Притчи, приносящие здоровье и счастье

Край земли

Было это давно-предавно. Тогда еще люди верили, что земля совсем плоская, как блин. В те давние времена люди жили долго-долго, не то что люди нынешние. Занимались они разными полезными делами: кто рыбу ловил, кто на охоту ходил, кто зерно и овощи растил. Тогда всего всем было вдосталь, и люди не ссорились между собой, а друг другу помогали. Но вот еда: их становилось все больше и больше. С каждым годом все больше на свет появлялось младенцев. А старики не торопились уходить в мир иной. И стали мудрецы бояться, что людей станет так много, что плоская, как блин, земля перевернется — и все с нее свалятся и погибнут. Это было очень страшно, и люди стали думать, как им избежать такой беды.

— Если мы свалимся, — говорили они, — то совсем непонятно, где мы окажемся. И что мы тогда станем есть? Будет ли там, куда мы попадем, еда? А будет ли питье? А где нам спать, из чего построить себе новые дома?

Такие мысли очень их печалили. И они все время думали, думали, что им делать, чтобы земля не перевернулась. И тут один мудрец сказал:

— Я знаю, как помочь нашей беде. Один человек должен покинуть землю. Во-первых, тогда она станет легче на его вес, а во-вторых, он сможет разведать, как там, за ее пределами. Может быть, все не так и плохо. Может быть, там, где он окажется, много еды и питья — тогда он вернется и расскажет нам об этом. И самые молодые и сильные смогут покинуть землю и освоить новые территории.

Все, кто слышал эту речь мудреца, подивились его мудрости и сказали:

— Да, мудрейший. Ты указал нам путь к спасению. Мы прославим твое имя, ты — самый умный из всех живших на земле людей.

Но одна женщина робко спросила:

— Мудрейший, скажи, а кто… кто должен будет покинуть землю? Как мы его выберем? Или он должен сделать это по своему желанию?

Женщина почему-то думала, что придется покинуть землю ее единственному сыну — так подсказывало ей материнское сердце. А ей очень этого не хотелось, она готова была сама уйти, лишь бы все было в порядке у ее ребенка. И потому она задала свой вопрос.

Задумался мудрец. Ему нечего было с ходу ответить женщине. Он понимал, что никто не хочет уходить с насиженного места. Здесь, на этой плоской, как блин, земле, жили деды и прадеды каждого, здесь каждый родился и пригодился. Наконец мудрец изрек:

— Покинуть землю должен тот, кто не знает, зачем он живет на ней. Пусть каждый выйдет и скажет, в чем смысл его жизни. А кто не сможет сказать — тот покинет остальных.

Мудреца поддержали. И вот люди стали выходить по одному и говорить, каждый о себе и за себя (в те далекие-далекие времена людей было еще не очень много; достаточно для того чтобы земля, плоская, как блин, могла перевернуться под их тяжестью; но все же столько, что все могли выслушать каждого).

— Мы живем, чтобы ходить на охоту, — говорили одни.

— А мы — чтобы грибы собирать!

— Мы рыбу ловим.

— А мы детей растим.

— Мы, мудрецы, все время думаем обо всем.

— А мы шьем одежду!

Целый день слушали люди, зачем живет каждый из них. И вот настал черед последнего юноши. Им как раз и был сын женщины, задавшей мудрецу вопрос. Он был совсем молодой, невысокий, светловолосый. Когда он вышел на середину круга, лицо его засияло, озаренное солнцем.

— Я не знаю, зачем я живу, — честно признался он.

— Постой, — закричала его мать, она очень боялась, что ее сын вынужден будет покинуть землю, и очень не хотела этого. — Ты же выращиваешь зерно! Люди добрые, не верьте ему, что он не знает, зачем живет: он знает, он хлеб растит!

— Ну что ты, мама, — грустно сказал он и отстранил ее. — Это же не может быть смыслом жизни. Что ты… Я не знаю, зачем я живу, — снова повторил он, — и я готов покинуть землю.

Люди расступились перед ним, и он пошел навстречу закатному солнцу. И очень скоро он покинул поле видимости собравшихся в круг людей. И они поняли, что он — ушел.

…Много времени не было о нем ни слуха ни духа. Умер тот мудрец, который предложил одному человеку покинуть плоскую, как блин, землю. Состарилась мать того юноши, но не забыла его. Она каждый день ждала его возвращения. Она говорила:

— Видите, он ушел, и земля не перевернулась. Значит, он спас всех нас своим уходом! Наверное, он нашел там, куда ушел, много еды и питья, наверное, он построил себе там дом. Но я точно знаю, что однажды он придет и расскажет нам, как оно там, куда он ушел. Так говорит мое сердце.

И вот однажды со стороны, противоположной той, куда когда-то, много лет назад, ушел светловолосый юноша, показался путник. Он опирался на крепкий деревянный посох. У него были светлые глаза и волосы, его рыжеватая борода спускалась почти до пояса. Люди сбежались посмотреть на него: вот было диво, откуда он взялся, этот странный путник? Неужто пришел… из другого мира? Ведь земля плоская, как блин, и все на ней знают друг друга — а этого человека никогда не видели.

— Кто ты и как сюда попал? — спросили его.

И вдруг старая женщина, мать того юноши, что когда-то ушел, выбежала вперед и закричала:

— Этой мой сын! Он вернулся, я знала, что он придет! Это мой сын! Она обняла путника и прижалась к нему, плача у него на груди от счастья. А он гладил ее по волосам и говорил, обращаясь ко всем собравшимся:

— Да. Это правда. Я ее сын. И меня не было тут много лет, потому что я… шел все это время. А теперь я пришел обратно, к вам.

— Расскажи, что ты увидел, когда сошел с земли? — загомонили вокруг. — Что — там? И как ты с нее сошел?

— Я… никуда не сходил, — улыбнулся он. — Я все шел и шел прямо. Изо дня в день. Иногда солнце пекло меня. Иногда дождь мочил. А иногда меня засыпало снегом. Я шел и шел, чтобы добраться до края нашей земли, плоской, как блин, чтобы сойти с нее. У меня не было смысла жизни, пока я выращивал хлеб. Но теперь он появился. Я хотел сойти с земли и спасти тем самым других людей. Я искал край земли. Я ничего не боялся, ни смерти, ни безвестности. Я шел и точно знал, что это мой Путь. Но… края все не было. И вот, через много лет, я вернулся сюда — на то место, с которого ушел. И это значит… — он задумался.

— Что, что это значит? — закричали люди, они были взволнованы и понимали, что сейчас услышат что-то удивительное.

— Это значит, что края земли — нет! — изрек он. — Земля — круглая! И никто с нее никогда не свалится.

Люди молчали, подавленные величием изреченной мысли. Привычный плоский мир только что перестал существовать, а ему взамен появился мир новый, большой, объемный, незнаемый. Значит, земля, плоская, как блин, не перевернется и никто с нее не свалится. Выходит, этот человек спас всех, правда, не так, как предполагал. Но главное — свершилось! Гибели людей не произойдет! И теперь это известно всем!

— И… везде можно ходить на охоту? И рыба есть? И овощи растут? И вода есть? — стали спрашивать путника люди.

И он подробно и обстоятельно ответил на все вопросы. А потом на другие вопросы. И еще. И еще. Его объявили великим мудрецом и спасителем. Многие, наслушавшись его рассказов, ушли жить в другие земли. Все считали обязательным посоветоваться с ним, прежде чем начинать какое-то дело. И он давал советы и рассказывал о том, что знает.

Дни бежали за днями. Мудрец похоронил свою мать и сам состарился. Он каждый день говорил с людьми, а потом просто сидел на крыльце своего дома, дымя трубкой. Никто не знал, о чем он думал в такие часы, но было ясно, что он думает о чем-то очень важном. Однажды утром он не вышел на крыльцо. Когда его хватились, оказалось, что дверь в его дом не заперта, но его там нет. И с тех пор его никто больше не видел. Поговаривали, что он снова ушел что-то искать, ибо он такой особенный человек Пути. Он оставил на столе листок, на котором были такие стихи:

Кто-то сеет, кто-то жнет,

Кто-то просто так живет.

Но без знания Пути

Смысла нам не обрести.

Путь — особая дорога.

Путь — один, тропинок — много.

Смысл у каждого один —

Путь меж сопок и равнин.

Черепаховый гребень

Было это в давние-стародавние времена. Жили в одном приморском городе муж да жена. Друг друга любили, в церковь ходили, стариков почитали, никого не обижали. И было у них в жизни все — да не все. Хватало мужу на кружку пива, жене хватало на новое платье, хватало родным подарки купить, хватало — и о себе не забыть. Дом у них был справен и богат, а перед домом — прекрасный сад. Там и яблони росли, там и груши росли, и цветы там цвели, и птицы гнезда вили и в них птенцов выводили. Только у птиц — птенцы, у кошки — котята, у собаки — щенки, а у них — никого. Год за годом — и все никого. И вздыхали они от тоски.

Жена говорила мужу:

— Зачем я тебе такая? Не рожу тебе ни дочку, ни сыночка. Такая я разнесчастная. Давай я уйду из дома куда глаза глядят. А ты всем скажешь, что я утонула в море. А потом приведешь в дом женщину, которая станет тебе хорошей женой и родит тебе деток, утешение в старости и наследников твоего любимого дела.

— Ты с ума сошла! — отвечал муж. — Никакой другой жены мне не надобно. Только ты у меня и есть на всем белом свете, а других женщин я не вижу, не замечаю. Нет у нас детей — значит, Бог не дает. Станем молиться, и он над нами сжалится.

И они каждый день молили Господа, чтобы родился у них ребеночек. Но годы шли, а детей все не было. И вот однажды пошла женщина (а звали ее Анной) к морю. Села она на камень, о который волны бьются с тех самых пор, как это море появилось, стала смотреть на воду и думать. Думала она о своем любимом муже, и о доме, и о том, почему у них так и нет детей, да, в общем, и не думала особенно, не произносила про себя никаких слов, не задавала сама себе вопросов, а просто смотрела на воду. При этом она распустила свои роскошные каштановые волосы, расчесала их черепаховым гребнем, что достался ей еще от ее бабушки, и заколола им же на макушке.

И вдруг взгляд Анны, смотревшей на воду, скрестился с чьим-то взглядом. Она сначала почувствовала, а потом поняла, что кто-то смотрит на нее из воды! Ей бы испугаться, вскочить и убежать. Но Анна ощутила такой острый приступ любопытства, что даже вперед подалась: кто это из воды смотрит на нее? неужели просто рыба? а ну как русалка? или морской черт? или какой утопленник? а может, это сам морской царь подплыл к берегу и теперь ее разглядывает?

Вопросов много — мало шансов получить на них ответы. Анна изо всех сил всматривалась в воду, но этого ей показалось мало, и она обратилась, сама не зная, к кому:

— Есть ты или нет, но я поймала на себе твой взгляд. Пожалуйста, если ты мне не примерещился, дай знать, кто ты, почему на меня смотришь и что тебе от меня надо?

— Похвально, что ты такая любознательная, — отозвался высокий голос. — Ну да, я на тебя смотрю, приглядываюсь, ты мне, в общем, пожалуй, нравишься.

— Но кто ты и зачем ко мне приглядываешься? — Анна была не робкого десятка и решила выяснить все, что можно.

— А то ты не знаешь. Смотри! — с этими словами из воды показалась большая голова морской черепахи, а затем и огромный черный панцирь.

Анна никак не ожидала увидеть черепаху и переспросила:

— Это ты, что ли, ко мне приглядываешься и разговариваешь со мной?

— Ну да, я, — ответила черепаха. — Неужто кто другой?

— А… что тебе от меня надо?

— Мне от тебя — ничего, — голос черепахи был ровный и какой-то равнодушный. — Это у тебя нужда во мне…

— С чего это ты взяла? — удивилась Анна.

— Ты только что провела волшебный обряд и вызвала меня, — сказала черепаха.

— Ты меня, наверное, с кем-то путаешь… Я тебя не вызывала! Я вообще о тебе ничего не знаю!

— Ни с кем я тебя не путаю, — возразила черепаха. — Вон у тебя гребень в волосах!

— Ну и что? Мало ли у кого в волосах гребень?

— Ты пришла к морю в семь часов вечера седьмого числа седьмого месяца июля, села на черепаший камень, нагретый солнцем, и трижды провела по волосам черепаховым гребнем. И ты еще будешь говорить, что не звала меня.

Тут Анна сообразила, что теплый камень, на который она села, был похож на панцирь большой черепахи. Значит, сама того не зная, она выполнила некий обряд, о котором говорит черепаха. И теперь, вероятно, вправе просить от черепахи каких-то услуг!

— Ну да, — сказала Анна, — так и есть. Я просто проверяла тебя, все ли ты правильно понимаешь.

— Первый раз в жизни меня проверяют, — проворчала черепаха. — Никогда такого в заводе не было. Странные люди нынче пошли. Ну да ладно. Что ты хочешь от меня, зачем звала? Меня никто не вызывал уже три сотни лет, я думала, честно говоря, что про меня уже вообще все забыли.

— Да что ты, помним! — утешила черепаху Анна. А сама подумала: «Наверное, моя бабушка ничего не знала об этом волшебном гребне и о черепахе! А гребень-то вон какой старый, должно быть, перешел ей от ее бабушки, а той — от ее… скорее всего, ему как раз и будет триста лет, а может — и больше, кто знает».

— Куда уж мы без тебя?.. Просто тревожить по пустякам не хотим. Но вот я… Знаешь, у меня ведь все есть, да не все.

— Денег надо? — догадалась черепаха.

— Да хватает нам с мужем денег.

— Хочешь прожить до 250 лет? Так ты рано пришла, у тебя еще свой срок до половины не дошел…

— Нет, не то. Послушай, у нас нет детей. Я очень, очень хочу мальчика или девочку. А можно — сразу обоих. А муж-то как обрадуется, если у нас появится ребенок!

— Это можно сделать, — сказала черепаха. — Будет у вас ребенок. Но учти: будут у вас и большие испытания. Ты готова их вытерпеть?

— Ничего, — сказала Анна. — У нас есть все, да не все. И оттого что нет детей, жизнь какая-то тусклая и бессмысленная. Вытерпим любые неприятности.

— А к лишениям ты готова?

— Муж мой богат, да только богатства его — ничто в сравнении с тем, что нет у нас детей.

— А разлуку ты переживешь?

— Все я переживу, лишь бы родить моему супругу наследника.

— Тогда вставай мне на панцирь, — сказала черепаха, Анна так и сделала, и черепаха вдруг очень быстро поплыла. Анна не успела глазом моргнуть, как оказались они в открытом море, а в скором времени принесла ее черепаха на чужой берег. Анна сошла с нее на незнакомую землю, и черепаха тут же скрылась под водой.

Огляделась Анна и увидела дорогу, ведущую от моря. Пошла она по ней и шла почти весь день, прежде чем оказалась в незнакомом городе. Хотела попроситься на ночлег в каком-то доме, да там ее не поняли: люди говорили на своем языке. Тогда нашла Анна родник с водой, присела возле него да так ночь и скоротала. А наутро пришли люди, она с ними жестами объяснилась, и ее отвели в одно место, где нужна была служанка. Там Анна осталась жить. Она прибиралась в доме, выполняла работу в саду, за это ей давали кров и пищу. Так прошло много месяцев, и у Анны родился мальчик. Все это время Аннин муж (звали его Никифор) не находил себе места. Он знал от людей, что последний раз жену его видели у моря.

И бесконечно сокрушался этот добрый человек, думая, что его любимая утопилась, чтобы он смог жениться на другой женщине, которая родит ему наследника. Когда ему приходили в голову такие мысли, он сам не хотел больше жить, так убивался по Анне. Но природный оптимизм брал свое. Никифор надеялся на чудо: вдруг Анна как-нибудь снова окажется дома, вдруг что-то такое произойдет… Каждый день приходил он на берег моря — туда, где в последний раз видели его жену. Каждый день смотрел вдаль, будто его милая жена могла оттуда появиться.

И вот однажды пришел он к морю, как обычно, сел на большой плоский камень, нагретый солнцем, и стал смотреть в воду. И вдруг услышал тонкий голос:

— Уже пора, Анна тебя ждет, а с ней ваш маленький сынок. Снаряжай корабль, пускайся в путь!

Огляделся Никифор по сторонам — никого нет. Потер глаза, почесал уши — вроде все как всегда. Только вот что за голос ему примерещился? «Наверняка заснул на вечернем солнышке», — подумал он. Однако те слова, что услышал он у моря, запали ему в душу. Пораздумывал он денек-другой, да и решил и вправду снарядить корабль и отправиться в дальние страны.

Сказано — сделано. Взял Никифор все свои деньги, купил разных товаров и поплыл ими торговать. Плыл он долго-долго, и разыгралась на море буря. Три дня бросало корабль с волны на волну, а на третий день прибило к незнакомому берегу — и разбился он о скалы. Утонули все спутники Никифора, он один чудом спасся. Товар его, конечно, в море потонул вместе с кораблем.

Выбрался Никифор на сушу, огляделся, увидел перед собой дорогу и пошел по ней. Шел весь день — и оказался в чужом городе, где все люди говорят на непонятном языке. Делать нечего, постучал он в первый попавший дом. И открыла ему дверь… его жена Анна, а за подол ее платья держался маленький мальчик, как две капли воды похожий на Никифора. Заплакали Никифор и Анна от радости, обнялись, расцеловались, друг на друга наглядеться не могут. Отец сынка своего к груди прижимает, он и думать не мог, что все так обернется! Попросила Анна хозяина своего взять Никифора в дом конюхом. Так и стали жить дальше. И прожили год, а может, два; и родилась у них дочка.

И дальше время бежало, вот уже сынок и дочка Анны и Никифора стали сами к морю бегать. Однажды дочка (ее назвали, как маму, Анной) заколола старым маминым гребнем волосы и пошла на берег. Села она на большой теплый камень, распустила волосы, расчесала их и снова заколола на макушке. Приплыла к ней большая морская черепаха и спросила:

— Что ты хочешь, молодая госпожа?

— А что ты можешь? — ответила вопросом на вопрос Анна.

— Тебе денег надо? — как когда-то ее матери, предложила черепаха.

— Да. И много! Я хочу, чтобы у нас было столько денег, чтобы мы все, мама, папа, брат и я, вернулись на родину! И чтобы зажили там хорошо!

— А больше ничего не надо? — удивилась черепаха.

— Да нет, — ответила девочка.

— Тогда вот что, — сказала черепаха. — Дайка мне свой гребень, а я скажу тебе, где лежат нужные тебе деньги.

Анна отдала гребень черепахе. Она не боялась, что та ее обманет, тем более что не слишком дорожила старым гребешком, у которого уже сломались два зубчика. Но черепаха не обманула Анну. Она указала ей место, где закопан старинный клад. Анна с братом взяли лопаты и достали из земли сундучок с червонцами. Этих денег хватило, чтобы вся семья Никифора и Анны села на корабль и вернулась восвояси.

Так Никифор и Анна со своими детьми оказались у себя на родине, в своем доме, перед которым был прекрасный сад. И стали они жить там в радости и счастье. А старую черепаху больше никто не видел. Но память о ней осталась. Ведь не будь ее, не продлился бы род Анны и Никифора. С тех самых пор повелось в том роду, что когда мама причесывает дочку, то всегда рассказывает ей эту сказку про старую морскую черепаху.

Принц-ослик

Было это в стародавние времена в одном небольшом королевстве. Правил им веселый и добрый король Фридрих, а рядом с ним на троне сидела красавица-королева Лаура. Ее золотые локоны напоминали расплавленное золото; кожа была цвета слоновой кости и как будто светилась; глаза-изумруды загадочно сияли из-под черных как смоль загнутых ресниц; у королевы Лауры были самые нежные руки на свете, самый звонкий и мелодичный голос, самая тонкая талия. В общем, королева была само совершенство, знала об этом и очень гордилась своей красотой. А всех других женщин считала дурнушками и относилась к ним с надменным высокомерием. Не делала исключения королева Лаура и для своей свекрови, герцогини Жозефины. У той сын Фридрих был поздним ребенком, и герцогиня Жозефина очень располнела и подурнела после рождения наследника. Но она на это не обращала внимания, потому что знала: самое главное она сделала — подарила будущего короля своему родному королевству. Вот на воспитании будущего короля она и сосредоточилась, совершенно забыв о себе и каждую минуту отдавая своему дорогому, любимому сыну. Фридрих рос счастливым человеком, потому что с детства его окружала любовь. Он был с детства очень привязан к матери, и когда стал королем, продолжал питать к ней самые нежные чувства и каждый вечер заходил к герцогине Жозефине выпить чаю, сыграть в дурака и получить материнское благословение на сон грядущий.

И вот король Фридрих женился, и молодая королева оказалась ослепительно красива. Ликованию всего королевства не было границ. Целую неделю на улицах столицы отплясывали карнавалы, целую неделю вино лилось рекой за здоровье молодых, а по вечерам над городом сияли фейерверки. Молодая королева Лаура с самого начала стала ревновать мужа ко всем женщинам. Она выжила из дворца всех хорошеньких служанок, не приглашала на приемы ни одну женщину моложе сорока лет, будь то хоть жена главного министра. Король Фридрих был влюблен в свою жену и ничего не замечал: он с удовольствием потакал всем ее капризам и разрешал делать все, что ей заблагорассудится. Но единственно, во что он не допускал свою благоверную, — так это в отношения со своей матушкой, герцогиней Жозефиной. Он, и женившись, по-прежнему, как во время холостой жизни, продолжал навещать герцогиню перед сном. И это очень не нравилось королеве Лауре.

Тогда придумала она способ, как не пустить мужа к матери. Однажды ближе к вечеру королева Лаура сказала королю Фридриху, что сильно занедужила и чувствует себя на грани жизни и смерти, и просила находиться при ней неотлучно:

— Фридрих, муж мой! — сказала королева Лаура слабым голосом. — Я умираю, побудь, пожалуйста, со мной при последних моих минутах, я хочу, чтобы глаза мои увидели последним тебя, любовь моя…

Услышав такие слова, король Фридрих, конечно, не пошел к своей матери, а провел весь вечер у постели королевы Лауры. Той только этого и было надо! Она заснула, держа мужа за руку — и была очень довольна, что не пустила его к «этой старой толстой дуре» (так она мысленно называла свекровь). Наутро королева Лаура сказала супругу, что ей лучше, встала, изволила позавтракать, приняла ванну, совершила утренний туалет. Король Фридрих уже было порадовался, что все так хорошо окончилось, но к вечеру королеву снова «залихорадило», и он снова сидел у постели умирающей жены.

Так продолжалось две недели: к вечеру ей становилось резко хуже. Каких только врачей не приводил к ней король Фридрих! Все руками разводили. У королевы была какая-то странная, ни на что не похожая болезнь, о такой никто никогда не слышал. (А мы-то с вами знаем, что это была никакая не болезнь, а обычная женская хитрость.)

Однажды вечером, когда королева Лаура в очередной раз «умирала», дверь в ее покои отворилась и, грузно переливаясь, вошла герцогиня Жозефина.

— Оставь нас, — сказала она королю Фридриху, почтительно вставшему при виде матери с колен (а он всегда стоял на коленях у постели умирающей жены). Он исполнил материнское приказание, хотя королева Лаура в этот момент закатила глаза и начала изображать глубокий обморок. Из этого состояния ее вывела холодная вода: герцогиня Жозефина, недолго думая, взяла графин, набрала в рот воды и брызнула в лицо невестке. Королеве Лауре, хотела она того или не хотела, пришлось «очнуться». И тут она услышала:

— Дорогая моя невестка, хватит притворяться. Думаешь, я не понимаю, почему ты умираешь каждый вечер? Чтобы не пускать ко мне сына, короля Фридриха! Ты ревнуешь его! Мне жалко моего сына, я люблю его больше всего на свете и не хочу, чтобы он страдал, разрываясь между нами. Не устраивай ему больше спектаклей. Я приняла решение: я уезжаю, далеко, навсегда. Теперь король Фридрих будет безраздельно принадлежать тебе. Но учти, что ты за это заплатишь дорогой ценой. Ровно через год у тебя родится сын, которого ты станешь любить больше всего на свете, как я люблю моего Фридриха. Но он превратится… в осла! И будет ослом до тех пор, пока не найдется добрая и красивая девушка, которая полюбит его и захочет взять в мужья. Сказав это, герцогиня Жозефина не дала королеве Лауре опомниться, снова набрала в рот воды, брызнула той в лицо, повернулась и ушла.

Все получилось так, как она сказала. Герцогиня Жозефина в ту же ночь уехала из королевства. Король Фридрих с этого дня стал безраздельно принадлежать своей супруге, королеве Лауре, а та родила ему через год золотоволосого наследника. И так королева Лаура любила своего сыночка, так его баловала, что обо всем на свете забыла. Одна ей была отрада — чтобы он улыбнулся ей. Она только и ждала, когда у принца Фердинанда (так его назвали) появятся первые зубки, когда он сделает первый шажок, когда произнесет первое слово. Совсем погрузившись в уход за ребенком, королева Лаура махнула на себя рукой, перестала заботиться о своей красоте, следить за фигурой. И вскоре она располнела, подурнела, утратила былую грацию и прелесть. И король Фридрих начал уже посматривать на других дам, но королеве Лауре до этого не было дела. Она была вся в своем сыне, принце Фердинанде.

Когда ему исполнился годик, во дворце был званый пир. Кто только не пришел, чтобы засвидетельствовать почтение королю и королеве и принести подарки их наследнику. В разгар вечера, когда уже никого не ждали, вошел посыльный и сказал, что принес подарок от герцогини Жозефины. Королева Лаура хотела помешать ему подойти к принцу Фердинанду, но не успела: располнев после рождения ребенка, она потеряла былую проворность. У нее на глазах посыльный раскрыл сверток и протянул принцу что-то серое. Мальчик, смеясь, протянул ручки, схватил… ослиную шкуру (а это была именно ослиная шкура!) и прижал ее к себе. И она тут же, на глазах у всех, приросла к нему! И вот уже посреди нарядно убранного зала во дворце стоял не принц, а маленький ослик!

Гости в смятении покинули праздник, королева упала в обморок, а король Фридрих схватил ослика и потащил в дальние покои. Там он тщательно осмотрел животное в надежде снять с сына странный карнавальный костюмчик… Но — увы! — только убедился, что перед ним самый настоящий осел, а не человек.

Ситуацию эту постарались скрыть, чтобы она не стала достоянием праздных пересудов. Осла на следующий день под покровом ночи выдворили из дворца, отвели в чистое поле и оставили там пастись. Король Фридрих пытался ободрить королеву Лауру, но она была безутешна. Целыми днями она только и делала, что заедала свое горе и тоску по своему сыночку сластями и пирожными и запивала сладкими винами. И в скором времени превратилась она в бесформенную обрюзгшую страхолюдину, неопрятную и вечно пьяную. С такой королевой король Фридрих жить не мог и в один прекрасный день выгнал ее.

Так и закончилась семейная жизнь некогда самой прекрасной и счастливой королевы Лауры. А дальше сказка не о ней. А… о принце-ослике. Оказавшись в поле, принц-ослик Фердинанд прекрасно себя почувствовал. Целыми днями он только и делал, что щипал траву, гонялся за бабочками, пил вкусную прохладную воду из лесного источника. Однажды попался принц-ослик на глаза крестьянину, пришедшему в лес за дровами.

— Ух ты, осел! — сказал тот. — Ничей осел! Ну, раз он ничей, значит, теперь мой!

Крестьянин накинул ослику на шею веревку и повел к себе домой. Он назвал своего ослика Боно, поставил в стойло и стал перевозить на нем тяжести. Боно был очень кроток, никогда не упрямился, хоть и был ослом. А иногда, по вечерам, стоя в своем стойле, он плакал, потому что очень скучал по дворцу, и по своей маме, и по королю Фридриху. Но что было делать: ведь он стал ослом, а ослы во дворцах не живут!

Ослик Боно служил своему хозяину верой и правдой целых семнадцать лет. Он стал уже стареньким, но изо всех сил старался быть полезным людям. Ведь ослик все это время помнил, что он — на самом деле человек, потому только людей и любил. Особенно же любил ослик Боно хозяйскую дочку Марту. Да и девушка любила своего ослика, он был для нее лучшим другом.

Когда Марта была совсем крошкой, Боно иногда доверяли качать ее колыбель, и она тянула к ослику ручки, теребила его за уши и смеялась. Потом Марта подросла, и они с Боно часто ходили в лес — за родниковой водой. Марта нередко обнимала своего ослика за шею, целовала в морду и говорила: «Милый ты, мой Боно! Я люблю тебя больше всех на свете. Ну почему ты не человек? Был бы ты парнем, вышла бы за тебя замуж!» Марта смеялась и не замечала, что из глаз Боно в такие минуты катятся слезы. Ей и в голову не приходило, что ее ослик — совсем даже и не ослик.

И вот, когда Марте исполнилось 16 лет, отец решил отдать ее замуж за одного богатого пятидесятилетнего вдовца. Жених приехал, стали говорить о свадьбе. А Марта совсем не хотела за него идти, она его боялась. Пришла она вечером в стойло к любимому своему ослику Боно и сказала ему:

— Боно, ты должен меня спасти. Если мы сегодня с тобой не убежим, то я брошусь в пруд или повешусь в лесу на кривой осине. Лучше смерть, чем замужество! Никогда я не выйду за этого мерзкого старика!

Ослик выслушал Марту, потерся ушастой головой о ее руки и подставил ей спину, что означало: «Садись, хозяйка, я тебя увезу туда, где никто тебя не найдет и не выдаст насильно замуж!»

Оседлала Марта Боно, и пустились они в путь. Всю ночь ехала девушка на ослике через лес, потом передохнули они немного — и снова отправились куда глаза глядят. То есть — куда глядели ослиные глаза, потому что Марта всецело положилась на своего друга.

Прошло в пути у них три дня, и ослик привез Марту к монастырским воротам. «Вот как, — подумала девушка, — значит, мне суждено стать монашкой. Ну что ж, пусть так, всяко лучше, чем замуж идти за нелюбимого. И ослик мой со мной будет». Открылись ворота, и взошла Марта на монастырский двор, ведя Боно в поводу. А навстречу им выходит настоятельница монастыря: сама грузная, полная, идет-переваливается, а на голове — особый черный монашеский убор.

Увидала она девушку с ослом — и расплакалась. Подошла она к ним и — к изумлению Марты — взяла осла за уши и расцеловала ему морду. И осел заплакал. Марта стоит, ничего понять не может. Тут рассказала ей старая монахиня всю историю ослика Боно. А была эта монахиня, как вы уже, наверное, догадались, не кто иная, как бабушка принца-ослика герцогиня Жозефина.

— Марта, — сказала она, — ты девушка добрая и красивая. Решай сейчас, возьмешь ли ты в мужья своего друга, ослика Боно. Если решишься, то сейчас вас и повенчаем. А если нет — никто на тебя обиды держать не будет.

Заколотилось у Марты сердце. Она своего ослика с самого рождения знала и любила. Но кто же за ослов замуж выходит? Конечно, монашка рассказала ей удивительную историю. А ну как придумала? И что тогда с Мартой будет, если ее муж-осел так ослом и останется? Обняла она Боно за шею. Смотрит — а из глаз его прямо на землю слезы капают, и где капнет слеза, там фиалка расцветает. Подумала она: будь что будет! — перекрестилась и сказала:

— Беру Боно в мужья. Другого супруга мне не надо. — И как сказала, налетел вихрь, закружил их всех, закрутил, пыль столбом стоит, ничего не видно… Но вскоре все улеглось. Смотрит Марта — а перед ней стоит красавец золотоволосый, принц Фердинанд. Взяла их его бабушка монашка за руки и отвела в церковь, а там уже священник готов — и сразу повенчал молодых.

После того погостили они в монастыре да и поехали в родное королевство принца Фердинанда. А на въезде в столицу увидел принц нищенку. Он сразу узнал в ней свою мать, королеву Лауру. Ее никто давно не узнавал, она сама-то уже почти не помнила, кто она такая. Но сын всегда мать признает, как и мать — сына. Бросился принц Фердинанд к уродливой оборванке и расцеловал ее. И тут, на глазах у пораженной Марты, она превратилась в красивую статную женщину с золотыми волосами — как у самого принца. Принц взял ее с собой, и они поехали во дворец.

А дальше вышло все, как полагается. Король Фридрих принял сына с молодой женой с распростертыми объятиями. Но больше всех радовался он возвращению королевы Лауры и известиям от своей матери, герцогини Жозефины. Счастливее короля Фридриха не было никого на свете: он обрел сразу всех своих потерянных домочадцев, да еще и у сына его появилась прелестная женушка!

И стали они жить-поживать да добра наживать. Принцесса Марта каждый вечер отпускала принца Фердинанда попить чайку у королевы Лауры, а нередко и сама с ним захаживала к свекрови, и тогда они приглашали короля Фердинанда и до полуночи вчетвером резались в подкидного дурака, пара на пару.

А королева Лаура исправилась и отпускала теперь каждую неделю на воскресенье своего супруга в монастырь к герцогине Жозефине. Часто они все вчетвером навещали свою маму и бабушку и с удовольствием ели у нее в гостях мед с монастырской пасеки. И я там был, мед-пиво пил… По усам текло, да в рот не попало!

Хозяин дома

Жил на свете мальчик Вася. Когда ему было шесть лет, умер у него папа. Но и с одной мамой жилось ему хорошо. Она так любила Васю, что все ему отдавала, а от него ничего не требовала. Васеньке — кусочек получше, Васеньке — яблочко порумяней, Васеньке — новую курточку, Васеньке — новые игрушки. Мама Васи жалела его, она думала: «Вот, остался мой сынок сиротой в шесть лет, нет у него папы, никому мой Васенька не нужен, только мне. Сделаю все, чтобы Васенька ни в чем не нуждался, чтобы у него всегда все было». И женщина бралась за любую работу, чтобы сын ее жил не хуже других. Она себе отказывала в необходимом, часто сама недоедала, ходила в обносках — ей на себя было жалко тратить деньги, все шло на Васю. Если ей хотелось съесть апельсин, она говорила себе: «Достойна ли ты апельсина? У тебя сын — сирота. Как можешь ты объедать несчастного сироту?» И довольствовалась тем, что не нужно было Васеньке.

А он и не знал, как его мама живет, потому что у него всегда все было. Не знал Вася, что все, что есть у него, заработано тяжким материнским трудом. Потому он не берег вещи, требовал самой вкусной еды, капризничал и выпрашивал у мамы разные гостинцы. Мама становилась все худее и бледнее. Зато Вася рос краснощеким, сильным, красивым.

Друзья и знакомые говорили ей: «Что с тобой? На тебе лица нет! Тебе надо лучше питаться, а когда ты себе в последний раз купила новые башмаки?» Мама отвечала: «Нет, у меня нет денег. И потом, я-то живу хорошо, вот Васенька мой бедный: некому о нем позаботиться, только мне. Ну и что мне, отказывать ребенку в необходимом, чтобы самой наесться или купить себе одежду? Глупости, мне и малого хватает. Для меня Васенька — все счастье, весь смысл жизни!»

Ну вот, Васенька рос-рос, да и стал подростком. Стал он своей мамы стесняться: у всех его одноклассников мамы красивые, ходят в хорошей, дорогой одежде, а у него — какая-то замарашка. Стал он ей выговаривать: «Ты меня не позорь, к школе близко не подходи. Потому что ты на человека не похожа. Не могу понять, почему у тебя никакого вкуса нет, почему за собой совсем не следишь? Эх ты! А всегда говорила, что меня любишь! Хоть бы ради меня старалась выглядеть не хуже других!» Мама только опускала голову. Она и рада была бы быть красивой, но… тогда не хватит денег на игрушки и книжки для Васеньки. А он же растет, ему все нужно.

Перестала мама в школу заходить, чтобы сыночка своего не позорить. А он учиться перестал, прогулял один урок, потом два — и ему понравилось. Маму вызывает учитель, а мама говорит: «Я не могу. Работаю много». Ей говорят: «Сын ваш совсем не учится, надо что-то делать с этим!» А она отвечает: «У Васеньки такая жизнь тяжелая, его только пожалеть можно. Ведь сирота он, с шести лет растет без отца, так ему плохо». Женщине говорят: «Не скажешь по Васе, что ему чего-то не хватает. Скорее он с жиру бесится!» А она: «Оставьте моего сыночка в покое! Сироту-то каждый обидеть норовит!» Вот так она его всегда защищала, и во всех случаях Вася у нее был прав.

Нагрубит он бабушке на улице — ребенок же, что с него возьмешь, нечего бабушке было обижаться. Побьет какого-нибудь малыша — виновата мама того малыша, что ж она не следит за своим сокровищем. В какой-то момент Вася и вовсе бросил школу. Когда мама стала его просить так не делать, он сказал ей: «Ты сама во всем виновата! Ты мне давала с собой завтраки, а всем моим приятелям родители давали карманные деньги. И мне всегда было стыдно, что я не как все. А еще я всегда стыдился тебя. Не пойду больше в школу никогда. Ты мне все испортила».

Услышала это женщина, заплакала и подумала, что, как ни любила она своего сына, ничего ему дать не смогла: «Плохая я мать, мой ребенок только страдает из-за меня. По своей черствости я и не замечала никогда, как Васе плохо». Подумала она так, поплакала, да не выдержало ее сердце. Разболелось оно, и стало ей так плохо, что она слегла. Прибежал Васенька с улицы, кричит: «Есть хочу!» А ей не встать, не приготовить сыну еды. Вася посмотрел на нее и говорит:

— Я, между прочим, голодный, а ты тут валяешься. Нашла время! Еще потом спрашивать станешь, в кого я такой бездельник. Так вот — в тебя же! Я хоть посреди белого дня в кровати не валяюсь! Эх, мать, до чего же мне не повезло. Отец умер, когда я маленький был, а ты для меня палец о палец не ударишь.

— Сынок, — ответила мама. — У меня очень болит сердце. Пожалуйста, пойди на кухню и что-нибудь съешь. Мне не подняться.

— О господи! — ужаснулся Вася. — Еще этого не хватало! Мало того что отец умер, еще и ты заболела и помирать собралась. А обо мне ты подумала?

— Васенька, — заплакала женщина, — потерпи, бедный мой сыночек. У меня никаких сил нет.

— И не будет никаких сил, — ответил он. — Ты же толком ничего не ешь, за собой не смотришь.

— Я постараюсь поскорее поправиться, — обещала мама. Но ничего у нее не получилось, и на следующий день не пошла она на работу, а так и осталась лежать в постели.

Вася же гулял, играл, читал интересные книжки и потихоньку ел все, что находил на кухне. Но потом еда в доме кончилась. А мама все не вставала и не вставала. Стал Вася думать, как ему быть. Денег тоже никаких нет, еды не купишь. Работать он не умеет. Сел он на пороге и заплакал. Тут идет мимо их дома старик. Посмотрел он на Васю и говорит:

— Слезами-то горю не поможешь. Надо думать, как беду одолеть. Что случилось у тебя?

— Я, — говорит Вася, — бедный сирота, у меня папа умер, когда я был маленький. А теперь и мама заболела. И ничего у нас нет, ни денег, ни еды, а я ничего делать не умею.

— Как же так, — удивился старичок, — ты такой большой, а ничего не умеешь? Говоришь, дом остался без мужчины много лет назад, почему же ты не стал опорой своей матери?

— Какой опорой? — у Васи от удивления даже слезы высохли.

Присел старичок рядом с Васей и сказал ему:

— Каждому дому нужен хозяин. И если умирает взрослый мужчина, хозяином становится его сын.

— А что значит быть хозяином?

— А это значит — отвечать за дом и за всех, кто в нем живет. Женщина не может быть хозяином дома. Она — хрупкая, нежная, она создана Господом для другого — чтобы поддерживать огонь в очаге мужчины. А хозяин — всегда мужчина.

— И что же, мама заболела, потому что в доме нет хозяина?

— Конечно, — сказал старик. — Ведь все легло на ее плечи. И она не выдержала. А ты ничего не делал, чтобы ей помочь. Ведь так? Ну-ка скажи мне, как ты живешь?

— Я… играю, ем, сплю, гуляю, читаю книжки, которые мама мне покупает. Учусь… — Тут Вася осекся, потому что понял, что старик знает про него все-все. — Учился, — поправился он, — да мне надоело.

— А мама? — спросил старик.

— Мама работает, ходит в магазин, готовит еду, стирает, убирает, покупает мне одежду, игрушки и книги…

— А кто о ней заботится?

— Никто.

— Вот видишь, — сказал старик, — оттого она и заболела.

— Что же мне делать? — спросил Вася.

— Стать хозяином дома и опорой своей мамы.

— Но как?

Старик полез в карман и вытащил крохотное зернышко. Он протянул его Васе:

— Это волшебное горчичное зерно. Тот, кто съест его, получает власть над собой.

— Над собой?

— Ну да, над собой. Тебе надо справиться со своей ленью, безответственностью, жалостью к себе и страхом начать что-то делать. Съешь это зерно, и у тебя все само начнет получаться. Только ты должен каждый день начинать словами: «Я — хозяин дома и опора своей матери». И все у вас пойдет на лад.

— И мама поправится?

— И мама поправится, — успокоил его старик.

— А как же я узнаю, что надо делать?

— Съешь зернышко — и узнаешь.

Вася взял у него с ладони горчичное зернышко, зажмурился и проглотил. А как открыл глаза, смотрит — нет рядом никакого старика. Хотел Вася, как всегда, побежать на двор, да вдруг ноги сами понесли его к маминой постели. Зашел он к ней и спрашивает:

— Мама, может, тебе водички принести или ты кушать хочешь?

— Дай попить, сынок, — тихо сказала женщина. — А еды-то никакой в доме нет, наверное.

— Ничего, — ответил Вася, — сейчас я что-нибудь придумаю.

И побежал он к соседям, рассказал, что мама заболела, попросил в долг продуктов. Они ему все дали, еще и лекарства какие-то. И он все это маме принес и сказал:

— Ты, мама, давай покушай, а я займусь делами.

После этого пошел Вася по лавкам, что на их улицах были, и у каждого хозяина спрашивал, не надо ли какой помощи. В двух местах ему предложили несложную работу: тут товар поднести, там пол подмести. Вася все сделал, и ему немного заплатили. Пришел он домой и с порога закричал:

— Мама, я деньги принес!

— Где же ты, Васенька, их взял? — спросила мама; она поднялась с постели, стояла, держась за стенку, видно, что очень слабая, но все-таки смогла встать!

— Заработал, а завтра еще заработаю! — радостно сказал сын. — А ты ложись в постель, а то еще упадешь.

Мама перекрестила своего сыночка и легла. А он на следующее утро встал и сказал волшебные слова: «Я — хозяин дома и опора своей матери». А потом пошел в школу, попросил, чтобы его взяли обратно. Потому что Вася понял: мести ему всю жизнь пол в соседних лавках, если он не выучится. После школы Вася купил для мамы еды, потом прибрался в доме и пошел на заработки.

Так у них и повелось. И с каждым днем маме становилось все лучше. А Васе удавалось все больше. И вот настал день, когда женщина почувствовала, что совсем здорова! Расцеловала она своего сына и сказала:

— Васенька, если бы не ты, я бы никогда не поправилась, меня бы уже не было.

— Я — хозяин дома и опора своей матери, — ответил Вася.

Заботясь о больной маме и взяв на себя все хлопоты по дому, Вася стал настоящим мужчиной. И с тех пор жизнь их пошла в гору. В доме появился достаток, Васина мама вспомнила, что она красивая нестарая женщина, стала за собой следить — да и расцвела. А Вася хорошо окончил школу и пошел учиться дальше.

Задумчивый принц

Эта история случилась в одном королевстве, названия которого никто вам не скажет. Да и нет нужды знать название этого королевства, потому что оно — одно из многих. Известно лишь то, что в те поры, о которых речь моя, правил королевством этим один очень добрый и очень мудрый король. И королева тоже была очень добрая и очень мудрая. И жизнь в том королевстве, благодаря мудрости и доброте короля и королевы, была самой что ни на есть счастливой: подданные жили долго-долго, жили в согласии с собой, с правителями и с миром; были здоровы, семьи их были благополучны, в делах им сопутствовала удача; растили детей, почитали и уважали стариков. Ни войн в те поры не случалось в том королевстве, ни природных происшествий — ни наводнений, ни землетрясений, ни извержений вулканов. Даже пожаров, и тех не было.

В той стране, где правил тот самый добрый и мудрый король, все были счастливы — и старики, и дети, и министры, и крестьяне, и мужчины, и женщины — все. Только одного-единственного человека в этой стране язык не поворачивался назвать счастливым. Человек этот всегда старался проводить время в одиночестве, почти ни с кем никогда не разговаривал, больше всего на свете любил смотреть вдаль и молчать, о чем-нибудь задумавшись. А о чем думал — о том никому не говорил. И все бы было ничего (в конце концов, каждый человек имеет право выбора: хочет — общается с другими людьми, а хочет — нет); все бы было ничего, если бы только этот один-единственный человек был простым гражданином того королевства. Но нет — был этот человек не кем-нибудь, а принцем, то есть сыном доброго и мудрого короля и доброй и мудрой королевы и, стало быть, наследником престола, будущим правителем всей страны, будущим королем. Потому-то и был обеспокоен король настроением и поведением задумчивого принца; потому-то и королева часто не находила себе места, буквально страдала от того, что не знала, как быть, как сделать так, чтобы сын ее все-таки стал не просто хорошим человеком, а еще и добрым и мудрым королем в грядущем.

Сам же принц вовсе не стремился к тому, чтобы изменить себя, сделаться общительным, не быть столь задумчивым. И ничего удивительного в том, что принц не желал меняться, нет. Это ведь с позиции короля и королевы, с позиции жителей страны в одиночестве своем принц был несчастным. Со своей же собственной позиции принц, вероятнее всего, так не считал. Впрочем, мы не знаем и не можем знать, что думал о самом себе и своем счастье задумчивый принц, потому что сам он никому не говорил о себе и о своих представлениях; да даже если бы и сказал, согласитесь, еще не факт, что сказал бы он действительно то, что думает. Далеко ведь не у всякого слово строго следует за мыслью, а уж про задумчивых и говорить нечего. Вот поэтому и думаю я, что вообще-то принц тот был для самого себя счастлив и совсем не хотел меняться. А счастье — оно ведь когда счастьем является? Только тогда, когда о самом себе человек может сказать: я счастлив! Если же кто другой так скажет о ком-то — скажет, к примеру: я считаю, что он счастлив — то, приходится признать, еще не факт, что это он для себя самого является счастливым человеком. Нечто похожее можно было сказать и про того принца: окружающие, включая отца с матерью, искренне считали его несчастным и хотели во что бы то ни стало сделать так, чтобы он стал счастливым; сам же принц, вероятнее всего, не только несчастным себя не полагал, но более того, искренне был уверен в том, что вот как раз он-то и может с полным правом именоваться счастливым.

В чем счастье задумчивого одинокого человека? — спросите вы. И я вам отвечу: в его задумчивости и в его одиночестве. Это его выбор; и в этом он для самого себя счастлив. Так что же тогда всем другим людям не оставить этого принца в покое? Почему добрые и мудрые король и королева не хотели признать право сына на то счастье, которое он для себя сам выбрал, а старались навязать задумчивому принцу свои представления о счастье? Отчего хотели, чтобы принц не был таким одиноким и таким задумчивым? Ответить на все эти вопросы не так уж и трудно. Одно дело, когда речь идет о счастье обыкновенного человека, и совсем другое, если вдруг случается так, что на кон ставится счастье наследника престола, то есть того, кто через какое-то время займет королевский трон. Ну, подумайте сами, может ли править королевством, в котором все люди доброжелательны друг к другу и общительны, государь, замкнутый в себе самом, задумчивый и больше всего на свете любящий одиночество? Смею полагать, что ответ на этот вопрос вам понятен.

Вот хотя бы на этом основании давайте и признаем правоту короля, который очень хотел, чтобы сын его, наследник престола, будущий король изменился сам и изменил свое отношение к жизни. И никакого насилия над личностью здесь не было и в помине: народ нуждался в добром и мудром короле, а не в одиноком и задумчивом. С полным правом король тогда твердо решил взяться за изменение характера сына. Для этого во дворец были собраны самые лучшие лекари не только из той страны, которой правил король, но и из соседних стран.

Стали лекари осматривать принца, беседовать с юношей и все вместе, и по очереди. Принц отвечал на задаваемые вопросы, но ничуть не больше, чем того требовала элементарная вежливость. Разговора же как такового не поддерживал, часто даже замолкал, вынуждая собеседников-лекарей искать иных путей для продолжения беседы. Замолкал и смотрел в окно — туда, где раскинулись луга и леса, где бежала речка и, подобно стальному зеркалу, отражало небеса чудесное озеро. Казалось, красота природы интересовала задумчивого принца куда как больше, чем попытки местных и заграничных лекарей завязать разговор.

По прошествии нескольких дней, в течение которых шли такие вот не очень успешные беседы с наследником престола, лекари собрались на консилиум. До самой ночи спорили, даже ругались друг с другом. Да что в том проку? В итоге пришлось всем им, лекарям местным и иноземным, признать бессилие свое перед поставленной задачей. Не удалось никому из них проникнуть в глубь души принца, понять, ради чего тот живет, да даже просто разговорить наследника престола, вызвать его к хотя бы частичной откровенности — ничего этого осуществить у лекарей, приглашенных королем, не получилось. И разъехались лекари кто куда. А принц так и остался, как и прежде, одиноким и задумчивым.

Но ни короля, ни королеву такое положение вещей никак устроить не могло. Что прикажете делать в такой ситуации? Король уже было даже хотел руки опустить, а еще точнее — раз и навсегда махнуть на сына рукой. Ну, так уж король был воспитан, что полагал лекарей самыми умными и прогрессивными людьми своего века; стало быть, там, где лекари бессильны, уже никто и никогда исправить положение дел не сможет. Так думал король и в этих думах своих был вполне искренним. Но не разделяла этой безоглядной веры в лекарей супруга короля — добрая и мудрая королева. Нет, конечно, королева верила лекарям, сама, коли в том была необходимость, прибегала к их помощи; однако же, в отличие от монаршего супруга своего, не видела в лекарях единственных спасителей.

Кого же еще могла пригласить королева к своему задумчивому сыну? Могла и хотела пригласить она волшебников. Король не очень-то верил в их заклинания, но против желания жены своей не пошел, а потому уже на следующий день наследный принц беседовал с собравшимися во дворце волшебниками из самых разных — ближних и дальних — краев. И как бы различны волшебники ни были по способностям своим и по тем методикам, которые они применяли, а в итоге их общее собрание мало чем отличалось по результату от недавнего консилиума лекарей. Почти все волшебники сошлись на том, что магия, чародейство и колдовство бессильны перед задумчивостью принца, перед склонностью его к одиночеству.

Почти все волшебники решили так и разъехались, разошлись, разлетелись по своим замкам, избам и лачугам. Почти, но не все — один волшебник остался и попросил короля и королеву уделить ему несколько минут внимания. Конечно, добрые и мудрые правители не отказали в аудиенции этому магу, который был известен и в стране, и далеко за ее пределами как раз склонностью к нетрадиционным подходам в чародействе. Вот и сейчас этот маг удивил короля и королеву тем, что не дал никакого практического совета относительно принца, а просто велел королю пойти на противоположный от дворца берег озера, так похожего на стальное зеркало, там найти землянку, в которой уже почти сто лет, а то и больше живет старец, известный своею мудростью.

— Если и медицина, и магия бессильны, то простая мудрость человеческая придет на помощь, — заключил, прощаясь, волшебник. Король же после такого наставления решил самолично посетить этого старца, про которого, к стыду своему, ничего не знал. Прихватил король с собой и своего сына — задумчивого принца. И хотя принц не проявил особого энтузиазма, а все же пошел с отцом. Вместе они обошли озеро, так похожее на стальное зеркало, и вышли к землянке. Король тихонько постучал своим посохом в дверь. И через миг из землянки показалась седая борода, обрамляющая светлое лицо, на коем нельзя было не заметить какие-то небывалые по яркости глаза. Эти глаза принадлежали тому самому старцу, ради которого и явились отец с сыном на берег озера.

— Знаю, что привело вас, — сказал старик очень приятным голосом, напоминающим шелест осенней листвы в лесу, — знаю и то, что поможет юному принцу стать в будущем хорошим королем, добрым и мудрым правителем страны нашей. Сказав так, старец обернулся к землянке своей и вытащил из глубины ее серебряную кольчугу.

— Вот, юноша, — продолжил старец, — надень сейчас эту кольчугу и ступай, ничего не боясь, прямо в это вот озеро. Иди до самого дна. И не бойся захлебнуться водой. Кольчуга эта обладает чудесным свойством: тот, на кого она надета, умеет под водою дышать.

Принц хоть и был задумчив, а привык слушаться старших. Потому, ничего не спрашивая, надел серебряную кольчугу, поклонился старцу и отцу своему, королю, и после этого смело зашагал в озерные воды. Вскоре вода накрыла его полностью. А король и старец остались смиренно ждать на берегу. Ждать пришлось совсем недолго. Очень скоро озеро, так напоминающее стальное зеркало, заволновалось — к берегу побежали волны, нервно стали биться они о серые камни. И вот еще так недавно мирная гладь вдруг разорвалась, а из нее показался принц в серебряной кольчуге и верхом на крылатом белом коне. Принц улыбался стоявшим на берегу отцу и старцу, а конь нес принца ввысь, нес туда, где над всем миром возвышалась высокая гора, укрытая в любое время года снежной шапкой.

Долго ли коротко ли, а очутился задумчивый принц на самой вершине этой горы. Слез принц с крылатого коня и осмотрелся: красота прежде невиданная открывалась с этой заснеженной вершины, так бы мог вечность целую стоять юный принц здесь и смотреть на сбегающие с холмов леса, на луга в разноцветном сиянии лепестков, на реки, тонкими ниточками разрезающие это разноцветье. Однако понимал принц, что не для любования красотами земли на такую высоту доставил его этот крылатый конь, чудесным образом обретенный на дне озера. Но ради чего?

Только принц задался этим вопросом, как подле себя увидел сундук из чистого золота. Невольно принц залюбовался этим сундуком — так ярко блестело золото это посреди снега в солнечных лучах. Принц приблизился к этой красоте, поднес руку к крышке сундука, и тот по одному этому движению открылся перед принцем, явив юноше свиток пожелтевшего пергамента. Принц взял свиток, сорвал темно-коричневую печать, развернул пергамент и принялся читать. Закончив чтение, он свернул пергамент и положил его на то место, откуда только что взял. После этого закрыл крышку сундука, подозвал к себе гнедого крылатого коня, запрыгнул в седло.

И вместе конь и всадник понеслись, не касаясь земной поверхности, прочь с горы. Когда же крылатый конь доставил принца на берег озера, то юноша, едва успев выскочить из седла, сразу же снял с себя серебряную кольчугу и вернул ее со словами благодарности старцу. Конь же крылатый, как только принц слез с него, сразу же исчез в водах озера. Старец многозначительно улыбнулся и, ничего больше не сказав, ушел в свою землянку. А отец с сыном направились от берега озера во дворец. Всю дорогу король и принц молчали.

Король боялся разочароваться в результатах прошедшего дня — слишком много всего произошло нынче и было бы обидно, если бы принц так и остался задумчивым любителем одиночества. Принц же молчал отнюдь не потому, что остался прежним; как раз наоборот, принц молчал, потому что, прочитав свиток на вершине горы, изменился внутренне, изменился раз и навсегда. И теперь принц просто пытался осмыслить то новое мироощущение, которое он обрел благодаря пергаменту с вершины горы, пытался сжиться с этим мироощущением, понять в этом ракурсе себя и других.

Я не знаю и не могу знать, что было написано в свитке, который в тот день прочитал принц. Знаю только, что с того самого дня принц очень изменился. Он остался счастливым человеком, но теперь был счастлив совсем не так, как раньше. Теперь счастье принца было не в задумчивом одиночестве, что годилось для обыкновенного человека, а в том, что годилось для королевского представления о счастье; счастье для принца отныне и навсегда было в любви; вернее, в обретенном осознании того, что смысл жизни и есть любовь — любовь к ближнему, любовь к Родине, любовь к себе.

Оранжевая птица

Когда май явил себя во всей красе, юный Генрих решил отправиться в лес. Генрих очень любил прекрасные цветы, что расписными коврами украшают лесные опушки в последний месяц весны. Причудливое сочетание красного, оранжевого, синего, сиреневого, желтого, фиолетового — где и когда еще встретишь такое? И еще пуще, чем просто увидеть эти цветы, чем полюбоваться ими, мечтал Генрих о том, как соберет он букет из всех этих полевых весенних цветов и подарит его своей любимой сестре Генриетте. Генрих и Генриетта были сиротами, родители их умерли, когда брат с сестрой были совсем маленькими. И воспитанием Генриха и Генриетты с усердием и старанием занималась бабушка их Галадриэль. Вот уже прошли годы, вот подросли Генрих и Генриетта. И теперь уже они стали ухаживать за бабушкой.

Жили они все в небольшом уютном домике возле тихой речки. И жили, надо сказать, счастливо. Ведь что такое счастье? А счастье это прежде всего покой и свобода. И покой был у Генриха, Генриетты и их бабушки Галадриэль, и свобода была. Генрих рыбачил на тихой реке, охотился в лесу; Галадриэль и Генриетта ухаживали за садом и вышивали гладью такие красивые гобелены, что их приезжали покупать даже для украшения самого королевского дворца. И любили друг друга Генрих, Генриетта и Галадриэль. И в любви был для них смысл жизни. Генрих очень хотел порадовать сестру прекрасными цветами с опушки леса. Генрих знал, что часть цветов Генриетта поставит в вазу, а вазу принесет в бабушкину комнату на окно. Тогда цветам порадуется не только Генриетта, но и старая Галадриэль. А из другой части цветов с опушки леса добрая Генриетта сплетет очаровательный венок, которым украсит свои чудесные волосы.

И будет тогда Генрих любоваться своей сестрой, и будет от этого счастлива. Когда Генрих только еще приблизился к весеннему лесу, то даже не успел еще поразиться красотою цветущего ковра, как еще раньше удивило его волшебное и чарующее пение птицы. Что за птица это была? Генрих не видел, а только слышал, как ласково звучит щебетание ее. Генрих был юн и потому любопытен — он решил во что бы то ни стало посмотреть, как выглядит эта птица, что поет столь прекрасным голосом. Конечно, хоть и юн был Генрих, но знал, что далеко не всегда бывает так, как представляется — пение может быть прекрасным, а сама птичка при этом маленькой и невзрачной. Однако это знание не остановило Генриха. Он даже решил повременить с собиранием букета — так хотелось увидеть ему эту птицу. И птица, надо сказать, и не думала завершать свою песню: прекрасные звуки по мере того, как Генрих приближался, делались еще прекраснее, словно пробуждая от зимнего сна этот чудесный лес. Генриху уже даже казалось, что и цветы на опушке вторили пению невидимой птицы.

Нотки разливались по разноцветным лепесткам и зеленым стебелькам. И все многоцветье ликовало в унисон прекрасной песне. И все же где сама птица? Генрих понимал, что обладательница чудесного голоса где-то рядом. Но где? Лес пока что не давал ответа на этот вопрос. Генрих же, недолго думая, отодвинул завесу из крепко-накрепко сцепившихся ветвей какого-то кустарника и там, за этим кустарником увидал ту, что исполняла песню, так поразившую юного Генриха. Птица мирно сидела под деревом и смотрела на юношу глазками-бусинками. «Будет не честно, — подумал Генрих, — если это волшебное пение не услышат Генриетта и Галадриэль». Птица же была такого ярко-оранжевого окраса, что создавалось впечатление чуждости ее всему остальному лесу. Нет, конечно, и лес в мае был расцвечен самыми разнообразными красками, но столь яркого цвета, каким отличалось оперение птицы, в лесу не было. А надо сказать, что оранжевое чем-то издавна привлекло и Генриха и сестру его Генриетту. Однажды Генрих даже спросил у бабушки:

— Скажи мне, мудрая моя бабушка Галадриэль, почему мне так нравится оранжевый цвет? И Генриетте он тоже нравится.

Тут вмешалась Генриетта:

— Знаешь, бабушка, когда я вижу что-то оранжевое, то у меня из самой глубины души начинает выплывать какое-то странное воспоминание. Но так до конца оно и не выплывает, так что не могу я сказать, что же это такое.

И отвечала старая и мудрая Галадриэль, знавшая ответы на все вопросы:

— Оранжевый цвет, милые внучата мои, был любимым цветом вашей мамы и моей дочери, прекрасной Гортензии. И самый любимый наряд Гортензии был именно оранжевым. Вы не помните ваших родителей, однако наша память так устроена, что может сохранять на своих задворках что-то такое, что мы сами себе объяснить не в состоянии. Так и с оранжевым цветом — в вашей памяти появляется будто отблеск наряда прекрасной Гортензии, и вы, будучи ее детьми, не можете оставаться равнодушными ко всему оранжевому, что только встречается в мире.

Так тогда объяснила старая Галадриэль то, отчего внукам ее так нравится оранжевый цвет. И нынче только, увидав птицу в лесу, Генрих вспомнил рассказ своей бабушки. И тогда решил просить птицу вместе с ним пойти в домик на берегу реки, чтобы подружиться с Генриеттой.

— Прекрасная оранжевая птица, что поет столь чудесно! — обратился Генрих к птице. — Не будешь ли ты согласна побывать в моем домике и познакомиться с моей сестрой Генриеттой и бабушкой Галадриэль? Я слышал твое пение, видел тебя, а они не слышали и не видели. Мне же так хочется разделить эту радость с самыми близкими мне людьми — с бабушкой и сестрой.

Оранжевая птица выслушала речь юноши, ничего не ответила, но зато, взмахнув крыльями, вмиг взлетела и оказалась тотчас на плече удивленного Генриха. Юноша был не по годам сметлив и потому уразумел, что оранжевая птица дала тем самым понять свое желание побывать в домике Генриха. Осторожно ступая, чтобы птица не испугалась и не улетела, Генрих пошел прочь от леса в сторону дома у тихой реки. Понятное дело, не стал он в этот раз собирать цветы для букета и венка, справедливо рассудив, что сделать это можно и завтра и даже послезавтра, а вот птицу столь прекрасную в другие дни встретить будет, пожалуй что, даже и сложновато. Не спеша Генрих шел к дому, а оранжевая птица все это время весьма смирно сидела на плече у юноши, с любопытством поглядывая по сторонам. Так добрались Генрих и птица до вершины холма, откуда был уже виден и домик, и тихая река. И как ни привычен был этот пейзаж юноше, а каждый раз не мог он не восхититься красотой того места, в котором ему посчастливилось жить.

Нынче же радость увеличивалась еще и потому, что Генрих предвкушал то удовольствие, которое испытают бабушка и сестра при виде оранжевой птицы. В какие-то моменты по дороге домой Генриху даже казалось, что вовсе не птицу несет он на своем плече, а маму его и Генриетты, дочь Галадриэль прекрасную Гортензию. Однако это конечно же не было правдой — Гортензия была Гортенизей, а оранжевая птица была всего лишь оранжевой птицей. Но все равно что-то родное ощущал Генрих в прекрасной птице, что сидела на его плече и озиралась по сторонам. Потому, вероятно, и приняли так радостно оранжевую птицу в домике на берегу тихой реки — приняли Галадриэль и Генриетта — тоже, возможно, рассмотрели в птице что-то родное, близкое.

А может быть, просто птица очаровала бабушку и внучку своим чудесным оперением столь непривычного и необычного цвета. Когда же оранжевая птица стала петь, то тут и Галадриэль, и Генриетта, и даже Генрих прослезились от счастья — столь чарующей была песня птицы из леса. Прошел май, вслед за ним, как в Природе и положено, пожаловал июнь, а за июнем — июль. Все эти месяцы оранжевая птица жила в домике у тихой реки и радовала слух хозяев своими прекрасными песнями, а взгляд радовала своим великолепным окрасом. Лето в тот год стояло теплое, мягкое. Радовало солнышком, но дождик-добряк не был редкостью в то лето. Июль же, как ему и положено, праздновал макушку лета красавицами-грозами, что непременно случались в послеобеденный час каждый день в течение двух недель. После грозы дышалось легко, свободно. Хотелось жить и радоваться этой жизни. В то лето в домике у тихой реки все были еще счастливее, чем обыкновенно: и Генрих, и Генриетта, и старая Галадриэль, и даже сама оранжевая птица — все были счастливы так, как никогда прежде счастливы не бывали. И дело спорилось, и так прекрасно было после трудового дня послушать пение оранжевой птицы, а той и самой было радостно выступать перед столь благодарными слушателями, каковыми были хозяева домика у тихой реки.

Но вот пришел и вслед за тем в положенный ему срок ушел август. Постучался в калитку грустный сентябрь — постучался листом, пожелтевшим за одну ночь, и печальным, совсем не летним дождиком, проливающим слезки свои на окошки домика возле тихой реки. В один из таких сентябрьских печальных дней, пробуждающих воспоминания — светлые, но грустные; в один из таких дней красно-желтых листьев оранжевая птица покинула гостеприимный домик у тихой реки. Не простилась, не спела песню прощальную, а выпорхнула в раскрытое окно и скрылась где-то, где заканчивается холм и начинается лес. Погоревал Генрих, но, как говорится в таких случаях, делать нечего — жили раньше без оранжевой птицы, проживем и теперь. Погоревала бабушка Галадриэль, даже всплакнула вместе с дождиком сентябрьским, но и она понимала, что вечно птица не могла бы оставаться в их домике, а потому стала Галадриэль, как, впрочем, ее возрасту и свойственно, снова жить воспоминаниями.

И только Генриетта таки не смогла в ту осень свыкнуться с мыслью о том, что оранжевой птицы нет больше рядом, что никто не встречает утро чудесной песней и не провожает день песней еще более чудесной. Долго горевала Генриетта, и стала она день ото дня чахнуть прямо на глазах. Расстроилась тогда старая бабушка Галадриэль, опечалился и брат Генриетты Генрих. В чем причина хвори юной Генриетты? Неужели девушка так переживает то, что оранжевая птица улетела? Галадриэль рассудила, что так оно и есть.

О своих мыслях поведала бабушка внуку, а тот, недолго думая, собрался в путь — решил Генрих во что бы то ни стало разыскать птицу, вернуть ее в домик на берегу тихой реки, вернуть для того, чтобы выздоровела бедная Генриетта. Ясным сентябрьским днем забрался Генрих на вершину холма и стал смотреть вдаль. Куда ему идти? В какую сторону держать путь в поисках оранжевой птицы? Только задумался над этим юноша, как увидел прямо в нескольких шагах от себя вход в пещеру. Никогда прежде, сколько ни бывал Генрих на вершине холма, а входа этого не видел. Потому и посчитал добрый юноша, что там, за этим входом и кроется разгадка тайны оранжевой птицы, которая счастливо жила все лето вместе с Генрихом, Генриеттой и Галадриэль, но как только пришла к домику возле тихой реки осень, тотчас же улетела куда-то, вызвав хворь у юной и прекрасной Генриетты. Генрих направился к пещере и вскоре уже шел по довольно-таки темному коридору, который — Генрих не мог не почувствовать это — уводил куда-то вниз, очень глубоко под землю. Однако Генрих не собирался отступать, он все шел и шел, пока, наконец, не оказался возле непонятно как и чем освещаемого подземного озера. Всюду летали, отражаясь в прозрачной воде, какие-то огоньки; некоторые из них с любопытством подлетали к Генриху, но, испугавшись, отлетали подальше; некоторые облетали юношу; а иные падали в подземное озеро и таяли там, исчезали в бездне… И тут среди этих летающих огоньков Генрих отчетливо рассмотрел силуэт той самой птицы, что встретил он в мае еще в лесу и что прожила все лето в их домике у тихой реки. Да, сомнений не было — это была та самая и никакая другая птица. И пусть цвет ее отличался от ярко-оранжевого и был скорее сиреневым, все равно силуэт нельзя было не узнать. И Генрих пошел прямо к ней, к прекрасной птице. Птица же не улетала, она, как казалось, ждала Генриха. Когда же юноша приблизился почти вплотную и хотел уже было протянуть руку, чтобы взять птицу, та вдруг промолвила человеческим голосом:

— Добрый Генрих, я вовсе не та, кого ищешь ты. Я всего лишь тень оранжевой птицы. Ты находишься глубоко под землей, а здесь совсем не тот мир, что наверху. Это мир теней. И ничего здесь нет, кроме теней. Нет и птицы, которая покинула твой домик. Но я, добрый Генрих, дам тебе совет.

Тут Генрих весь превратился в слух, а тень птицы продолжила:

— Возвращайся обратно на вершину холма. Оттуда рукой подать до небес. Там за облаками ты, возможно, и встретишь ту, что ищешь, — встретишь настоящую оранжевую птицу, а не тень ее, как здесь. А поможет тебе маленькое перышко.

Сказала так тень птицы и исчезла — будто растворилась в прозрачной воде подземного озера. Генрих же и сам не заметил, как в руке его оказалось оранжевое перо. Не иначе тень птица передала его юноше. Крепко сжимая это маленькое перышко, направился в обратный путь Генрих. И очень скоро вновь стоял он на вершине того самого холма, внутри которого только что побывал. Однако как подняться за облака? Генрих раскрыл ладонь, и тут маленькое перышко стало подниматься вверх и — о чудо — потянуло за собою Генриха. Как прекрасно подняться ввысь над осенним лесом, над все еще зеленеющим холмом, над тихой рекой, над своим домиком! Как очаровательно увидеть с небывалой высоты все то, что прежде видел только снизу! Лететь, будто птица, над всем миром! Будто птица… Генрих ни на минуту не забывал, что он ищет улетевшую так внезапно оранжевую птицу; ищет для того, чтобы любимую свою сестру Генриетту исцелить от хвори, чтобы вновь сделать семью свою счастливой в покое и в свободе. И вот уже облака обступили юношу со всех сторон, обволокли его приятной мягкостью своих белых тел. Так хотелось задремать в ласковых объятьях небес!

Но помнил всегда Генрих о том, для чего он здесь, а помня, поднялся выше облаков — в самые небеса, где увидал множество разноцветных бликов, летающих и мерцающих, близких и далеких. А среди них нельзя было не узнать оранжевую птицу. И пусть силуэт ее мало был похож на ту птицу, что все лето радовала взгляд и слух обитателей домика возле тихой реки, но цвет, цвет был точно тот самый — ярко-оранжевый. Генрих конечно же устремился к своей птице, приблизился к ней и уже даже дотронулся до оранжевого крыла, надеясь аккуратно подхватить птицу и спуститься вместе с ней вниз. Однако оранжевая птица сказала голосом человеческим, как бы предостерегая Генриха:

— Не дотрагивайся до меня, славный Генрих. Ничего это тебе не даст, потому что я не та, кого ты ищешь и кого так ждет прекрасная сестра твоя Генриетта. Здесь за облаками нет ни тел, ни даже теней, как в подземном царстве. Здесь есть только отражения. Я всего лишь отражение той, кого ищешь ты, славный Генрих. Потому возвращайся вниз на том самом маленьком перышке, на котором прилетел сюда. А вернувшись на вершину холма, при помощи жучка-светлячка иди в замок за лесом. Там та, которую я отражаю.

И вот уже летит юный Генрих вниз. В одной руке держит он перышко из царства теней, а в другой бережно хранит жучка-светлячка из заоблачного края отражений. Вот уже с вершины холма уверенно Генрих шагает к лесу, вот идет по темной лесной чаще, а путь ему освещает заоблачный жучок-светлячок. Сквозь мрачный лес проходит Генрих и сразу же видит угрюмый старинный замок, нависающий хмуро над этим миром. Юноша идет в ворота замка, идет по длинным коридорам и никого не встречает. Где же та, которую ищет он? Усердно жучок-светлячок освещает дорогу, перышко из подземелья идти помогает. Коридор между тем все уже, потолок все ниже. Скоро, значит, путь куда-то приведет. Хоть бы к оранжевой птице! И вот та, которую весь этот день искал юноша, явила себя во всей красе.

— Да, теперь это я, — понятным для Генриха языком сказала оранжевая птица. — Не тень, не отражение, а я сама. Та, что радовала вас все лето и радовалась сама. Но я должна была покинуть ваш мир, скрыться здесь в сентябре, потому что я, Генрих, птица летняя. Только летом могу я быть с людьми, на зиму же должна скрываться в дальних и недоступных людям мирах. Лишь для тебя Генрих было сделано исключение. Тебе было позволено увидеть меня не летом, потому что захворала сестра твоя Генриетта и надобно ее исцелять. Пока что не смогу вернуться к вам в домик у тихой реки. Но вот, Генрих, зернышко. Снеси его Генриетте. И все будет хорошо! А в мае ждите меня вновь к себе в гости. Ждите свою летнюю птицу, ждите лета.

Сам Генрих не заметил, как очутился он возле домика своего. Сразу же отдал зернышко Генриетте, и в одночасье хворь сестры прошла благодаря этому маленькому зернышку, что дала летняя оранжевая птица. И счастье вернулось в домик на берегу тихой реки. Пусть нынче хмурится осень, пусть сердитая зима вслед за тем придет с морозами и вьюгами. Это ничего, это не страшно, ведь потом непременно будут и весна, и лето. А с ними вернется птица. И будет радовать слух своей песней, а глаз своим оперением. Мы же будем ждать лета…

Морской Змей и принц Голан

В одном королевстве, как в королевстве и положено, жил-был король, которого, как часто с королями случается, звали Карлом. Ну, оно и неудивительно, ведь имя Карл и произвело на свет столь знаменитое слово «король». Просто когда-то одного очень величественного и почитаемого правителя звали этим именем. А потом решили так: пусть имя этого правителя станет названием правителей иных. Вот и стали называть правителей королями. И многие из них получали при крещении имя Карл. Так же звали и нашего короля. И хотя в отличие от того старого Карла этот Карл не был ни величественным, ни знаменитым, все же, приходится признать, что как раз при долгом правлении нашего Карла в королевстве были и мир, и спокойствие, и благополучие, и достаток. А что, скажите на милость, надо еще простым людям?

И пусть не славен был наш король Карл великими деяниями, но за то славен был радостью жизни своих подданных. И была у короля Карла прекрасная и добрая жена, королева Анна. Да, королевы частенько носят это имя, и наша не была здесь исключением. И был у Карла и Анны сын — принц Голан. Это имя не часто давалось принцам и уж тем более никогда не становилось именем королевским, но, согласитесь, что тем интереснее история, чем необычнее имя главного ее героя. Впрочем, благосклонные слушатели, в строгом смысле нельзя сказать, что именно принц Голан является главным героем этой истории.

Обратите внимание на название данной истории и подумайте, кто именно все-таки будет главным ее героем. Однако сначала, конечно, поведаю о принце Голане. Пока принц был маленьким, то все было хорошо в его отношениях с отцом, — вместе Карл и Голан играли, вместе путешествовали, вместе читали, пели песни, плясали… Да чего только не делали король Карл и принц Голан! И делали все вместе к радости королевы Анны и всех подданных короля — всех жителей королевства. И то правда, все смотрели на Голана и радовались. Да и Голан смотрел на всех и тоже радовался. Однако было так до того момента, когда Голан подрос.

Стал принц юношей, огляделся вокруг и решил почему-то, что все прежние годы жил он не так, как следует жить настоящему принцу, то есть настоящему будущему королю. В прежние времена отец, король Карл, был для него примером во всем, был, что называется, образцом для подражания. Теперь же без, казалось бы, каких-то видимых, каких-то, как говорится, очевидных причин отец стал казаться сыну человеком, недостойным носить светлое название «король». Почему? Да потому что король, по мнению юного принца Голана (как, впрочем, и по мнению многих), славен должен быть великими деяниями — пусть даже деяния эти будут, к примеру, злодейскими, но только чтобы были они великими.

Были ли хоть какие-то деяния у нашего короля Карла? Выиграл ли он войну какую? Подавил ли бунт недовольных чем-нибудь подданных? Разорил ли земли какого-либо сопредельного государства? Ничего такого король Карл не сделал. Это и возмутило сына его, юного принца Голана. И не было дело молодому человеку до того, что тем и хорош был его отец, что правлением своим не доводил дело до войны, не способствовал осуществлению бунтов подданными (ну, скажите на милость, зачем бунтовать, если все так хорошо?), жил в мире и даже в дружбе со всеми соседями, даже и не думая, что чьи-то там земли можно для чего-то разорять.

Однако же юности свойственен максимализм, потому-то многие молодые люди и считают, что сильным является лишь то королевство, которого боятся все не только за его пределами, но и в нем самом. И следовательно, лишь тот король по-настоящему славен, который сумел посеять страх в сердцах своих подданных и в душах жителей других королевств. Никак этим критериям не соответствовал наш король Карл — никто его не боялся. Но при этом, смею заметить, нашего короля уважали — уважали и жители нашего королевства, и жители иных стран. Не уважал с какого-то момента только сын его, наследный принц Голан. «Вот когда я буду королем, — размышлял принц, — я первым делом схожу войной на какое-нибудь другое королевство. Вторым делом подавлю какой-нибудь бунт в моих землях; подавлю, даже если никакого бунта не будет. Третьим делом разорю земли какого-либо сопредельного королевства. Вот и скажут тогда все, что Голан — великий король, славный своими великими деяниями. И уж точно не буду таким, как папаша».

А между тем король наш Карл был еще в силе и совсем не собирался (надо сказать, на счастье своих подданных) уступать королевский престол принцу Голану Голан, понимая это, стал искать какой-то выход, который позволил бы ему пораньше стать королем — великим и славным. Нет, не подумайте только, что юный принц Голан ради овладения королевским престолом оказался бы способным на какое-либо страшное преступление — даже на самых задворках его души не было и мысли об отцеубийстве или еще о какой ужасной затее. Нет и нет. При всем своем максимализме юный принц Голан был все-таки человеком порядочным и даже добрым. Просто молодой возраст диктовал ему что-то такое, что в возрасте зрелом кажется то дуростью, а то проявлением злобы.

Принц Голан рассуждал так: «Я стану королем, но не здесь, а где-нибудь в другом месте. Стану для того, чтобы отцу своему, королю Карлу, показать, каким на самом деле должен быть настоящий правитель. Уж я смогу быть таким!» С этими мыслями принц Голан стал выбирать себе то место, где бы он смог стать королем. Но на беду юного принца все правительственные вакансии в соседних и даже в дальних странах были на тот момент заняты. Что же делать?

Принц быстро нашел выход, рассудив так: «Если в нашем мире короли не нужны, то, верно, нужны они в мире не нашем». И как ни странно, очень скоро свободное место короля обнаружилось. Что с того, что это место короля в морском королевстве? Чем ждать, пока король Карл — отнюдь не старый еще — освободит престол, уж лучше пойти к берегу моря (благо берег этот рядом), сесть на песочек у самой волны и попроситься на вакантную должность морского короля. Подумать бы немного юному Голану, прежде чем совершить этот поступок, но молодости думать не свойственно. Свойственно сперва сделать, а уж затем поразмыслить. И вот уже сидит принц Голан на песочке у самой волны и ждет у моря… Нет, ждет не погоды, а появления кого-нибудь, кто скажет:

— Юный принц Голан! Будь нашим королем! Королем моря!

Долго ли коротко ли, а волны морские расступились и явился посреди них, блестя серебристой чешуей сам Морской Змей — верный слуга наместника престола морского короля. Понятное дело, даже место морского короля не могло и на минуту оставаться пустым. Потому-то, как только место это освободилось, то еще до объявления конкурса на замещение вакансии временно престол занял наместник. И наместником престола морского короля был сам Старый Краб. Старый Краб весьма серьезно относился к этой должности и потому первым же делом призвал к себе именно Морского Змея.

«Почему, — спросите вы, — Старый Краб обратился за поддержкой именно к Морскому Змею?» Ответ очень прост: как раз потому и обратился, что во всем королевстве морском не было существа мудрее, добрее и справедливее, чем Морской Змей. «Так вот ему бы, — воскликнете вы, — и быть бы тогда морским королем!» В ответ на это я только улыбнусь: восклицая так, вы, верно, забыли, что Морской Змей не только добр и справедлив, но еще и мудр. А скажите-ка вы мне на милость: будет ли мудрый по собственной воле становиться правителем? Что? Призадумались? Это уже если по родству определено, то тогда деваться некуда, но если просто так, за здорово живешь… Нет уж, увольте. Вот и Морской Змей рассуждал так, справедливо полагая, что ему и так живется хорошо уже потому, что он добр, справедлив и мудр, а стало быть, и незачем искать от добра иного добра.

Вот помочь найти правителя — это другое дело, тут Морской Змей завсегда с радостью придет на помощь Старому Крабу. «Но почему, — спросите вы, — самому наместнику престола морского короля Старому Крабу не сделаться из наместника королем?» Хороший вопрос. Но разве сами вы еще не поняли? Он же не просто Краб, а Краб Старый . Я даже выделил это слово, чтобы вы уяснили, по какой причине этот краб не может стать королем морским. Годы дали ему мудрость, но лишили сил. А что за правитель, у которого этих сил нет? И умный краб понимал это лучше всех. Наместником на короткое время — это куда ни шло, это ради интересов родного королевства, всегда пожалуйста. Но королем? Нет, пусть королем становится кто помоложе и пошустрее. Признаться, думал Старый Краб, призывая к себе в помощники Морского Змея, что тот сам согласится стать королем, однако ожидания Старого Краба не оправдались. Зато Морской Змей согласился помочь в поисках того, кто решит занять престол морского короля. Вот об эту пору и явился на берег моря принц Голан. Посмотрел на него Морской Змей и подумал, что, пожалуй, и получится из этого парня неплохой король. Велел Змей Голану подождать, а сам направился в бездну морскую к Старому Крабу, чтобы рассказать о сидящем на берегу юноше.

Старый Краб, прямо скажу, не разделил оптимизма Морского Змея относительно перспектив правления всем морем этого молодого человека. И решил Старый Краб сам подняться на поверхность воды, чтобы лично задать юноше три вопроса, провести своего рода тест на мудрость. Испытание очень простое: ответит — будет морским королем, не ответит — кто-то другой займет вакантную должность. Посмотрел Старый Краб на принца Голана, пощелкал правой клешней, потом пощелкал клешней левой и только потом сказал, обращаясь к юноше, но так громко, чтобы и Морской Змей его слышал:

— Посмотри-ка, юный принц, на небо. Там пока еще светло, но когда наступит ночь, должен ты будешь посчитать, сколько на небе звезд. Если ты справишься с этим заданием, то завтра утром получишь следующий вопрос. Если же не справишься, то в следующем вопросе не будет никакой нужды, а пойдешь ты себе восвояси.

Опечалился принц Голан. Старый Краб же усмехнулся и исчез в пенистой волне. Когда же море укрыло наместника королевского престола, то Морской Змей подплыл ближе к принцу и шепотом, чтобы невзначай Старый Краб не услышал, сказал:

— Знаешь, Голан, не знаю почему, но ты мне нравишься. Понимаю я, что молод ты еще решать королевские загадки, а потому помогу тебе. Сиди здесь, дожидайся ночи, а там, надеюсь, все поймешь сам.

С этими словами и Морской Змей исчез в волнах. А когда стало темнеть, то принц Голан увидел к своей радости, что все небо заволокла громадная туча. Что это означало? Да только то, что считать нынче на небе нечего. И хоть был принц молод, а все же был по-своему умен. Не мудр, нет — мудрость все-таки приходит с годами, а именно умен. И ум подсказал принцу, что туча эта пришла неспроста, что таким вот образом помог ему ответить на вопрос Старого Краба сам Морской Змей.

И когда утром вновь, как и прежде, на поверхность моря всплыл наместник престола Морской Краб, то юноша без труда дал ответ на его загадку, сказав, что количество звезд на небе равнялось в эту ночь нолю. Пришлось Старому Крабу принять этот ответ как правильный. И, конечно, задать следующий вопрос:

— Теперь тебе, юный принц, предстоит посчитать, сколько капель в море.

Тут уж, как сразу понял принц Голан, не поможет никакая туча, а стало быть, и испытание не будет пройдено. Однако как только Старый Краб, довольный своей новой задачкой, скрылся в глубине, слово взял присутствующий тут же Морской Змей:

— Да, вопрос не из простых. Как собираешься отвечать на него, принц Голан? Есть ли какие варианты ответа? Или все как вчера?

Морской Змей в этих вопросах не скрывал иронии, принцу же было совсем не до смеха — надо было либо решать задачу Старого Краба, либо отправляться восвояси. Версии же решения не было никакой, и все надежды Голана были только на Морского Змея. Тот же, конечно, ответ знал, но не торопился его произносить вслух, тихонько посмеиваясь над смятением юноши. Наконец, Морской Змей сказал:

— Подумай, принц, что такое капля? Это ограниченный объем жидкости, не так ли? Ну, каков тогда ответ?

Принц Голан задумался и вдруг понял, в чем суть ответа на загадку Старого Краба. Ответ был теперь абсолютно на поверхности. И как же принц сам не догадался?! И почему были нужны подсказки Морского Змея? Когда Старый Краб вновь явился на водной глади спокойного сегодня моря, то Голан сразу же дал ему ответ, так умело подсказанный Морским Змеем, но все же, смело можно сказать, найденный принцем самостоятельно — не забудем, что принц был все-таки умен:

— Я посчитал, сколько капель в море. Ответ таков: в море одна капля.

И после паузы принц Голан улыбнувшись добавил:

— Только капля эта очень большая.

Промолчал Старый Краб, несколько удрученный находчивостью юноши. С подозрением посмотрел на Морского Змея, но тот как ни в чем не бывало плескался в мягкой изумрудной волне, подставляя солнцу серебристую чешую. Делать было нечего, кроме как принять ответ на второй вопрос испытания как ответ правильный и задать третий, то есть заключительный вопрос. Старый Краб так и сделал:

— Теперь тебе, юноша, предстоит провести еще один подсчет…

С этими словами Старый Краб непонятно откуда вытащил наполненный чем-то громадный мешок. Вытащил и продолжил свою речь:

— Это, юноша, мешок с зерном. Тебе нужно до сегодняшнего вечера посчитать, сколько зерен в мешке. Только и всего.

И исчез, как и в прошлые разы, Старый Краб в морских водах. А Морской Змей перестал плескаться и подплыл к опечаленному юноше. Подплыл и сказал:

— Ну вот что ты печалишься? Сам же понимаешь по прежним заданиям, что считать тебе ничего не придется, а ответ искать нужно будет как-то иначе.

— Но как?! — воскликнул принц Голан, чуть не плача.

— Да очень просто! — ответил Морской Змей. — Знаешь мельницу за холмом?

Принц кивнул.

— Ступай туда, — продолжил Морской Змей, — там сам все поймешь.

И принц Голан отправился, прихватив с собой громадный мешок с зерном, на знакомую с детства мельницу за холмом. Дойдя до места, принц встретил мельника. Признаться, Голан не знал, что ему сказать, но мельник сам, увидав громадный мешок, обратился к принцу:

— Никак сын нашего короля решил лично воспользоваться услугами нашей мельницы? Очень польщен. Спасибо за доверие. Даже не думал, что моя скромная мельница привлечет самого наследника престола. Давайте сюда ваш мешок и посидите пока что здесь, а я все сделаю сам, сделаю, как говорится, собственноручно. Не прошло и получаса, как добрый мельник вынес громадный мешок обратно к принцу Голану. Мельник даже не взял с принца платы за труды — столь лестно было и без того обслужить наследника самого короля Карла.

Что же сделал мельник с содержимым мешка Старого Краба? Конечно, вы уже догадались — сделал то, что и положено делать мельнику: смолол зерно в муку. Потому-то, когда добрался принц Голан до берега моря и открыл там мешок, ответ на вопрос Старого Краба пришел сам собой. И когда Старый Краб к вечеру явился за ответом, то принц сказал, показывая на стоящий рядом мешок:

— Тут, уважаемый Старый Краб, нет ни одного зерна, то есть ответ, как в первом случае, будет ноль.

С сомнением Старый Краб выполз на песчаный берег, раскрыл правой клешней мешок и тогда только понял, что ответ юноша и в этот раз дал верный. Что было делать? Посмотрел Старый Краб на улыбающегося Морского Змея, на счастливого принца Голана, на свое отражение в морской воде и сказал:

— Быть тебе, принц, с этой минуты нашим королем!

Однако ответ принца оказался неожиданным и для Старого Краба, и даже для Морского Змея:

— Спасибо! — сказал принц Голан. — Спасибо вам за доверие. Но я, отвечая на ваши испытательные вопросы, кое-что понял. И поэтому отказываюсь быть морским королем и возвращаюсь к отцу во дворец.

Я так думаю, что вы, благосклонные слушатели, и без моей помощи уяснили, что именно понял принц Голан, проходя испытания Старого Краба. Я только скажу, что с этого момента изменилось отношение принца к отцу, а когда спустя годы стал Голан королем, то правление его прославлено было отсутствием войн и прочих катаклизмов. В морском же королевстве должность короля долго не оставалась вакантной — уговорили все-таки Морского Змея стать королем. И его правление тоже оказалось хорошим, ведь был Морской Змей, как впоследствии и король Голан, добрым, справедливым и мудрым.

Иосиф-жалобщик

Можно, конечно, сказать, что не так уж и беден был крестьянин Иосиф — достаток его мало чем отличался от достатка соседа справа и от достатка соседа слева. Да что там говорить: все крестьяне и в этой деревне, и в других деревнях, что расположены были поблизости, жили примерно одинаково — далеко не богато, но и нельзя сказать, чтобы совсем уж в нищете. Вот в городе — там, да, там были самые настоящие нищие, у которых не было ничего, кроме кусков мешковины, которыми они укрывали костлявые тела свои. Но это в городе; в деревнях же у каждого крестьянина был и домик, и земли надел. Худо-бедно, а все ж как-то кормился всякий крестьянин с такого вот надела. И Иосиф кормился не хуже других. В чем-то даже, пожалуй, и лучше — лучше потому, что, к примеру, у соседа справа было пятеро детей, у соседа слева было семеро детей, а у Иосифа детей не было совсем. И не только детей не было у Иосифа, но не было даже и жены. Проще говоря, крестьянин Иосиф отличался от большинства своих односельчан тем, что не имел семьи.

Жил Иосиф один уже много лет — с тех самых пор, как в мир иной отошли его почтенные родители. Поначалу еще было у него желание жениться, обзавестись семьей, но с годами желание это прошло. Привык Иосиф быть один — один и в доме и в поле. Однако же не только одинокий образ жизни Иосифа отличал его от других крестьян в деревне. Отличался Иосиф от прочих тем, что страсть как любил на долю свою горемычную всякому встречному-поперечному пожаловаться. Еще хорошо, что большую часть времени Иосиф проводил в одиночестве. Если бы всегда Иосиф находился на людях, то жалобам бы просто не было конца. А тогда бы уж точно доля стала горемычная, ведь Иосиф только бы и делал, что жаловался. Ну, согласитесь, что работать в поле ему было бы некогда, что-то творить по дому тоже не хватало бы времени — все же время уходило бы на жалобы. Просто-напросто большой Иосиф был охотник до жалоб. Про таких еще говорят: «Хлебом не корми, а дай пожаловаться».

Идет Иосиф утром в поле, встретит соседа справа и давай тому жаловаться на то, как нынче у него, у бедняка Иосифа, не уродилась пшеница. Что с того Иосифу, что и у соседа справа пшеница тоже не уродилась — чужих жалоб Иосиф не слышит. Впрочем, сосед справа жаловаться и не собирается — пшеница да, не уродилась, так зато ячмень какой в нынешний год славный! Справедливости ради сказать, так и у Иосифа в поле ячмень еще и лучше чем у соседа справа. Только Иосиф этого словно и не видит, а видит лишь то, что пшеница не уродилась. Или, к примеру, вечером идет Иосиф с поля, по пути встречает соседа слева и как начнет жаловаться этому соседу слева на погоду: град, мол, в этом июне такой был сильный, такой могучий, что крышу домика Иосифа пробило в полутора десятках мест насквозь. И нет никакого дела Иосифу до того, что град этот небеса учинили не только над его домиком, но и над всей деревней и даже над деревнями окрестными, а посему крыши пострадали не только у домика Иосифа, но и у домиков всех крестьян в округе. Что скрывать — и городские крыши пробил этот град. И пытается сказать сосед слева жалобщику Иосифу, что крыши все давно уж починены — а крыши и правда починены, и у Иосифа в том числе тоже, на деньги казны — да разве слушает Иосиф. Ведь что ему нужно? Пожаловаться как следует, поплакаться, поделиться горькой долей своей с соседями.

И так случалось почти что каждый день — только когда встречал кого-нибудь на улице Иосиф, как тут же начинали литься жалобы. О чем? Да ровным счетом о чем угодно: о неурожае ржи (если пшеница вдруг уродилась), о непогоде (если погода стояла сухая, то Иосиф жаловался на нехватку дождя; если шли дожди, то сетовал со слезами на глазах о том, как не хватает солнечного тепла и света), о временах года (зимой твердил, как хорошо бывает летом, а летом только и делал, что нахваливал зиму), о бедности своей, о невозможности купить самое необходимое, о том, как перебивается с хлеба на воду, о латаной-перелатаной одежонке своей… До бесконечности можно перечислять то, на что жаловался другим людям Иосиф. А поскольку жаловался Иосиф всегда, то с годами соседи стали обходить дом Иосифа стороной. Завидев же жалобщика, стремились поскорей скрыться от него где-нибудь, только чтобы не слушать в очередной раз плаксивые речи про рожь и сушь, про град и холод, про рваный кафтан и съеденную не то колорадским жуком, не то кабаном картошку. Год от года, а и без того одинокий Иосиф делался еще более одиноким. И все потому, что только и делал на людях, что жаловался. Уже и жаловаться некому, так подойдет Иосиф к березке, что растет возле дома его, и начнет ей плакаться на горькое свое житье-бытье. До того дожалуется, что лист на березке пожелтеет раньше времени. Но жалобщику нет дела до чужих печалей. Да и какое дело может быть до того, что на душе у другого, если в своей собственной душе одни только горести? Так примерно рассуждал про себя Иосиф.

И вот как-то раз летом, когда Иосиф возвращался домой с поля и по привычке своей всегдашней глазами искал по округе хоть что-то живое, чему можно бы было излить то, что на сердце, а на сердце, понятное дело, все было у Иосифа не так: посеял по весне нынче овес — так тот уродился никуда не годный; позавчера поехал на ярмарку, на последние деньги купил сапоги, так утром сегодня у правого отвалилась подошва; сегодня только сено разбросал, так сбежались тучи, собрал сено вновь в копны, а дождя так и не случилось… Вот сколько всего Иосифу предстояло со слезами на глазах рассказать тому, кого он встретит. Только вот уже которую неделю никто не встречался несчастному Иосифу. Оно и неудивительно, ведь все знали, чего хочет Иосиф, а потому всячески избегали жалобщика, едва только тот появлялся где-нибудь на улице.

Однако сегодня удача была на стороне Иосифа — крестьянин увидел, как прямо по дороге идет ветхая старушка с мешком на плече и суковатой палкой в руке. Иосиф как только рассмотрел старушку, так сразу устремился к ней. Да и старушка, сказать по правде, не только не побежала прочь от Иосифа, но и сама направилась навстречу ему. Низко поклонилась старушка крестьянину и прошептала жалобным голоском:

— Горько мне жить, сынок, на этой Земле. Все меня обижают…

Но не дал Иосиф старушке рассказать, чем именно и кто конкретно обижает ее, не дослушал до конца даже первую фразу, перебил старушку, сказав так:

— Это что. Вот у меня какие горести нынче! По весне, как и положено, посеял я овес. И что ты думаешь? Смотрю, а овес этот уродился никуда не годный. Даже и собирать урожай с овсяного поля не буду. Или вот еще: намедни поехал в город на ярмарку. Вообще-то не шибко люблю ярмарки там да базары всякие. Они и задуманы, чтоб у честных людей деньги отымать, да надобно было обувку мне купить. Старые-то сапоги прохудились совсем. Как-никак восемь лет носил их. Вот приехал да на последние деньги купил сапоги новые. И что ты думаешь? Сегодня утром встаю, собираюсь в поле, глядь — у правого сапога отвалилась подошва. Это вот так теперь обувь для трудящихся делают! И это, душа моя, не все еще. Худо-бедно дошел с подошвой отвалившейся до луга у реки, где сено мое в копнах ждет, когда раскидаю его, чтобы оно сушилось. Так вот представь: только сено разбросал, как все небо заволокли страшные и мрачные тучи. Низко так нависли и уже было собрались дождем пролиться. Я, понятное дело, собрал сено в копны вновь. И только собрал да укрыл рогожей — тучи возьми да уйди. Так за весь день дождя и не было, сушь простояла. И иду вот теперь домой. А дома что? В печи холод, по углам грязь, с чердака солома осыпается, с подпола крысы выглядывают…

Долго еще жаловался на долю свою горькую Иосиф, не давая старушке даже слова вставить. Хотя, по правде сказать, старушка и не пыталась прервать льющийся из уст Иосифа жалобный поток — слушала крестьянина, кивала ему, раз даже рукой по голове погладила, проявив тем самым жалость к бедняге. Иосиф же будто какой звездный час переживал. Рассказал старушке и о детстве своем горемычном, и о юности печальной, рассказал о том, как никогда в поле у него толком ничего не урождалось, как сено вечно не досушивалось, как скотина всякая-разная и недели не жила у Иосифа — то захворает, то сбежит, как…

Много всего поведал Иосиф, найдя благодарного слушателя своим жалобам в случайно встреченной старушке. Только вот случайно ли встретилась нынче жалобщику Иосифу эта старушка? Как оказалось, вовсе нет. Не простая была эта старушка, а самая что ни на есть волшебная. Да что скрывать: никакая это не старушка была, а чистой воды фея.

До самого вечера слушала фея жалобы Иосифа, а когда тьма ночная стала спускаться на деревню, то поклонилась Иосифу низко, мешок свой на плечо взгромоздила и уж было уходить собралась, да только напоследок палкой суковатой, что держала в руке, тихонько так провела по макушке Иосифа. Тот и сказать ничего не успел, как старушка-фея палку подхватила и поспешила куда-то, скрывшись в мгновенье ока в сумраке ночи. Постоял еще немного Иосиф, поглядел на место то, где только что стояла перед ним старушка, погладил макушку свою ладошкою — аккурат то место, где палка суковатая старушкина побывала, да и пошел к дому. Только вдруг почему-то идти Иосифу стало трудно — трава оказалась вдруг ростом больше него, а дом таким громадным стал, что Иосиф понял: даже на порог ему не подняться будет. «Неужели стал таким маленьким?» — подумал Иосиф. И только так подумал, как глянул на руки свои, а рук-то и вовсе нет. Вместо рук — перепончатые лягушачьи лапки. Хотел на ноги посмотреть, но не сумел изловчиться. «Так вот же лужа! — мелькнуло в голове у Иосифа. — Посмотрюсь-ка в отражение, как я выгляжу».

Так и сделал и, к ужасу своему, в отражении Иосиф увидел не грустное лицо бедняка-крестьянина, к которому так привык за долгие годы, а увидел — о, кошмар! — пучеглазую рожицу зеленой лягушки-попрыгушки. Хотел было Иосиф-лягушка разрыдаться, да только кваканье изо рта его наружу выскочило. Прыг да скок, скок да прыг. А что еще остается зеленой лягушке? В поисках болота прыгает она по тропинке. Вот уже и болото близко.

Но чьи это шаги такие гулкие и тяжелые? Оглядывается лягушка и видит, что всем могучим телом своим наступает на нее длинноклювая статная цапля. Вот цапля грациозно запрокидывает голову. Вот вместе с этой головой на гибкой шее клюв раскрытый стремительно слетает вниз — туда, где пытается всеми правдами и неправдами уцепиться за лягушачью жизнь свою бедняга Иосиф. Так хочется крикнуть, потому что прыгнуть уже невозможно. А клюв так близко… И темнота.

Очнулся Иосиф, когда солнце уже взошло. «Ну и сон же приснился», — подумал он. И только так подумал, как вдруг понял, что спал он вовсе не дома у себя, а на улице, прямо на траве. «Неужели я это зеленая лягушка?» Только так спросил себя Иосиф, как решил посмотреть на руки свои — хорошо еще помнилось, что прежде он увидел вместо привычных рук перепончатые лапки. Теперь это уже не увидел перепонок Иосиф, нет, но и радости не было, потому руками назвать то, что увидел Иосиф, было никак нельзя — что-то тонкое, коричневатое, когтистое малость и гладкое до неприятного ощущения. «Кто я?» — в горести озадачился Иосиф. И, как и прежде, потащился к луже.

Еще пуще опечалился Иосиф, когда рассмотрел свое отражение в луже — не лягушкина рожица теперь смотрела на него с мутноватой поверхности воды, а остренькая мордочка ящерицы, глазки которой так и бегали, так и бегали. Куда деваться ящерице в нашем мире? Искать теплый камень и греться на нем, а холодной ночью под этим же камнем спать. Как ни горько было Иосифу, а перебирая четырьмя когтистыми тонкими лапками поплелся он, несчастный, на поиски того самого камня теплого. Дом-то был здесь, рядом, да только что в нем, в доме том, проку, если даже войти в него Иосиф-ящерица не сможет. А если и сможет, то ничего сделать в этом доме не сумеет уж точно. Вот беда-то, вот горе. И так захотелось бедняге пожаловаться, как, пожалуй, не хотелось никогда прежде в бытность крестьянином Иосифу, в бытность его человеком. Пожаловаться захотелось на лягушкино житье да на цаплино поведение ужасающее, пожаловаться на то, как в этом большом мире трудно бывает маленькой ящерке, пожаловаться на…

Пока думал Иосиф, на что бы еще ему посетовать и, главное, к кому со своими жалобами обратиться, как услышал позади себя явно приближающееся и далеко не робкое дыхание. «Опасность!» — мелькнуло в голове Иосифа, когда оглянулся он. На этот раз было уж точно не спастись — прямо над Иосифом нависла громадная и слюнявая пасть черной и лохматой бродячей собаки. Ящерица-Иосиф сделал попытку изловчиться, броситься в сторону, но пасть собачья уже щелкнула кривыми зубами, что означало… Впрочем, какая разница, что это означало. В страхе Иосиф понял самое главное — он лишился хвоста. Как же это больно — лишиться хвоста! Как это страшно и грустно — жить без хвоста! Для чего же тогда жить? Кому нужна ящерица без хвоста? Жизнь ящерицы ужасна, а ящерицы бесхвостой — ужасна вдвойне. Но ведь собака эта жуткая на хвосте не остановится — бежать, спасаться. Только вот куда?.. Лапки путаются, голова свешивается куда-то на бок. И глаз уже видит только грязь на дороге. Куда бежать? Как спастись?..

Когда Иосиф очнулся, то долго еще не мог прийти в себя. «Я лягушка или я ящерица?» — задавался вопросом несчастный. И так хотелось пожаловаться на цаплю, на собаку, на утраченный в неравной схватке хвост. Но прежде еще надо понять, кто на этот раз очнулся перед домом крестьянина Иосифа. Скорее к луже! Лужа подскажет! О, как же горько и печально сознавать, всматриваясь в это отражение, что до человека смотрящему не менее далеко, чем лягушке или ящерице, потому что смотрящий — серая мышка, самая настоящая, маленькая, беззащитная, та самая серая мышка, что пуще всего на свете боится кошки.

Кошки? Какой кошки? Да вот этой самой, что уже протянула к мышке Иосифу шаловливые лапки свои с отнюдь не ящеркиными когтями. Опять бежать, опять спасаться! Беречь хвост, беречь шкуру, беречь жизнь! И что же это за жизнь, которую так вот всегда надо беречь? Кому такая жизнь нужна? Но жить-то хочется, ох как хочется! Кто быстрее? Маленькая серая мышка Иосиф или же большая сердитая кошка? Бегу, бегу, бегу… Ой, падаю куда-то… Ой, сейчас меня настигнет когтистая лапа зверя, страшнее и сильнее которого в мире нет…

Иосиф и в этот раз пришел в себя. Но первое, что увидел — это свои руки. Самые настоящие человеческие руки. Глядел на них Иосиф и никак не мог налюбоваться. А уж как добрался своими человеческими ногами до лужи, да как разглядел в мутной воде отражение свое, так уж тут, как казалось, не было человека счастливее, чем крестьянин Иосиф. Человека! Как же это прекрасно — быть человеком!

И хотел уже Иосиф бежать к кому-нибудь из соседей своих, чтобы пожаловаться, однако остановился и призадумался: «А на что мне жаловаться? Если на горькую долю лягушки, ящерицы и мышки, то это пусть они сами жалуются, я-то уже не лягушка, не ящерица и не мышка. Если же жаловаться на долю свою человечью, то разве годится после всего, что было, на долю эту жаловаться? Нет, конечно, ведь ничего нет лучше, чем просто быть человеком!»

Так рассудил Иосиф и никуда не пошел. Просто лег спать в доме своем в свою кровать, а когда проснулся, то с радостью вновь в себе узнал человека, а не лягушку, ящерицу или мышь. Пошел в поле ногами человеческими, руками человеческими трудился там. А головой человеческой думал, что никогда никому больше жаловаться он не будет, потому что жаловаться-то и не на что — ведь так все хорошо! И надо сказать, что Иосиф больше никому и не жаловался никогда в жизни. Только вот обходил стороной с той поры цапель, собак и кошек.