского.

Что только не советовали хану Герею мудрецы, лекари и звездочеты заморские! Звездочеты, например, твердили, что надо дождаться должного расположения звезд, и тогда юноша исцелится сам. Правда, по их расчетам выходило, что нужное расположение звезды примут лет так через триста, что совсем не утешало хана Герея. К слову, пока хан Герей искал средство исцелить своего сына, Зульфия все глаза выплакала от горя, братья и сестры пытались хоть немного увлечь юного хана играми, а учителя — уроками, и все Крымское ханство переживало за судьбу наследника ханского престола, самому Дамиру было это абсолютно безразлично — болезнь ведь поразила не только тело, но и душу его.

Если звездочеты всю вину в болезни юноши сваливали на звезды, то лекари только и предлагали, что накормить Дамира снадобьями из сушеных змей, а мудрецы утомляли слух хана Герея и сына его Дамира наимудрейшими толкованиями сур Корана. Когда убедился хан Герей, что все мудрецы, звездочеты и лекари мира Ислама бессильны помочь его сыну, прогнал он их из прекрасного Бахчисарая туда, куда глядят глаза их, и призвал лекарей мира христианского, да только те и вместе, и поодиночке одно средство предлагали: пустить юноше кровь. Хан Герей хоть и лекарем не был, и мудрецом себя не считал, но все же понимал, что кровопускание может убить и без того хилого юношу, так что лекарей мира христианского он тоже прогнал из Бахчисарая туда, куда глядят глаза их.

И понял тогда достойный хан Герей, что не помогут ему мудрецы, лекари и звездочеты, пусть даже привезет он их из далеких китайских земель — хан разочаровался в книжной мудрости. А разочаровавшись, вспомнил хан, что еще его старая няня Айша рассказывала про бабушек, которые живут в деревнях и любую болезнь излечить могут. А еще вспомнил достойный хан, что когда он, будучи маленьким, разбивал коленку или нос, Айша что-то шептала над раной, и рана быстро затягивалась, или дула на нос, и кровь останавливалась.

Если бы возможно было поговорить со старой Айшой! Она бы нашла спасение для молодого хана! Но нет воли Аллаха на то, чтобы получил достойный хан совет своей няни — давно покоится Айша в могиле. Однако Айша упоминала каких-то бабушек, что живут в деревнях, да и не может быть, чтобы она одна знала средства от всех болезней! Рассудив так, достойный хан Герей издал фирман [5] о том, что каждый, независимо от звания, положения, богатства, возраста и пола, может предложить средство исцеления для наследника ханского престола, и никому не будет отказано в приеме.

Того же, кто исцелит молодого хана, ждет великая награда. Народ знал своего достойного хана и доверял ему: если хан сказал, что награда будет великой, то так оно и будет, ибо никогда не нарушал хан Герей данного слова. Но на базарах, в харчевнях и чайханах Крыма только и разговору было о том, что же за награда ожидает счастливца. Люди спорили и бранились, заключали пари, иногда и до драк доходило. Кто-то говорил о сундуке, полном золота и драгоценных камней, кто-то — о чудесном корабле, который сам везет по морю своего хозяина туда, куда ему нужно, кто-то… Да мало ли что говорят люди на базарах, в харчевнях и чайханах Крыма! Но лишь один Аллах ведает, где скрывается истина.

И повалил народ валом в прекрасный город Бахчисарай, в дворец достойного хана Герея. И всем был оказан достойный прием, как и гласил ханский фирман, да только никто не смог предложить средства, что хоть немного помогло бы молодому хану. А предлагали и укусы пчел в горло, чтобы голос молодого хана стал человеческим (хан Герей отказался пробовать это средство), и горячие соленые ванны, и заклинания над Дамиром читали, но ничего молодому хану не пошло на пользу: по-прежнему оставался он вялым и телом, и душой, а голос его — птичьим, и мало кто во дворце мог разобрать, что щебечет Дамир, разве что мать его Зульфия да изредка сам хан Герей.

Люди долго жили в ханском дворце, потому что фирман хана обещал всем достойный прием, но все-таки постепенно начали расходиться — всех ждали свои дела, и вскоре не осталось в ханском дворце простых людей, а в сердце достойного хана Герея начала таять надежда.

И вот однажды, в дождливую летнюю ночь, которые хоть и редко, но случаются в Бахчисарае, в ворота дворца кто-то постучался. А здесь надо сказать, что хан Герей приказал дворцовой страже впускать всех, кто хочет войти, в любое время — он все еще надеялся на исцеление сына. Стража впустила во дворец дряхлую старушонку, и ее сразу же проводили к хану Герею, который, несмотря на позднее время, не спал — он раздумывал о судьбе ханства, и о том, кто будет его наследником на ханском престоле.

Хан Герей первым делом приказал дать старушке сухие одежды, потом — накормить ее и лишь после этого снова привести к себе.

— Кто ты? С чем пришла к нам во дворец? — обратился хан Герей к старушке.

— Я пришла исцелить твоего сына, о Владыка! Я знаю средство, которое даст полнокровную жизнь юноше, а нашему ханству — наследника престола.

— Что же это за средство, женщина?

— Я не могу открыть тебе его, о Владыка, но доверься мне, и Дамир вскоре будет здоров.

— Как же я могу довериться тебе? Что только не предлагали мудрецы, лекари, звездочеты и простые люди, чтобы исцелить моего сына! Если бы я доверился всем, моего Дамира уже давно не было бы в живых! Открой мне, женщина, как ты собираешься лечить моего сына, и тогда, если сочту твое средство хотя бы безопасным для Дамира, я допущу тебя к нему.

— Прости, великий хан, пусть я и слышу правоту в твоем требовании, я все равно не могу открыться никому, даже тебе. Но клянусь тебе в том, что, пока я живу во дворце, я и пальцем не прикоснусь к молодому хану и не буду давать ему никаких снадобий, никаких притираний и прочего. Ты же мне пообещай, о Владыка…

— Опомнись, женщина! Как смеешь ты требовать от меня обещаний! — хан Герей был очень достойным ханом, но нельзя забывать, что он не был бы таковым, если бы хоть на миг забыл о том, что волей Аллаха он поставлен выше всех в Крымском ханстве. — Я ничего не требую, о достойнейший из достойных! Я лишь желаю помочь тебе и всему нашему ханству. Выслушай же меня.

— Говори, — смягчился хан.

— Обещай мне одно: если после того как я проживу в твоем дворце ровно семь дней, юноша сам, добровольно пойдет со мной, ты отпустишь нас.

— Но как я могу отпустить вас? Как может больной мальчик покинуть дворец? Думай, что ты говоришь, женщина!

— Я говорю о свободной воле вашего сына, о Владыка.

Далеко за полночь продлился разговор захожей старушки и достойного крымского хана Герея, а наутро Владыка допустил старушку к Дамиру. Наверное, он поверил ей, а может быть, подумал о том, что, по крайней мере, душевная вялость Дамира может определяться тем, что ему, в отличие от его братьев, никогда не давали свободной воли, ведь он — наследник престола. А хан Герей помнил о том, чему учил великий Авиценна: болезни души порождают болезни тела и, наоборот, болезни тела порождают болезни души. Так было, и никогда не будет иначе. Может быть, если дать юноше свободную волю, исцелится не только душа, но и тело его?

Один Аллах ведает, что побудило хана Герея допустить старушку к сыну, но то, что это решение изменило жизни многих людей, знают все. Произошло чудо: захожая бабушка заинтересовала Дамира! Первое, что заинтересовало его в его жизни! Целыми днями сидели Дамир и старушка за какими-то книгами, которые разыскала она в ханской библиотеке, целыми днями о чем-то разговаривали, и хан Герей поражался тому, что сын его, никогда ранее не проявлявший интереса к книжной мудрости и трудолюбия, теперь днями и ночами проводит за книгами. Еще больше поражался хан Герей тому, что, когда сын его глядел на старушку, глаза его начинали сиять, точно он видел, как зажглась в черном ночном небе его единственная звезда. Кстати, старушку звали Зухра, что и означает «Звезда», и стала она подлинной звездой для молодого хана.

А когда миновали семь дней, о которых говорила Зухра хану Герею, Дамир сам направился к отцу и сказал ему, что уходит вместе с Зухрой. Достойный хан пытался отговорить юношу, но тот проявил настойчивость, чему в глубине души хан Герей был рад — никогда ранее Дамир ни на чем не настаивал, хотя имя его как раз означает настойчивость.

Шли Зухра и Дамир по Крымской земле, и дошли они до самого голубого на свете моря. Держась за руки, вошли они в голубую воду, шли и шли, а море не становилось глубже, потому что Земля тогда не была голубым шаром, как в наши дни, а представляла собой жемчужную сферу, покоющуюся на трех белоснежных слонах, что стояли на огромной гранитно-розовой черепахе, а черепаха свободно плыла в синих просторах Вселенной, и все моря лишь на самую малость покрывали сушу.

Шли Дамир с Зухрой до тех пор, пока голубое море не слилось с голубым небом, и непонятно было уже, по морю они идут или по небу. Тогда Зухра сняла с головы свой белоснежный платок и выстирала его в небе, пока же она стирала платок, распрямлялась ее спина, исчезали морщины, свежели губы, становились ярче глаза. Выстиранный в небе платок Зухры стал ярко-голубым, и, когда Зухра надела его, Дамир не поверил себе — перед ним стояла не старушка, к которой он успел привыкнуть и привязаться, а прекрасная девушка. И любовь вошла в сердце Дамира, и тогда снял он с головы белоснежную чалму свою и выстирал ее в небе. И, пока он стирал чалму, тело его наливалось силой, морщины исчезали, становились ярче глаза. Выстиранная чалма Дамира стала ярко-голубой, и, когда Дамир надел ее, Зухра не поверила себе — перед ней стоял не вялый больной юноша, а сильный мужчина. И любовь вошла в ее сердце. Первые слова, произнесенные Дамиром, стали словами любви, и сказаны они были нормальным мужским голосом.

Вернулись Зухра с Дамиром в прекрасный город Бахчисарай, и не было счастливее хана Герея и его любимой жены Зульфии, и жен, и наложниц, и всех жителей Крымского ханства. Зухра, как и гласил ханский фирман, получила великую награду: любовь и счастье, ведь скоро была сыграна их с Дамиром свадьба. А Дамир с настойчивостью наследника престола засел за занятия, потому что знал: когда-нибудь он станет служить людям, как служит людям его отец, достойный хан Герей.

Гони дремоту прочь,

И станет краткой ночь,

Трудись, и для людей

Ты силы не жалей.

Того лишь ждет удача,

Кто от беды не плачет,

Крепись, ведь прям твой путь,

Раз понял жизни суть.

Абдулла и Джамиля

В одной бескрайней пустыне, где днем под раскаленными лучами солнца плавятся пески на вершинах барханов, а ночью золотые звезды подмигивают верблюдам и желают им спокойной, мирной и теплой ночи (пожелание это в пустыне отнюдь не лишено смысла — там случаются очень холодные ночи, когда люди оставляют свои шатры и, чтобы согреться, жмутся к верблюжьим бокам, а верблюды — покрепче друг к другу) жил-был джинн. Вы, наверное, думаете, что джинны — это очень старые существа, и каждому из них намного более тысячелетия, а еще они живут в лампах, кувшинах или бутылках, причем не по своей воле, а выпущенные на свободу, награждают своих спасителей тремя желаниями, или, наоборот, за столетия своего заточения обижаются на весь мир и несправедливо стремятся отомстить именно своему спасителю? И такие тоже есть, но их так мало, что каждое появление такого редкого джинна среди людей отмечено в литературе или, на крайний случай, в народных сказаниях. Все знают про джинна, который помогал Аладдину и устроил ему брак с принцессой. И про других многочисленных джиннов, о которых рассказала мудрая Шехерезада, тоже вряд ли кто может забыть. Но подумайте сами: если есть джинны, которым перевалило за тысячу лет, то ведь должны быть и джинны помоложе. Люди не рождаются глубоким стариками, не рождаются стариками и джинны. И не рождаются джинны в лампах, кувшинах или бутылках.

Джинны появились на свет намного раньше людей, и состоят они очень и очень во многом из огня. Как люди очень во многом состоят из воды, ангелы — из света, так джинны — из огня, и ничего в этом нет необычного. Но, потому что джинны состоят из огня, они многим отличаются от людей. Они, во-первых, как вы уже поняли, очень долго живут. Во-вторых, джинны сильны и им никакого труда не стоит переместиться из одного конца мира в другой, не нуждаясь при этом ни в ишаке, ни в верблюде, ни в коне, ни в слоне. Причем перемещаются джинны намного быстрее, чем люди на всех своих животных. Каким образом? Да очень просто: джинны умеют чувствовать ветер и ловить его потоки, а уже пойманные потоки ветра несут джинна, как дым, туда, куда ему надо. Джинны могут становиться невидимыми, вернее, для других джиннов они такие же, как и были, а люди их почти не видят, видят только слабое колебание воздуха, как бывает, когда воздух сильно нагреется над огнем или на солнце в пустыне. И еще джинны терпеть не могут, буквально не выносят холода — сразу начинают чихать, кашлять и могут, спаси Аллах, получить воспаление легких.

Но я все-таки вернусь к тому самому джинну, который жил в бескрайней пустыне и ради которого и был начат этот рассказ. Джинна звали Абдуллой и был он совсем юным джинном, ему едва сравнялось триста лет, что для джиннов — не возраст, как человеку примерно пятнадцать.

Абдулла был на особом счету у царя джиннов, так как был очень образованным для своих лет: он изучил так много мудрых книг Востока и Запада, что по ночам, глядя на звезды, читал по памяти великие стихи, а кроме этого, мог приготовить любое лекарство от любой болезни и для джиннов, и для людей. Абдулла умел разговаривать с животными и птицами, что недоступно малообразованным джиннам, и любил философские размышления. Философские размышления и стихи были милы и царю джиннов, поэтому царь выделял юного Абудуллу. За выдающуюся для столь юного возраста мудрость и образованность царь джиннов пожаловал Абдулле фиолетовый халат — знак высшей посвященности в тайны бытия.

В бескрайней пустыне Абдулла поселился потому, что подземный мир, где живут большинство джиннов и их царь, казался юноше слишком тесным, а светские обязанности — чрезвычайно обременительными. К чести царя джиннов надо сказать, что он не задерживал Абдуллу при дворе, считая свободу выбора для столь молодого существа необходимым условием правильного развития личности. Бескрайняя пустыня же выгодно отличалась от подземного мира своими бескрайними просторами и полной свободой: хочешь — книгу читай (напомню, что Абдулла был джинном и мог перемещать в пространстве любые неодушевленные предметы), хочешь — над песками пари, а можешь вместе с каким-нибудь караваном путешествовать, если тебе хочется общаться с людьми. В обществе джиннов Абдулла не нуждался — он предпочитал жизнь отшельника. Вы спрашиваете меня, что Абдулла ел и чем утолял жажду? Джинны не нуждаются в воде, вернее, они нуждаются в ней ровно настолько же, насколько люди нуждаются в огне: если вам тепло, светло и не надо готовить еду, то вы не будете сильно страдать от отсутствия огня. Воду джинны не пьют, но они моются в невыносимо для человека раскаленной бане. Мыться Абдулла уходил в подземный мир. А еда… джинны могут есть все, что люди, но лучшая пища для них — жаркие солнечные лучи или огонь.

В пустыне у Абдуллы была небольшая пещера, расположенная как раз на караванной тропе. Через эту пещеру можно было проходить прямо в подземный мир, ход вел в библиотеку и никто, кроме Абдуллы, о нем не знал, сам же Абдулла открыл его совершенно случайно. Он пользовался этим ходом, чтобы посещать свой мир, оставшись незамеченным.

Как-то раз мимо пещеры Абдуллы проходил караван. Время клонилось к вечеру, и караван остановился на ночлег прямо у скромного убежища юного джинна. В таких случаях Абдулла обычно скрывался в своей пещере, если, конечно, не видел в караване ничего для себя интересного, а зрение у джиннов намного острее, чем у людей. В этом караване было нечто, что сразу привлекло внимание Абдуллы. Караван, остановившийся у пещеры юноши, кроме прочего, вез нескольких женщин. Для Востока это — не редкость, и Абдулла бы даже не взглянул в их сторону, если бы не увидел, вернее, не почувствовал какую-то беду. Я уже упомянул о том, что Абдулла мог изготовить любое лекарство и вылечить любую болезнь. Он мог также и узнать любую болезнь, если больной находился рядом с ним. Для этого Абдулле не нужно было прикасаться к больному и даже осматривать его, он о болезни просто знал, и все. И сейчас Абдулла просто знал, что одна из девушек, которых сейчас провожают в шатер, больна.

Джамиля чувствовала себя глубоко несчастной. Она никак не могла понять, что с ней происходит, кто она вообще такая и что делает в этом караване на этом верблюде, от мерного покачивания которого клонило в сон. Голова от тяжелых мыслей болела, но мысли никак не хотели становиться легче. Девушке казалось, что она всю жизнь едет на этом верблюде, что всю жизнь видит только желтый песок и слышит долгие крики погонщиков. Когда караван, наконец, остановился, девушка почти без сознания соскользнула с корабля пустыни на руки раба и провалилась в сон.

Джамиля, как и Абдулла, была джиннией, и, как и Абдулла, жила на свете триста лет, что по человеческим меркам равняется примерно пятнадцати годам, то есть, как и Абдулла, была совсем юной. Но, в отличие от Абдуллы, Джамиля понятия не имела о том, что она — джинния. Никто ей никогда этого не говорил, а ее чудесные способности не могли раскрыться без помощи других джиннов, ведь, чтобы стать настоящим джинном, надо очень многому научиться.

Много лет назад новорожденную девочку подобрал на своем крыльце бедный крестьянин, и стала малышка расти с людьми. Да вот беда-то в том, что девочка, на взгляд людей, не росла вовсе. Иногда она засыпала каким-то зачарованным сном и могла проспать месяц, а могла — и год. Просыпалась она бодрая и веселая, но ничего не помнила из того, что с ней было до этого. Бедные приемные родители Джамили очень любили ее, и когда они поняли, что с их девочкой что-то не так, то оставили деревню и стали жить уединенно, дабы люди не обидели Джамилю.

Вы знаете, что срок жизни джиннов много дольше людского, но джиннам необходимо постоянно узнавать что-то новое и совершенствовать свои способности, если же этого не происходит, то джинн надолго засыпает, потому что его огненной сущности нечем себя занять. И если жизнь джинна до этого не была заполнена самосовершенствованием, то, проснувшись, он очень мало помнит о себе. Кстати, заточенные в лампы, кувшины или бутылки джинны там обычно спят.

Такое засыпание, если оно в юном возрасте часто настигает джинна, то в конце концов может его убить. Джинн заболевает, и болезнь его начинается с адских головных болей, а потом огненный мозг джинна за недостатком пищи знаний начинает пожирать плоть, и джинн может умереть оттого, что люди называют мозговой горячкой. С Джамилей, видимо, произошло следующее, по крайней мере, так считал Абдулла, а он, как вы помните, был чрезвычайно образован. Наверное, мать Джамили подкинула новорожденное дитя людям (у джиннов, как и у людей, случается и такое). Джамиля не росла так, как все дети-джинны, поэтому периодически засыпала, и чем чаще это с ней случалось, тем меньше она помнила о себе.

Где и как жила Джамиля эти много лет, девушка не помнила. Болезнь уже вплотную подступила к ней, и спасти ее можно было только в ближайшее время. Когда Абдулла впервые почувствовал болезнь Джамили, он еще ничего не знал о девушке, но вознамерился спасти ее любой ценой. Лекарством в таком запущенном случае, Абдулла точно знал это, был камень аметист, который, как знают все джинны, будит мозг, возрождает память и открывает скрытые способности. Если Джамиля будет держать при себе аметист, то постепенно она сможет стать настоящей джиннией, а уж Абдулла ей в этом поможет!

За аметистом, подходящим для девушки (не дарить же ей кинжал с аметистовой ручкой, который всегда держал при себе сам Абдулла), он сбегал из своей пещеры в подземный мир. Принес оттуда юноша браслет и ночью прокрался в шатер Джамили, чтобы незаметно надеть ей его на руку. Женщин, а везли их на продажу в гаремы богачей Самарканда, охраняли чуткие стражники, но джинны умеют двигаться бесшумно и оставаться невидимыми. Абдулле удалось выполнить свой план без труда. Но, когда он надевал браслет на тонкую девичью ручку, Джамиля неожиданно распахнула глаза.

Только сейчас увидел Абдулла, как же она прекрасна! А Джамиля открыла было свой нежный ротик, чтобы завизжать изо всех сил, но вдруг вместо этого улыбнулась юноше. Так в один миг юные джинны полюбили друг друга.

Здесь, казалось бы, можно закончить познавательную историю о двух джиннах, и я бы закончил ее, если бы сердцу моему не претило оставлять нежную Джамилю в жадных руках работорговцев. Сама Джамиля еще не овладела способностями джиннии и не могла перемещаться в потоках ветра, а Абдулла мог переносить только неодушевленные предметы. Конечно, юноша мог бы позвать на помощь царя джиннов. Тот никогда бы не допустил, чтобы джинния стала рабыней человека, но он бы разнес в клочья весь караван. Абдулла не любил насилия, он был книжным юношей, а еще он мечтал спасти возлюбленную сам.

Утром караван с изрядно повеселевшей Джамилей и присоединившимся к нему юным джинном тронулся в Самарканд. Джамиля как будто проснулась после глубокого сна, а в сущности так оно и было. Головная боль отпустила девушку — ее как будто вытянул аметистовый браслет. Джамиля с интересом оглядывалась по сторонам, а когда встречала взгляд Абдуллы, счастливо улыбалась. Она не думала о своей дальнейшей судьбе — ей казалось, что теперь все будет хорошо.

Абдулла же стремился поймать взгляд любимой, и улыбался ей, но он-то думал о том, что им дальше делать. Джамиля пока ничего не знала о мире джиннов и своей огненной сущности, и юноша мечтал, как постепенно будет открывать ей то, что ему так дорого. Но для этого ее надо спасти, причем чем быстрее, тем лучше — в пустыне джиннам легче скрыться, чем в Самарканде, — здесь есть множество ходов, ведущих в подземный мир.

Бежать Абдулла решился днем, чтобы ночью его нежная подруга не страдала от холода, мучительного для джиннов. Юноша шел вдоль каравана, точно желая поближе познакомиться с купцами и погонщиками, сам же разговаривал не столько с людьми, сколько с животными. И вот, когда юноша прошел весь караван, верблюдица, идущая последней, взбесилась, она вырвала повод, лягнула своего погонщика и стала орать, как будто увидела самого шайтана. Ее крик подхватили другие верблюды, и вскоре началась сущая вакханалия: верблюды кричат, носятся, роняют погонщиков, погонщики тоже кричат и носятся, и купцы кричат и носятся, хватясь за свой товар, женщины визжат… В общей кутерьме никто не заметил, как один верблюд бережно опустился на колени, с него соскользнула легкая девичья фигурка и метнулась в сторону от каравана, а за ней следом — юноша. Юноша на миг остановился, оглянулся назад и помахал кому-то рукой. Абдулла и Джамиля еще долго слышали прощальный верблюжий крик.

Вы, верно, уже догадались, что Абдулла попросил верблюдов помочь Джамиле бежать. Верблюды с честью справились со своей задачей, тем более что были и сами не прочь поразмяться — однообразие пути по пустыне утомит кого угодно. Исчезновение Джамили заметили только вечером и подумали, что девушка упала со своего верблюда и отстала от каравана. Возвращаться за ней не стали — цена одной рабыни меньше цены дня пути.

Больше караванщиков встревожило исчезновение Абдуллы, но и юношу искать не стали — появился внезапно и внезапно исчез, верно он джинн или, спаси Аллах, пустынный гуль, подумали люди, и, о редкий случай, были близки к истине. Сбылись самые смелые мечты Абдуллы — он открывал своей возлюбленной родной мир. Джамиля училась жадно, а вот на поверхность долго не хотела выходить: ей очень понравилось быть джинном.

Жгучий обруч мозг сжимает,

Череп болью разрывает,

И в ушах — постылый звон,

Ничего не помогает!

Но, когда приходит счастье,

Боли клещи разжимает,

Расползается ненастье,

И болезни отпускают.