Проксима лжи

Глава 13

— Он у меня на мушке. Правда, не мешало бы пошире открыть форточку.

— Наглец! Это тебе не чисто поле в Чечне, стреляй так! Вспомни, как он издевался, что ты уже не в состоянии завалить даже простой неохраняемый объект, что ты вышел в тираж. Докажи ему!

— А что я скажу его дяде?

— Что ты стрелял в человека, который живет в этой квартире. Ты не виноват, что туда приперся его племянник.

— Все равно он не простит мне.

— Ты убьешь его раньше.

— Меня достанут его друзья.

— Ты сразу уедешь. Ведь ты сам говорил, что эти деньги — последние.

— Тогда ты должна будешь сразу заплатить. Где ты возьмешь деньги?

— В его кейсе лежит полмиллиона долларов. Половина — твоя, как договаривались.

— Как я попаду в квартиру? Я не домушник, я не умею взламывать замки. Да и баба сразу вызовет ментов!

— Не вызовет, еще и сама тебе дверь откроет. Стреляй же, черт побери! А, впрочем, подожди. У меня звонок.

Он позвонил через несколько дней утром, когда Ольга, проснувшись, смотрела по телевизору новости. По всем каналам сообщали подробности вчерашнего громкого покушения на одного из заместителей столичного мэра, известного своей жесткой позицией в защиту пересмотра итогов приватизации ряда крупных московских предприятий. Разумеется, завод «Конвейер» был в числе первых, если не первым в этом списке. И хотя ценой жизни троих своих охранников чиновнику удалось избежать гибели, было ясно, что он, находясь на больничной койке, до смерти напуганный покушением, за свою идею больше не борец.

— Я был занят эти дни, — сказал в трубку Шер-Хан, словно извиняясь, что звонит так поздно.

Ольгу передернуло, — если у нее и были сомнения в том, что это покушение — дело рук Шер-Хана, то теперь они отпали.

— Приезжай немедленно, — ответила она, умышленно перейдя на «ты». — Я не могу больше ждать.

Она едва успела переодеться. Не зная, каков окажется сценарий этой их встречи, Ольга долго обдумывала свой внешний вид, и решила предусмотреть различные варианты развития событий. Дверь Шер-Хану открыла женщина, с ног до головы укутанная в зеленый с золотом хиджаб, по всем мусульманским канонам оставляющий на обозрение постороннему мужчине только лицо, ступни и кисти рук. Тень разочарования промелькнула по лицу киллера, — он явно ехал сюда не за богословской беседой. «Вариант номер два», — подумала Ольга, скидывая хиджаб на пол. Под ним на ней ничего не было.

Они занимались этим весь день до вечера. Шер-Хан был неутомим, — выяснилось, что женщины у него не было много лет, потому что строгая мусульманская этика не позволяла ему пользоваться услугами проституток. Ольга, которая тоже уже забыла, когда последний раз муж уделял ей от телесных щедрот своих, с ужасом ловила себя на том, что ласки убийцы ей совсем не отвратительны. Короткие перерывы между бесчисленными соитиями Ольга, в угоду мусульманину удерживая себя от жуткого желания курить, выспрашивала историю его жизни.

Шерван был пятым сыном и девятым ребенком в большой семье, живущей высоко в горах Турецкого Курдистана. Во времена, когда Советский Союз поддерживал национально-освободительные движения, отец Шервана, будучи местным родовым главой — шейхом, побывал в Москве, получил образование в Институте дружбы народов, поэтому русский язык мальчик неплохо знал с детства. Он рос очень любознательным ребенком, но больше всего в школе ему нравились уроки богословия, которые вел старый добрый мулла. Но когда Шервану едва исполнилось девять, его учеба закончилась. Отряды регулярной турецкой армии нагрянули в их село и, не без основания полагая, что отец Шервана — один из вождей курдских сепаратистов, убили его, для верности расстреляв всю его семью и спалив село. Шерван спасся чудом, укрывшись в мечети. Он видел гибель родни, плакал и клялся отомстить. Когда солдаты ушли, Шерван похоронил погибших и пустился в путь. Он пересек границу и присоединился к одному из вооруженных курдских отрядов, действовавших с территории Сирии. Мальчик быстро познал азы воинского дела. Он просился во все самые рискованные операции и был беспощаден в бою. Именно тогда перед тем, как выпустить пулю в очередного турецкого солдата, его губы начала искривлять злая усмешка. Правда, золотого зуба у него тогда еще не было. Он вырос и повзрослел на войне. Но один раз они попали в засаду и были разбиты. Оставшимся в живых отход в Сирию турки отсекли. Две недели остатки отряда с постоянными боями плутали в горах, пока не оказались на территории Ирана. Там партизан не ждали и не жаловали. Началась жизнь, полная лишений и отсутствия смысла. Через какое-то время, приписав себе несколько лет к возрасту, Шерван в числе прочих наемников из разных мусульманских стран завербовался в Чечню, причем решающим оказалось знание им русского языка. Основополагающим при принятии им решения об участии в чужой для него войне стали соображения сугубо материальные. Дело в том, что, убив даже не десятки, а сотни врагов, чувство мести за погибшую семью несколько притупилось, и на первый план у взрослеющего Шервана стала выходить еще одна, весьма амбициозная цель. Он начал мечтать вернуться в свои места, и не просто вернуться, а возродить спаленное дотла село, собрать рассыпавшихся по всему Курдистану земляков и заселить заново отстроенные дома. А еще мечтал Шерван реставрировать старую мечеть, возвести вместо старого, рухнувшего минарета, новый, высокий и тонкий, как пирамидальные тополя вокруг, и чтобы с его заоблачной вершины ранним утром звонкий и чистый голос муэдзина созывал сельчан к утреннему намазу. Как в детстве, в счастливом детстве, до того, как жизнь Шервана превратилась в войну… И, разумеется, во главе всего этого счастья, этого рая на земле будет стоять он, и люди не по возрасту будут почтительно величать его Шерван-ага. Это будет справедливо и по праву рождения, и потому, что все это будет сделано на его деньги. А денег на это нужно было много, очень много — может быть, миллион долларов, или даже больше. Но вербовщики обещали хорошо платить, и Шерван уехал воевать в неизвестную, чужую страну. Без малого восемь лет провел он в Чечне. Тамошние горы были очень похожи на горы его родины. Зимой их склоны были опасны, потому что на белом снегу было очень трудно укрыться от зоркого взгляда вражеских вертушек. Зато весной эти склоны были родным домом, ведь из густой «зеленки» так удобно было стрелять в противника, в мощную американскую оптику выцеливая, в первую очередь, офицеров. Шерван, помня теплые слова отца о годах, проведенных в Москве, не испытывал к русским никакой ненависти. Но это были гяуры, неверные, и убивать ему их было даже легче, чем единоверцев-турок. В общем, Шерван воевал хорошо, принимал участие в обороне Грозного в первую кампанию, был вместе с Басаевым в Буденновске, в боях получил три ранения. Порой было голодно, цынга испортила Шер-Хану зубы, и один из них пришлось заменить золотым. Но игра стоила свеч — хозяева платили исправно, и счет до востребования в одном из ливанских банков медленно, но неуклонно рос. Но как-то раз федералы крепко потрепали их отряд, плотно сели ему на хвост и вытеснили в Панкисское ущелье, в Грузию. При переходе границы Шерван был тяжело ранен, и оказался в госпитале в Кутаиси. Там его совершенно случайно нашел один крупный грузинский преступный авторитет, подбиравший «специалиста по устранению» для работы в России. Так пару лет назад Шерван оказался в Москве, у Дерябина. Ему было всего двадцать лет.

На первых порах их «деловые» отношения складывались вполне безоблачно. Порученец, прозванный насмешливым Дерябиным Шер-Ханом, с блеском исполнял самые сложные задания, причем за мизерные по московским меркам гонорары. Трения начались примерно через год, когда Шер-Хан поосмотрелся и понял, что его бессовестно эксплуатируют. Устраняя его руками одного конкурента за другим, Дерябин получал баснословные дивиденды, а мечта самого Шер-Хана была почти так же далека, как и десять лет назад. К тому же в один прекрасный момент никогда не читавший Киплинга Шер-Хан узнал, что носит имя хоть и тигра, но — животного. Он мгновенно возненавидел и кличку, которая ему раньше так нравилась, и давшего ему ее человека. На следующий день Шер-Хан явился к Дерябину и потребовал увеличения оплаты труда в десять раз. Дерябин возмущался, взывал к совести Шер-Хана, апеллировал к авторитету грузинского «аторитета», считавшего, что Шер-Хан у него в неоплатном долгу за вызволение из госпиталя, но наемник был непреклонен. Дерябин, которому по зарез нужно было срочно устранить одного неуступчивого чиновника из префектуры округа, был вынужден согласиться. За одну акцию Шер-Хан получил больше, чем за все предыдущие. Но Дерябин не привык, получив пощечину, утираться, и он посадил зарвавшегося киллера на голодный паек, просто перестав давать ему поручения. Почти год Шер-Хан сидел без работы, потихоньку проживая в дорогущей Москве накопленное. Когда же, наконец, Дерябин все же был вынужден прибегнуть к его услугам, поручив устранение того самого заместителя мэра, о ком сейчас кричали все средства массовой информации, удача впервые отвернулась от Шер-Хана. Чиновник остался жив, и Дерябин отказался платить. Шер-Хан был готов исправить свою ошибку, но чиновник стал неопасным, и, стало быть, цель Дерябина была достигнута. Он запретил Шер-Хану даже думать о повторном покушении, недвусмысленно пригрозив, что в случае неповиновения и на киллера найдется киллер. Шер-Хан в бешенстве покинул кабинет Дерябина. В общем, отношение Шер-Хана к Дерябину можно было уместить в одно-единственное слово — ненависть.

Ольга слушала, и не верила своим ушам. Вот это удача! Ей даже не нужно прилагать никаких дополнительных усилий, чтобы сделать Шер-Хана своим союзником. Все за нее сделал сам Дерябин, вернее, его примитивная, банальная жадность.

— Если бы я заказала тебе своего свекра, ты бы взялся выполнить заказ? — словно бы в шутку, спросила она тогда Шер-Хана.

— Впервые в жизни я бы делал свою работу с удовольствием, — усмехнулся в ответ тот и добавил: — Поэтому ты остановила меня тогда в коридоре? А я-то думал, тебя на самом деле интересует святая вера. О, женщины, исчадия ада, гнездо порока!

— Брось, — скривила губы Ольга, — не надо о вере! Ты убиваешь за деньги, и я заплачу тебе. Сколько стоят твои услуги?

— Дорого, — усмехнулся Шер-Хан. — Убить бизнесмена такого калибра, как Дерябин, стоит минимум триста тысяч.

— Разве я не заслуживаю скидки? — улыбнулась Ольга, откидывая одеяло.

— Ты очень красивая женщина, — ответил Шер-Хан, пожирая глазами ее тело. — И очень порочная. Я думаю, что тебе пройти по волосяному мосту по пути в ваш рай будет не проще, чем мне. Мне придется сразу уехать из России, а денег на такое дело, как мое, никогда не будет слишком много. Двести пятьдесят тысяч — это моя последняя цена.

— Ну, что ж, кажется, мы договорились, — улыбнулась Ольга. — А сейчас не хочешь ли получить маленький аванс?

И она в бессчетный раз легла на спину.

— Если ты попытаешься обмануть, я убью тебя, — прежде чем войти в нее, тихо и внятно сказал Шер-Хан, глядя ей прямо в глаза.

— Хорошо, — прошептала Ольга, погружаясь в ощущения.

Но самое, как считала Ольга, сложное — найти надежного исполнителя, на поверку оказалось самым простым. Как заплатить ему? Вроде бы, в средствах Ольга не была стеснена, — своей платиновой кредиткой она могла бы оплатить, пожалуй, любую понравившуюся ей вещь вплоть до роскошного автомобиля. Но вот где взять четверть миллиона долларов наличными, Ольга не имела ни малейшего представления. К тому же, к своему ужасу, в один прекрасный момент она поняла, что не хочет, чтобы ее связь с Шер-Ханом прервалась. От монотонного, безвычурного, но нескончаемого и частого секса с молодым, горячим любовником ее организм, тело, вся она — просто расцветали! И — безумие! — но их связь стремительно углублялась, и уже не ограничивалась постелью. Они встречались и просто гуляли. Ольга показывала Шер-Хану Москву, рассказывала о ней. Он молча слушал и, возможно, думал о том, что много лет назад по эти улицам так же ходил его отец. А ведь после дела Шер-Хан должен будет навсегда исчезнуть из Москвы, из России, из ее жизни… В общем, Ольга начинала находить выход своей жажде мщению уже в том, что она была готова его совершить. Просто обстоятельства оказались сильнее.

Но двое суток назад, когда Ольга уже засыпала, Шер-Хан позвонил, и сказал, что ее муж сейчас находится в квартире женщины, с которой Ольга недавно встречалась. Сердце Ольги замерло, — Шер-Хан мог иметь в виду только Ирину, потому что вполне мог быть свидетелем короткой встречи подруг, пока поджидал Ольгу перед одним из их последних свиданий. Удостоверившись, что квартира — в Коровино и, стало быть, Шер-Хан ничего не путает, Ольга упавшим голосом спросила:

— Что они делают?

— Пока выпивают, — ответил Шер-Хан. — Но хозяйка квартиры в нижнем белье. Не думаю, что это просто дружеский ужин.

Ольга почувствовала, как в ее голове все загудело, заворочалось, как перед приступом, и схватилась за виски.

— А что ты там делаешь? — спросила она Шер-Хана, пытаясь отвлечься, не допустить срыва в пропасть безумия.

— У меня заказ на мужа этой женщины, — просто ответил киллер. — Но сегодня, я чувствую, он не будет ночевать дома, потому что его место занято.

«Дерябин заказал Федора? Что за чушь!» — мелькнуло голове Ольги, но сейчас она была неспособно серьезно задумываться над этим вопросом.

— Если твоей цели нет, почему ты все еще там? — поинтересовалась она.

— Бомжи устроили пьянку поблизости с моей позицией, — объяснил киллер. — Не могу пока уйти. Между прочим, вместо одного заказа я мог бы мог начать выполнять другой.

«Господи, он что, мысли читает?!» — изумилась Ольга.

— Скажи мне, если они переберутся в спальню, — из последних сил пытаясь сохранить рассудок, распорядилась она.

Ольга упала в кресло и в изнеможении закрыла глаза. Ее обуревали страсти. Это не была ревность, — любовь к Алексею давно умерла. Это была кипучая, злая ненависть, и даже не к мужу, а к Ирине. Ведь они помирились, договорились забыть прошлое, а она!.. Сука, шлюха, тварь! Ты сама заслуживаешь смерти, но гораздо страшнее тебе будет увидеть, как на твоих глазах сдохнет твой кобель!

Ольга не пила уже полгода, но тут не выдержала, хлебнула коньяку, но стало еще хуже. Мысли и эмоции начали вырываться из-под контроля и со стуком вагонных колес уноситься вдаль. У Ольги уже давно всегда наготове были пилюли, которые, вроде бы, должны были предотвратить развитие приступа. Она уже хотела выпить одну, но тут позвонил Шер-Хан.

— Они в спальне, — сказал он. — Тебе нужны подробности?

— Да, — мертвым голосом ответила Ольга, судорожно стискивая трубку.

— Они трахаются, — спокойно прокомментировал Шер-Хан. — Он лежит, баба скачет на нем. Ты тоже так любишь.

Вагоны в голове Ольги понеслись с бешенной скоростью. «Убей его, убей его!» — бешено грохотали по стрелкам вагонные колеса. И — все. Вагоны начали догонять друг друга, натыкаться, вздымаясь, сходить с рельс, валиться под откос.

— Убей его!!! — закричала в трубку Ольга.

Или она произнесла эти слова тихо? Она не помнила. Потому, что о том, что она сказала это, ее поставил в известность Шер-Хан, когда минут через пять Ольга пришла в себя. Как и о том, что ее муж мертв. От содеянного Ольгу сначала охватил ужас. Но потом она подумала, что так фантастически обстоятельства могли сойтись только по «распоряжению свыше», и немного упокоилась. К тому же, предаваться отчаянию просто не было времени, нужно было думать, что делать дальше. Тем более, что Шер-Хан спрашивал о том же.

Но Ольга в первую очередь поинтересовалась, что с Ириной. Узнав, что тот увиденного та сразу лишилась чувств, она решительно скомандовала:

— Звони Дерябину!

Ольга рассудила, что Дерябин, как истинно деловой человек, сначала будет думать о том, как разгрести последствия неожиданно случившегося, а уж потом обо всем остальном. А там придет и его черед, потому то теперь Ольга вынуждена пойти до конца.

Она рассчитала верно. Вскоре Шер-Хан позвонил и сказал, что, оказывается, у Куницына в кейсе, с которым он не расставался, было с собой полмиллиона долларов. Шер-Хан получил команду вернуть эти деньги любой ценой, тогда у Дерябина не будет к нему никаких претензий по поводу смерти племянника. Конечно, Шер-Хан мог бы попытаться под видом милиции вломиться в квартиру, оглушить Ирину и забрать кейс, но из-за чертовых бомжей он до сих пор не может даже дернуться с места. Видимо, придется застрелить ее сейчас, пока она не очухалась и не вызвала ментов, а потом пытаться взломать дверь. Ольга понимала, что деньги фальшивые, предназначались для вывоза в Таджикистан и Дерябин не остановится ни перед чем, чтобы не отдать их в руки ментов. Но смерти подруги Ольга не хотела.

— Не убивай ее! — взмолилась она. — Я постараюсь сделать, чтобы Ирина сама отдала деньги.

— Поздно, — чертыхнулся Шер-Хан, — Она очухалась и звонит кому-то по мобильному. Сейчас я сниму ее.

— Стой! — закричала Ольга. — Ты видишь, как она набирает номер? Сколько цифр она набрала?

— Много, шесть или семь, — ответил Шер-Хан. — Обычный московский номер.

— Не вздумай стрелять, она звонит не в милицию, — облегченно сказала Ольга. — Номер милиции — ноль два.

И по наитию, которое приходит только в экстремальных ситуациях, Ольга набрала домашний телефон Ирины.

— Алё, — после десятка гудков все же ответила Ирина, и Ольге показалось, что она слышит, как стучат у подруги зубы.

— Привет, это я, — сказала Ольга, испытывая странное удовольствие от того, что знает, что при звуках ее голоса сейчас испытывает подруга. — Разбудила? А я вот не могу уснуть. Представляешь, Алексея нет, где он, никто не знает. У него с собой была крупная сумма денег, компаньоны разыскиваю его по всей Москве. Ты не могла бы спросить у Федора, не знает ли он, куда мог закатиться его шеф?

Ольга снова рассчитала верно. Ирина не выдержала, зарыдала и, умоляя простить ее, вывалила Ольге все.

— Надо спасти деньги, — холодно остановила поток Ирининых соплей Ольга. — Ты уже звонила в милицию? Когда они приедут?

Выяснилось, что Ирина звонила не ментам, а мужу. Ольга облегченно вздохнула и командным тоном приказала, чтобы Ольга отдала кейс Алексея тому, кто скоро позвонит в дверь. Ирина не возражала, — она была согласна на все. Вот только Шер-Хан так все еще и не мог двинуться с места. А Федор приехал раньше, чем Ольга ожидала.

Федор нашел деньги и увез их с собой. Ольга была в отчаянии, но ее работающий, как компьютер, мозг подсказал, что эту ситуацию можно обернуть в свою пользу. Что этими деньгами можно расплатиться с Шер-Ханом, — ведь он сразу уехал бы, а в его Курдистане никто бы даже не заподозрил, что доллары фальшивые. Ольга придумала, что для того, чтобы честный Федор не отдал деньги Дерябину, надо… похитить Ирину. Разумеется, фиктивно. Она приказала Шер-Хану позвонить своему шефу, рассказать об изменении в обстановке и предложить использовать похищение жены Федора в качестве гарантии, если бы он решил присвоить деньги. Дерябин согласился. Ольга перезвонила Ирине, и предложила стать жертвой похищения. За это Ольга обещала прислать человека, который «наведет порядок» в квартире, и вывезет труп. Ирина, чудовищно боявшаяся объяснений с милицией, не колеблясь, согласилась. Бомжи, наконец, закончили свой банкет, и Шер-Хан смог покинуть свою позицию и прийти в квартиру. Вдвоем они все прибрали, а самой глухой ночью, в три часа, вынесли тело Алексея и погрузили его в Геландеваген. Потом они выбросили труп в арбатских переулках, и Шер-Хан отвез Ирину в загородный дом Куницыных на Рублевке. Там Ольга предложила Шер-Хану забрать свой гонорар из денег, которые были в кейсе Алексея. Тот сказал, что поскольку с этими деньгами возникли сложности и вообще неизвестно, когда он их получит, будет справедливо, если его гонорар будет увеличен до четырехсот тысяч. Ольга, разумеется, согласилась. Шер-Хан должен был позвонить с требованием выкупа за Ирину еще с утра, но Дерябин держал его неотлучно при себе. Время, чтобы прокрутить Федору записанную еще накануне ночью репризу с Ириниными криками, нашлось только непосредственно перед его последней встречей с Дерябиным.

Узнав, что деньги фальшивые, Шер-Хан рассвирепел и, вернувшись в загородный дом, отхлестал Ольгу по лицу. Потом он запер Ирину в неотапливаемом гараже, сказав, что теперь она настоящая заложница, и что если Федор не привезет деньги, она умрет. Именно тогда Ольга решила, что убьет Шер-Хана, но не допустит смерти подруги. Благо, киллер не удосужился проверить кейс Алексея, когда передавал его вдове. Остальное все Федор знает сам.

Ольга замолчала. В пепельнице возвышалась гора окурков, бутылка была почти пуста. Но, странно, Федор не чувствовал никаких признаков опьянения, наоборот — голова была ясная-ясная. И очень холодная.

— Могу я задать вам один вопрос? — спросил Федор, разливая в рюмки остатки водки.

— Конечно! — дернула бровями Ольга, снова закуривая. — Любой, даже самый нескромный.

— О, нет, ничего такого! — засмеялся Федор. — На какую цифру начинается номер вашего мобильного?

— На двойку, — ответила Ольга, выпуская дым. — У меня прямой номер. А что?

— Значит, она звонила вам на мобильный, — словно про себя пробормотал Федор. — Что ж, все сходится.

— Что вы имеете в виду, Федор? — нахмурилась Ольга. — Что сходится?

— Все сходится, — еще раз улыбнулся Федор. — У меня. А вот у вас — нет. Дело в том, Оля, что в вашем рассказе есть несколько моментов, которые никак не стыкуются с действительностью. Хотите послушать?

— Разумеется, — прищурилась Ольга.

— Одну секунду, — извинился Федор. — Только проверю Ирину.

Жена мирно спала в ванной. Вода была в меру горячая, ее уровень не грозил Ирине захлебнуться, и Федор вернулся в комнату.

— О том, что Ирина на самом деле не была заложницей, я понял еще там, на пустыре, — не садясь, начал он. — Ее ухо пахло шампунем. Слишком сильно, чтобы предположить, что это — еще с дома. К тому же запах был не ее. Зная, какая она чистюля, само по себе неудивительно, что в чужом месте она решила помыться. Только вот чрезвычайно маловероятно, чтобы зверюга-похититель, забравший женщину из квартиры в одном исподнем, предоставил ей в месте содержания, вернее — заточения, ванну и дорогой шампунь. Потом в бардачке Геландевагена я нашел странную вещь — шерстяные носки. Причем это были старые, рваные домашние Иринины носки. Само по себе это ни о чем, вроде, не говорит, но, опять-таки, странно. Сейчас, после вашего рассказа, эти странности прояснились, но вот некоторые другие — нет. Более того, появились новые.

Федор маятником ходил из угла в угол, и методично, словно преподаватель, рассказывающий студентам доказательство сложной теоремы, раскладывал все по полкам.

— Сначала о тех, которые просто не прояснились. Когда я приехал той ночью в Коровино, я еще с порога хотел выговорить Ирине, что она оставила незапертой входную дверь. Раньше, когда Полька была маленькой и плохо спала, Ирина часто так делала, чтобы я, когда приходил, не гремел замком. Но, во-первых, мы это уже давно не практиковали и, во-вторых, случай был явно не тот. Ну, потом мне, понятно, стало не до мелочей. Однако то, что форточка в комнате была открыта гораздо шире, чем я ее оставил накануне, я заметил, хотя и не придал этому никакого значения. Это на следующий день, когда я вычислил позицию снайпера, я отметил, что будь той ночью форточка открыта не так широко, пуля не смогла бы попасть в голову Алексея, не разбив стекла. А, может быть, и вообще не могла попасть, потому что ей помешала бы форточная рама. А Ирина, кроме того, что чистюля, еще и неженка тепличная. Чтобы она открыла зимой шире форточку, этого просто не может быть. Куницын тоже вряд ли стал бы это делать, потому что в нашей квартире для пребывания в стиле «ню», мягко говоря, слишком свежо. От сквозняка форточка тоже открыться не могла, так как на ней стоит ограничитель. Так кто же открыл форточку? И — зачем? Не для того ли, чтобы голова Алексея все-таки оказалась на линии огня?

Потом я напряг память, и вспомнил еще кое-что. Например, что Ирина, ожидая меня, выпила тазепам. Похоже, ей очень нужно было, чтобы я думал, что она на самом деле вырубилась после разговора со мной. Только потом я сообразил, что таблетка тазепама на Иринину массу, да с алкоголем погрузила бы ее в сон минимум до утра, а она «проснулась» меньше, чем через полтора часа. Чрезвычайно маловероятно, даже учитывая ее взвинченное состояние. Вот если бы она выпила полтаблетки, это было бы еще туда-сюда, но половинок в пузырьке не было, я проверил.

Опять же, кодовый замок на кейсе был открыт. Конечно, Куницын вынимал оттуда любимый Иринин коньяк, и можно было бы предположить, что после этого он просто не повернул колесики. Если бы я много раз не видел своими глазами, как Алексей Дмитриевич запирает замки даже тогда, когда ему явно понадобится вновь открывать их через минуту, я бы так и подумал. Так кто же открыл замки?

Потом я дословно вспомнил Иринины слова, когда она позвонила мне по телефону. Экстрагированно, без эмоций и повторений, текст был такой: «Ты где? Приезжай скорее! Он мертв, мертв! Лучше бы я не включала свет! Это ужасно! Я не вынесу, забирай его от меня!» Она явно была пьяна, потом ее сразу начало рвать. Я, естественно, ничего не понял, но воспринял смысл этой фразы так: «Случилось нечто ужасное, приезжай, защити меня от того, что я увидела, включив свет». И — поехал. Но почему она сказала «забирай», а не «забери»? Согласитесь, что «забирай» говорят, когда присутствует некий элемент первоначальной договоренности. Странно, даже учитывая состояние Ирины в этот момент — ведь она всегда гордилась своей «природной» грамотностью! Ну, вот мы и подошли к нестыковкам в вашем рассказе.

Федор на секунду остановился, потер ладонью лоб, словно вспоминая что-то, и продолжил.

— Первое — вы знали, что у Алексея в кейсе деньги, потому что Дерябин, когда разыскивал Алексея, сказал вам по телефону об этом. Далее. Вы обронили в рассказе — если, мол, они переберутся в спальню. Очень похоже на то, что вы знаете, что в большой комнате снайпер мог видеть свою цель только в зеркале, а простреливалась с его позиции только спальня. Следующее. Шер-Хан сообщил вам, что Ирина якобы набирала длинный номер, из чего вы сделали вывод, что она звонила не в милицию. Верно, ведь она позвонила мне. Но дело в том, что мне она всегда звонила, набрав на клавиатуре единственную цифру — двойку. Даже если она вдруг забыла это, ей пришлось бы набирать одиннадцать цифр — восемь, девятьсот шестнадцать, и так далее, — ведь у меня, в отличие от вас, Ольга, не прямой московский, а «кривой» федеральный номер. Но она набрала, как сказал Шер-Хан, «обычный номер». Поэтому я вас и спросил, на какую цифру начинается ваш номер. Находясь в состоянии аффекта, Ирина начала набирать ваш номер, который, видимо, знала на память. Но ее пальцы ходили ходуном, и она удержала первую цифру вашего номера чуть дольше, и начал набираться мой номер. Последующие цифры аппарат просто проигнорировал, и соединил Ирину со мной. Только она этого не знала и, будучи в состоянии шока, что и кто ей в трубке отвечал, не слышала и не слушала. Она просто сказала мне, как вам: «Забирай его!», видимо, апеллируя к каким-то вашим договоренностям. Ну, и последнее, что я понял. Что после двух с половиной неудавшихся покушений Шер-Хан не стал бы поджидать меня дома, потому что вероятность, что я не буду ночевать в своей квартире, была слишком высока. Да, и еще — он был совсем не Геракл, чтобы один справиться с телом вашего мужа, потому что Иринину помощь в этом вопросе, как ничтожно малую, можно проигнорировать.

Федор остановился у кресла, снова сел напротив молча курившей Ольги и, наклонившись к ней, через стол, тихо спросил:

— Ну, как вам невязочки? Ведь вы были в нашей квартире той ночью, после того, как я уехал? Это вы сказали Ирине номер кодового замка и вы же сами потом забрали кейс с револьвером? Ведь у вас не было приступа в ту ночь? Шер-Хан давно искал случая выполнить ваш заказ. В тот день он проследил за вашим мужем, и вы хладнокровно скомандовали: «Пли!» Это вы так плохонько вымыли полы в спальне, потому что Ирина — страшная аккуратистка, но она была просто не в состоянии ничего делать? Это вы подсказали Шер-Хану, как проверить, другие я принесу доллары, или те же самые? Как оно все было — так? Расскажите!

Ольга на выдохе усмехнулась, затушила сигарету и подняла глаза на Федор. В ее взгляде не было ничего, кроме страшной усталости.

— Что будешь делать с деньгами? — внезапно перейдя на «ты, вместо ответа спросила она. — Снова откроешь свой бизнес? На полмиллиона долларов можно неплохо развернуться.

— Я думаю, что после смерти Дерябина эти деньги принадлежат вам, — не поддерживая фамильярного обращения, ответил Федор. — Вы ведь единственная наследница Алексея.

— Они мне не нужны, — сказала Ольга. — В кейсе Алексея было нечто более ценное, чем деньги — его «таблетка», портативный компьютер. Забирая кейс, я охотилась именно за ним, а не за револьвером. Я знала, что, не надеясь на память, в нем он хранит номера их с его милым дядюшкой швейцарских счетов. А шифр, которым закодированы файлы, я знаю. Не сам его, а то, что он из себя представляет. Вы не поверите, но Леша в юности был убежденным комсомольцем, и теперь, ностальгируя, в качестве пароля использовал номер своего комсомольского билета! Сентиментально, не правда ли? Я уже навела справки — архивы ВЛКСМ никуда не пропали, и за сто баксов мне с радостью установят требуемый номер. Так что я теперь — богатая вдова!

— Мне тоже эти деньги не нужны, — сказал Федор. — Хотя бы потому, что они мне не принадлежат, а я в жизни не брал чужого. Может быть, вернуть их в банк, в котором работала Катя? Ведь это она предложила сбагрить туда фальшивки, и даже перед смертью говорила именно об этом.

— Не глупите, Федор! — воскликнула Ольга. — Это вы в память о ней благородничаете? Так ее этим не вернешь. И потом, с какими словами вы вернете в банк эти деньги? А им эти пятьсот тысяч — как капля в море. Забирайте их себе, и живите счастливо!

— На этих деньгах — кровь, — возразил Федор. — Мне не нужны деньги, доставшиеся таким путем и такой ценой.

— Ну, тогда отдайте их кому-нибудь! — с иронией воскликнула Ольга. — Или сожгите!

— Жечь деньги — это глупо, пафосно, и достоевщиной попахивает, — после короткого раздумья рассудил Федор. — А вот отдать — детским домам, или на восстановление храма кого-нибудь, это идея!

— Ну, вот и славно! — рассмеялась Ольга. — Деньги — как полено из сказки про Буратино: им всегда можно найти применение.

И тут у Ольги начался приступ. Федор много чего видел в жизни, но и ему стало страшно. Лицо Ольги перекосилось, будто по нему проехал асфальтовый каток. Она зарычала, как раненный зверь, со всей силы ударила себя кулаками в виски и опрокинулась на спину. «Пи-лю-ли, — прохрипела она, пытаясь скосить глаза в сторону своей сумки. — Крас-ны-е!» Федор кинулся, схватил сумку, попытался открыть. Мудреный фирменный замок не поддавался, и Федор, рванув, выдрал его с корнем. В сумке был обычный женский раскардаш, что-либо найти там, тем более, мужчине, не представлялось возможным. Тем временем Ольгу внезапно выгнуло, словно пронзив током, и она, опираясь маковкой головы на софу, и кончиками больших пальцев — на пол, практически встала на мостик. Федор высыпал содержимое сумки на стол, схватил облатку с пилюлями, надорвал, высыпал две на ладонь. Чудовищное мышечное усилие подкинуло Ольгу в воздух, толкнуло вверх и в сторону, и она рухнула на пол, чуть не сметя при падении стол. Тело ее забилось в крупных судорогах, изо рта потекла пена. Федор кинулся, упал на колени, склонился над ней, пытаясь засунуть в рот пилюли, но ее посиневшие губы были плотно сжаты.

— Не надо этого делать! — раздался у него над головой Иринин голос.

Федор поднял голову. Ирина, совершенно голая, стояла на пороге комнаты. Ее потемневшие, мокрые волосы налипли ей на шею, рассыпались по плечам. Змеистые водяные струйки сбегали вниз по ее коже, натекали лужицей вокруг побелевших от долгого пребывания в ванне ступней, частой пулеметной капелью барабаня об пол, падали с острых локтей. Федор подумал, что, наверное, именно так выглядела божественная и соблазнительная Афродита, выходящая из пены морского прибоя на кипрский берег. За одним, пожалуй исключением. Вряд ли у Афродиты мог быть в руках револьвер.

— Не давай ей лекарство! — повторила Ирина. — Отойди от нее и сядь на место.

«Опрометчиво было оставлять шубу с револьвером в кармане на крючке в прихожей», — подумал Федор, снизу вверх молча глядя на Ирину. Страха он не испытывал, хотя бы потому, что за последние сутки на него наставляли оружие столько раз, что он успел привыкнуть к этому. Однако было в этой картине — голая мокрая женщина с горящими нездоровой решимостью глазами с револьвером в удивительно недрожащих руках — что-то такое, что не давало, усмехнувшись, сказать: «Ир, да брось ты эти шутки! Ты что, с ума сошла? Спички — не игрушка для детей!»

— Я что, перестала грамотно выражаться по-русски? — повысила голос Ирина. — Отойди от нее и сядь в кресло! Ну!!

И большим пальцем правой руки она резко взвела курок револьвера. Федор прекрасно знал, что если для того, чтобы произвести выстрел из револьвера с невзведенным курком, к спусковому крючку нужно приложить немалое усилие, то теперь до него достаточно лишь слегка дотронуться. К тому же, хоть Ирина, понятно, ворошиловским стрелком не была, но промахнуться с расстояния в три метра было просто невозможно. Федор счел за лучшее починиться. Он встал, обошел стол и опустился в кресло. В такт его движениям Ирина, соблюдая все правила предосторожности, сначала отступила на полшага назад, потом, небрежно перешагнув через Ольгины ноги, подошла поближе, причем оружие в ее руке ни на полсекунды не переставало быть нацеленным на Федора.

— Может быть, объяснишься? — спросил Федор, исподлобья глядя на Ирину.

— Объяснюсь, — улыбнулась та. — Судя по тому, что я собираюсь сейчас сделать, ты все-таки умрешь!

— Ты собираешься убить меня? — разыграл искреннюю, удивленную обиду Федор. — Дорогая жена, позволь спросить тебя — за что?

— За то, что ты неудачник, романтик и идеалист, — с ходу, не раздумывая, ответила Ирина, как будто давно обдумывала ответ на этот вопрос. — За то, что ты замуровал меня в этом гнусном Коровине, за то, что я на двух работах была вынуждена пахать, пока ты книжки дурацкие писал. За то, что ты даже сейчас, когда тебе деньги в руки суют, от них отказываешься и собираешься отдать их каким-то детям! Тоже мне, Юрий Деточкин выискался! И это после того, как я за них такое вытерпела?! Ты знаешь, каково это, когда у тебя на глазах голова человека, с которым ты трахаешься, разлетается вдребезги? А ты знаешь, что такое стоять голым на снегу? Тебе бы, блин, такую «карбышевку»! А ты знаешь, что этот Шер-Хан изнасиловал меня у нее на глазах, когда узнал, что она хотела впарить ему фальшивки? Да я за эти деньги на все готова! Понимаешь — на всё-о-о!!!

Эти последние слова Ирина буквально прошипела, как готовая к смертельному броску змея. Федор поневоле отшатнулся от этой женщины, которая раньше была ему женой и матерью его ребенка, а сейчас превратившейся в страшную, злобную Гарпию.

— Да забирай ты эти деньги! — закричал он. — Забирай и уходи!

— Не-ет, Федя, это будет нечистая работа, — засмеялась Ирина. — Это ты сейчас так говоришь, а потом будешь претендовать на «половину совместно нажитого имущества». И эта потребует свою долю, а то и вовсе скажет, что эти деньги все ее, как жены и наследницы. Она ведь постоянно твердила, что все деньги у мужа со свекром, а она такая бедная-несчастная! А я тут слышала про швейцарские счета! Так, что, как говаривал мосье Шер-Хан, правильнее будет вас убить. И со стороны все будет идеально: я вас, дура, познакомила, а вы вступили в связь, избавились от ее мужа, а потом она застрелила тебя, а сама умерла от своей падучей. Кстати, возможно, так и есть на самом деле, и я буду избавлена от сомнительного удовольствия душить ее подушкой.

— Ты и на это пойдешь? — саркастически усмехнулся Федор, на самом деле давно уже поняв, что Ирина не шутит, и сейчас пытаясь просто тянуть время. — Ну, ладно, выяснили, что я — неудачник, что я тебе жизнь испортил, заточил в Коровине. То, что я, все-таки, как-никак, отец твоей дочери, понятно, значения не имеет. Как не имеет значения и то, что Ольга — твоя столетняя подруга, с которой ты, вроде как, давно уже не в контрах. Но ведь она три часа назад жизнь тебе спасла!! Это — как?!

— А никак, — тихо и внятно сказала Ирина. — Для нее было бы лучше, если бы она этого не делала. Я ее ненавижу. И с той самой секунды, когда я очнулась в больничной палате и поняла, что не умерла, я знала, что когда-нибудь убью ее.

— Ира, Ира! — воскликнул Федор, хватаясь за голову. — Окстись, побойся Бога! Так нельзя!!

— Можно! — убежденно ответила Ирина. — Она со своей мамашей отняла у меня Алексея, а потом убила у меня на глазах. А я только его любила всю жизнь. И он меня любил. И, чтоб ты знал, Полька — его, а не твоя дочь, так что с тобой, Ионычев, меня вообще ничего не связывает.

В который раз Федор, уверенный, что уже разучился удивляться, поразился услышанному! И — не то, чтобы эта новость совсем добила его — но ему стало вдруг очень, очень обидно. За то, что ради этой женщины он бросил Катю. За то, как давно его, оказывается, обманывали. За то, что он очень люби дочь и теперь не знал, что с этой любовью делать. Хотя, вряд ли ему уже когда-нибудь, что-нибудь и с чем-нибудь придется делать. Потому, что Ирина твердыми руками поняла револьвер прямо на уровень его лба.

— Hasta la vista, дядя Федор! — улыбнулась она. — До встречи в заоблачном Простоквашине!

И тут… В общем, каждый знает, что такое рука судьбы. Или, по крайней мере, представляет. Что такое нога судьбы, думаю, мало кто знает. Федор узнал. Потому, что ровно в ту секунду, когда палец Ирины уже нажимал на спусковой крючок, ноги Ольги, торчащие из узкой щели между столом и софой, и до того расслабленно согнутые в коленях, вдруг конвульсивно разогнулись и со страшной силой ударили Ирину сзади под щиколотки, аккурат по ахиллесовым сухожилиям. Ирина стояла в луже воды, натекшей с нее на пол, поэтому удар подсек ее, как остро оттянутая коса срезает самый густой травостой. На мгновение в воздухе одна за другой мелькнули ее круглые пятки, водяные брызги ударили Федору в лицо. Ирина, на какую-то микросекунду повиснув в воздухе, со страшного рОзмаха ягодицами, лопатками, локтями — всем телом грохнулась об пол, для убедительности пристукнув в такт еще и затылком. Но Ирининого падения Федор не услышал, потому что все заглушил грохот выстрела. Но Ирина нажала на спуск, уже паря в воздухе, поэтому пуля ушла в потолок прямо над головой Федора, осыпав его, как новогодним конфетти, мелкой пудрой из побелки и штукатурки. Выстрел прозвучал так громко, что у Федора заложило уши. Но тем не менее он мгновенно собрался, вскочил из кресла, кинулся к Ирине, чтобы вырвать револьвер, не допустить второго, более точного выстрела, но в этом уже не было необходимости. Ирина лежала на спине без сознания, по ее подбородку из торчавшего между двумя рядами ее жемчужных зубов кончика прикушенного языка текла алая струйка крови. Револьвер валялся поблизости, и Федор от греха подальше поднял его и положил в карман. В воздухе висела удушливая пороховая копоть. Федор минуту стоял без движения над двумя такими же недвижимыми телами, прислушиваясь к реакции соседей на выстрел, но отовсюду слышна была только тишина. «Вот так, только что, может быть, за стенкой кого-то застрелили, а мы спим, нам ничего не нужно!» — облегченно подумал Федор, на цыпочках прокрался к окну и открыл форточку.

— Что это было? — спросила Ольга, выкарабкиваясь из-под Ирининых ног.

Она села на пол, тяжело привалившись спиной к краю софы, крутила головой и ощупывала себя всю.

— В меня стреляли, — пояснил Федор. — А вас после этого должны были задушить подушкой.

— М-да? Вот стерва! — совершенно беззлобно выругалась Ольга. — А почему же мы до сих пор живы? Или антураж чистилища теперь модно подгонять под интерьерчик места ухода из жизни?

— Так это вы не намеренно? — удивился Федор.

— Что? — не поняла Ольга.

— Ну, ударили ее ногами? — пояснил Федор. — Мне показалось, что вы снова, как тогда на пустыре, выдержали потрясающую паузу, и в последний, я бы сказал, в самый последний момент пнули ее со всей силы ногами, так, что она чуть пол не поломила.

— А-а, теперь я поняла, — сказала Ольга. — То-то я думаю — обычно после судорог мышцы ломит, а тут подъем ступней болит! Нет, это я не нарочно. Эпилептические припадки, чтоб вы знали, сопровождаются конвульсиями как при входе в кому, так и при выходе из нее.

— Значит, нам очень повезло, — философски резюмировал Федор.

— Тебе, тебе очень повезло, — поправил его Ольга, снова переходя н «ты». — Ты вообще, я замечаю, везунчик. Сколько раз за последние дни ты ушел от смерти? Четыре раза, пять? Вот только с женой тебе не повезло, но теперь у тебя есть возможность исправить эту ошибку.

Услышав ли эти слова, просто ли по совпадению, как раз в эту секунду Ирина заворочалась, приподняла голову, обвела комнату полубессмысленным взглядом. Потом резко села, отталкиваясь руками и ногами, проскальзывая на мокром полу, по-лягушачьи отпрыгнула несколько раз назад, но уперлась спиной в стену. Ее лицо исказила жалобная детская гримаса, крупные слезы покатились из ее глаз. Она уткнула лицо в колени, закрыла голову руками и заплакала навзрыд, сотрясаясь всем телом. Глядя на это зрелище, Ольга криво усмехнулась. Федор же молча подошел к софе, сдернул с нее одеяло и укрыл им Ирину. Безмолвно благодаря, Ирина, не поднимая лица, закивала головой, с которой мокрыми темными сосульками свисали ее обычно густые белокурые волосы.

Конечно, Ольга знала про полмиллиона фальшивых долларов в кейсе Алексея, которые предназначались Бахтияру. Когда Шер-Хан позвонил ей и сказал, что держит Алексея на мушке, он сразу сообразила, что такого случая не только совершить задуманное, но и расплатится за него, больше не представится. Но Шер-Хан требовал гарантий того, что он сможет беспрепятственно войти в квартиру и забрать свой гонорар. Ольга набрала домашний номер телефона Ионычевых. Трубку долго не брали, но, наконец, Ирина ответила.

— Да, ало, — произнесла она, искусно имитируя голосом заспанность. — Кто это?

— Это я, — сказала Ольга. — Что делаешь, подруга?

— Сплю, — недовольно ответила Ирина.

— Вре-ешь! — засмеялась Ольга. — Ты трахаешься с моим мужем! В спальне, в вашей супружеской кровати. Хочешь, скажу, в какой позе?

Ольга почувствовала, что Ирина впала в ступор. И тогда она предложила ей деньги.

Деньги, вернее, отсутствие таковых, была одной из всегдашних тем при встреча двух подруг. Ирина неизменно жаловалась, что жить в Коровино она больше не может, что здоровье Полинки требует переезда в другую, нормальную квартиру. Только вот от Федора Ионычева в этой жизни ничего уже ждать не приходится, спасибо тебе, Оля, что хоть на работу к Алексею его устроила. А так — он книжки писать наладился, представляешь?! Совсем сбрэндил мужик! Лучше бы извозом в свободное время занялся, больше проку было бы! Вот твой Алексей — это другое дело! Бизнесмен, денег — куры не клюют! Да и по жене его видно — одного прикида от Армани да Черутти, небось, штук на десять? Это я без шубы говорю, конечно! Эх, а помнишь, подруга, ведь Алексей-то моим мог быть! Да шучу, шучу я, конечно! Извини, помню, мы же договорились — кто старое помянет…

— А сколько денег тебе нужно, подруга? — спросила тогда Ольга. — Как Шуре Балаганову, для полного счастья?

Этот разговор происходил как раз в тот день, когда они встречались за бокалом мартини в кафе, а Шер-Хан поджидал Ольгу поблизости в машине. Ей недосуг было выслушивать вечные Иринины нюни, она торопилась.

— Хочешь поделиться? — засмеялась Ирина. — О щедрот своих отчинить?

— Нет, — раздраженно ответила Ольга. — Ты же знаешь, что свободных денег у меня на руках нет и не предвидится. Просто интересно.

— Да мне самой интересно! — пьяненько фыркнула Ирина. — Скажу — миллион, судьбу прогневлю. Скажу — сто тысяч, продешевлю. Ты знаешь, подруга, мне бы тысяч двести — двести пятьдесят, и я бы — у-ух! развернулась бы!

— Черт, мне бы самой такую сумму! — пробормотала Ольга, туша в пепельнице сигарету, и точно, как когда-то ее мать, спросила: — И на что бы ты готовы была пойти ради таких денег, подруга?

— Да на все! — навалилась грудью на стол Ирина. — Понимаешь, на все! Так достала эта нищета!

— Страшные вещи ты говоришь, подруга! — засмеялась тогда Ольга, вставая из-за столика. — Разве можно идти на все за деньги?

Сейчас она припомнила Ирине тот разговор. Она сказал ей, что в кейсе Алексея — полмиллиона долларов. Половину она может забрать себе, половину — отдать тому, кто за ними придет. Единственное, что он нее за это требуется — чуть пошире открыть форточку, да сделать так, чтобы ближайшие две минуты после того, как они возобновят свои скачки, Алексей лежал на спине. После всего труп Алексея увезут и выбросят совершенно в другом месте, так что никто ничего не узнает. А у Ирины останется четверть миллиона долларов.

— Я не смогу, я умру от страха, — пролепетала Ирина.

— А ты прямо сейчас возьми со стола бутылку коньяку, которым вы разминались, — посоветовала Ольга, — и выпей из горлышка половину. Ты ведь всегда хвалилась, что можешь выпить коньяку немеряно. Все и пройдет, как с наркозом.

— А ты не обманешь меня с деньгами? — прошептала Ирина.

— Код замков на кейсе — семь-два-пять-ноль, — вместо ответа сказала Ольга. — Отправь его подмываться, а сама тем временем убедись.

Потом пьяная Ирина вместо Ольги позвонила Федору, и оставила дверь открытой, чтобы человек от Ольги, которого он ждала, не звонил в дверь. Потом она заснула а, увидев в квартире Федора, быстро выставила на кухне флакон с тазепамом. Когда он уехал, приехала Ольга и пришел Шер-Хан. Они наскоро прибрались, и втроем — Шер-Хан за подмышки, Ольга с Ириной за ноги — вынесли труп. Дальше Федор на самом деле все знает. Федор кивнул — вроде, теперь, да.

— Что вы… что ты теперь будешь делать? — спросил он Ольгу.

— Я? Ничего особенного, — пожала плечами та. — Уеду в благословенную Швейцарию или еще куда-нибудь, где мне будет максимально приятно ждать смерти от «моей падучей». Так, ты говоришь, выразилась моя вечная и единственная подруга? А ты?

— В понедельник данной мне покойным Дерябиным властью остановлю стройку, — ответил Федор. — Во вторник похороню Катю, — по-моему, как раз будет третий день. А потом — буду жить, книги писать. Надеюсь, у меня получится.

— У тебя — получится! — с убеждением сказала Ольга и кивнула в сторону Ирины: — А что с ней?

— Ничего, — ответил Федор. — Мы теперь, как это сказать? — не вместе. Мне не удалось сделать ее счастливой. Может быть, полмиллиона долларов смогут?

— Ты-отдашь-ей-деньги?! — разделяя слова, воскликнула Ольга. — Да, она права — ты неисправимый романтик!

— Да, я такой, — улыбнулся в ответ Федор, потому, что ему было чертовски приятно слышать такое про себя.

Они поискали по шкафам и нашли Катины вещи, чтобы одеть Ирину, — они все подошли ей, как влитые. Ирина пребывала в странном заторможенном состоянии. Федору очень не хотелось сколько бы то ни было долго еще общаться с ней, а, к примеру, вызвать такси на дом было нельзя, чтобы не светиться.

— Я провожу ее, — вызвалась Ольга.

Федор с удивлением посмотрел на нее, но ничего не сказал. Они ушли — две женщины, так много сделавшие друг другу в этой жизни зла. И так много лгавшие — друг другу и другим. В руках Ирины болталась несуразная, огромная спортивная сумка с полумиллионом долларов в ней. Настоящих.

Федор навел в квартире относительный порядок, по ставшей уже доброй традиции тщательно стер все отпечатки пальцев. Долго крутил в руках револьвер, и в конце концов решил оставить его здесь — в месте, где он, хотелось надеяться, стрелял в последний раз. Потом оделся, еще раз оглянулся, вздохнул, вышел на лестницу и запер за собою дверь. На улице снова пахло оттепелью, и на стальной подъездной двери успел намерзнуть приличный слой инея. Сакраментальное «Баба Лена — шлюха» из-под него почти не просматривалась, зато прямо по изморози наискосок через обе створки была детским почерком выведена совсем свежая и в высшей степени странная надпись, никаким образом не укладывавшаяся в каноны стандартных подъездных граффити: «Темнотой может стать свет от черной свечи». Федор минуту постоял, не понимая, потом, сраженный вдруг внезапно открывшимся смыслом наповал, повернулся и тихо пошел. Ну, да, все ясно — простая, обыкновенная свеча, освещает все вокруг. Ее свет — это правда. Черная свеча — это ложь, ее свет не освещает, а, наоборот, скрывает все, накрывает темнотой, превращает жизнь в гнусность, гадость, в черт знает что. В ад. Федор прошел через тихий, не освещаемый ни одним окошком двор, и начал спускаться в овраг В самом низу его он остановился, достал из кармана ключи от Катиной квартиры, и зашвырнул их далеко в сугроб. Слезы жгуче подкатили к его глазам, и он с трудом удержал их. Глубоко вздохнул, выпустил из легких длинный шлейф редкого, вихреватого пара и начал подниматься вверх, к дороге. У него появилось еще одно дело в списке срочных. В понедельник он позвонит в издательство, и скажет новое название для своей книги.