Притчи, приносящие здоровье и счастье

Дерево Кисике (Индийская притча)

Случилась эта история на самой заре творения — в те давние времена, когда небо еще только-только отделили от земли, а землю только-только отделили от мира подземного. Просто прежде то, что потом станет нашим миром, представляло из себя единство трех начал: неба, земли и подземелья. Единство это обеспечивал бог Вишну, имя которого означает «проникающий во все», «всеобъемлющий». Но однажды Вишну решил, что мир надо разделить на три части: верх, середину и низ. В верхнем мире будут обитать птицы, в среднем люди, в нижнем хищники — так решил бог Вишну. Но как только решил так бог Вишну, пришли к нему боги Брахма и Шива. Брахма, как самый старший из богов, спросил:

— Для чего, Вишну, задумал ты разделить наш мир — такой прекрасный в своей цельности — на части? Разве плох наш мир неба, земли и подземелья?

А бог Шива добавил:

— Все века, Вишну, божественная наша триада тримурти правила единым миром неба, земли и подземелья. Зачем же, скажи, теперь решил ты единство это нарушить.

Отвечал богам Вишну:

— Брахма и Шива, рад я, что вы пришли ко мне, потому что сам бы я не осмелился без вашего совета и без вашей помощи делить наш мир на три части.

— Но объясни, — спрашивал Брахма у Вишну, — для чего это нужно?

— Нужно, — сказал Вишну, — чтобы сделать этот мир более удобным и прекрасным. Ибо сейчас в едином мире обитаем только мы, а мир из трех частей мы сможем населить иными существами, которые с нашей помощью будут обустраивать свои части, чтобы всем было хорошо.

— И кем же ты хочешь, Вишну, населить небо? — вопрошал Шива.

— Птицами, что могут летать и петь сладко, — ответствовал Вишну.

Сказав так, Вишну на облачной ткани нарисовал силуэт журавля.

— А подземный мир? — не унимался Шива.

— Хищниками, кои будут вселять страх. Пусть наверху будет благодать, а внизу ужас!

С этими словами Вишну на облачной ткани рядом с журавлем нарисовал тигра.

— Но что же будет в середине? — спросил Шива.

— Человек, — коротко ответил Вишну.

И на все той же облачной ткани между журавлем и хищником нарисовал Вишну человека.

— С этих пор, — продолжал Вишну, — живущий в среднем мире человек с благоговением будет взирать на птиц и со страхом на хищников. Но каждый останется в своем мире.

Брахма и Шива согласились с Вишну и доверили ему обустройство этого нового мира. Спустя три дня Вишну позвал Брахму и Шиву, пригласил вместе полюбоваться на то, что у него получилось из совсем еще недавно такого цельного, такого единого мира. Все три бога из мира, находящегося над всеми иными мирами, посмотрели и восхитились творением. В небесах сладко пели птицы, порхая по облакам. Под землею ревели хищники — да так ревели, что кровь стыла в жилах от их рева. А на земле ходили люди, то с благоговеньем взирая на небеса, то со страхом потупя взор свой в землю. Порадовались боги Брахма и Шива тому, что у бога Вишну так все хорошо получилось. И решили с этих пор править вместе не одним прежним миром, а всеми тремя мирами, которые сотворил бог Вишну.

Но прошло еще три дня, и снова собрались боги Брахма, Шива и Вишну вместе. Стали смотреть на мир и увидели, что в верхнем мире птицы уже не столь счастливы, как в первый день творения — не так сладки их песни; увидели, что в нижнем мире хищники не так свирепы, рычание их не вселяет уже ужас; что в среднем мире люди гораздо реже смотрят вверх и еще реже вниз, а только смотрят вперед скучающим взором. Глубоко задумались боги Брахма, Шива и Вишну. А когда вновь встретились спустя три дня, то увидели, что птицы совсем не летают, не поют сладко, а только томятся по облакам; что хищники все как один прилегли, уткнувшись мордами в передние лапы и закрыли глаза; что люди совсем заскучали и вовсе перестали смотреть на небеса и в землю.

Тишина в трех частях мира воцарилась такая, что если бы даже самая маленькая из птичек исполнила хотя бы одну самую маленькую нотку, то показалось бы, будто бы все камни мира разом упали. Но даже самая маленькая птичка не исполняла самой маленькой нотки. Скука властвовала над таким новым и, казалось, таким прекрасным миром…

— Почему скучают они? — спросил Шива.

— Наверное, потому, — отвечал мудрый Брахма, — что всякий обитает в своем мире: не пробраться в мир птичий человеку, а хищнику никак не попасть в мир людей.

— Получается, — задумался Шива, — зря Вишну сделал из прежнего мира мир нынешний. Что же нам теперь делать? Вернуть опять тот цельный мир?

Но находчивый бог Вишну уже, кажется, знал, что нужно делать дальше.

— Посмотрите, Брахма и Шива, — сказал Вишну, — на мир людей. Видите ли вы человека, который продолжает, как прежде, смотреть наверх?

Боги Брахма и Шива посмотрели на мир людей и действительно увидели человека, продолжавшего смотреть наверх, хотя все другие люди сидели и скучали. Лицо этого человека было таким светлым, что казалось ярче всего того, что окружало его в сером безмолвии. Боги Брахма и Шива удивились, а Вишну продолжил:

— Этого человека зовут Кисике. Всем скучно, а ему нет. Все уныло глядят перед собой, а он продолжает взирать на птиц. Теперь, Брахма и Шива, смотрите, что стал делать Кисике.

Боги посмотрели и удивились еще больше: Кисике опустил голову и стал вглядываться в глубины земли.

— Но почему так? — в один голос спросили Брахма и Шива.

Бог Вишну тогда улыбнулся и промолвил, обращаясь к богам Брахме и Шиве:

— Кисике самый лучший из людей, ибо в нем живет надежда. Все другие уже не ждут сверху сладкого пения птиц, а снизу не ждут ужасающего рева хищников и потому скучают. А Кисике ждет. И будет ждать всегда, если ничего не изменится в мире.

— Что же может измениться? — спросил бог Шива. — Разве не все возможное сделали мы, чтобы мир стал лучше?

— Мы сделали все, — отвечал бог Вишну, — теперь нужно, чтобы мир сделал еще лучше сам человек. Кисике уже знает, как сделать это, поскольку в награду за надежду получил наставление от меня. И сейчас мы увидим, как Кисике станет обустраивать мир, сохранив три его части, но сделав так, что все три части мира окажутся ближе друг другу. Тогда исчезнет скука.

Стали боги смотреть на Кисике и увидели вот что. Простился Кисике с другими людьми, которые скучали, глядя перед собой, и пошел к горизонту, продолжая прислушиваться к небесам и недрам. Долго шел Кисике, и лицо его делалось все светлее и светлее, потому что знал Кисике, куда и зачем он держит путь, а главное: не покидала человека надежда на то, что он сможет сделать этот мир лучше.

Наконец пришел Кисике на то место, которое указал ему бог Вишну. Увидели боги, что Кисике склонился к самой земле и что-то поднял — что-то очень маленькое.

— Что это? — спросил у бога Вишну всегда любопытный бог Шива.

— Это зерно, — ответил бог Вишну. — Я послал это зерно на землю, в мир людей. Кисике знает, как ему поступить с зерном.

И действительно, Кисике выкопал в желтой глине ямку, куда бережно положил посланное богом Вишну зерно. Сверху Кисике засыпал ямку желтой глиной. И, сложив ноги под себя, сел рядом. Лицо его делалось с каждым мигом все светлее и светлее, а из земли появился маленький росток. Однако маленьким был он совсем недолго. С умилением взирали боги Брахма, Шива и Вишну, как росток становится веткою, ветка тянется к небесам, оборачиваясь стволом дерева, дерево заливается зеленью кроны… Заметили тут радостные боги, что в верхнем мире птицы уже не томятся по облакам, а расправляют крылья, чистят перышки; заметили, что мир нижний оживился: открыли хищники глаза, подняли морды с лап и стали всматриваться туда, где бурно вырастало огромное дерево Кисике. И люди в мире среднем разглядели на самом горизонте вершину того дерева, собрались и пошли по тому пути, по которому уходил до этого Кисике. А когда пошли люди, то в своем мире подземном направились к месту, откуда росло дерево Кисике, хищники. Тогда и птицы устремились туда, где узрели яркую зелень кроны, касавшуюся облаков. Улыбались боги Брахма, Шива и Вишну, глядя на то, как три мира, еще недавно дремавшие, пришли в движение. Слышалось уже щебетание пташек, ворчание хищников, говор людей. Улыбался и Кисике, надежда которого воплотилась в большое зеленое дерево.

Когда же дерево Кисике вдруг покрылось белыми и оранжевыми цветами, то боги пришли в полный восторг: ведь теперь птицы пели так, как никогда не пели прежде, хищники рычали так страшно, как не бывало раньше, а люди светились счастьем, потому что вновь испытали чувства радости и страха, столь нужные для гармонии всего того, что есть в мире, и того, что в мире еще будет.

Рычащие хищники добрались до громадных корней дерева Кисике как раз в том миг, когда щебечущие птицы слетелись к цветущей белым и оранжевым зеленой кроне, а счастливые люди подошли к могучему стволу. Боги Брахма, Шива и Вишну ждали, что будет дальше. Кисике же посмотрел наверх и умиленно заметил, как птицы по кроне великого дерева стали спускаться к людям. Тогда посмотрел Кисике вниз и с ужасом заметил, что по черным корням хищники стали подниматься к среднему миру — к стволу, возле которого собрались люди, переставшие скучать, потому что их сердца вновь наполнились радостью и страхом, а когда человеку радостно и страшно, то скучать ему не приходится. И обратился Кисике к богу Вишну:

— Бог Вишну, так ли сделал я, как ты велел?

— Все так, — из мира над всеми мирами отвечал бог Вишну. — В тебе не умерла надежда, а потому именно ты, Кисике, удостоился великой чести посадить и вырастить большое дерево, крона которого станет отныне местом обитания птиц, а возле корней которого будут жить хищники. Ствол же этого дерева отныне и навсегда населен будет людьми. Пусть помнят люди, что дерево это — есть единый организм, но единый в трех ипостасях своих. Так же и мир от сего дня будет разделен на три части, как и прежде, но будет и един в этих трех частях, как было до разделения мира на небо, землю и подземелье. Только, Кисике, береги это дерево. Пока будет оно стоять посреди мира, до той поры будет в мире гармония. И гармония будет в сердцах людей, испытывающих и радость, и страх.

— Но для чего страх? — спросил Кисике. — Не лучше ли, чтобы человеку была свойственна лишь радость?

— Нет, — строго отвечал бог Вишну. — Если человек будет только радостен, то скоро станет он опять скучать. Смешение же страха и радости и делает человека человеком.

С тех самых пор хранит Кисике великое свое дерево, а люди живут и в радости, и в страхе. Но не скучают.

Волшебные зернышки

В тех краях, где голая песчаная равнина сменяется каменными горами, в не такие уж давние времена жил бедный юноша Виру. С раннего утра и до позднего вечера вместе со своим старым буйволом то пахал Виру песчаную равнину, то сеял маис, то собирал скудный урожай… Но не жаловался юноша на свою горькую долю: весною пахал и сеял, осенью собирал. Соседи — такие же бедняки, как и Виру, — любили юношу, ведь был он добрый, трудолюбивый и честный. Так бы и прошла жизнь Виру за сельским трудом, если бы не случилось с ним одно приключение. Как-то раз — а дело было весной, в ту пору, когда Виру вспахивал свой маленький участок на песчаной равнине, — плуг, который лениво тащил старый буйвол, уткнулся во что-то твердое. Камней на поле Виру было предостаточно, и каждый раз, когда случалось, что камень попадал под стальной нож плуга, Виру останавливал своего старого буйвола, склонялся к пашне и доставал камень, после чего отбрасывал его в сторону. А пройдя борозду, загружал вынутые из песка камни в тележку и увозил на склон горы.

За те несколько лет, что Виру обрабатывал свой участок, на том склоне скопилось уже много камней. На этот раз плуг вошел в песок очень глубоко — так глубоко, что Виру пришлось даже приложиться плечом, чтобы вытащить плуг. Только потом Виру двумя руками стал вытаскивать камень. И как же удивился юноша, когда увидал в своих руках не очередной камень из тех, коими так богата была здешняя земля, а бордовый сундучок. Сундучок долго пролежал в песке: когда-то он был, наверное, ярко-красным, но песок сделал свое дело и цвет потускнел.

Видел Виру, что на крышке сундучка что-то изображено, но что именно, разобрать не мог — прежде надо было очистить крышку от многочисленных песчинок. Чтобы буйвол не утомился, Виру выпряг его из плуга, а сам пошел на край своего маленького поля, где подобранной тростинкой принялся вычищать песок из трещинок на крышке. Долго трудился Виру, но результат этого труда порадовал юношу: на крышке сундучка был изображен слон, гордо поднимающий ввысь свой хобот. От стариков Виру не раз слышал, что если на рисунке хобот у слона направлен вверх, то это хорошая примета, несущая радость. Если же слоновий хобот опущен вниз, то означает он грусть. Юноша улыбнулся, ведь его слон держал хобот высоко над собой. А в жизни Виру так не хватало радости!

Теперь надо было открыть сундучок. Ох и потрудился юноша, но вскоре и эта задача была решена — крышка сундучка приподнялась и на дне Виру увидел три бобовых зернышка. «Что делать с ними? — задумался Виру. — Посадить в землю?» И только было юноша собрался взять все три зернышка и направиться к песчаному полю, как увидел, что и на внутренней стороне крышки есть рисунок. Песок сюда не попал, а потому, чтобы разглядеть картинку, чистить ее от песка не было нужды. Виру посмотрел на рисунок и сразу расстроился: там тоже, как и на верхней части крышки, был слон, но только хобот у этого слона, в отличие от его собрата, очищенного от песчинок, уныло смотрел вниз, почти достигая земли. Задумался Виру теперь о том, как поступить с тремя зернышками. Понимал юноша рисунки двух слонов, один из которых означает радость, а другой — грусть, связаны с содержимым сундучка, а потому от зернышек можно ждать и того, и другого. И решил тогда Виру посоветоваться со старым и мудрым Шаши, который жил на другом краю деревни. Взял юноша сундучок под мышку и пошел через всю деревню к дому Шаши. А пока шел он, соседи спрашивали у юноши:

— Виру, что несешь ты?

И добрый Виру отвечал своим соседям:

— Нашел я сундучок, а в нем три зернышка. Теперь иду к старику Шаши за советом.

Виру в деревне любили, и никто бы из соседей никогда не обидел бы юношу. Так дошел Виру до того края деревни, где в лачуге жил старый и мудрый Шаши. Когда посмотрел старик на сундучок да на зернышко, то покачал головой и глубоко задумался. Но по глазам Шаши Виру понял, что тот уже знает ответ на вопрос о том, как дальше поступить с зернышками. Просто старому Шаши было свойственно глубоко поразмыслить над будущими словами даже тогда, когда эти слова уже готовы слететь с языка. Не раз привычка эта выручала Шаши за долгую его жизнь. Не зря народная мудрость учит: прежде чем что-то сказать, хорошо подумай, нужно ли это говорить. Вот и сейчас Шаши хорошо подумал и только потом сказал:

— Ступай Виру на свое поле, возьми одно из зернышек и посади в землю. Да не забудь хорошо полить! Два других зернышка пусть пока лежат в сундучке, а сундучок в домике своем припрячь хорошенько.

Виру, придя к себе, так и сделал: одно зернышко посадил в песок на краю поля и полил водою. А два других оставил в сундучке. Сундучок же спрятал в чулане. После этого пошел к своему старому буйволу, который печально стоял посреди поля, впряг верного друга в плуг и продолжил пахать маленькое песчаное поле. К вечеру вспашка была закончена, и Виру пошел спать.

В ту ночь приснился юноше большой красный слон, высоко поднимающий хобот и трубящий так, что хотелось заткнуть уши. Когда же с рассветом Виру вышел из своего домика, то удивлению юноши не было предела: вчера еще только распаханное поле было сплошь в ростках маиса.

Как же могло так случиться? Ведь Виру еще даже не бросил семена маиса в землю, а тут уже ростки. А вскоре пришлось Виру удивиться еще больше, ведь ростки прямо на глазах стремились вверх, подобно хоботу слона на крышке сундучка и в сне Виру. К полудню белые плоды маиса можно уже было собирать. Такого прежде не случалось, и Виру решил пригласить всех своих соседей на сбор столь чудесно взращенного урожая. Пошел Виру по деревне, заглядывал в каждый двор и звал односельчан. Дошел и того края, где стояла лачуга Шаши. Только не стал Виру приглашать старика на сбор маиса. Виру подумал, что Шаши будет тяжело срезать твердые плоды с тугих стеблей. Потому Виру просто зашел в лачугу Шаши и рассказал ему о случившемся, сразу пообещав принести маиса и старику, чему Шаши очень обрадовался. А еще больше обрадовался он тому счастью, что снизошло на доброго юношу.

К вечеру поле с маисом было убрано, и каждый в деревне — от младенца до глубокого старика получил свою долю урожая. Ту часть, которую Виру оставил себе, юноша сложил в амбар. И только управился он с работой, как к полю подъехал сам Раджа. Обычно Раджа не разговаривал с крестьянами, а только кричал на них да бил плетью, однако сейчас голос богача струился словно вода в роднике на горном склоне:

— Послушай, Виру… Тебя ведь Виру зовут? Слышал я, что у тебя есть такое зернышко, из которого можно вырастить целое поле маиса. Не мог бы ты мне… э-э-э… одолжить одно такое зернышко…

Раджа был очень злой, не любил крестьян. И как только представлялся случай, старался отнять у бедного крестьянина последнее, лишь бы только самому Радже было хорошо. Виру понял, что если он не отдаст одно зернышко сейчас Радже, то завтра Раджа позовет солдат из города и те, как водится, будут избивать крестьян да отбирать у бедняков их нехитрую снедь. Виру попросил Раджу подождать, а сам пошел в домик, в тот чулан, где спрятал он сундучок с двумя оставшимися зернышками. Открыл Виру крышку, и снова пришлось ему удивиться: на дне сундучка было не два зернышка, как вчера вечером, а снова три!

«Тем лучше», — подумал Виру и понес одно из зернышек злому Радже, который довольно потирал руки. Схватил Раджа зернышко — даже спасибо не сказал и поспешил в свой дворец. Виру стало интересно, что же Раджа будет делать с этим зернышком, и юноша, несмотря на поздний час, пошел ко дворцу, который стоял на противоположном от деревни склоне горы. Раджа вошел в ворота, а Виру перемахнул через забор и оказался в саду Раджи. Увидел юноша, как Раджа посадил зернышко в землю и куда-то пошел. И решил тогда юноша посмотреть, что же будет дальше. Сел он под куст, но сам не заметил, как уснул.

И опять приснился Виру красный слон, только теперь слон не трубил как прошлой ночью; более того, хобот слона в этот раз был опущен вниз, что означало — Виру это помнил — грусть. Когда же юноша проснулся, то солнце уже взошло довольно высоко, Раджи же пока поблизости не было. Виру посмотрел на то место, куда Раджа вчера ткнул зернышко из сундучка, и увидел, что вся лужайка сплошь утыкана золотыми посохами! «Да, — думал Виру, — вот что значит большой господин! У меня, бедняка, только маис, а у Раджи — чистое золото выросло!» Впрочем, Виру и не думал завидовать Радже, ведь юноша всегда жил по правилу, что даже малый достаток иметь — это уже хорошо. Залюбовался Виру на блестящие в солнечном свете золотые посохи и сам не заметил, как из дворца вышел Раджа и подбежал к лужайке с посохами, хлопая себя руками по бедрам и охая от счастья!

Раджа еще радовался, когда Виру вдруг почувствовал, что сейчас случится что-то такое, чего стоит опасаться — не случайно ведь снился юноше нынче красный слон с опущенным хоботом… Так оно и получилось: как только Раджа добежал до лужайки, как один из золотых посохов выскочил и земли и пребольно ударил Раджу по голове, тут рассыпавшись грудой черепков. Вслед за этим второй посох проделал то же самое: сначала стукнул Раджу в макушку, а потом стал грудой черепков. Третий посох ударил злого богача в спину, четвертый по ноге… И так продолжалось, пока последний из выросших на лужайке посохов не рассыпался черепками. Несчастный Раджа стонал, потирая то бок, то голову, то ногу. А Виру тем временем перемахнул обратно через забор и побежал в свою деревню. Убедившись, что в сундучке по-прежнему три зернышка, юноша решил, что будет использовать только тогда, когда в этом будет необходимость. Теперь понял юноша и еще одну вещь, которую сразу осознал старый и мудрый Шаши, но о которой тогда ничего не сказал: слон на крышке сундучка означал, что зернышки принесут радость хорошему человеку, а слон под крышкой, что плохому человеку зернышки доставят грусть.

Так оно и случилось. Раджа с тех пор в деревне не показывался, а потом крестьяне узнали, что он и вовсе уехал из дворца — поближе к городу, где всегда много солдат, готовых прийти Радже на помощь.

Тигрица Сати

В одном селении, что расположено неподалеку от дворца Раджи, жил крестьянин Рави с верною женою своею, которую звали Айша. И росли у них сын Таман и дочь Тамана. Родители в детях души не чаяли, и дети родителей своих любили беззаветно. И хоть был Рави простым крестьянином, а все же семья его жила счастливо: достаток, благополучие и любовь царили в семье Рави. Так бы жизнь, вероятно, и шла, да только вот злой Раджа смотрел на Рави, жену его и детей и завидовал.

«Почему, — думал Раджа, — простой крестьянин счастливее меня? Ведь у меня много денег; когда выхожу я из дворца, то все мне кланяются, а во дворце все беспрекословно мои приказания выполняют. Однако Рави счастлив, а я почему-то нет. Почему?» С такими мыслями Раджа помучился-помучился и решил извести всю семью Рави. Сделать же это Радже было совсем нетрудно: ведь он обладал властью в округе, а власть, как известно, открывает перед человеком большие возможности. Хороший человек использует эти возможности во благо других людей, а человек плохой, но обладающий властью, принесет вред другим людям. Вы уже поняли, что Раджа был плохим человеком, раз собрался использовать свою власть, чтобы превратить Рави из счастливого в несчастливого. Надумал Раджа отобрать у Рави его дом, а для этого решил заточить и Рави, и Айшу, и Тамана с Таманой в тюрьму. Позвал солдат из города и поздней ночью с целым отрядом нагрянул в дом к Рави. Схватили солдаты несчастного крестьянина, схватили его жену Айшу и вывели во двор. Радже весело. Но смотрит он, а детей Рави и Айши рядом с родителями нет. Нахмурился тогда Раджа и спрашивает у офицера, который командовал отрядом солдат:

— Где же дети? Там должны быть мальчик и девочка.

— Не могу знать, великий Раджа, — отвечает офицер.

Тогда Раджа сам вошел в дом, все там облазил, но никого найти не смог. Однако делать нечего. Повелел Раджа солдатам отвести Рави и Айшу в тюрьму, которая находилась прямо во дворце, но счастливей от этого Раджа не стал, потому что не смог он, хоть и был богат и знатен, заточить в тюрьму Тамана с Таманой.

Куда же делись дети? Почему их не оказалось в доме Рави? А случилось вот что. Только услыхал посреди ночи Рави шум на улице, посмотрел в окно и видит: к его дому идет целый отряд солдат и Раджа с ними. Мудрый Рави понял, что Раджа задумал что-то недоброе. Разбудил Рави тогда детей своих Тамана и Таману и сказал им:

— Бегите, дорогие мои дети, в джунгли. Спрячьтесь там от гнева Раджи. А потом уж, что будет, то и будет.

Таман и Тамана выскочили из родного дома и побежали в джунгли. Так и не знали они, что приключилось с их родителями, но строго следовали наставлению отца своего Рави.

В джунглях ночью было темно, сыро и холодно. Однако Таман и Тамана не боялись этого, потому что знали: за холодной ночью обязательно придет жаркий день. Нашли брат с сестрой местечко под деревом, свернулись калачиками и заснули крепко-крепко. Ночь прошла, уступив место такому прозрачному и дивному утру, которое бывает только в здешних джунглях. Солнце уже пронзило первыми лучами своими пальмы лианы, роса утренняя уже почти высохла, птички уже спели по одной песенке, а дети все спали. Верно, так устали Таман с Таманой, что ни солнце, ни роса, ни птицы не могли их разбудить. Разбудило же брата с сестрой вот что: откуда-то сверху стали падать на них плоды агавы. Таману одна агава попала в самую макушку — так больно, что мальчик даже вскрикнул от неожиданности. Но не испугался, а схватив сестру за руку, побежал прочь от дерева, под которым прошла у детей эта ночь. Однако плоды агавы продолжали падать на бегущих мальчика и девочку. Остановились тогда Таман и Тамана, посмотрели наверх и увидели, как по верхушкам деревьев резво прыгают зеленые обезьяны, сливающиеся с лианами, а потому почти незаметные. От отца Таман и Тамана знали, что зеленые обезьяны являются чуть ли не самыми злыми обитателями джунглей, ведь когда-то давным-давно попросили эти обезьяны у бога Вишну, чтобы тот сделал их самыми сильными среди обезьян.

Разгневался Вишну на эту просьбу и в гневе сделал этих обезьян зелеными, злыми, но слабыми. Сила же появлялась у них только тогда, когда было их много. Вот и сейчас Таман и Тамана видели, как много этих обезьян, как злы они и как могут пребольно кинуться агавой в детей. Стали тогда брат и сестра кидаться в ответ. Однако это еще пуще рассердило злобных зеленых тварей: спускались обезьяны все ниже и ниже с явным намерением покусать детей, а может быть, даже и съесть. И когда уже обезьяны спустились совсем низко, собираясь наброситься на детей всей своей стаей, вдруг откуда-то из глубины джунглей раздался страшный рык, от которого содрогнулись даже пальмы. Услыхав этот рык, зеленые обезьяны бросились врассыпную, всеми правдами и неправдами спасаясь от опасности. Вскоре злых обезьян и след простыл. Но тут из зарослей вышла огромная тигрица. Таман уже собрался вступить с ней в бой, но тигрица только посмотрела на детей добрыми глазами и ушла обратно в джунгли.

Таман и Тамана подумали и решили вернуться в деревню — вернуться тайно, чтобы посмотреть, как там их дом, а возможно, и узнать что-то про отца с матерью. Таман умел ориентироваться по солнцу, потому не было для детей большого труда выбраться из джунглей. Тем более что зеленые обезьяны теперь уже вряд ли захотели бы им помешать — если уж так напугал их рык тигрицы, то что говорить о тяжелой палке, которую подобрал Таман. Но тут новая напасть поджидала брата с сестрой. Тамана увидела и показала брату то, отчего даже отважному Таману сделалось не по себе: тропинка, на которой стояли дети, светилась вдалеке чем-то красным, таким ярким, что глаза слепило, если долго смотреть. Красное приближалось стремительно, будто поток алой воды прорвался в джунгли, желая затопить все. И по мере приближения этого потока Таман и Тамана поняли, что никакая не вода это, а несметное сборище ядовитых красных муравьев. Когда-то Рави рассказывал своим детям, что если в прежние времена полчища этих насекомых шли из джунглей на какую-нибудь деревню, то люди просто покидали эту деревню и где-нибудь в безопасном месте поджидали, пока муравьи пройдут дальше — ничего с ними поделать было нельзя. А все потому, что бог Вишну некогда прогневался на одно племя обыкновенных муравьев, которое пожелало быть красивее, чем все прочие их собратья. Вишну сделал их красивыми, покрасив в ярко-красный цвет, но вместе с тем сделал их всегда голодными, а потому злыми. «Правда, — добавлял отец к своему рассказу о красных муравьях, — в наши дни их уже почти невозможно встретить, ведь голод увел красных муравьев далеко от наших краев в непроходимые джунгли Юга». И вот тебе раз — целая стая голодных, злых и ядовитых красных муравьев наступает на бедных детей.

Тут уже палка Тамана вряд ли поможет. Броситься в бегство? Но Таман и Тамана знали, что в джунглях нет никого быстрее красного муравья. Замерли брат с сестрой, ожидая, что будет дальше; помнили они завет отца: что будет, то и будет. И когда муравьиный поток был уже совсем близко к детям, из густого кустарника возле дороги мягко вышла все та же тигрица с добрыми глазами. Таман и Тамана теперь не стали бояться ее, потому что поняли, что эта огромная тигрица не только не собирается их обижать, но даже защищает в минуты опасности. Так было, когда своим рыком напугала тигрица злых зеленых обезьян. Так случилось и теперь: стоило хищнице только посмотреть пристально в ту сторону, откуда шли муравьи, как алый поток замер на месте. Тигрица продолжала стоять, стая же муравьиная, напуганная зверем, стала убираться восвояси. Не успели Таман и Тамана оглянуться, а уже красных муравьев и след простыл. И только хотели дети поблагодарить свою спасительницу, как та в одном прыжке взяла да и исчезла в том же кустарнике, из которого прежде вышла.

И снова Таман и Тамана пошли по солнцу к своей деревне. И уже вдалеке показался просвет, который обозначал конец джунглей и начало мира людей, как услышали дети противный вой нескольких хищных глоток. Сразу догадались брат и сестра, что это шакалы, глядя на которых бог Вишну когда-то сказал: «Пусть эти звери всемером одного не боятся». Так и случилось, а все потому, что предок всех шакалов стал просить у бога Вишну быть царем джунглей. Как мы уже поняли, бог Вишну не терпел наглых просьб и всегда наказывал тех животных, которые осмеливались просить хоть чего-то, напоминающего власть над другими. Шакалов, которые приближались к бедным детям, было никак не меньше десятка. Бесстрашно хотел встретить их Таман, крепко держал он палку, подобранную с земли. И все же стоило признать, что силы были неравными. Возможно, взрослый мужчина и одолел бы шакалью стаю, но не забудем, что Таман все-таки пока еще был ребенком. Да и шакалы бы вряд ли напали бы на взрослого мужчину — так трусливы были эти животные. И когда стая подошла к детям совсем близко, откуда-то на тропинку опять вышла та самая огромная тигрица. Ей на этот раз не надо было ни рычать, ни строго смотреть — чтобы шакалы, поджав хвосты, бежали прочь со скоростью молодого гепарда, тигрице достаточно было просто появиться. Когда же шакалы исчезли из виду, тигрица обернулась к детям, посмотрела на них добрыми глазами, а потом сказала:

— Вижу, Таман и Тамана, вам без меня не справиться. Знаю я про вашу беду, а потому садитесь на мою спину. Повезу вас ко дворцу Раджи, где в темнице томятся ваши добрые родители.

Таман и Тамана поблагодарили тигрицу, уселись на широкую ее спину и поехали прочь из джунглей. Тигрица шла так быстро, что к моменту, когда она приблизилась ко дворцу Раджи, солнце еще даже не успело спуститься к горизонту. Сильной лапой своей ткнула тигрица железную дверь и вошла во дворец вместе с детьми на спине. Солдаты, которые все еще были при Радже, в страхе разбежались. Тигрица же медленно прошла к покоям самого Раджи, который хоть и пленил Рави и Айшу, но все равно не стал счастливее. Когда же увидел в своих покоях огромную тигрицу с детьми Рави на спине, то сделался совсем несчастным. И в несчастье своем немедленно бросился наутек. Говорят, что бежал Раджа от своего дворца целую неделю, пока не добежал до высоких гор. И только там, убедившись, что огромная тигрица его не преследует, сделался немного счастливее. Как мало порою нужно для счастья!

А тигрица, Таман и Тамана освободили из тюрьмы Рави и Айшу. Дети обнялись с родителями. И пока обнимались, тигрица ушла обратно в джунгли. Сокрушалась семья, что не смогли они отблагодарить добрую тигрицу, но ничего не поделаешь. И только на следующий день, когда Рави с женой и детьми перебрался жить во дворец Раджи вместе со всеми крестьянами их деревни, только тогда рассказал Рави сыну и дочери, что была эта тигрица непростая; была эта сама тигрица Сати, которую бог Вишну сделал царицей джунглей, потому что она никогда ни у кого ничего не просила.

Дочь антилопы

В густых зеленых джунглях, что занимают необъятные пространства полуострова Индостан, много разных животных обитает: слоны, тигры, обезьяны, дикобразы… Дружно живут звери в джунглях, хотя порою и ссорятся. И если ссоры случаются, то идут животные к старому слону, который мирит зверей, и снова благоденствие воцаряется в густых зеленых джунглях полуострова Индостан. В не столь давние времена жила в тех джунглях добрая антилопа. С другим антилопами целыми днями играла и резвилась, бегала на водопой, удирала от хищников, искала себе пропитание — в общем, жила себе обычной антилопьей жизнью и была по-своему, по-антилопьи, счастлива. Только одно часто навевало на добрую антилопу грусть — у всех ее сверстниц были дети, а у нее детей не было. Впрочем, грусть антилопа от себя прогоняла и бежала куда-нибудь по делам своим антилопьим. И вот как-то раз бежала она так себе бежала и видит вдруг, что под лианами лежит что-то такое, языку антилоп неизвестное, а в этом неизвестном внутри что-то шевелится — немного напугалась антилопа, потому что по природе своей была животным осторожным. Но в той же степени была она и животным любопытным. Долго боролись в ней любопытство и страх: то отходила антилопа от своей находки, то снова к ней возвращалась. Любопытство, однако, одержало верх: подхватила тогда антилопа зубами свою находку и поскакала по джунглям туда, где жил один ее знакомый дикобраз, который знал, как говорили в джунглях, понемногу обо всем.

Дикобраза дома не оказалось, тогда антилопа поставила находку свою на травку и стала ждать, а пока ждала, находка все шевелилась и шевелилась, а потом стала попискивать так, как попискивают ночами в джунглях нетопыри. Заволновалась тогда антилопа, но как раз из кустов выглянул тот самый знакомый дикобраз, который, как оказалось, ходил в гости к своему брату, жившему на берегу большой реки.

— Послушай, друг дикобраз, — сказала ему антилопа, — нашла я в джунглях вот это, а что это не знаю.

Дикобраз знал понемногу обо всем, поэтому, только бросив взгляд на антилопью находку, ответил не задумываясь:

— Это, антилопа, предмет из мира людей, которые живут на краю джунглей. Люди называют этот предмет словом «колыбель»…

— Колыбель, — повторила мечтательно добрая антилопа. Ее очень понравилось само это слово — «колыбель».

— Не перебивай, — строго сказал дикобраз. — Колыбель у людей важна не сама по себе, а потому, что в ней находится…

— А в ней находится, да! — воскликнула добрая антилопа.

— Антилопа, ты перестанешь меня перебивать когда-нибудь? — обиделся дикобраз.

— Прости-прости.

— Так вот, в колыбелях люди, живущие на краю джунглей, держат своих детенышей до той поры, пока они маленькие. Кажется, что и в твоей колыбели кто-то лежит. Давай посмотрим?

Подошли антилопа и дикобраз к колыбели, заглянули внутрь, а там и правда кто-то шевелится и пищит в сверточке сиреневом.

— Это, — со знанием дела изрек дикобраз, — и есть детеныш человеческий.

Обрадовалась добрая антилопа и решила тогда, что будет растить находку как своего собственного ребенка, о чем тут же сказала дикобразу. Развернули звери сверток, дикобраз внимательно посмотрел и сказал:

— Это, антилопа, будет тебе дочка. Ты ее корми и учи.

Только будь осторожна, ведь люди в любой момент могут прийти и забрать твою дочь обратно к себе в деревню. Впрочем, дикобраз и без того знал, что осторожности доброй антилопе было не занимать. Поблагодарила тогда антилопа своего знакомого дикобраза, подхватила зубами колыбельку с дочкой и домой к себе поскакала. Там показала человеческого детеныша другим антилопам, и те решили, что раз своих детей у доброй антилопы нет, то пусть растит она дочь из рода людей. И стала антилопа дочь свою кормить и воспитывать. Девочка подрастала, стала вскоре ходить и бегать, стала разговаривать на языке джунглей, играть с детьми других антилоп, с маленькими обезьянками, с ежатами и медвежатами — ведь дружно жили животные в джунглях. Мама-антилопа учила дочку всему тому, что знала о джунглях сама.

— Вот, — говорила, — это след дикобраза. Увидишь такой след, ничего не бойся, потому что дикобраз — зверь добрый и нас, антилоп, не обижает. — Хорошо, мама, не буду бояться, — отвечала девочка.

— А это, — продолжала добрая антилопа, — следы большого тигра. Смотри, доченька, куда ведут эти следы, и не ходи туда, потому что тигр может быть и добрым, и злым. Если тигр уже пообедал, то он добр, а если еще нет, то он зол и в таком состоянии может напасть на нас.

— Поняла, мама, не буду ходить в сторону, куда пошел тигр. А это чьи следы такие большие?

— Это следы слона. Слон большой и сильный, но другим животным никогда ничего плохого не сделает. Ты, доченька, слона не бойся. И запомни, что слон всегда поможет антилопе, если с антилопой что-нибудь случится.

— Мама, скажи, что может случиться со мной или с тобой?

Тут добрая антилопа сначала подумала и только потом ответила:

— Не знаю, моя хорошая, но что-нибудь может случиться, а если случится, то тогда нет лучшего советчика, чем старый и мудрый слон.

Много ходили по джунглям антилопа и дочь ее — антилопа ходила на четырех ногах, а дочь ее на двух, но что с того, если девочке нравилось ходить именно так? Только вредная дикая кошка ворчала на антилопу:

— Зверь не ходит на двух лапах, зверь ходит на четырех. Только глупые обезьяны и дочка твоя ходят на двух лапах. Дочка твоя — и есть обезьяна.

Добрая антилопа не обижалась на дикую кошку, потому что однажды ночью видела, как та пробовала ходить на задних лапах и как падала, потому что ничего у нее из этой затеи не выходило — просто вредная кошка завидовала дочке антилопы.

— Вот его, — говорила антилопа дочери, показывая на смешную птицу, — зовут пеликаном. Если пеликан летит в сторону от большой реки, то быть дождю, а если же к большой реке, то будет сухо. Запомнила?

— Запомнила, — отвечала девочка и тут же спрашивала: — А это что за ягода?

— Эту ягоду, доченька, есть нельзя, потому что она ядовитая. А вот эту, — антилопа, показывая на куст, обильно усыпанный синими, почти черными ягодками, — есть можно.

И тут же в подтверждение своих слов съедала ягодку. Дочка тоже съедала вслед за мамой. Так и шли годы. Девочка не хуже других животных джунглей разбиралась в мире, который людям обычно недоступен и непонятен. Но чем старше становилась дочь доброй антилопы, тем большая тоска овладевала ей. Добрая антилопа поняла, что дочь ее становится взрослой, и, видимо, потому мир джунглей уже не кажется ей таким привлекательным, каким казался раньше. И решила тогда добрая антилопа отправить девочку к старому и мудрому слону за советом. Девочка, услышав наставление мамы, тотчас же направилась к большой реке — к тому месту, где жили слоны и среди них тот самый старый и мудрый слон, к которому все обитатели джунглей обращались тогда, когда нуждались в помощи. Когда девочка подошла к большой реке, то среди многих слонов сразу распознала того, который был нужен ей — был он самым большим и самым старым. Девочка обратилась к нему:

— Мудрый слон, скажи, что мне делать? Я тоскую…

Немного подумав, старый слон отвечал:

— Знаю я причину твоей тоски. Ты — дитя человеческое. И грустишь ты в джунглях по миру людей. А потому мой тебе совет: нынче же ступай в деревню, что на краю джунглей. Там найдешь ты таких же, как и ты. И если тебе понравится в том мире, то останешься ты там навсегда.

Девочка возвратилась к своей маме антилопе, рассказала ей про совет старого и мудрого слона, обняла маму, поцеловала, но решила совет слона исполнить, потому простилась с доброй антилопой и отправилась на край джунглей — в мир людей, которому по рождению принадлежала сама.

Этот мир сначала не понравился девочке: язык людей трудно было понять сразу, законы, по которым люди жили, тоже не очень нравились дочери антилопы. Однако постепенно девочка свыклась с человеческим миром: днем она работала с другими девушками из деревни, вечером вместе с ними пела песни и танцевала. И все же с каждым днем — пуще и пуще одолевала ее новая тоска. И одолеть эту тоску не было никакой возможности — тосковала дочь антилопы по маме своей, по джунглям. Что было делать? Покинуть тот мир, в котором она уже освоилась и вернуться в мир джунглей — такой родной и близкий? Или остаться с людьми в их мире? А тут еще то ли на беду, то ли на счастье свое встретила она юношу, которого полюбила и который полюбил ее…

Вернулась ли девушка в джунгли? Осталась ли с людьми в их мире, который сперва так не понравился ей? Так и не знаем мы, чем закончилась история дочери антилопы. Только рассказывают путешественники, побывавшие в тех местах, что там, где кончаются джунгли и начинается деревня, часто можно встретить гуляющих вместе необычайной красоты женщину и столь же красивую антилопу.

Повелитель дождей

Не только в деревне, но и в джунглях, что со всех сторон окружали деревню, вот уже третий месяц стояла невиданная засуха. И прежде случалась великая сушь, но так, чтобы три месяца ни дождинки, такого вспомнить никто не мог. Поля и сады не могли плодоносить, а это означало, что скоро мог наступить голод. Река, что протекала возле деревни, стала больше похожа на ручеек. И если человек еще как-то мог перебороть жажду при помощи силы воли, то животным в джунглях было совсем трудно: все чаще приходили они к деревне и просили помощи. Конечно, люди в этой помощи не отказывали, потому что были добрыми. Но с каждым днем переносить засуху становилось все тяжелее.

Тогда один из стариков вспомнил, что во времена его молодости, давным-давно, когда случалось, что долго не было дождя, крестьяне исполняли танец, после которого непременно шел дождь. Танцем этим жители деревни взывали к милости повелителя дождей, живущего высоко в горах. Никто никогда его не видел, но все знали, что он есть и что именно он посылает небесную влагу, от коей плодоносят поля и сады, река делается полноводной, а жизнь лучше.

В назначенный час все жители деревни вышли на то место, где начинаются джунгли, и под началом старика, вспомнившего о танце в честь повелителя дождей, стали этот танец разучивать. Кому-то искусство танца давалось легко, кому-то не очень, однако вскоре вся деревня была готова к тому, чтобы весь танец исполнить без ошибок. Все жители выстроились по росту, как велел им старик, а сам старик стал бить в барабан, который нашел у себя в доме. Под барабанный бой все крестьяне от мала до велика стали выполнять одинаковые движения, довольно однообразные, но и не сказать, чтобы очень простые. Сложность заключалась еще и в том, что барабанный бой, за который отвечал старик, делался все быстрее, и не все успевали за ним в танце. Однако как бы там ни было, а танец удалось исполнить полностью. Старик был явно доволен и даже сказал:

— В прежние времена никто так хорошо не исполнял этот танец, как вы.

Для крестьян это означало, что повелителю дождей их танец должен понравиться, а значит — вот-вот пойдет дождь. День дошел до вечера, вечер стал ночью, ночь обернулась утром, а сушь по-прежнему владела миром. И птица, и зверь, и человек желали только одного — чтобы пошел дождь. И снова пошли крестьяне к старику, который обучал их танцу в честь повелителя дождей, — стали просить у старика совета, что делать им теперь. Старик внимательно посмотрел на крестьян и сказал:

— Долго я думал, что же такое могло случиться, что сам повелитель дождей никак не откликнулся на ваш танец. И решил я: с повелителем дождей что-то случилось. Я не знаю, что именно. Однако совет мой вам таков: кто-то должен пойти до высоких гор, расположенных на Севере, найти там обитель повелителя дождей и разузнать, что же все-таки произошло и когда же вернется дождь на землю и прекратится засуха.

— Но кто должен идти к горам? — спросили старика крестьяне.

Старик снова внимательно посмотрел на пришедших к нему и изрек:

— Среди вас есть такой человек, которому будет под силу проделать столь нелегкий путь. Имя этому человеку — Виджай.

И тогда все крестьяне посмотрели на юношу — высокого и красивого, а сам юноша смутился и стал смотреть в землю. Виджай жил один, усердно работал в поле и ни чем особенным среди крестьян не выделялся. Почему старик назвал именно его? Ответа на этот вопрос не знал никто: ни крестьяне, ни Виджай, ни даже сам старик. Однако в тот же день Виджай взял котомку с едой и отправился на Север — к тем высоким горам, где и была обитель повелителя дождей. Виджай торопился, потому что знал: если засуха продлится еще, то жизнь в джунглях и в деревне может прекратиться навсегда. Надо было спешить, поэтому, даже когда настала ночь, Виджай не стал ложиться спать, а продолжил свой путь. И к утру дорогу ему перегородила огромная желтая река. Течение этой реки было бурным, до другого берега было далеко. «Почему река столь полноводна, ведь всюду царит сушь?» — спрашивал себя Виджай. Но ответа на этот вопрос он не знал. Знал только, что обязательно надо ему переправиться на другой берег. И недолго думая, Виджай ринулся в воду. Вода была теплой и приятно обволакивала тело Виджая. Однако не проплыл еще юноша и четверти от всей ширины желтой реки, как почувствовал, что стал кружить его водоворот, что течение понесло Виджая туда, куда он плыть не собирался. Виджай никогда не считал себя сильным и уже было решил поворачивать назад: может, найдется какой мост или лодка, а может, просто отправиться ему домой? Однако тут вспомнил юноша, что и джунгли, и вся деревня надеются на него — ведь это на него указал старик; вспомнил и то, что надо ему спешить, потому что засуха может погубить все живое в округе, если Виджай не успеет вовремя. И тогда все силы приложил юноша для того, чтобы переплыть реку. С большим трудом, но преодолел он быстрое течение и сердитые водовороты, выплыл все-таки на другой берег.

Немного, совсем немного передохнув, Виджай отправился дальше. Когда солнце уже почти ушло на покой, увидел Виджай высокие Северные горы, которые хмуро упирались снежными шапками в небеса. «Там, наверное, нет засухи», — подумал юноша и ускорил шаг. Совсем стемнело, когда добрался Виджай до этих гор. Теперь ему предстояло подняться на самую высокую из них и найти повелителя дождей. И только ступил Виджай на горную тропу, как услышал страшный рев, от которого душа непременно должна была уйти в пятки. Виджай не был воином, не умел сражаться с врагом. Был Виджай простым крестьянином, оружия при себе не носил. Да, признаться, не умел им и пользоваться. И душа Виджая от этого рева ушла, конечно, в пятки. Хотел было юноша дать деру, бежать, что есть мочи, подальше от этих гор. Однако вспомнил юноша, что в деревне и джунглях засуха, что выбрал именно его старик, что все в округе ждут дождя, а когда пойдет дождь — зависит от Виджая. И тогда Виджай встал на месте, поднял душу из пяток и приготовился к битве.

А биться было с кем: Виджай увидел, что прямо на него движется большой черный медведь. Медведь рычал, поднимался на задние лапы, явно готовился растерзать Виджая. Но юноша теперь не боялся врага, а гордо ждал, когда медведь приблизится. И вот медведь уже подошел почти вплотную к Виджаю, Виджай приготовился к схватке, однако медведь почему-то перестал реветь, потом попятился назад, а потом и вовсе бросился наутек куда-то в горы.

Виджай еще немного постоял в недоумении и пошел дальше по горной тропе. Поднимался юноша все выше и выше на гору, а обители повелителя дождей все не было. Да Виджай и не знал, как эта обитель выглядит. Впрочем, верил юноша в то, что как только увидит жилище повелителя дождей, то сразу же это жилище узнает. Стал тогда Виджай вглядываться и всматриваться. И тут узрел он, что прямо на тропе перед ним свернулась клубком гигантская кобра. Виджай опешил. Прежде таких больших змей никогда ему встречать не приходилось. Да и знал Виджай, сколь кобра опасна для человека, сколь страшен яд этой змеи. Поэтому решил юноша, что вот тут-то ему и пришел конец. Мыслей отступить, вернуться вниз даже уже и не возникало. Решил Виджай сражаться, хотя и понимал, что победить кобру человеку не под силу. Кобра же подняла голову и угрожающе зашипела. Хотел было Виджай вступить в схватку, да подумал тот, что ни сила, ни отвага ему сейчас не помогут — змея не то существо, которое можно одолеть только храбростью и мощью. И пришлось тогда Виджаю призвать на помощь силу не тела, а разума. Вспомнил юноша, что кобру можно усыпить взглядом, и стал смотреть в глаза змее так пристально, что та вскоре склонила голову, а потом и вовсе уснула. Перешагнул Виджай без всякой опаски через спящую кобру и пошел дальше.

Как и предполагал, сразу узнал он обитель повелителя дождей — был это прекрасный дворец из камня. Ничего более прекрасного Виджаю в жизни видеть не приходилось. Вошел юноша в главные ворота и сразу узрел возлежащего на подушках хозяина — самого повелителя дождей.

— Я ждал тебя, Виджай, — произнес повелитель дождей. — Знаю, зачем пожаловал ты ко мне. Однако я стал стар и не могу уже как прежде дарить людям и животным дожди. Мне пора уходить в ту страну, где вечно царствует весна. Ты, Виджай, отныне будешь повелевать дождями.

Виджай опешил от этих слов, не думал он, что так все может повернуться, и только спросил:

— Почтенный повелитель дождей, достоин ли я заменить тебя на этом поприще?

— Достоин, Виджай, ибо подтвердил это. Ты смог преодолеть бурную полноводную реку, проявив силу. Ты не испугался медведя, то есть показал свою храбрость. Ты усыпил кобру, а значит — проявил мудрость. Повелитель дождей и должен быть сильным, смелым и мудрым. Таким, как ты, Виджай. Я ухожу, а ты оставайся здесь.

Старый повелитель дождей поднялся и пошел в ту страну, где вечно царствует весна. А Виджай остался во дворце. Теперь Виджай был повелителем дождей. В тот же день на деревню и на джунгли пролился такой обильный дождь, каких прежде никто не помнил в здешних краях. И много-много лет потом не знали ни в деревне, ни в джунглях сильной засухи. И благодарили и люди, и звери, и птицы повелителя дождей за это.

Шакал, который хотел быть похожим на человека

Когда бог Вишну в дни творения мира заселял джунгли животными, то каждому из них дал он какие-то черты характера, которые отличали бы это животное от прочих. Дал Вишну слону силу великую, тигру дал отвагу, пантере хитрость, обезьяне веселый нрав… И только шакалу не дал ничего, не дал по той простой причине, что шакал опоздал на распределение черт характеров, а когда пришел, то никаких черт, которые еще можно бы было дать ему, у Вишну уже не осталось. Впрочем, Вишну и не горевал особо, потому что даже и не помнил, когда он этого шакала сделал; а значит, полагал Вишну, не стоит и наделять зверя этого чем-то таким, чего у других животных нет. Шакал же обиделся, потому что специально он пришел последним из зверей к богу Вишну, надеясь, что тот даст ему не какую-то одну черту, а даст все черты вместе. И станет тогда шакал и сильным, и отважным, и хитрым, и веселым… И много еще каким станет. Но не тут-то было! Оказалось, бог Вишну совершенно не собирался шакалу давать все эти черты характера, приготовив их совсем даже не для животного, а для человека. Именно человеку дал бог Вишну и силу, и отвагу, и хитрость, и веселый нрав… И много чего другого дал — не всегда, кстати сказать, хорошего.

Разобиделся шакал на бога Вишну, на других животных и обратно в джунгли побрел. Всю ночь просидел шакал, глядя на луну и размышляя, а к утру надумал, что раз бог Вишну дал человеку все то, что он, шакал, хотел, то будет тогда шакал во всем на человека похож. Побрел шакал на край джунглей — как раз туда, где начинается деревня. Притаился за кустом и стал смотреть, чем люди занимаются. Увидел шакал, что люди возле хижины разводят огонь. И так это у них умело получается, что шакал даже удивился. «А я не хуже, — думал шакал, — вот ночь придет, так стащу огонь у людей и буду в джунглях костры жечь». Так шакал, обделенный чертами характера и желающий стать похожим на человека, и сделал: дождался ночи, и когда все в деревне уже уснули, выбрался из-за куста, тайком пробрался к той хижине, возле которой люди разводили огонь, и нашел там уголек. Уголек, конечно, сильно обжигал шерсть шакалу, когда зверь положил его лапой себе на спину; но шакал решил стать похожим на человека, а потому и не думал опасаться за свою шкуру.

Стремглав побежал шакал в джунгли, там нашел укромное местечко, сбросил уголек со спины и давай дуть на него, как делали люди в деревне. К радости шакала, уголек стал разгораться. Вот уже и трава возле угля загорелась, вот и дерево рядом попало под огонь… Смотрит шакал и радуется; думает: «Теперь я точно как человек, вон какой костер развел». А пламя между тем уже и другое дерево захватило, за ним третье, четвертое… Кусты вокруг вовсю пылали, когда увидал с небес этот самый настоящий пожар в джунглях бог Вишну. Увидал он, как бежали от огня животные, увидал, как люди стали лопатами копать ров между горящими джунглями и деревней, увидал и шакала, который так и не понял, что он наделал. Наслал бог Вишну с небес на джунгли большой ливень, который и потушил пламя. Потом сам бог Вишну пришел к шакалу да отругал его.

«Ладно, — подумал шакал, — пусть с огнем у меня не вышло. Попробую-ка я себя в чем-нибудь другом. Чем там еще эти люди в деревне занимаются?» И снова утром пошел шакал на край джунглей, туда, где начинается деревня. Снова за куст спрятался и стал смотреть, какие в деревне дела творятся. Увидел шакал, что люди на реке укрепляют дамбу, которая сдерживает бурные потоки воды, не давая им затопить и деревню, и джунгли. Ничего сложного, как решил шакал, в работе людей не было: знай себе таскай глину да вали ее на камни. И опять, как и в прошлый раз, дождался шакал за своим кустом наступления ночи, вылез наружу и потащился к дамбе. Посмотрел на камни, посмотрел на глину, посмотрел на воду. Да и принялся глину на камни задними лапами швырять. Расстарался и сам не заметил, как пробил в дамбе дыру, в ту дыру камни стали осыпаться. А как много камней осыпалось, то хлынула вода, грозившая заполнить собой и деревню, и джунгли.

Не на шутку перепугался шакал да и дал деру в джунгли — подальше от дамбы и от воды. А тем временем другие животные в джунглях почуяли опасность и стали разбегаться кто куда от потоков воды. Такой шум животные подняли, что люди в деревне от этого шума проснулись. Выскочили из хижин и видят: на реке прорвало дамбу — ту самую дамбу, которую люди возводили так долго и которую постоянно укрепляли, чтобы вода не могла затопить деревню и джунгли. Кинулись люди спасать свою деревню: стали затыкать камнями дыру в дамбе, глиной замазывать. Но дыра была уже такой большой, что сил у людей не хватало.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы не увидал с небес бог Вишну, как люди пытаются спасти деревню и джунгли. Разбудил бог Вишну верных своих слуг, и те бросились людям на помощь. К утру дамба стояла как новенькая, вода, что вытекла за ночь, ушла куда-то на Юг, а животные смогли вернуться в джунгли.

Мудрый бог Вишну сразу понял, кто виноват в случившемся, а потому пришел к шакалу и сказал ему:

— Как не стыдно тебе, шакал! Неужели так и не понял ты, что на человека похож очень мало. Человек — это высшее мое творение. А ты, глупый шакал, творение низшее. Ходи себе по джунглям, а к людям не суйся.

Отругав таким образом шакала, бог Вишну опять забрался к себе на небеса и там решил, что шакал теперь уж точно не пойдет к людям и не будет стараться быть на них похожим. Однако бог Вишну ошибался: шакал выслушал его, а сам почти сразу снова потащился на край джунглей, где начиналась деревня. Спрятался, как и прежде, за свой любимый куст и стал смотреть, чем еще люди занимаются — уж больно сильно хотелось этому шакалу быть хоть в чем-то похожим на людей. Вновь видел шакал, как люди разводят огонь; видел, как укрепляют дамбу на реке. Но все это теперь не интересовало шакала — хотелось ему увидеть что-нибудь такое, чего прежде у людей он не видел.

И тут узрел он женщину, которая кормила грудью маленького ребенка. Ребенок уснул, и женщина положила его в колыбельку, а сама стала перебирать рис. Вот бы шакалу задуматься над тем, что и он мог бы рис перебирать. Так ведь нет: ничего лучшего не пришло в шакалью голову, кроме как ребенка маленького кормить, как это только что делала женщина. «А для того, чтобы кормить, надо, — решил шакал, — колыбельку с ребенком забрать в джунгли. Там я выращу человеческого детеныша и тогда уж точно буду человеком, самым настоящим».

Выбрался шакал из-за куста, прокрался к месту, где женщина колыбельку поставила, схватил эту колыбельку в зубы и бросился бежать туда, где кончалась деревня и начинались джунгли. Хорошо, что люди, разводившие огонь, увидели шакала с колыбелькой и бросились за ним вдогонку, позвав на помощь и тех людей, которые укрепляли дамбу. Все вместе догнали они шакала, окружили, отобрали колыбельку с маленьким ребенком и хотели уже было шакала избить до смерти палками, но тут на шакалово счастье с небес спустился бог Вишну. Явился он людям, как, впрочем, и шакалу, в облике гигантского нетопыря. Явился и громко, чтобы все джунгли слышали, сказал:

— Добрые люди, не бейте шакала! Глуп он от природы. Не наказывайте его, ступайте домой. А я обещаю вам, что сами мы в джунглях разберемся, как с шакалом поступить.

И люди решили, что и правда не стоит им наказывать этого глупого шакала — пусть уж джунгли сами разбираются. Побросали люди палки и пошли к себе в деревню: разводить огонь, укреплять дамбу на реке, растить и воспитывать детей…

Когда люди ушли, то бог Вишну принял свой обычный облик, ужасно при этом напугав шакала, и стал думать, как наказать столь глупое животное, которое трижды пыталось делать то, что делает человек, и, как кажется, так и не поняло, что если ты сотворен шакалом, то человеком стать никогда не сможешь. Долго думал бог Вишну, а шакал все это время дрожал, поджав хвост и боясь, что бог Вишну сейчас его или убьет, или превратит в кого-нибудь: например, в муху или в ящерицу. Почему-то на большее фантазии у шакала не хватало. Бог Вишну же и не собирался шакала ни убивать, не превращать в кого бы то ни было. Бог Вишну придумал другое наказание, о котором и сказал шакалу:

— Ты, шакал, не послушался меня! Ты провинился трижды! И отныне ты, шакал, наказываешься тем, что никогда ты не сможешь приблизиться ни к людям, ни к другим животным, а будешь все время жить только с такими, как ты. Ну а черту характера ты сам себе выбрал. И черта эта — глупость.

Так сказал бог Вишну. А то, что сказано богом Вишну, обязательно должно быть исполнено. Потому с тех пор и до наших дней шакал живет только с такими же шакалами, как и он сам, и никогда не выходит ни к людям, ни к другим животным. И все же теперь шакал стал несколько умнее по сравнению с давними временами, ведь даже самых глупых собственные ошибки способны научить основам мудрости.

Бачан и пантера

Мальчик Бачан почти не помнил своих родителей. Только на самом дне памяти таились какие-то образы женщины, мужчины и девочки. И Бачан заключал, что это были его мать, отец и сестра. И еще помнил Бачан, как какие-то страшные люди в черных одеждах и масках врываются в хижину… Больше, правда, Бачан ничего не помнил, ведь с самого младенчества жил он во дворце самого Раджи. Вот только сказать, что жил он и не тужил, было нельзя, поскольку выполнял мальчик во дворце всю самую черную работу, а благодарности за это не получал никакой: каждый только и хотел, что ударить Бачана. Сам же Раджа чуть ли не каждый божий день проверял сделанную мальчиком работу и обязательно находил что-то такое, что вызывало его гнев. А если же Раджа был в гневе, то сразу начинал Бачана бить, а то бывало и оставлял без плошки риса на обед. И однажды мальчик решил бежать из дворца. Бачан был рассудителен и не по годам умен, потому, все взвесив, подумал, что в этом дворце все равно у него ничего нет, кроме тумаков Раджи и его прислуги да миски риса. Ну а раз так, то уж лучше убежать, чем всю жизнь получать тумаки ради плошки риса.

Поздно ночью, когда все уснули, Бачан прокрался к дворцовой ограде, дождался, пока стражник отвернется, и, перемахнув через ограду, был таков. Луна была такая яркая, что Бачан сразу же нашел дорогу и направился по ней, куда глаза глядят, а поскольку глаза Бачана глядели вперед, то и шел мальчик именно вперед. Долго ли коротко шел, но когда стало светать, то вышел он к самым джунглям. Было немного страшно, но Бачан был отважным мальчиком, а потому лишь чуть поразмышляв, стал углубляться в зеленые заросли. Утро стояло чудесное: пели птицы, жужжали пчелы, роса сверкала на листьях и траве… Бачан радовался тому, что наконец-то он оказался на свободе. Здесь, в джунглях, в отличие от дворца никто его не обижал и не заставлял выполнять трудную и неблагодарную работу. Когда же Бачану захотелось есть, то он с удовольствием поел апельсинов прямо с дерева, а когда захотелось пить, то попил воды из ключа. Мальчику нравилось в джунглях. И хотя не знал он цели своего пути, но верил в то, что куда-нибудь непременно придет, ведь шел он по тропе, а тропа — Бачан знал это — всегда приводит куда-то.

И тут услышал мальчик шум откуда-то из-за деревьев. Тогда сошел он с тропы, раздвинул ветви и взору его предстала поляна, на которой в схватке не на жизнь, а на смерть сошлись молодая пантера и огромная змея. Бачан стал наблюдать за поединком. Настал момент, и мальчик вдруг понял, что ему стоит принять участие в битве животных. Но на чьей стороне? Вопрос этот лишь один миг оставался без ответа, поскольку почти сразу Бачан решил сразиться против змеи, справедливо заключив, что злобен и опасен тот, кто ядовит. Ядовитой была, конечно, змея. Выскочил тогда мальчик из укрытия и бросился помогать пантере, подхватив с земли тяжелую палку. Вдвоем Бачан и пантера справились быстро — змея, злобно шипя, уползла в заросли лиан. А пантера преданно посмотрела на мальчика и сказала:

— Ты спас меня, Бачан. Теперь я буду верной твоей помощницей.

Бачан погладил молодую пантеру, и вместе они пошли дальше по джунглям. Так шли они несколько дней: пантера помогала добывать пищу, ночевали же Бачан и пантера прямо на траве, укрывшись широкими листьями пальмы.

И однажды вечером джунгли взяли и кончились, а когда джунгли кончились, то начались горы — высокие-превысокие. Чтобы посмотреть на их вершины, мальчику пришлось даже задрать голову. Прежде такой красоты видеть ему не доводилось никогда! Пантере горы тоже нравились. Рассказала она мальчику, что и раньше бывала здесь и что привела Бачана сюда не случайно. Мальчик спросил у пантеры, что же такого важного ждет их здесь, и тогда пантера отвечала:

— Несколько лет тому назад, когда я была еще маленькая, моя мама привела меня сюда и показала вход в пещеру. А потом сказала: «Однажды, доченька, в джунглях ты встретишь мальчика, маленького человека. Этот маленький человек поможет тебе. Ты же потом должна будешь привести мальчика сюда и показать ему пещеру. Вместе с ним ты войдешь в нее, а что должно быть дальше, того я не ведаю». Так сказала тогда моя мать. Ее, Бачан, уже нет в живых, но предсказание ее сбылось: ты спас меня от большой змеи, и я привела тебя сюда. Теперь мы вместе пойдем в пещеру.

Мальчик решил во всем повиноваться пантере, когда та повела его по узкой горной тропе. Солнце уже почти зашло, когда Бачан и пантера оказались возле входа в пещеру. Черная дыра дышала холодом и мраком, но ни на миг не сомневался Бачан, что им с пантерой надо войти туда — что-то внутри мальчика подсказывало, что там, в глубине горы, в пещере, ждет его нечто важное. Но что? Пока на этот вопрос ни Бачан, ни пантера ответить не могли, а просто шагнули в черную сырость. Вскоре разглядеть хоть что-нибудь не было уже никакой возможности — так было темно. Бачан уже хотел было сказать пантере, что следует вернуться и где-нибудь обзавестись факелами, но тут мальчик увидел вдалеке мягкий оранжевый свет. Свет шел откуда-то из самой глубины. Пантера тоже его увидела, и первой пошла по направлению к оранжевому свету.

Когда же Бачан и пантера вышли в то место, откуда лился этот свет, то взорам их предстало зрелище, поистине чарующее своим спокойствием. Посреди освященной залы стояли три роскошных алькова, сверху укрытых золотыми покрывалами. Мальчик увидел, что в каждом из альковов спит по человеку. Вместе с пантерой Бачан приблизился к альковам и смог тогда рассмотреть лица спящих. Когда это случилось, то не смог мальчик сдержать крик удивления: он узнал в этих людях тех, кто являлся ему из глубин памяти еще во дворце Раджи: мужчину, женщину и девочку. «Неужели это мои родители и сестра? — подумал Бачан. — Но что делают они здесь?»

Бачан подошел к тому алькова, где лежала девочка, дотронулся до ее плеча, но девочка даже не пошевелилась. «Они мертвы?» — сам себя спросил мальчик. Однако в тот же миг, словно ответ на свой вопрос, услышал Бачан дыхание девочки.

— Они спят, — прошептала подошедшая пантера. — Теперь я поняла, многое поняла. Мой учитель, старый слон рассказывал мне историю про то, как один человек околдовал целую семью, усыпив ее на много лет или даже навсегда. Околдовал магическим заклинанием…

Когда пантера сказала это, то вдруг Бачан вспомнил то, что никак не мог вспомнить до этого. В глубине своей памяти увидел мальчик отца и мать, увидел сестру. А затем увидел страшных людей в масках, врывающихся в их дом. Дальше картинка в памяти Бачана показала самого Раджу, который и командовал этими людьми в масках, — Раджа не скрывал своего лица. Его подчиненные связали родителей и сестру Бачана, а после этого Раджа произнес какие-то слова, от которых и отец, и мать, и сестра заснули. Дальше воспоминание обрывалось. Однако, сопоставив факты, мальчик понял очень многое — понял, что именно Раджа околдовал семью Бачана, усыпил всех, а Бачана взял зачем-то во дворец.

— Что же теперь делать, пантера? — спросил мальчик, когда вспомнил все. — Ведь это моя семья. Как разбудить их?

Пантера задумалась, но тут снаружи до Бачана и пантеры донеслись голоса. Какие-то люди пришли к пещере. Слышно, как входят они сюда, как идут по тому пути, по которому только что прошли пантера с мальчиком. И вот уже в зал вваливаются с шумом воины, а во главе их сам Раджа:

— Ты хотел меня обмануть, Бачан? Хотел убежать от меня? Но я на тебя не в обиде, — проговорил Раджа слащавым голосом. — Да, это твои родители, твоя сестра. Однако ты, Бачан, даже не надейся их разбудить. А сказать тебе, зачем я заколдовал твоих отца и мать и твою сестру? Так я тебе скажу. Смотрел я на отца твоего, на мать, на сестру и на тебя, смотрел и завидовал — все думал, отчего же они так счастливы, хотя и не богаты, а я богат, да вот не сказать, чтобы был счастлив. А тут и подвернулась книга древняя одна, а в книге той — заклинание было. Им-то я и усыпил навсегда и родителей твоих, и сестру. Тебя тоже усыпил, но только потом решил разбудить, чтобы обижать тебя и мучить.

Сказал это Раджа, и из глубин памяти всплыло у Бачана, как над связанными отцом читал Раджа что-то по книге. А вслед затем вспомнил и еще один момент: вспомнил Бачан, как проснулся он во дворце Раджи. И вдруг вспомнил слово в слово тот текст, что читал над спящим мальчиком Раджа, чтобы этот мальчик проснулся. Как же мог Бачан его запомнить? Он и не запоминал — как-то сам собой тогда текст этот, по всей вероятности, попал в память, чтобы теперь выплыть из нее. Улыбнулся тогда Бачан, посмотрел на Раджу, на воинов его и громко прочитал то магическое заклинание, которое тогда разбудило его от колдовского сна. Раджа даже не успел ужаснуться, когда увидел, что из альковов выходят отец, мать и сестра Бачана. Те сразу бросились к мальчику — велика была радость от того, что теперь они все вместе. Раджа же, придя в себя, дал команду своим воинам схватить всю семью Бачана, но тут пантера так грозно зарычала, что воины побросали копья и сабли и сломя голову бросились поскорей к выходу из пещеры. Как только шум убегавших слуг Раджи утих, откуда-то сверху, словно груши, посыпались на Раджу оранжевые обезьяны. Раджа хотел бежать вслед за трусливыми воинами, но оранжевые обезьяны схватили его и куда-то поволокли. Когда оранжевые обезьяны исчезли вместе с Раджой, то в пещере воцарилась тишина. По уже знакомому пути пантера, Бачан, его родители и сестра вышли наружу.

Долог был их путь домой, но зато когда вернулась семья Бачана в свою деревню, то сразу был устроен пир. А попировав, еще лучше, чем прежде, стали жить Бачановы отец, мать, сестра и сам Бачан — жить все вместе в своей хижине. И были счастливы! А пантера ушла в джунгли:

— Там мне, Бачан, будет лучше, — сказала пантера мальчику, когда прощалась с ним. — Но мы с тобой обязательно будем видеться!

И с тех пор там, где кончается деревня и начинаются джунгли, часто можно видеть о чем-то беседующих Бачана и пантеру.

Зеркало ми-кагами (Японская притча)

Когда рыбак Якамуро отправлялся на ветхой своей лодке в море, то верная его жена Урумара всегда провожала мужа до самого морского берега, на котором желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной.

Якамуро садился в ветхую лодку, а Урумара помогала оттолкнуть лодку в волны. Лодка начинала качаться, а Якамуро улыбался и махал рукою своей верной жене. Брал Якамуро короткое весло и усердно греб им, чтобы как можно скорее добраться до дальнего мыса — только возле него водились те самые серебристые крабы, которых так охотно брали на рынке в Осаке богатые господа для своих воскресных обедов. Сам Якамуро в Осаку на рынок не ездил, не позволял и верной своей жене Урумаре ездить в Осаку на рынок. Да, признаться, и не было в этом нужды, ведь каждую субботу в деревню, где жили Якамуро и Урумара, приезжал из Осаки на тележке, запряженной пегой лошадкой, господин Камиеке, который брал весь недельный улов серебристого краба и рассчитывался серебряными монетами с рыболовом. В лавке на эти монеты можно было купить одежду, но делали это Якамуро и Урумара нечасто, потому что была у Якамуро мечта — купить новую лодку (его-то лодка была уж больно ветхой). Вот и откладывал рыбак серебряные монеты, надеясь к будущему лету мечту свою осуществить.

Уходила старая лодка Якамуро в море, а Урумара все стояла на берегу, стояла до той поры, пока лодка не скрывалась из виду за дальним мысом, где и рыбачил ее добрый муж. Шла потом Урумара домой, чтобы заниматься хозяйством, а к середине дня снова направлялась к берегу, где желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной. Ждала Урумара, когда из-за мыса появится лодка ее славного мужа; тогда только, завидев лодку, начинала она махать рукой, а Якамуро всегда махал ей в ответ. Лодка приближалась, и так радостно было Урумаре, когда могла она уже разглядеть улыбку своего мужа. Урумара помогала втащить лодку на берег, брала часть улова. И шли вместе жена и муж, Урумара и Якамуро, к себе в деревню, где до самого вечера разбирали серебристых крабов, готовя их к субботнему визиту господина Камиеке.

Вот и в эту пятницу Урумара проводила мужа до самого морского берега, где желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной. Дождалась верная жена, пока лодка с Якамуро скроется за мысом, и пошла к дому, чтобы в специальные мешки запаковать весь недельный улов — ведь завтра за ним приедет господин Камиеке. А как управилась Урумара со своей работой, так надо уже было снова идти к берегу моря. В нужный час подошла добрая жена к кромке воды, но лодка с Якамуро почему-то не появлялась из-за мыса. Стала волноваться Урумара, пристальнее вглядываться в море. Вот уже и солнце стало клониться к закату, а ветхой лодки Якамуро все не было…

Горько заплакала тогда верная жена Урумара. Но тут на гребне волны, готовой разбиться о желтый песок, увидела она маленькую красную птичку. Урумара протянула руку и вытащила птичку из морской пены. Птичка же, оказавшись в ладони Урумары, сказала ей человеческим голосом:

— Не печалься, добрая Урумара. Послана я к тебе от богини неба Аматэрасу с доброй вестью. Славный твой муж Якамуро жив и здоров. Ты, добрая Урумара, ступай домой и спокойно ложись спать, а когда проснешься, то твой муж Якамуро будет уже дома. Я же полечу за облака к своей хозяйке, сияющей на небе Аматэрасу…

Сказала так птичка, крылышки свои маленькие расправила и упорхнула ввысь, скрывшись за низкими облаками, где вечно царствует великая и священная Аматэрасу. Вытерла тогда слезы верная жена Урумара и пошла к дому. Как и велела красная птичка, легла Урумара спать, и проснулась только тогда, когда в окно пробились первые солнечные лучи. Как же радостно было Урумаре, увидевшей в этих лучах светлую улыбку своего славного мужа Якамуро! Супруги обнялись. И за завтраком, пока еще не приехал за недельным уловом серебристого краба господин Камиеке, Якамуро рассказал своей доброй жене о том, что приключилось с ним вчера в море:

— У самого мыса, как и всегда, забросил я сеть в волны и стал ждать. Тут веревка, державшая сеть, натянулась, словно хотела порваться прямо у меня в руке. Начал я тянуть веревку, но силы были неравными. Испугался я тогда, что если не отрежу сеть, то уведет она меня вместе с лодкой в пучину морскую. Но испугался и того, что сеть потеряю, а на новую нет у нас серебряных монет. Нож держал в левой руке, а правой держал веревку. Тут только заметил, что веревка тянет меня не в глубь моря, а в сторону от берега. Припустила лодка моя ветхая вслед за сетью, вскоре и берег скрылся из глаз. Крепко держал я веревку. Тот же, кто держал веревку в воде морской, плыл все дальше и дальше. Когда уже солнце ушло за горизонт, когда первые звезды появились на небе, стал замечать я, что стали плыть мы медленнее. А когда взошла луна, то веревка и вовсе ослабла. Перевел я тогда дух и стал тянуть сеть в лодку. Каково же было мое удивление, когда увидел в показавшей из волн морских сети своей огромную рыбу…

С этими словами рыбак Якамуро встал с циновки, взял за руку верную свою жену Урумару и повел ее на улицу. Там прямо подле крыльца увидала добрая Урумара большую рыбу: чешуя искрилась в солнечных бликах, едва не ослепив сиянием своим Урумару и Якамуро. Тогда рассказала верная Урумара своему славному мужу про красную птичку, пришедшую из волн морских от великой и священной богини Аматэрасу сияющей на небе. Глубоко задумался славный Якамуро, а потом рассказал о том, что было с ним дальше:

— Когда втащил я сеть с этой рыбой в лодку, то, порадовавшись большому улову, следом затем снова испугался, ведь был я далеко в море и не ведал вовсе, в какую сторону надо мне плыть к берегу. Но стоило мне испугаться, как небеса надо мною озарились ярким светом такой звезды, какой прежде никогда я не видел. Звезда эта стала скользить по небу, мне же ничего не оставалось, как довериться ей и держать путь туда, куда мне эта звезда укажет. Всю ночь плыл я в ветхой своей лодке вместе с большой рыбой за яркой звездой. Небо стало светлеть, а вместе с этим исчезла и звезда. И тут увидел я мыс, где всегда ловлю серебристого краба, а за мысом уже показался и тот берег, где ты меня всегда ждешь, верная моя жена Урумара.

Когда же поведал обо всем этом славный Якамуро, то услышали супруги от края деревни знакомый стук тележки, на которой каждую субботу приезжал из Осаки господин Камиеке, покупавший за серебряные монеты у Якамуро и Урумары серебристого краба, чтобы продать его на рынке в Осаке богатым господам к их воскресным обедам. Вот уже и тележка, запряженная пегой лошадкой, показалась возле ворот. Сошел с тележки господин Камиеке, поприветствовал супругов. А когда увидел лежавшую подле самого крыльца громадную рыбу, то замер и долго стоял, любуясь тем, как солнечные блики искрятся в чешуе. Вдоволь насладившись красотой и размерами вчерашнего улова, господин Камиеке из Осаки сказал:

— Славный Якамуро, продай мне эту рыбу, за нее дам тебе много серебряных монет, на которые ты сразу сможешь купить себе новую лодку. Твоя лодка ведь совсем ветхая.

Призадумался славный Якамуро. Представилось ему, как на новой лодке выходит он в море, как у мыса ловит он серебристого краба в новую сеть… Однако вслед за этим вспомнил Якамуро весь вчерашний день, когда несла его эта рыба по волнам морским. Вспомнил он и рассказ верной своей жены Урумары про красную птичку. Понял тогда Якамуро, что рыба послана была ему самой Аматэрасу владычествующей на небе. Нельзя продавать то, что послали боги. Тогда молвил славный Якамуро в ответ господину Камиеке из Осаки:

— Нет, господин Камиеке, не продам я вам свой улов…

Хотел тогда господин Камиеке из Осаки рассердиться на славного Якамуро, затопать ногами, закричать. Но господин Камиеке был умным человеком и не стал ни сердиться, ни кричать, ни топать ногами, а только, как и каждую субботу, забрал мешки с серебристым крабом, отдал супругам несколько серебряных монет, сел в свою тележку, запряженную пегой лошадкой, и уехал к себе в Осаку. Когда стук колес тележки господина Камиеке затих, добрые супруги занесли рыбу в дом, где Урумара принялась ее разделывать для субботнего ужина, на который Якамуро решил пригласить всех своих соседей, — так велика была рыба, выловленная вчера славным Якамуро. Он развешивал для сушки свою старую сеть, когда услыхал из дома крик своей доброй жены Урумары. Стремглав влетел Якамуро в дом, но испуг не успел овладеть им, поскольку еще раньше увидел славный Якамуро то, что вызвало крик его верной жены Урумары — держала она в руках круглое зеркало. Якамуро сразу понял, что зеркало это Урумара нашла в брюхе большой рыбы. Понял он и то, что найденное зеркало не простое.

Вспомнил славный Якамуро старинную легенду, слышанную им в детстве от отца; легенду о том, как небесный кузнец Амацумара и богиня Исикоридомэ изготовили священное зеркало ми-кагами, посмотревшись в которое всякий становится счастливым. И добрая Урумара знала от матери своей эту старинную легенду. И решили тогда супруги вместе посмотреться в вынутое из живота большой рыбы священное зеркало ми-кагами, столь чудесным образом посланное им самой сияющей на небе богиней Аматэрасу. Так и сделали славный Якамуро и верная его жена Урумара. А вечером досыта накормили всю деревню мясом большой рыбы.

Надо сказать, что и без того Якамуро и Урумара были счастливы — счастливы своей любовью, своей верностью друг другу, своим трудом. И все же не прошло и месяца, как смог славный Якамуро купить себе не только новую лодку, но и новую сеть; не прошло и года с того памятного дня, когда Якамуро поймал большую рыбу, а Урумара увидела красную птичку в волне морской, как родился у добрых супругов сын. Дали они ему имя Ниниги. И были, как и прежде, счастливы. И бережно хранили священный дар небес — зеркало ми-кагами. Шли годы. Как и прежде, славный Якамуро каждое утро выходил в море и направлялся к мысу, где так много серебристого краба; как и прежде верная его жена Урумара приходила встречать и провожать его на морской берег, где желтый песок смешивался с маленькими камешками и соленой пеной. Только теперь добрую Урумару всегда сопровождал сын Ниниги.

А когда Ниниги вырос, когда стал большим и умным, то люди попросили его быть японским императором. Вместе с родителями жил Ниниги в большом дворце. И сын его стал императором, и внук, и правнук… И теперь еще в Японии император — потомок Ниниги. И каждый из японских императоров как знак своей власти бережно хранит священное зеркало ми-кагами, сделанное Амацумарой и Исикоридомэ и посланное сияющей на небе богиней Аматэрасу добрым супругам Якамуро и Урумаре в животе большой рыбы.

Перстень Дори (Готическая притча)

Давным-давно на Западе Англии, у самого того места, где густой черный лес сменяется безбрежным океаном, на высоком холме стоял замок. Все местные жители звали этот замок по фамилии его владельцев, а фамилия эта была Дорн. И по сей день еще в Англии помнят замок Дорн, в котором и произошла история, рассказанная некогда монахом по имени Роберт и записанная с его слов другим монахом, имя которого не сохранилось в веках, равно как не сохранилась и сама запись этой истории. И все же мой дедушка хорошо помнил все то, что произошло в замке Дорн много веков назад; помнил, потому что дедушка моего дедушки от своего дедушки слышал эту историю. А дедушка дедушки моего дедушки самолично читал ее в древнем свитке — верно, том самом, что под диктовку монаха Роберта записал монах, имя которого не сохранилось.

Надо сказать, что все мужчины моего рода, как и я, конечно, никогда не лгали; следовательно, могу поклясться богом саксов Вотаном — творцом среды, — что все мною рассказанное — сущая правда. Было это так давно, что сейчас уже никто и не помнит, когда точно это было. У старого графа Рудольфа Дорна, наследного владельца того самого замка, который в округе называли Дорн, было два сына — Аскольд и Астольф.

В молодости граф прославился подвигами в войнах за родину и короля и был удостоен особого рода чести: принять из рук самой королевы драгоценный подарок — золотой перстень, украшенный тремя изумрудами. Бережно хранил граф Рудольф Дорн этот перстень. А в старости очень полюбил доставать подарок королевы из своего сундучка ранним утром и наслаждаться тем, как переливаются три изумруда в лучах восходящего солнца. Дожил граф Рудольф до глубокой старости, а когда настал час прощаться ему с жизнью земной, то призвал он к себе своих сынов Аскольда и Астольфа. И сказал им старый отец:

— Дети мои! Сыновья мои славные! Подходит к концу путь мой на этом свете, а потому время пришло решить мне, кому из вас достанется замок Дорн. Из века в век повелось, что род Дорнов всегда развивался только по прямой: от отца к сыну. И я был у своего отца единственным сыном, а потому получил замок во всей его красе. Что делать мне, сыновья мои любимые, теперь? Вас обоих я люблю, но замок достанется только одному из вас. На смертном одре нахожусь и волю мою прошу вас исполнить беспрекословно. Тебе, Аскольд, достанется замок Дорн со всеми людьми и угодьями. А тебе, Астольф…

Тут старик закашлялся и затих. Братья поняли сразу, что отец их так и скончался, не сказав последнюю свою волю, касающуюся Астольфа. Впрочем, самое главное было уже сказано: замок Дорн со всеми людьми и угодьями доставался Аскольду. Братья были очень дружны между собой: вместе росли, вместе учились, вместе, если требовали того долг и честь, шли сражаться за страну и за короля.

И последняя воля отцова братьев не рассорила. Аскольд сразу предложил брату своему Астольфу вместе жить в замке, вместе вершить все дела, вместе, как и прежде, сражаться. Смиренно выслушал Астольф брата, но отвечал ему с завидной уверенностью и крепостью:

— Дорогой Аскольд, брат мой любезный, радостно было мне слышать от тебя такую речь. Но и воля отца для меня закон. Раз велел отец наш, чтобы замок достался тебе, то тебе в нем и жить, и править, и вершить все дела. Из века в век управлял замком только один граф Дорн. И не наша с тобой вина, что нынче два графа из нашего рода носят одну фамилию. Жить в замке, однако, будет лишь один — таково последнее слово отца нашего. И этот один — ты. Признаюсь тебе, брат мой Аскольд, что давно уже решил я покинуть сей мир…

На этих словах Аскольд испугался за брата и взял его за руку. Но Астольф улыбнулся и продолжил:

— Не думай, милый брат, что решил я покончить с собой. Нет и нет. Просто решил я отправиться в монастырь, стать послушником и до смерти служить Господу. Задумал я это давно. День же сегодняшний только укрепил меня в моем давнем решении, а потому через неделю покину я твой замок и удалюсь навсегда в монастырь.

Так сказал Астольф. И как ни горевал брат его Аскольд, но после пышных похорон отца взял Астольф котомку на плечо, посох да немного еды и пошел через черный лес в одну из обителей, коими так богат был Запад Англии в прежние времена. Настоятель уже знал, что один из наследников самого графа Дорна направляется к нему в монастырь, а потому, когда Астольф вошел в ворота обители, принял его с радостью и должным благочестьем. Отвели новому монаху келью, определили в обязанность перепись ветхих книг. И потекли дни за днями, недели за неделями.

С усердием молился Астольф, с не меньшим усердием переписывал ветхие книги. Но случалось вечерами, что при воспоминаниях об отце, о брате, о замке Дорн делалось Астольфу грустно. Тогда мечтами уносился он в мир своего детства, где все было таким добрым и светлым. Так уж устроена наша память, что сохраняется в ней только что-то хорошее, а плохое забывается.

И вот в один из таких вечеров тишину кельи Астольфа нарушил мерный стук по стене. «Не сверчок ли?» — подумал монах. Однако вскоре Астольфу пришлось убедиться, что был это отнюдь не сверчок: среди темноты своей кельи разглядел Астольф белую тень. Первой мыслью монаха была такая: «А не дьявол ли искушает меня?» Впрочем, мысль эта была отвергнута тут же: «Не заслужил я еще такой «чести»», — решил Астольф. И все же на всякий случай он перекрестился. Тень никуда не исчезла, а только проступила еще четче, напоминая по своему силуэту человека.

— Сын мой Астольф, — проговорила тень, — Господь наш милостивый позволил мне прийти в твою келию, дабы мог я сказать то, что не успел вымолвить в жизни земной. Брат твой Аскольд получил во владение замок со всеми людьми и угодьями. Тебе же в наследство от меня пусть достанется подаренный королевой золотой перстень с тремя изумрудами.

— Но отец, — вопрошал Астольф, — как мне получить этот перстень? Ведь я не покидаю стен монастыря. Да и к чему мне, смиренному монаху, такое сокровище? Пусть Аскольд владеет им вместе с замком.

— Нет, Астольф, — грозно молвила тень графа Рудольфа, — воля моя такова, что перстень должен получить именно ты. О том же, каким образом ты его получишь, не беспокойся…

На этих словах тень старого графа растаяла. А за утренней трапезой сам настоятель сказал Астольфу, что в церкви монастырской дожидается его важный гость. Какова же была радость Астольфа, когда тот, придя в церковь, увидел там своего дорогого брата Аскольда, владетельного графа Дорна. Братья обнялись, а потом Аскольд рассказал Астольфу, что нынешней ночью было ему видение — явился сам граф Рудольф и повелел строго-настрого нынче же собираться в путь и везти сюда подаренный королевой золотой перстень с тремя изумрудами. Удивился Астольф тому, что поведал брат его Аскольд, и рассказал тогда о своем видении. И решили в те поры братья, что так тому и быть: раз наказал отец, что перстнем должен владеть Астольф, то пусть отныне остается подарок королевы в монастыре. Аскольд уехал, а Астольф в тот же день показал золотой перстень с тремя изумрудами настоятелю. Подумав, настоятель велел Астольфу украсить этим перстнем статую Богоматери, что стояла в главном храме обители. Так и сделал Астольф. И даже было ему радостно от того, что столь ценный дар получил в итоге не столько он, сколько монастырь, а значит — Господь. Теперь перстнем могли любоваться все монахи монастыря и все те, кто приезжал в монастырь на молитву из других земель.

Шли годы. Астольф продолжал усердно молиться и исполнять свои обязанности по переписи книг. Аскольд жил в своем замке. Но настал черный год для всей Британии. Пришли с Севера на кораблях страшные воины в рогатых шлемах, стали грабить и убивать, сжигать города и деревни. И вот однажды ранним утром в монастырь, где монашествовал Астольф, прибежал гонец из замка Дорн, от графа Аскольда. Гонец передал, что к замку Дорн со стороны большого океана подошел корабль с воинами в рогатых шлемах и что граф Аскольд просит монаха Астольфа молиться за спасение их родового замка от нашествия разбойников. Услыхав эту весть, Астольф устремился к настоятелю, дабы просить у того позволения покинуть монастырь для защиты брата своего любимого. Настоятель же не только позволил Астольфу сделать это, но велел взять с собой тот самый золотой перстень с тремя изумрудами, который все эти годы украшал статую Богородицы в главном храме. Астольф исполнил волю настоятеля: взял перстень и направился через черный лес к замку Дорн, в котором не был уже много лет.

Вот уже должен был показаться над макушками черных деревьев холм с замком, но прежде еще встретил монах на лесной дороге семью крестьян, которая, как оказалось, бежала из окрестностей замка Дорн, потому что нынче утром на замок напали страшные воины в рогатых шлемах. «Замок отважно защищается, — сказал старик-крестьянин, — но силы явно не равны, а потому решили мы уйти куда подальше, бросив все…» И добавил: «Мы ведь не воины, мы простые крестьяне…» Еще быстрее, услыхав это, пошел Астольф по лесной дороге и вскоре был уже у подножия холма, на котором высились стены старого замка. Что же увидел добрый монах? А увидел он зрелище поистине ужасное: со всех сторон осаждали холм страшные воины в рогатых шлемах. Издалека казалось, будто большие тараканы заполнили собой все подступы к замку Дорн. «Как поступить? — размышлял Астольф. — Вступить в схватку с врагом и быть тут же убитым?» Так и решил монах, ведь для монаха мученическая смерть — благодать от Бога. Но тут Астольфу пришла в голову совсем другая мысль: «Я погибну, погибнет брат, замок разорят… Быть может, мне стоит сотворить молитву, а Бог рассудит, как мне быть дальше». Так и сделал Астольф. И только завершил он свою молитву, как в один миг на замок Дорн, на берег океана, на черный лес пал туман. Сначала испугался монах, но потом увидел, как ярким светом на среднем пальце правой его руки воссияли три изумруда с золотого перстня, некогда подаренного королевой старому графу Рудольфу Дорну. Изумруды осветили путь Астольфу. И пошел монах туда, куда указывал ему зеленоватый свет. Так дошел он до самого замка, возле которого в смятении сбились в кучу страшные воины в рогатых шлемах. Свет перстня попал на них. Смиренно тогда бородатые захватчики двинулись в лучике света к своему кораблю; зеленая дорожка вела их только туда. Сели воины на свой корабль и уплыли в дальнюю северную страну. С тех пор в Англии никто их больше не видел. Не знаем мы и какова была дальнейшая судьба Аскольда и Астольфа, не знаем, что стало потом с золотым перстнем, украшенным тремя изумрудами. Прошли века, от замка Дорн остались только развалины да та история, которая была рассказана некогда монахом по имени Роберт и записана с его слов другим монахом, история, которую рассказал мне мой дедушка, услышавший ее от своего дедушки, который, в свою очередь, от своего дедушки слышал эту историю.

Гришкина шкатулка

В заводе нашем фарфоровом народ подобрался в ту зиму самый разный: кто с вологодских лесов пришел, кто с Волги, а кто и с самого Юга — из города Ростова. Зима же выдалась морозная, да не просто морозная, а такая, какой прежде в здешних краях и не бывало. Мороз, говорили, будто был семьдесят градусов. Там вот тем, кто с Ростова, в ту зиму очень уж холодно было. Да что говорить про ростовских, если даже вологодские мужички, вечерами грея руки у нашей печки, бранили зиму на чем свет стоит. Дескать, уж на что в их лесах морозы сильные бывали, но о таких, как тут, даже старики им не рассказывали. Хорошо, что хоть барак наш стоял прямо подле цеха. Затемно еще проснешься да и скорей всю одежку, что есть, на себя натягивай, а то тепло, скопленное за ночь, вмиг вылетит — только дверь кто откроет. Одевались да вприпрыжку по морозу в цех, только на ходу успевали снега зачерпнуть, чтоб лицо протереть — вот и умылись вроде. В цеху-то хорошо, тепло: огонь повсюду — фарфор ведь в специальной печке готовится. В час обеденный даже голод не всякого бы заставил выскочить на мороз, чтобы до кухни версты полторы бежать. К слову сказать, в ту зиму нам и не приходилось бегать до кухни, потому что подрядчик был из наших, ярославских, а стало быть, добрый. Так вот, тот добрый подрядчик велел строго-настрого в обеденный час татарину Рахиму, что кашеварил на кухне, самому снаряжать возок и в цех щи подавать. Эх, живи не хочу времечко было…

Декабрь миновал, январь уже до половины дошел и прибился к нам в барак — откуда взялся только! — мальчик один: замерз он сильно, а потому в первый тот вечер ничего не рассказывал, только смотрел да слушал. И кашу кушал. Народ же в ту зиму в бараке подобрался хоть и разный, а все хороший — мужики все честные, работящие, зазря никого не обидят, но и своих в обиду не дадут, ежели кто да чего. Жалели мужики мальчонку, но не спрашивали ничего — пусть уж откушает, отогреется, а там, глядишь, и сам расскажет, кто он да откуда да куда направляется. Ну а коли никуда он не направляется, так и то ладно — пусть себе живет тут да радуется.

Только на следующий вечер, когда вернулись мы с цеха и сели к печке, поведал нам мальчик, что звать его Гришкою, что сирота он круглый, что жил в городе при сапожной мастерской да вот хозяина прогневал, испортив сапог куму хозяйскому. Силантий наш мальчонку-то и спрашивает:

— Что ж ты, Гришка, с сапогом кума хозяйского сделал?

Гришка весь тогда покраснел, но все же ответил:

— Дак ведь я, дяденьки, ничего не сделал. Только в сапог тот яйцо от курочки положил. Увидал, как курочка хозяйкина яичко то снесла, стащил его, а чтоб до утра спрятать где… Дак где ж там спрячешь? Вот и гляжу — сапог стоит, что кум подчинить велел. Сапог подчинили. Думаю я, кум ведь только завтра за им придет. Дак и положил яичко туда, утром, думаю, вытащу и продам дьячковой дочке. А кум хозяйский вечером возьми да и приди. Ладно бы пришел бы и ушел. Дак нет же, давай сапог примерять. Ткнул своей портянкой да как заверещит. Нога уж больно крепка оказалась, яичко разбилось, всю обувку снутри испортив. Хозяин тот мигом дознался, что да к чему. А как дознался, так меня на мороз взашей…

Смеялись мы над Гришкой и над кумом еще больше.

— Ты, Гришка, — сказал Силантий, — живи пока у нас. А весна придет, там сам смотри.

Так и стал Гришка в нашем бараке жить да поживать: по хозяйству помогал исправно, усерден был и тих. Велено только было Гришке не воровать — не принято у нас это было. Гришка и не воровал. Да только как-то раз ночью проснулся я и вижу, что в аккурат у самого того места, где Гришка наш спит, огонек такой голубенький, махонький, не яркий, скажу я вам, но и не то чтобы совсем не приметный. Потихоньку встал я, прокрался до Гришки, смотрю, а мальчонка держит в руках шкатулочку да говорит что-то тихо так, жалобно. Из шкатулочки-то той свет и шел. Слушаю дальше, а шкатулочка Гришке нашему тихо отвечает голоском будто бабьим, а то и девичьим. Слов вот только не разобрать было — уж больно тихо говорила шкатулочка. Ну, думаю, что делать-то теперь? Так бы оно и ничего, вот только любопытно уж мне стало сильно, как же эта шкатулочка такая махонькая, а с мальчонкою разговаривает. Решил я тогда не пугать Гришку, не лезть с расспросами, а до утра обождать. Так и сделал: прокрался назад к себе и лег.

Как же только утро настало, то решил, что и сейчас Гришку спрашивать ни о чем не буду. Вот, думаю, до вечера уж дождусь. Ох, и любопытно же было, да я, вы знаете, мужик терпеливый. А как с работы пришли, так я сразу к мальчонке нашему:

— Давай-ка, брат, рассказывай, кто там у тебя в шкатулочке разговаривает?

Опешил Гришка, но деться было некуда. Понял он тогда, знать, что придется ему все мне выложить как на духу:

— Ох, дядя Максим, все я тебе расскажу, да только ты мужикам не говори: ну как отберут мою шкатулочку заветную.

— Никто, Гришка, тебя не обидит. А коли не хочешь рассказывать, так и не говори.

— Нет, — говорит Гришка, — все тебе расскажу.

И рассказал мальчонка, что шкатулочку эту он получил, когда матушка его любимая помирала. Гришке мало лет было, но все он помнил: матушка помирает и Гришку зовет. Гришка пришел, плачет. А матушка ему и говорит:

— Не плачь, любимый мой сынок Гришенька. Уж чему быть, того не миновать. А вот тебе шкатулочка. Ты береги ее, а как грустно станет, так открой и послушай. Да только береги…

С теми словами и померла Гришина матушка. Гриша же стал жить у дядьки, а дядька как-то раз ему и говорит:

— Ты, Гриша, уже большой, кормить мне тебя нет обязанности. Вот и ступай со двора.

Что мальцу было делать? Пошел он из деревни, в город прибрел. В вечеру и решил открыть шкатулочку, когда уж невмочь стало как тоскливо. А из шкатулочки голос матушки и говорит:

— Ты, любимый мой сынок Гришенька, пойди к сапожнику Ермолаю да наймись в работники.

Гриша так и сделал. Только с той поры каждый вечер открывал он шкатулочку, чтоб не видел никто, с матушкой своей разговаривал. Та добрым словом помогала сынку милому, жалела сироту. А как выгнал Ермолай-сапожник Гришку бедного на мороз из-за того яичка, что куму сапог испортил, так Гришка опять за шкатулочку — матушка и присоветовала ему пойти к нам в завод.

Вот ведь дивная история! Никому про нее не сказал я — вы и так знаете, что дядя Максим не из болтливых. И все же дней пять прошло, как в ночи будит меня наш Гришка:

— Дядя Максим, дядя Максим, проснись…

И сказал мне Гришка в ту ночь, что только что открыл он шкатулочку, как матушка ему и говорит:

— Гришенька, сынок мой любимый, скажи ты рабочим, чтобы не ходили они завтра в цех, а весь день сидели бы в бараке да и вовсе на улицу носа не показывали. Беда будет!

Выслушал я Гришкину речь и призадумался: как же это так — на работу не выйти всем бараком? И верилось в то, что матушка Гришкина из шкатулочки сказала, но и боязно было перед начальством. Эх, — думаю, — будь оно что будет…

Утром как мужики проснулись, да стали быстро одежку свою немудреную натягивать, да как побежали к дверям, что из барака на улицу, так я уж тут как тут их поджидал в тех дверях. И говорю:

— Эх, мужички, нынче на работу выходить нам не велено. Велено ждать, когда сам подрядчик придет в барак, а там он все и скажет.

Мужички, конечно, горевать не стали — поверили мне да и разбрелись опять по местам. А я тем временем думаю, что вот придет подрядчик, который хоть и мужик добрый, а такого не потерпит — накажет нас. И Гришка, гляжу, сидит сам не свой — знать, боится тоже. Много ли времени прошло, того не знаю, а только за окном светло стало, как пришел подрядчик наш, да и давай браниться на мужиков.

А мужики что? Они ж меня послушались. Вышел я вперед и говорю:

— Ты, Емельян Сидорыч, не бранись, а посиди вот с нами, что ли… Тут еще пуще подрядчик нас всех и так, и эдак…

Мужики те все на меня зырк да зырк, а я гляжу, где наш Гришка. Гришка же сидит в уголку да на подрядчика смотрит. Ох и разошелся Емельян! А тут как хлопнет что-то — подрядчик аж присел. Двери-то мы отворили, а там с цеха огонь прямо из ворот да на нас. Тут все мы, кто в чем был, бросились к цеху: воду стали носить да огонь заливать. И Гришка наш больше всех старался. Так всем миром пожар мы и потушили. В цехе никого в тот час не было, а уж ежели бы кто был, так тому бы не сдобровать. Как все кончилось, подрядчик уже не бранился, а присмирел даже как-то, помолчал, посидел с нами…

На следующее утро господа умные приехали, все посмотрели в цеху. Опосля один из них к нам в барак зашел:

— Вы, — говорит, — мужики, в рубашках родились. Печка в цехе мороза не выдержала и взорвалась. Если бы кто был в цехе, так поминай как звали.

Как ушел умный господин, тут мужики меня обступили, дескать, выкладывай, дядя Максим, откуда узнал. Думаю тогда, рассказать про Гришку или нет? Нет, думаю, не расскажу я вам ничего про мальца и шкатулочку его чудесную. Гляжу, а Гришки нашего в бараке ужо и нет вовсе. Куда подевался? Спрашиваю у мужиков, мол, где мальчонка-то? Тут выходит поперед всех Силантий и молвит:

— Вечером вчера, братцы, Гришка подошел ко мне да сказал: «Ухожу я, дядя Силантий, велено мне в другой город идтить. Уж не поминайте меня лихом»…

Тут понял я, что опять Гришке матушкин голос наказал. И рассказал тогда уж мужикам про шкатулочку да про то, что велела шкатулочка не ходить нам намедни в цех. Мужики поудивлялись, однако, думаю, не очень-то они мне поверили. Обиды же не было, ведь живы мы все остались да здоровы. Ну а Гришку с его шкатулочкой больше я не видел.

Примечания

1

Черти (диал.)

2

Ольха (диал.). Ольха почитается как нечистое дерево, потому что, как считается в народе, на ней Иуда, раскаявшись в своем предательстве, повеситься хотел.

3

Перекресток (диал.).

4

Туча (диал.).

5

Указ правителей некоторых стран исламского мира под личной подписью (перс).