Привет из прошлого

Глава 16

– Какая ещё сестра?! – фыркает Ольга и переводит взгляд на меня, всё такой же пренебрежительный, только теперь уже с налётом возмущённой неприязни. – С того света вернулась что ли?

– Не забывайся, – огрызается Бес, сбрасывая цепкие руки со своих плеч. – Давай нормально поговорим, без этих твоих истерик.

– Да как же вас? – бормочу, безуспешно сражаясь с мудрёными замками на массивной двери, а те, как назло, совсем не спешат поддаваться. В голове одна мысль – бежать. Нестись сломя голову, так чтоб ветер в ушах свистел, лишь бы заглушить болезненный хрип, рвущийся с измолотого в фарш сердца.

– Ты останешься здесь! – властно велит Антон, перехватывая мои предплечья, чтоб развернуть к себе. Я рвусь из его рук, но он держит крепко. И глазами смотрит дикими, как у зверя подстреленного. А меня в дрожь кидает. Не от страха, от обиды. На него, на неё, на себя. Только о случившемся на крыше всё равно не жалею. Никогда ещё я не была так кричаще счастлива. Вспоминаю и слабость накатывает, не оставляет сил ни вырваться, ни оттолкнуть.

– Ты теперь всех своих шалав будешь на сестёр списывать? Она ж тобою вся пропахла, похотью вашей за версту несёт. А тебе мало, домой дешёвку тащишь! – сердито сложив руки на груди, вскидывается Ольга. Её слова – как бритвой по сердцу. Несправедливое, унизительное обвинение, которое и опровергнуть-то нельзя. Вспоминаю, с какой беззастенчивостью ласки его принимала и стыд закрашивает щёки алым. Я же ни с кем, кроме него... а всё равно горю.

– Оля, чтоб тебя! Не беси... – вскипает Антон и меня за плечи встряхивает. – А ты, не будешь её слушать и позволишь спокойно всё объяснить. Ты ж умненькой всегда была, мышонок...

– Обалдеть, Антош!Мышонок... Прям шапито на выезде, – зло усмехается Ольга. – Ничего, что я всё ещё здесь?

– Вот именно, здесь. А должна быть у себя. В твоей квартире ремонт уже неделю как сделан. Может, хватит меня преследовать?

– Да без проблем! – дёргаёт она плёчом, но голос струной оборванной срывается на всхлип. В этом весь Бес, сначала искушает, а после мучает, вынуждая страдать. – Антош... нормально же всё было. – Ольга с неприкрытой ненавистью смотрит на мои плечи, зажатые в его руках, и злоба чёрная уродует кукольное лицо. – Выбирай: либо я, либосестраэта твоя. Второго шанса не будет.

– Помочь собрать вещи?

– Всегда знала, что ты мудак, – сквозь зубы цедит девушка, и, взмахнув волной тёмно-русых волос, гордо захлопывает за собой дверь спальни.

– Кира...

– Не говори ничего.

– Больше я тебя не потеряю. Не отпущу. Ты только моя, запомни.

– Твоя кто? – шепчу, отнимая от себя его ослабевшие руки. – Сестра?

Антон кривит губы как от боли и, выдохнув, протягивает руку, чтобы коснуться моей щеки.

– Я растерялся, мышонок. Уберечь хотел. Не хотел всю эту грязь перед тобой вываливать. Давай ты успокоишься, и мы поговорим, – он улыбается устало, с налётом горечи, и в глаза не отрываясь, смотрит, сверлит этим своим взглядом бесовским. Укрощающим, пронимающим до самых костей, чтоб волю с громким хрустом ломать на живую.

– Мне нужно в душ.

Знаю, странное заявление в моём положении. Гордость, та вообще кричит от возмущения, её сейчас не удовлетворит даже мой коронный выпад коленом в пах, да только глупое женское сердце не хочет слушать ни её ни разум. Только не когда он рядом. Потому и хочу обдумать все, наедине с собой.

– Вот и умничка, – Бес, удовлетворённо хмыкнув, проводит пальцами вдоль спины. – Пошли, проведу.

В душ мне действительно необходимо. Как бы ни пьянил запах любимого человека на моей коже, смыть его кажется необходимым. Собственное тело и без того кажется неузнаваемо чужим, опустошённым, будто внутренности зачем-то вынули, а вернуть забыли. И лютуют в нём теперь сквозняки невидимые, сворачиваясь в груди ноющей воронкой, имя которой – ревность.

А за стеной тем временем творится чёрти что. Что-то стучит, ударяясь о стену, сердито рычит Антон, ахает Ольга. Голоса раздаются всё ближе и ближе, пока не оседают неподалёку, в прихожей. Я не хочу слушать чужую ругань, это низко, тем более, что сама являюсь её непосредственной причиной, но какая-то тёмная часть меня, жадно впитывает каждое слово. И недаром.

Ольга много чего предъявляет, и измену и чрезмерную холодность и потребительское отношение. Антон всё это время молчит, хлопает дверцами шкафчиков.

– Потом карманы не забудь проверить, – слышно Ольгу. – Прощальный совет. С такой шантрапой, всегда нужно быть начеку.

– По себе судишь? – прорывает Антона и его тихий, вкрадчивый тон леденит до дрожи. – Ты... Кто тебе позволил лезть в мой телефон? Врать ей, пока я лежал как овощ? Твоей задачей было капельницу вовремя менять, а не корчить из себя секретаршу. По головам к прописке своей ненаглядной пошла... Я не просил прыгать ко мне в койку, и ждать из армии тем более не просил. Ты, Оля, получила, что хотела, и квартиру собственную, и машину. Живи. Пользуйся. Какого чёрта тебе ещё надо?!

– Тебя, козёл...

С громким лязгом хлопает входная дверь. Ушла.

– Я рубашку свою на дверную ручку вешаю. Переоденешься, – говорит Антон, но, слава Богу, не заходит. Я, под впечатлением от услышанного, ещё не решила, как быть дальше.

Получается, Ольга и есть та девушка, с которой я говорила, позвонив от Мити. Скажи она правду, о том, что Антона ранили, это никак не облегчило бы мою участь и, вместе с тем, изменило бы многое. Минут двадцать тому назад я обвиняла себя, что ворую чужое счастье, а на проверку украла как раз таки она. Но обсуждать это с Антоном я всё ещё не готова. Вернее он слишком взвинчен для того, чтоб трезво отнестись к правде.

Я буквально тону в его рубашке, откровенно радуясь, что он не подсунул мне ту, ношенную своей длинноногой медсестричкой. В свете сегодняшнего безумия, меня ничто не удивит. Антон всё ещё гремит посудой на кухне. Раздражённо так, любая свекровь позавидует. Нет, к нему я точно не пойду, он поговорить хочет, а я врать не стану. Не ровен час ещё распсихуется и выставит за дверь, как Ольгу. А я хочу, чтоб любил, как девушку, как родственную душу, как будущую мать своих детей.

Занесло меня, однако...

В первой же попавшейся на моём пути комнате, ложусь на узкий кожаный диван, не включая свет. Вихспальне мне уснуть не светит. Эгоистично требовать от мужчины семилетнего воздержания, Тем более от такого, как Бес. Он и женщины-то во мне до сегодняшней ночи не видел, да и отношения братского никогда не скрывал. Только как представлю его с другой, будто пилою тупой по костям скребёт.

– Вот ты где... – заглядывает Антон, но свет не включает. Крадется, чуть ли не на цыпочках и на корточки передо мною встаёт. – Спишь?

Спрашивает едва слышно, а я щёку изнутри прикусываю, чтоб на шею ему не кинуться. Люблю его... и боюсь одновременно. Гроза внутри нешуточная, до мурашек по коже. Бес словно чувствует мой озноб, отходит куда-то, чтоб вернуться с тёплым, плюшевым пледом. Накрывает, следом целует в висок, едва ощутимо, но с такой нежностью, что веки покалывает от наворачивающихся слёз. После, усаживается прямо на пол. Его плечи, на уровне моих глаз, и светятся по контуру голубым – в телефоне своём копается. Ему тоже не спится.

Антон в душ ещё не ходил, от него до сих пор пахнет дымом от костра и, совсем немножко, Олиными духами. Висла на нём, как пиявка, до последнего цеплялась за шанс удержать, Мне ли её винить? По меньшей мере я её понимаю. Бес вроде бы на первый взгляд не самый приятный тип. Говорит хлёстко и смотрит хищно, весь из себя "не тронь – замкнёт", но девушки всегда на него вешались. Пачками. А он пользовался. И мною, возможно также играет. Чем я лучше? Медсестричка эта одна чего стоит, любого олигарха, при желании, смогла бы соблазнить, но нет, вцепилась как питбуль. Между ними семь лет общих воспоминаний, и, глядя на неё – уверенна, весьма горячих. А со мной у него полгода возни и сломанный нос, словом одна головная боль. Да и те в далёком прошлом.

Ему кто-то звонит. Телефон в режиме вибрации, но мне в этой тишине хорошо слышно. Раз, второй. На третий Бес не выдерживает, выходит за дверь. Так же бесшумно, как и зашёл. Приятно, даже если причина всего лишь в хорошем воспитании.

– Тебя это не касается, – его приглушённый голос искрит от раздражения. – Я тоже тебе верил. Послушай... – пауза. Длинная, замогильная. – Врёшь... Твою ж мать...

Идёт в сторону кухни, и обратно, ко мне, не возвращается ни через пять минут, ни через час, ни к рассвету. Мне тревожно и неуютно в чужом доме, где не так давно довелось пережить столько боли, но усталость сильнее неудобств и мощнее страха, она неодолимо накрывает тягостным, беспокойным сном.

Это вчера днём небо радовало лазурной синевой, а сегодня сердито хмурится, расписывая мрачными тенями голые стены. Лёжа на спине, я разглядываю потолок и в который раз задаюсь вопросом, почему из всего обилия комнат мой выбор пал именно на эту: пустую, белоснежную, можно сказать стерильную. Она единственная в прошлый раз осталась мною нетронутой, просто потому, что я не смогла придумать, как можно испоганить то, чего нет. Диван, очевидно, переехал сюда позже. Склеп какой-то ей-богу, второй час здесь от скуки маюсь, взгляду даже зацепиться не за что, кроме рубашки Антона, сложенной на подлокотнике. Я её ночью сняла, чтоб не помять, не ходить же неряхой, да и духота стояла, как перед дождём.

Парень, кстати, как в воду канул, точнее на кухне своей потерялся. Судя по запаху, кофе недавно варил, аромат витает дразнящий такой, что слюнки текут. Лежать уже сил никаких нет, охота умыться, вдобавок кушать хочется до колик, только выйти самой неудобно. При свете дня стыдно становится за вчерашнее безумие. Легла под него, даже уламывать не пришлось, в этом Бес, кажется, вчера Ольгу обвинял. Вот и я туда же, дурында простодушная. А ведь мечтала когда-то о цветах, о свиданьях чистых и светлых, о прогулках долгих по осеннему парку и о первом волнительном поцелуе, чтобы обязательно случился в одно из прощаний под дверью подъезда. Большего приличные девушки так сразу не позволяют.

Всё у меня не как у людей.

Не переставая убиваться, обворачиваюсь пледом и подхожу к окну. Надо признать вид отсюда открывается чудесный: посередине разбита большая красочная клумба, вокруг неё скамейки кованые с урнами по бокам, нигде ни соринки, аккуратно всё так, ухоженно. И, надо же, как в тему, на пепельно-серых плитах, которыми вымощен двор, кем-то старательно выведено: "Доброе утро, любимая!". Подумаешь, три слова, написанных мелом, их вскоре стопчет детвора и размоют дожди, а сердце с ритма сбивают на раз. Улыбаюсь, наверное, до самых ушей, пока стою изваянием, забыв, как дышать. А потом пробегаю, ещё раз ошалевшим взглядом метровые буквы и за кустиком жасмина замечаю частично виднеющееся имя – Оксанка.

"Доброе утро, Оксанка, любимая!". Оксанка, не Кира.

И пока я подбираю челюсть от разочарования, остужая ладошкой горящие досадой щёки, с мягким щелчком открывается дверь. Антон. Мне не нужно оборачиваться, чтоб знать это наверняка, тело само подсказывает радостным волнением, будто игристое шампанское по венам потекло.

– Давно не спишь? – его голос хрипит и дымом сигаретным разит так, что не продохнуть.

– Только проснулась, – отзываюсь, пытаясь выровнять дыхание. Волнуюсь. Понимаю, что нелепо смущаться после того как всё уже случилось, но своими силами мне с неуверенностью не справиться. Сейчас бы невидимкой стать, спрятаться и в тоже время только и жду, чтоб Антон приголубил, заверил, что всё хорошо.

– А я боялся разбудить. Хотел, чтоб выспалась.

Недовольно скрипит обтянутый кожей диван, под весом устроившегося на нём парня. Не подошёл. Не обнял. Безмолвие висит... тут хорошо бы добавить: " будто тихий ангел пролетел", но минуте молчания оно подходит гораздо больше. Затянув на груди как можно плотнее плюшевый плед, оборачиваюсь и робко встречаю его взгляд. Такой же безжизненно-пустой, как у манекена за витриной модного бутика.

– Но мне пора уходить, да? – интуитивно закачиваю его предложение, злясь на режущую уши ломкость своего голоса. И почему я всегда так безбожно переигрываю, когда необходимо казаться равнодушной?

– Кира... Чёрт!.. Сложно-то как, – его отрешённость раскалывается ледяной крошкой, и каждый осколок будто впивается в болотно-зелёные, кричащие от боли глаза. Бес вскакивает, порывисто стискивает мои обнажённые плечи, а смотрит при этом куда-то в пол. – Я не надеюсь, что ты поймёшь... Это дерьмово, так поступать с тобой...

Пока он говорит, его пальцы в каком-то горячечном исступлении продолжают сжимать, едва затянувшуюся после ожога кожу, срывая стон боли с моих припухших от вчерашних поцелуев губ. Мгновение и Бес отступает, шаря по моему лицу лихорадочно-встревоженным взглядом. Я безошибочно определяю, в какой момент к нему приходит узнавание. Дневной свет срывает все маски, ещё до того, как он замечает кричащее о моём двуличии клеймо, жестокое творение собственных рук.

Он не дышит, и я перестаю. Смотрим друг на друга, а в воздухе, между нами искры невидимые – то осыпаются, ломаясь, наши крылья.

– Ты, – бесцветная констатация. Никаких криков, ярости, или, на худой конец, скрытого укора. Всё лучше, чем эта пугающая отрешённость, будто программа, заложенная в нём, вдруг задымила да и выдала сбой. – Твоя одежда на вешалке, в ванной. Одевайся и уходи.

– Бес, сначала выслушай...

– Не сейчас. Просто исчезни.

Он отворачивается к окну, а я пячусь, путаясь ногами в складках пледа. Таким убитым я его ещё не видела. С чего бы, спрашивается? Антон и без того собирался меня отшить, макнул мордой в грязь, как истлевший окурок. Так зачем теперь нагнетает, совесть свою тешит? Пусть. Может упиваться своей обидой сколько угодно, тут при всём желании ничего не исправить. А я и не собираюсь оправдываться. Я тоже чувствовать умею. Мне больно, чёрт возьми! Так больно, что охота голыми руками выдрать из себя эту гнусность. Хочет, чтоб ушла? Не вопрос! Я не горю желанием остаться.

Моя одежда аккуратно висит на плечиках в ванной. Выстиранная, выглаженная, Бес даже про нижнее бельё не забыл, рядом на тумбочку сложил. Стыдно-то как... чёртов педант! Одеваюсь, расчесываюсь, вроде как задерживаться и дальше нет смысла. А стою у двери, тереблю свой каштановый локон, и уйти просто так ни в какую не получается. Злость по-прежнему крутит, колотит всю, справедливости требует, да кому ж она нужна, справедливость? Антону так точно до неё нет никакого дела. Он для себя сам всё решил, так, как удобнее ему одному. Вот только мне не всё равно. Хочу, чтоб знал, что я не убийца, что помочь пыталась. А там пусть думает, как знает.

Решительно поджав губы, беру с тумбочки сложенный плед и с ним в руках возвращаюсь к Антону. Дверь я в порыве гнева не закрыла, что теперь даёт мне возможность, подойти бесшумно и украдкой оценить его состояние, однако оптимизма оно не внушает. Он так и стоит перед окном, с отчётливо проступающими на руках венами под натянутой сжатыми кулаками кожей. Плохо дело. Подобное мы уже проходили и я, на всякий случай, отступаю назад.

– Насмотрелась?

Не вопрос, а выстрел. Я и забыть успела про чутьё его звериное. Подкрадёшься тут, конечно.

– Антон, я пыталась его спасти, правда, но всё случилось так быстро...

– Пошла вон.

Коротко, твёрдо, хлёстко, как удар розгами.

– Да без проблем! – я дословно повторяю вчерашний ответ взбешенной Ольги, но мне сейчас начхать на такие мелочи. В действительности же проблема существует – это сам Бес. Моя им одержимость. Нам не начать всё с чистого листа, как ни бейся, грязь с предыдущих так и будет проступать наружу. Пачкать. Что бы мы ни делали, этого, наверное, не исправить. Ну и Бог с ним! Вымотала меня эта бесконечная игра в одни ворота.

Бросаю в окаменевшего Антона свёрнутый плед и бегу к двери. Не заперта. Вот и хорошо. Просто замечательно!

Пальцы мелко дрожат, скользя по гладким перилам. С чего бы? Свет клином на нём сошёлся? Что, малонормальныхмужчин? Недолюбленная я какая-то, один приласкал когда-то, а я и поплыла. Других к себе на пушечный выстрел не подпускала, как маревом непроглядным заволокло и глаза, и разум. Я бы ему и Митю простила, и боль от паяльника, и чёрт знает что ещё, да только сам он к идеальным привык, зачем ему серая мышь?

Пусть катиться. А я для себя буду жить, встану на ноги, найду себе парня, самого обычного, без особых затей и странных заскоков. Буду варить ему борщ, а он дарить банальные тюльпаны, на восьмое марта. Без всяких красивых присказок и скрытых смыслов. И обнимать, когда накатят вдруг старые чувства, будет крепко-крепко, чтоб помнила, почему выбрала именно его. А с Бесом больно, всегда было больно. С ним сгораю, а я жить хочу!

У подножья лестницы крутится миловидная блондинка. В зеркальце карманное смотрится, нервничает. Локон пшеничный то за ухо заправит, то обратно выпустит. А заметив меня, смущается, выбегает наружу, обдавая нежным запахом роз. Я следом иду и глаза протираю, будто ангела увидела. Таких, как она поутру не выгоняют, таким серенады поют, или чем сейчас принято выражать свои чувства у современных парней. Я даже этого не знаю.

И уморительно так становится от отсталости своей беспросветной, что на улицу выхожу, смеясь как ненормальная. Ту девушку, что выпорхнула передо мной, прямо под надписью кружит улыбчивый паренёк с глазами цвета молодой листвы, ясными, добрыми, совсем не похожими на Бесовы ядовитые омуты. В них только нежность неприкрытая и восхищение, а не голод одержимый, который сколько ни бейся, не разгадаешь: то ли он тобою дышит, то ли обглодать собирается.

– Оксанка! Я скучал... Девочка моя...

Он пытается поцеловать её в губы, но девушка ловко уворачивается и с притворной строгостью грозит ему пальцем:

– Тимка, ты зачем здесь всё мелом исписал? Мало тебе прошлого раза? Веня увидит, опять щётку с ведром вынесет и смывать заставит, – отчитывает, а сама ласково ерошит его повинную, рыжую макушку и быстро целует в подбородок.

– По крайней мере, твой брат начал меня замечать, – счастливо заулыбавшись, отмахивается парень.

– Ну и дурень же ты, Морковка, ничему не учишься! – качает головой девушка, но лицо её сияет неприкрытой гордостью.

Вот у них любовь. Взаимная. Правильная. Красивая. А моя – болячка. Мою нужно лечить.

– Девушка, вам плохо? – блондинка подходит, с тревогой заглядывая мне в лицо и я, смутившись, понимаю, что мой смех незаметно сменяется крупными, едкими слезами.

– Нет, мне хорошо, теперь хорошо, – благодарно ей улыбаюсь и киваю в сторону стоящего за её спиной парня с забавным прозвищем Морковка. – Берегите друг друга и... спасибо.

Я разворачиваюсь, оставляя парочку за своей спиной недоумевающе переглядываться, и ухожу подальше. Мне нужно посидеть в одиночестве, чтоб выплакаться вволю, отпустить свою обиду. А после вернусь к Дарье Семёновне другим человеком. Человеком готовым начать новую жизнь.