o 81aead4b4a90047e

—

И нашел, кого искал, — кивнул один из всадников.

Он представился, назвавшись Леонидом Чикаленко. Мужчинам

после дороги хотелось немного развлечься, так что, не откладывая,

в полдень того же дня они устроили поединок между своими и

чужаком. Собрались на пустыре за околицей, кое-кто из

пришедших в шутку даже стал делать ставки на победителя.

Сошлись на том, что обойдутся без кулаков, одной борьбой,

быстро договорились о правилах. Сергей, который поначалу

осторожничал, чтобы ненароком не травмировать кого из хозяев, в

мгновение ока оказался на лопатках. Во втором поединке он уже

чувствовал себя раскованнее и победил, явно впечатлив и

зрителей, и самого Леонида. В третьей схватке порешили, что быть

ничьей. Леонид тоже произвел на Сергея впечатление — не только

молниеносностью движений и редкой физической силой, но еще и

тем, что он явно следовал выбранной тактике, а не просто дрался.

Сергей был рад, что посвятил так много времени физической

подготовке и тренировкам. Этот поединок, первый с настоящим

противником после того, как его положили на обе лопатки люди

Закольева, придал ему уверенности в своих силах. Он ожидал, что

все будет куда как хуже.

В свою очередь Сергей тоже похвалил своего соперника. Ничего

не скрывая, он признался, что казак был одним из самых мощных

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОБРЕТЕНИЕ И УТРАТА

194

людей, с которым ему когда-либо приходилось сходиться в

открытом поединке, и поблагодарил его за учебу. Леонид

удивленно поднял брови, не понимая, чем заслужил благодарность,

но расспрашивать не стал.

Они расстались как друзья — для Сергея это было еще одно

напоминание о том, что мир не без добрых людей. На какой-то миг

у него в душе даже шевельнулось желание остаться жить среди

этих людей, в их селении, как один из них. Но желание это было

минутным, и только. Его звала дорога, и надолго задерживаться он

не мог.

Сергею пришлось пройти через такой же прием в следующей

казацкой станице, и в следующей тоже. Каждая его победа с новой

силой свидетельствовала о силе, скорости и технике, которые он

отточил за месяцы тренировок в одиночестве. Но под конец ему

стало ясно — чтобы победить Закольева и его казаков, нужно

искать кого-то совсем другого. Не к дружескому поединку один на

один, а к схватке не на жизнь, а на смерть с несколькими врагами

— вот к чему следовало себя готовить. Сергей снова нуждался в

таком наставнике, каким был для него в свое время Алексей Орлов,

не знавший себе равных даже среди казаков.

Ему припомнились слова, сказанные Леонидом Чикаленко, когда

он и другие участники поединка пригласили его разделить с ними

ужин. Поглядывая на угли, потрескивавшие в очаге, Леонид тогда

сказал:

—

Доходили до меня слухи об одном человеке... Справно он вроде

саблей работает. А если правду гутарят, то равных ему в этом деле

нет. Говорят, живет он одинаком в лесу, где-то неподалеку от

Котельникова. Там всего одно сельцо в несколько мазанок, не

больше, ищи — не найдешь. Сказывали, что в молодости он любил

странствовать, а саблей его выучил махать в Японии один казак

тамошний, по-ихнему самурай... Дошло дело и до аудиенции у

атамана японского... Сегуном того кличут, атамана-то... Так, ска-

зывали, наш-то одного ихнего самурая того... Токмо тот за саблю, а

наш его уже гляди — и скрутил... Во как люди умеют, понял?

—

И как его зовут? — в нетерпении воскликнул Сергей.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ОБРЕТЕНИЕ И УТРАТА

195

—

А шут его знает. Сам-то он себя зовет Разин, во как. Во всяком

случае, промеж людей его так зовут.

ромозглым ветреным мартом 1893 года Королёв вернулся с

Похоты с тушей оленя. Только лишь он вступил в походный

лагерь, как на глаза ему попался один из новичков, Стачев. За это

время он успел прославиться не столько как боец, сколько как

беспробудный пьяница. Вот и теперь он, покачиваясь, брел к

своему шалашу и вдруг, споткнувшись, распластался на земле.

От того, как упал Стачев — как подрубленный, лицом вниз, —

Королёву неожиданно вспомнился тот, другой человек, которого

так искал атаман. Иванов, кажется, его звали. У Королёва тот день

до сих пор так отчетливо стоял перед глазами, словно это было

вчера. Атаман хотел найти этого человека, и они нашли его, и с

ним его женщину. И точно так же они повалили его лицом в грязь,

на землю, но убить не убили, хотя женщину его как раз не

пощадили. Зачем было его оставлять в живых, Королёву было

непонятно, хотя какая теперь разница — они были далеко и от тех

мест, и от того события. Теперь они кочевали в куда как более

теплых краях, между Доном и Днепром. Вдобавок, самому

Королёву было без разницы, одним Ивановым больше, одним

меньше, перегружать ими свою память он не собирался.

«Ну уж нет, не скажи», — вдруг возразил сам себе Королёв.

Однорукий гигант прекрасно запомнил, что после того дня Стаккос

стал совсем другим человеком. Он не только стал зваться новым

именем, Дмитрий Закольев, но после того, как были сведены

старые счеты, стал чувствовать себя бодрее и настроение стало

куда лучше. И все бы хорошо, если бы не тот случай, пару дней

назад-

После каждого набега Закольев из предосторожности отправлял

Туморова, одного из своих людей, на разведку по тому пути, по

которому они отступали, чтобы проследить, не выслали ли за ними

погоню. А после той расправы, окончательной, как им казалось, с

Ивановым, Туморов возвратился и доложил:

—

На дороге мне встретилась только крестьянская семья, в телеге,

и еще плелся какой-то путник, один, еле ноги переставлял.

Когда же лазутчик увидел, как исказилось лицо Закольева при этих

словах, то поспешил добавить:

—

Не может того быть, атаман, чтоб это был тот же человек. Этот

седой, как лунь, еле ноги переставляет, да и по виду совсем

старик...

Закольев отправил Туморова найти того человека, убить и

принести ему голову.

Когда же Туморов вернулся с пустыми руками, Закольев приказал

всему лагерю немедленно сниматься с места.

Спустя месяц они стали лагерем почти у самой румынской

границы, переместившись далеко к юго-западу. Их отряд стал

охранять границу, как и регулярные казачьи части. Не прекратили

они и нападать на еврейские поселения. Как и прежде, нападения

были постоянными, раз в несколько месяцев. Все вошло в прежнее

русло — все, в том числе и возобновившиеся кошмары Закольева.

Королёв знал, что атаман ночью не знал ни сна, ни отдыха. Он знал

все обо всех, его обязанностью было знать — так приказал атаман.

У него было несколько своих людей в отряде, дороживших его

расположением, они-то и спешили к Королёву с докладом, если

вдруг случилось чего разузнать или подсмотреть. Были еще

женщины, боявшиеся его. Но узнать то, что творится в голове у их

старшого, — это было не под силу даже им. Королёв дал бы

отрезать свою косичку, чтобы узнать, что же такое является

атаману во сне, что точит его, как червь.

Наверное, все это неспроста, сказал себе Королёв. Он давно уже

изучал атамана, как изучают повадки животного, прежде чем

подчинить его своей воле. Но атаман как был, так и оставался для

него загадкой, а разгадывать загадки Королёв не умел и не любил.

На все неясное в его жизни был один ответ — за шиворот и

головой об стену.

На первый взгляд казалось, что у Закольева просто нет слабостей.

Потребностей у него было не больше, чем у старца-анахорета.

Женщин с некоторых пор он к себе не подпускал, пил редко и

мало. Если бы не необъяснимая страсть к пролитию еврейской

крови, атаман мог бы служить образцом добродетели. Вот то-то и

оно, ухмыльнулся своим мыслям Королёв, против природы не

попрешь. А природа — она у каждого своя. Скорпион жалит, а

атаман давит жидов.

За все это время Королёв обнаружил только один изъян в

непробиваемых доспехах Закольева. Это была до странности

необъяснимая тяга атамана к детям, да и вообще к маленьким

существам. Закольев любил возиться с маленькими зверьками,

особенно со щенятами, которым все одно, что свой, что чужой,

лишь бы пузо почесал. Но когда дети вырастали до отроческого

возраста и в их^глазах при виде атамана начинал сквозить страх,

атаман терял к ним всякий интерес и оставлял в лагере только на

положении слуг или как свежую кровь для продолжения своей

династии.

Среди тех детей, что родились в его племени или были приняты им

на воспитание, атаман явно отдавал предпочтение двум недавно

принятым детишкам — мальчику по имени Константин и девочке,

которой он дал имя Павлина. Однажды, в одну из ночей, привезли

в лагерь девочку- младенца, разбудившую всех своим ревом, и

атаман объявил во всеуслышанье, что этот ребенок — его

собственный. По его словам, матерью ребенка была одна из

женщин, по имени Елена, но ребенок будет отдан на попечение

другой, Шуре, — у старшей женщины было больше опыта и она

лучше справится с материнскими обязанностями.

Как-то раз, когда девочка, заигравшись, укусила его за палец,

Закольев, радостно рассмеявшись, кивнул Шуре:

— Какая сильнющая, правда? Могла бы и палец отхватить.

В его словах слышалась отцовская гордость, и Шура поспешила

согласиться с ним. Она всегда соглашалась со словами атамана.

Все, что говорил атаман, становилось для нее истиной.

Сорокалетняя Шура была самой старшей из женщин в лагере и

первой, кто последовал за отрядом. Обезображенная шрамами,

которые были повсюду на ее теле, щеках, на груди — память об

ожогах, полученных в детстве, — она сразу же пристала к старику

Егорычу, единственному пожилому казаку в отряде. Тот с

осуждением кивал головой, когда мужчины помоложе стали

цепляться к ней со своими мужскими забавами, но и уклониться от

этого бедной женщине было никак. Хорошо еще, что Королёву она

не приглянулась. Ведь поначалу-то ее все обходили стороной,

опасаясь ревности Королёва. Но Шура оказалась одной из тех

немногих женщин, на которую Королёв не обратил внимания, чего

от него никто не ожидал.

Может, все дело было в том, что Шура была отчаянной

матерщинницей и без остановки костерила всех в лагере, не важно,

слушали ее или нет. Когда остальные, устав от ее бесконечной

брани, начинали сторониться ее, она жаловалась на жизнь самой

себе, не выбирая выражений. Единственный, перед кем она не

осмеливалась даже рта открыть, был атаман, и Шура только

торопливо кивала в такт его словам. Но стоило атаману отойти, и

она снова принималась браниться из-за любой мелочи, даже из-за

такой, как спутанные волосы у ее воспитанниц. Стоило девочкам

завидеть Шуру с ее деревянным гребнем, как они тут же пускались

наутек.

Мало кто в лагере знал, что она была замужем, но много лет назад

овдовела. Мужа, который нещадно ее бил, самого убили по пьянке.

И когда ее сын Туморов попросился к

Закольеву, она тоже решила идти вместе с ним. Остаться ей

Закольев разрешил, но сразу же предупредил:

— Будешь при детях, но панькаться с ними не смей. Если

они в лагере станут бедокурить — будем от них избавляться.

Шуре уже не надо было объяснять, как атаман привык

избавляться от всего, что ему мешало. Она также поняла, что

девочек, которых до поры отдавали под ее опеку, ждет одна

судьба. «Ах, пойдут по рукам, как пить дать... и так наши

уже косятся несытым глазом... ну, мужики», — и она снова

заряжалась своей бесконечной бранью.

Но вот Павлина... Ее судьба, чувствовала Шура, должна

сложиться по-другому.

ругой любимчик атамана, Константин, тоже рано смек-

Днул, что у него особое место в лагере. К тому же этому

смышленому мальчишке с огромными черными глазами и

непокорной челкой и труда-то особого не стоило сразу стать

всеобщим любимцем. Закольев, несмотря на напускную

строгость, сам не прочь был отложить все дела и повозиться

с пацаненком. Иногда, правда, когда Константин забирался к

нему на колени, вместо привычной улыбки на атамановом

лице появлялось выражение глубокой меланхолии — ее-то

причину как раз силился и не мог отыскать Королёв.

Самого же Королёва просто из себя выводила атама- нова

чувствительность, а особенно то, что дети привыкли звать

его «папка» и Закольеву это определенно нравилось. Первый

раз, когда он услышал это слово, едва не сплюнул от

отвращения, да побоялся, что атаман увидит. Утешало его

разве то, что теперь ему была известна пусть всего одна, но

слабость вожака. Если уж придется сапогом когда наступить,

так чтоб по самому больному, а не абы как, повторял он себе.

И что еще было Королёву непонятно до отвращения, так это

атаманова страсть присваивать себе имущество убитых евреев.

«Ох, не по-нашему это, не по-русски, — качал он головой. —

Жизни человека лишить — а отчего же и не лишить? А рыться по

сундукам, как тать какой...» А то, зачем Закольев забирал всю эту

дребедень в лагерь, и вовсе было Королёву непонятно. Ладно бы

деньги, золото или драгоценности. А всякие записные книжки,

фотографии, засаленные какие-то тетради, обтрепанные

молитвенные талесы, ермолки, снятые с еще не остывшей головы... Королёв не был суеверным, но тут любой

бы сказал, что тащить такие вещи в лагерь — только на себя беду накликать.

Впрочем, сам атаман, хоть его чудачества со временем

становились все явственнее, от набегов не думал отказываться и

руководил ими все так же хладнокровно. Обычно высылали

лазутчиков, которые отделялись от отряда на расстояние двух дней

пути, на север, юг, восток или запад, но никогда в одном

направлении дважды. Заметив одинокий хутор или небольшую

деревеньку, они сначала присматривались к ней с расстояния.

Затем один из лазутчиков спешивался, оставлял своего коня

остальным и шел в деревню, расспрашивал, выяснял, живут ли

здесь евреи. Не было евреев, но были женщины — что ж, тоже

неплохо.

Со временем в отряде появились еще две женщины, Оксана и

Татьяна, которых украли из родных деревень — впрочем, они и

сами были не прочь избавиться от постылой деревенской жизни.

Так что четверо из восьми детей в лагере были рождены Еленой,

Оксаной и Татьяной, притом никого особенно не волновало, кто

был чей отец или мать.

И все же, хотя внешне женщины и мужчины из зако- льевского

лагеря ничем особым не отличались от своих современников, они

сами поставили себя вне своего народа и вне законов своего

народа. Какие бы чувства они ни испытывали к своим товарищам

по отряду и по лагерю, во время набега они теряли всякое

человеческое подобие, убивая каждого, кто попадался им под руку.

Не всем из них по душе было убивать, но они даже помыслить не

могли, чтобы ослушаться приказа своего атамана. Безраздельно

вручив ему свою жизнь, они стали слепым орудием в его руках.

ергей продолжал свой путь на юг, вдоль по течению реки,

Сзатем на восток, где ему попалось еще несколько казацких

станиц. Он хотел было еще поискать среди станичников тех, кто

захочет с ним побороться, но потом передумал. Ему нужно было

не соперничать, а побеждать, не испытывать судьбу еще раз, а

точно знать, что он справится. Значит, нужно учиться не у

случайных поединщиков, а у мастера сабли Разина. То, что Леонид

Чикаленко упомянул о нем в первом же разговоре, теперь казалось

Сергею чем- то большим, чем случайность. Подчинив всего себя

этому решению, Сергей, словно одержимый, не останавливаясь,

шел вперед.

Однако найти тот самый хутор, спрятанный от посторонних глаз в

лесной глуши, оказалось делом непростым. Сергей приставал с

расспросами к каждому встречному, но их ответы были

невразумительны, а порой и противоречивы. За это время он

наслушался немало всяких рассказов про невероятных мастеров

махать саблей, и все это были, понимал он, просто басни. Но

Сергей не отчаивался и не переставал искать.

Еще несколько недель — и Сергеево сердце забилось учащеннее.

Сам того не ожидая, он наткнулся в лесу на небольшой хутор всего

в каких-то несколько мазанок. Заметив, что приоткрылась дверь на

скрипучих самодельных завесах и в щель, разглядывая чужака,

выглянула старуха, он не мешкая, подъехал к ней.

— Здесь ли живет известный мастер сабли? — с надеждой в голосе

спросил Сергей.

Какое-то время она рассматривала его, не говоря в ответ ни слова,

словно стараясь по его лицу угадать его намерения. И все так же

молча махнула высохшей рукой в сторону избушки с тесовой

крышей, едва различимой меж деревьями. Не успел он и слова

сказать, как дверь все с тем же скрипом затворилась.

Сергей подъехал к избушке, слез с коня и тихо постучал в дверь.

Тишина. Он постучал снова. Внезапно он почувствовал холод

сабельного острия у себя между лопатками. Сергей не решился

повернуться, но такое необычное приветствие скорее обрадовало

его. Если тот, кто держал саблю в руках, захотел бы убить его,

давно бы это сделал. Сергей понял, что приехал туда, куда хотел.

После некоторого молчания послышался резкий голос у него за

спиной:

—

Чего надо?

—

Я приехал учиться сабельному умению у господина Разина, —

сказал он.

Острие сабли сильнее впилось ему в спину.

—

Кто тебя послал?

—

Э-э... один казак... рассказал мне о том, как...

—

Я уроков фехтования не даю. Иди откуда пришел!

Опустив саблю, незнакомец обошел Сергея и закрыл

за собой дверь.

Сергей постучал снова.

—

Пошел прочь! — послышался из-за двери все тот же гортанный

голос, теперь уже скорее похожий на угрожающий рык, от

которого у Сергея невольно мурашки побежали по коже. Но он все

же поднял руку и постучал еще.

—

Позвольте же мне объяснить... Сама судьба привела меня к вам,

чтобы вы стали моим учителем...

Дверь с треском распахнулась.

—

Еще раз стукнешь... — тихо и внятно сказал незнакомец.

Сергей впился взглядом в его лицо: острые скулы, пронзительные

глаза, загорелая, гладко выбритая голова... Но дверь тут же

закрылась.

Сергей наконец пришел к тому, кого так долго искал. К тому, кто

мог бы ему с оружием в руках показать, чем победа отличается от

поражения, победитель от побежденного. И вот, оставив за спиной

столько верст трудных дорог, столько пережив в пути, он получил

от ворот поворот. Внезапно ему вспомнились слова Алексея —

или, может, это был голос его дяди Владимира? «Воин должен без

остатка посвятить себя своему призванию... тому, что он должен

совершить».

Другого призвания у него нет. Сергей решил, что не сдвинется с

места. Разину придется стать его учителем. Или похоронить его

здесь.

Осталось только решить, как быть с Дикарем. Он ведь не

соглашался торчать тут у Разина под дверью до самой голодной

смерти. Так что Сергей отвел жеребца к ручью, который был шагах

в двадцати от хутора. Стреножив коня, Сергей оставил его под

сенью раскидистых сосен. Было холодно, но не морозно, да и

теплая зимняя попона не даст Дикарю совсем уж замерзнуть.

Вдобавок накануне он получил щедрую порцию овса, когда они

останавливались на ночлег в деревне, а по берегам ручья было

вдоволь молодой травки.

Сергей же вернулся и, скрестив ноги и прислонившись спиной к

стволу сосны, сел перед хижиной того, кого он выбрал себе в

учителя.

Прошел час... два часа... четыре. Он сначала замерз, затем

почувствовал, как тело стало неметь, потом перестал чувствовать,

что у него есть тело и что он может пошевелить руками или стать

на ноги. Подчас его трясло, как в лихорадке, потом он впал в

забытье. Уже была ночь, когда он повалился набок, но,

преодолевая мучительную боль, заставил себя вернуться в сидячее

положение. Движение немного разогнало кровь по телу, но с

кровообращением вернулась и боль. Казалось, в этот миг каждый

нерв его тела кричал от боли.

Одно время им овладел лютый голод, но затем и он отступил.

Новый день, холодный и ясный, словно подхватил его волной

воспоминаний. Одни были светлыми и теплыми, другие — нет.

Аня... улицы Петербурга... ее смех... тепло... нет, уже холодно...

ледяная улыбка Закольева и однорукий гигант, разрывающий на

ней одежду...

Сергей с едва слышным стоном выпрямился. Пусть ему

отказываются повиноваться не только тело, но и мысли. Но его

решимость не стала слабее. Его прежняя жизнь умерла. А новая

или начнется здесь, или ее не будет вовсе.

Тем временем день становился все теплее — второй день его

бдения, — и Сергея снова охватили сомнения. А знает ли Разин

вообще, что он сидит здесь? Ведь ему, привыкшему к

отшельнической жизни, ничего не стоит уйти в лес на несколько

дней. Но, словно в ответ, скрипнула дверь, и едва слышные шаги

стали удаляться в сторону леса. Прошло какое-то время, и он снова

услышал звук тех же шагов. Нет, Разин, несомненно, заметил его.

Он просто решил не обращать внимания на непрошеного гостя.

К закату уже второго дня тело Сергея закоченело настолько, что он

не смог бы пошевелиться сам, даже если бы и захотел.

Пересохшими губами он старался уловить хоть одну снежинку,

страдая от нестерпимой жажды. К рассвету для него все перестало

существовать. Не было больше смысла ни в чем. Ни в свете, ни в

тьме.

И еще одна ночь. Еще один день. На какой-то момент в уме

установилась неизведанная раньше ясность, словно серые клубки

мыслей и образов в его уме, наконец-то расступившись, дали ему

увидеть самого себя. Я лишился рассудка? — спросил он сам у

себя. — Или наконец-то знаю, чего хочу? Одержим своими

желаниями? Покорился своей судьбе?

Пришла полночь, и с ней полная, непроглядная темень. Последнее,

что помнил Сергей, были вспышки молний, которые били то ли в

ночном небе, то ли у него в мозгу.

Стала сгущаться какая-то чернота, и он понял, что назад уже хода

нет. Он был на пороге смерти.

Голос, далекий и незнакомый, позвал его. Казалось, он

звучал отовсюду, этот голос, но, вслушиваясь в него, Сергей

понемногу приходил в сознание. Его звал учитель...

Это был голос Разина.

—

Ну, ты, — Сергей уже явственно разбирал слова. — Подыхать

надумал? А могилу тебе кто — я буду копать? А ну, не спать, не

спать!

Сергей постарался встать, но не смог даже пошевелиться. Чьи-то

руки подняли его голову, но удержать ее он не смог.

—

Гляди ж ты, — послышалось бормотание Разина.

Он принес ведро, с размаху окатил тело Сергея водой,

а остаток вылил ему на голову. Холодная была вода или совсем

ледяная, Сергей не понял, но руки и ноги постепенно стали

отходить. Разин тем временем вернулся с новым ведром воды и с

плошкой в руках. Осторожно умыв лицо Сергея, он поднес плошку

к его губам.

—

Только не все сразу, — резко сказал он.

Прошло какое-то время, и Сергей почувствовал, что ноги и руки

снова слушаются его. Он начал понемногу растирать голени,

массировать грудь, потом с тихим стоном откинулся на землю.

Силы постепенно возвращались к нему, и он постарался встать.

Разин подхватил его под локоть. На негнущихся ногах Сергей

сделал шаг, другой.

Разин завел его в свою хижину, посадил на крепкий самодельный

табурет. Вскоре на печке уже закипал чайник. Сергей только

смотрел, как стремительны и в то же время размеренны движения

его хозяина. В мгновение ока на столе уже стояли чайник, миска с

колотым сахаром, лукошко с сушеными абрикосами. Разин

протянул ему абрикос:

—

Ешь не спеша!

Сам он налил себе чаю в блюдце и вприкуску, хрустя сахаром, стал

потягивать горячий чай.

—

Посиди покуда здесь, отогрейся, — кивнул он Сергею на

чурбак возле очага, но теперь уже поддерживать не стал. Над

очагом висел внушительных размеров котел, в котором булькала

похлебка, судя по запаху, с мясом.

—

Сейчас мы того... обедать будем... вот это моя миска... а это,

получается, твоя будет.

Разин ткнул Сергею в руки грубую миску, налил черпаком немного

похлебки, налил и себе, побольше. Сергей молча принялся есть.

После обеда Разин предложил и ему чаю, с сахаром.

Когда Сергей допил чай, Разин, улыбаясь, кивнул на свою миску:

—

А, знаешь, хорошо, что ты ко мне приблудился. Вдвоем будем

жить... а чего? Я не против. Вот возьми пока, посуду нашу помой

— дойдешь ведь сам до ручья-то? Будешь обед готовить, хату мою

мести, а еще огородик у меня есть... И лошаденка твоя не пропадет,

не боись. Сходи-ка за конем, небось, заждался там коник хозяина.

Веди сюда, будешь его в бабкином овине держать.

Он кивнул в сторону мазанки, в которой жила уже знакомая

Сергею старуха.

Сергей поднялся и вышел из хижины. Он сходил за Дикарем,

привел его в овин, снял с него попону и седло, насыпал овса в ясли.

Затем вернулся в хижину.

се последующие дни Сергей из кожи вон лез, чтобы угодить

Встарому воину. Разин оказался на удивление приветливым и

словоохотливым, отчего Сергеево смущение стало только сильнее.

Не таким он представлял себе бывалого воина, победителя

японских самураев. Разин не отходил от Сергея ни на шаг,

указывая, что починить, что сделать, куда и за чем сходить. За

обедом Разин теперь наливал ему столько же, сколько и себе,

стряпню Сергееву хвалил...

Домашняя работа занимала большую часть его времени, хотя

Разин не запрещал Сергею самому ходить в лес, тем более что у

Сергея получалось то яиц насобирать, то зайца поймать.

Временами же он просто прогуливался с Дикарем, изучал

местность вблизи хижины или делал в лесу разминку в ожидании

того часа, когда они наконец-то перейдут к тренировкам.

Прошла неделя, за ней вторая, третья... Сергей за это время сделал

даже больше, чем просил его Разин: починил ему двери, навесил на

окна ставни, чтобы стекло не дребезжало на ветру. Разин

внимательно рассматривал его работу, цокал языком, хвалил, но о

начале тренировок даже не заикался.

Еще четыре недели миновало, была уже середина мая. Больше

ждать уже было нельзя. Этим вечером, раскладывая по мискам

ужин, Сергей завел разговор, который так давно хотел начать и так

долго откладывал:

—

Учитель Разин...

—

Ну ты сказанул, однако... — тут же перебил его старик. —

Какой же я учитель? Просто Разин, да и все.

Сергей нетерпеливо кивнул и продолжил:

—

Все, что вы приказывали мне делать, я делал. Надеюсь, я вас

ничем не обидел.

Разин, у которого уже был полный рот каши, только согласно

кивал головой и с интересом посматривал на Сергея.

—

Скажите мне теперь, заслужил ли я право быть вашим

учеником и тренироваться у вас?

Разин чуть не прыснул со смеху, и Сергею стало нехорошо. Разин

же потянулся за чашкой, будто, поперхнувшись от Сергеевых слов,

решил сделал глоток. Потом отставил чашку, но на вопрос не

ответил. Поэтому Сергей продолжал:

—

Я здесь не просто так. Мне отчаянно нужна ваша помощь, это

вопрос жизни и смерти. Меня одно дело важное ждет...

Разин, прищурившись, взглянул на Сергея и небрежно бросил в

ответ:

—

Да у вас, молодых, все дела важные. Но, поверь мне, старику,

это не дела, это так — приделки...

Сергей решил больше не крыться перед ним. Очевидно, это был

единственный способ завоевать доверие Разина:

—

Люди, выдававшие себя за казаков, убили мою семью. Они

убили много невинных людей. Я должен остановить их. Вы

обещали научить меня...

—

Да когда же это я тебе такое обещал? И чему, главное? — Встав

из-за стола, он спокойным жестом отодвинул Сергея и вышел

прочь из хижины.

Сергей же, словно громом пораженный, так и стоял посреди избы.

Неужели этот старик просто шарлатан? И морочил ему голову

своей домашней работой? Неужели все это время пошло коту под

хвост?

С тяжелым сердцем он вывел Дикаря во двор, но вместо того,

чтобы оседлать его и ехать прочь, только взял его под уздцы и

медленно пошел с ним в лес, прочь от своих тяжелых мыслей.

Но в этот вечер Сергей, сидя возле очага и помешивая похлебку,

внезапно получил такой удар по голове, что свалился со своего

чурбака и едва не потерял сознание. Схватившись за разбитую

голову, он первым делом глянул на потолок, решив, что рухнул

сволок с крыши. Еще не придя в себя от боли, он зажал рукой рану,

из которой уже сочилась кровь, и в первое мгновение не поверил

своим глазам — над ним стоял Разин. Двумя руками он держал

гладко оструганную палку, которой Сергей у него раньше никогда

не видел.

Егб лицо было непроницаемо — ни гнева, ни злорадства, ничего.

Он мягко повернулся, подошел к своему стулу, прислонил палку к

стене и как ни в чем не бывало уселся за стол и принялся чистить

кукурузу на похлебку. Затем, все так же молча, подошел к котлу,

впервые за много недель сам налил себе миску похлебки и

принялся есть. Сергей наконец почувствовал, что его волосы вот-

вот ссохнутся струпом от засыхающей крови. Он схватил черпак с

водой и выбежал из хижины.

Вот оно, оказывается, в чем дело, сказал он себе. Разин просто

сумасшедший. Безумец, который не может ни языка, ни рук

держать на привязи. Плеснув на голову холодной воды, Сергей

взвыл от боли. В сердцах отшвырнув ковш, он хотел уже было

идти за своим конем, даже не заходя в избу, но потом передумал.

Все-таки ночь на дворе. Утро вечера мудренее. Он сможет поутру

все спокойно обдумать и взвесить, а не бежать очертя голову, как

обиженный мальчишка.

Он зашел в избу. Разин уже спал. Сергей неторопливо поужинал в

одиночестве и, задув лучину, устроился на своей лежанке лицом вниз, стараясь не думать о зудевшей ране.

Но едва он успокоился и стал уже засыпать, как вдруг — трах! — разинская палка прошлась ему как раз по середине

спины. Взбешенный, он подскочил, замахнувшись кулаком, — но увидел только, как старик уже спокойно укладывается

на своем топчане.

Стараясь не думать о случившемся, Сергей еще долго ворочался.

Но наконец заснул.

Утром его ждал такой же подъем. Вместо обычного разинского

многословия — палочный удар и спокойный взгляд прозрачных

голубых глаз. Равнодушно почесываясь и теперь уже даже не

думая бросаться на старика, Сергей вышел из хижины и

направился к ручью. От холодной воды и ушибы его болеть стали

меньше, и голова мгновенно прояснилась.

В этот день и каждый день следующей недели Разин, едва Сергей

на что-то отвлекался или был чем-то занят, приводил его в чувство

таким необычным образом. За это время он не сказал ему ни слова,

но стал двигаться еще легче и свободнее, так что Сергею проще

было бы, наверное, угнаться за ветром в лесу, чем за стариком. У

Сергея даже появился какой-то спортивный азарт, ему хотелось

поймать движение старика и отразить его нападение. Но все было

напрасно. Удары Разина были и неуловимо-быстры, и

неожиданны, как порывы ветра. К концу недели все его тело было

в синяках, а боль стала настолько привычной, что Сергей даже

перестал обращать на нее внимание.

Мое терпение не бесконечно, — временами успокаивал он себя. —

Еще один такой день, еще один удар — и прочь отсюда. И сам себе

на это отвечал: а разве старик меня держит на привязи? Его

насмешливые глаза словно говорили: ну-ка, насколько тебя хватит.

А если что, седлай коня и в добрый путь. Эта мысль удерживала

его на месте. У него хватит сил и терпения выдержать. И не только

выдержать — в конце концов узнать, зачем старик устроил все это

представление с палочными ударами и игрой в молчанку. Где-то

глубоко внутри он понимал, что необычное поведение Разина —

своего рода ускоренная проверка ученика, насколько он терпелив и

насколько предан учителю. Не говоря Сергею ни слова, он словно

вколачивал в него: вытерпишь это — научу и чему-то другому.

Удары тем временем сыпались на него градом, не прекращаясь ни

днем, ни ночью. Одно время Сергей даже взялся считать их —

десять, двадцать, тридцать, потом плюнул. Тем временем он

заметил, что у него появилась привычка спать с полуоткрытыми

глазами.

Как-то ночью он резко дернулся и проснулся, сам не зная почему.

Никто его не бил. Он осмотрелся, но Разина поблизости не было.

Безумная веселость вдруг овладела им, и он сразу понял почему. А

не поменяться ли им со стариком ролями, сказал он себе, хотя бы

на один разок? Сергею вспомнилась кадетская забава, когда они

ночью в казарме били подушкой по голоде того, кто своим храпом

мешал спать.

Топчан Разина был всего в xx^ei Шагах от него, но Сергею показалось, что он с дерюжно.о|

подушкой в руках подкрадывался к нему целую вечность в хижине было темно, хоть глаз выколи. Но вот нак^он^Ц и

топчан. Хихикая про себя от радости и представляв с Каким лицом теперь проснется вечно невозмутимый criafte, Сергей

занес подушку и обрушил ее туда, где должна 6ь*ла быть голова спящего.

Но топчан был пуст — Се-рг# сам едва не свалился на него, потеряв равновесие.

Куда же мог деться Разин? * fef ею больше не было смешно, наоборот — он мгновенн щ врылся

холодным потом. От Разина можно было ждатл» ч^о угодно. Он вполне мог ответить на Сергееву шутку^С0°ей, ткнув

ему между ребер — нет, не палку на этот дэазД саблю.

Сергей резко обернулся. Ьг|*#го вокруг. Только сверчок весело

затрещал где-то в шдш** У потолка. Растерянный, он стал так же тихо пробирэп^я к своей лежанке,

вытянув перед собой одну руку, еад^ой прижимая подушку к груди. Нащупав лежанку, оьнс^рался уже лечь, как вдруг

скорее почувствовал, чем увмщеЪ что на его месте спокойно и тихо лежал Разин, накры®^А его же рогожкой.

Потрясенный Сергей nyviel Вылетел из дома. Остаток ночи он не спал, просидев дцо ^>и у той же

сосны, под которой началось когда-то ег?о ученичество у Разина. Днем им овладела какая-то нервьад лихорадка. Словно

забыв о домашней работе, он тольксхс^ел, съежившись в уголке, и следил взглядом за старика^, не отводя от него глаз.

Вечером он все же заст себя принести воды, растопить очаг и стал

варить Вдо^ебку.

Все случилось, когда он ^ше всего был готов к этому и меньше

всего этого ждалл,Онподнял крышку, чтобы помешать варево в котле. Давц# все пошло словно во сне,

как будто он сам со сторона^ вОДел свои движения, ставшие медленными и тягучими. Вот со спины появляется Разин,

взмах палкой — и Сергеева рука с крышкой от котла движется ей навстречу.

Лязг железной крышки словно разбудил его.

—

Ну вот, еще чего придумал, — удовлетворенным тоном сказал

мастер. Он ухмыльнулся и легонько ткнул Сергея острием палки в

грудь. — Давай будем мое имущество портить. Тебе-то чего... а

мне тут еще жить и жить, понял?

—

Я все понял, Учитель, — выдохнул Сергей, и слезы невольно

выступили у него на глазах. — Ведь вы теперь мой учитель?

—

Да, Сережа, можете меня так называть, если вам будет угодно.

Хотя ваша учеба, можно сказать, успешно завершилась, в эту

самую минуту.

Теперь только Сергей понял, что за кажущимся безумием мастера

крылась продуманная, пусть даже и безжалостная, работа. Скорей

даже это можно было назвать подарком мастера — всего за

несколько недель научить его двигаться, реагировать, отвечать на

движение инстинктивно и раскованно.

два рассвело, Оергей оседлал Дикаря и, выведя его из сарая,

Естолкнулся лицом к лицу с Разиным.

—

Проститься со мной не хотите? — улыбнулся тот, обнажив

крепкие зубы.

—

Неловко было будить вас, Учитель, — опустил глаза Сергей.

—

В самом деле?.. А вы бы попробовали — подушкой... Да вы не

смущайтесь — мне самому такие штучки знакомы еще с

кадетского... зато теперь вы сможете держать в руках не только

подушку.

—

Вы считаете, что я готов к поединку с этими людьми?

—- Вы готовы учиться дальше, да и то как посмотреть...

209

ПУТЕШЕСТВИЕ СОКРАТЕСА

Это было

самое

последнее,

что Сергей

ПУТЕШЕС

ожидал

ТВИЕ

услышать.

СОКРАТЕ

Он

СА

вопросительно взглянул на старика.

—

Есть настоящий Мастер, к которому стоит проситься в ученики.

Какой-то Разин не чета ему, так вам и скажу...

—

Мастер... сабли? — переспросил Сергей.

—

Всего. Любого оружия, — терпеливо продолжал Разин. — И

без оружия тоже. Я своими глазами видел, как он раскидал

дюжину человек. Люди отлетали от него, как воробьи, а ведь он их

едва касался.

Он неожиданно вздохнул.

—

Говорят, он нынче на Валааме... в монашеском чине. Не знаю

только, правда ли это... Однако ж будем прощаться, раз так, — и

Сергей еще раз почувствовал на себе взгляд его прозрачных синих

глаз. Повернувшись, Разин не спеша пошел к хижине, и Сергею

вдруг показалось, что старик едва заметно сутулится.

Он еще долго смотрел Разину вслед...

111Ш I

ока Дикарь нес его на запад, в сторону Дона, Сергей

Празмышлял о тех двух доигих путешествиях, которые ему

пришлось совершить сода, на юг России, — после бегства из

2

6

школы и теперь, в погоне за Закольевым и его людьми. Скорее

всего, они и сейчас кочуют где-то в этих краях, может, несколько

западнее, там, где протянулась черта оседлости. Снова и снова

ему на ум приходили прощальные слова Разина. Но у нею уже не

было ни желания, ни сил ехать куда-то за тысячу верст на север, к

далекому озеру на Ладоге, в поисках некоего загадочного бойца.

Да и станет ли тот вообще учить его?

Но сама мысль о Ладожском озере, менее чем в ста верстах от

того лужка, где его жена и его ребенок теперь покоились в

студеной земле, пробудила б нем неожиданно острую вспышку ярости. Нет, довольно

откладывать! Сергей повернул лошадь на запад.

В мае 1893 года Сергей переправился через Дон и направился в

сторону Днепра, к еврейским поселениям.

Прошло еще два дня пути, ион понял всю необъятность поставленной перед собой задачи. На

карте палец легко преодолевал пару сантиметров, пролетая над степями, лесами, большими городами и маленькими

местечками. Но когда он поднимал глаза и видел перед собой украинскую степь, тянувшуюся до горизонта и за

горизонт, то понимал, насколько ничтожна вероятность того, что его поиск выведет на логово врага. Да и что Могло

направлять его в пути? Разве что слухи. Но, следуя слухам, искать За- кольева на таком огромном пространстве было

все равно что гнаться за ветром в раскинувшейся перед его глазами

необъятной степи.

Месяц он петлял в этих краях наугад, не следуя никакому плану.

Он побывал в Харькове, Полтаве, Киеве,

расспрашивая каждого, кто соглашался с ним говорить. И по-

прежнему почти ничего не знал о Закольеве и о его людях. Один

лавочник-еврей слышал, будто банда казаков шла где-то

поблизости, но обошла стороной их местечко и пошла куда-то

дальше, на запад. Другие показывали ему совершенно в другую

сторону. Один крестьянин со слюв своего друга поведал ему о

каких-то привидениях-невидимках, которые появлялись под

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЬ ВОИНА

220

покровом ночи, грабили и жгли, чтобы потом, как и положено

духам, рассеяться с первыми лучами солнца.

Еще год прошел бесконечной вереницей дней, в которых надежда

загоралась с первыми лучами солнца и; гасла с каждым закатом. К

августу 1894 года Сергей, утирая капли пота, густо усеявшие его

загорелый лоб, мечтательно вспоминал о зимних снегах. Дикарь,

ставший от жажды еще раздражительнее, то закусывал удила, то

опускал голову в поисках малейших следов воды. Лето прошло в

таких же скитаниях, как и весна.

Той осенью Сергей встретил в степи свои двадцать два года, кочуя

от одного еврейского местечка к другому. Пару раз ему

встречались сгоревшие и разоренные селения — но никаких

четких следов, никакого явственного знака о том, кто мог это

сделать и где их искать. Может, и прав был тот крестьянин — с тем

же успехом он мог бы гоняться за ночными призраками.

Летом Сергей располагался на ночлег прямо в степи, под

открытым небом. Но теперь, с ранними осенними заморозками

приходилось проситься на постой к случайным людям, которые

соглашались пустить его с Дикарем ночевать в конюшне.

Пришел декабрь. Отметив на своей карте еще одно селение,

сожженное грабителями, и поставив точки в тех местах, которые,

по слухам, тоже подверглись нападению, Сергей рассчитывал

получить хотя бы приблизительный маршрут движения банды. Но

в получившемся рисунке не было никакого осмысленного порядка.

Чтобы от отчаяния не опустились руки, он решил просто ехать

вперед, куда глаза глядят. Ничего другого ему не оставалось.

Возле Винницы его застиг первый настоящий буран. Уже ближе к

Южному Бугу случайный попутчик сообщил ему, что умер царь

Александр Третий и теперь на престоле его сын, Николай Второй.

Но для Сергея это мало что значило. Он был полностью поглощен

своей охотой за призраками, все остальное его мало интересовало.

концу долгой зимы сомнения, которые он так долго держал

Кпод спудом, взорвались глубочайшей тоской, отравившей все

в его жизни, даже саму цель его существования. Ведь он так

старательно готовился. Дрался с бывалыми казаками. Столько сил

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЬ ВОИНА

221

и времени потратил на поиски Разина. Неужели же все то, чему он

научился, пропадет впустую? Закольев оставался все так же

недосягаем, как и тогда, три года назад, когда потерялся его след.

Так что же, эти годы прошли зря? И сколько еще их будет, таких

зряшных лет? — истязал себя Сергей.

Даже Дикарь теперь ступал как-то вяло, словно поддавшись

настроению хозяина. И разогнать эту тоску были не в силах ни

бледное зимнее солнце, ни трескучие морозы. Но Сергей, несмотря

на угасшую надежду, ехал дальше, не разбирая пути, словно

заблудившийся в снегопадах. Временами ему казалось, что он

умер и незаметно для себя въехал на своем коне в царство

мертвых. Вспоминая об Ане, он впервые за много лет плакал, сам

не замечая своих слез.

о весна пришла своим чередом, за ней — еще одно лето.

НСмена времен года принесла с собой тепло, если не надежду.

Как-то раз, уже в октябре, Сергей сделал привал в лесу неподалеку

от одного маленького местечка. День выдался неспокойным и

ветреным, а пасмурное небо грозилось вот-вот пролиться

холодным дождем. Сергей, стреножив коня, отпустил его пастись.

Сам же решил размять ноги после долгой езды и пройтись в

соседнее селение, где, возможно, мог что-то разузнать и выйти на

след — или хотя бы перемолвиться с кем-то словом.

Уже показались и приземистые хаты местечка, когда навстречу

ему вышли четверо. Одетые в лохмотья, они покачивались, будто с

перепою. Сергей и не думал заводить с ними разговор, но один из

них первым неожиданно преградил ему дорогу.

—

Какими судьбами к нам? — сказал он, дыша перегаром прямо в

лицо Сергею. — Кто звал? Или забыл чего? — Голос его был резок

и требователен.

—

Изволите интересоваться водкой или нашенскими дамами? —

осклабился другой, вертлявый и худой, как щепка, толкая локтем в

бок первого, видимо, заводилу. — Так с ними у вас выйдет того...

разочарованьице... чего не скажешь о нашей водке! —

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЬ ВОИНА

222

продолжением был нестройный гогот всей компании.

Сергей тоже скривил губы в усмешке, чтобы мирно обойти их, но

не получилось. Вертлявый, хоть и был ниже ростом и явно слабее

Сергея, с наглой улыбкой придержал его за рукав.

—

И откуда такие непонятливые берутся, — прохрипел заводила.

— Давай... как его... мыто плати за въезд в город этой дорогой.

Сергей был слишком измотан дорогой, чтобы пускаться в

объяснения. Он повернулся, ч: обы пойти назад, но двое других

бродяг уже стояли сзади.

—

Выезд из города еще дороже, — сказал один из них, толстяк с

одутловатым лицом.

—

Давайте не будем заводиться, — сказал Сергей. — Ничего мне

вашего не нужно. Я только хочу разузнать про...

Но хриплоголосый оборвал его, не дав договорить. Одинокий

седой путник, изможденный дальней дорогой, не хочет лезть в

драку — заводила был уверен, что перед ним легкая добыча.

|| — Ты, видно, к тому же и глухой. Деньги давай, живо.

По ухмылкам остальных Сергей понял, что они решили не только

обобрать его, но и избить к тому же — для развлечения. Он обвел

их усталым взглядом.

—

Повторяю — не стоит заводиться. Дайте мне пройти, и мы

расстанемся по-доброму.

—

Деньги! — рявкнул заводила. Вытащив нож из чехла на поясе,

он покачивал им на уровне живота Сергея. Остальные бродяги

лишь ждали знака, чтобы накинуться на него.

Когда лезвие ножа коснулось его куртки, Сергей, преодолевая

отвращение, нехотя пнул заводилу ступней в колено, чтобы сходу

свалить его с ног и тем положить конец неприятному разговору.

Он почему-то решил, что бродяги, увидев своего старшего

лежащим, сразу разбегутся. У того и в самом деле поехало колено,

но грузный заводила не упал, лишь опустился на другое колено.

Сергей схватил его за руку и молниеносным движением вывернул

кисть. Мгновение — и нож уже валялся на земле.

Но остальные, против ожидания, сами кинулись на него. Сергей

успел пнуть толстяка ногой в живот, но вертлявый, изловчившись,

неожиданно тяжелой рукой ударил его сзади в затылок.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЬ ВОИНА

223

У Сергея на какой-то миг потемнело в глазах. «Свинчаткой ударил,

гад», — успел подумать он, падая. Бродяги тут же стали вразнобой

пинать его, отплевываясь и чертыхаясь.

Сергей, прикрывая руками голову, так и лежал в канаве —

сопротивляться у него не было ни малейшего желания. Он только

смотрел, как неожиданно образы из его прошлого поплыли перед

глазами. Вот так когда-то, в прошлом, он тоже лежал на полу в

казарме, а дружки Закольева пинали его, чтобы выслужиться перед

своим хозяином...

«А ведь так и запинать могут насмерть», — внезапно, словно

кровавый комок, взорвалась внутри него мысль. Резко

откатившись в сторону, он, словно подкинутый пружиной, уже

стоял на ногах лицом к нападавшим. Те опешили от

неожиданности и только глядели на него, тяжело дыша.

Первого, кто решился шагнуть к нему, Сергей тут же положил

ударом кулака в голову, второго — подсечкой. Третий сам

попытался ударить его ногой, но поскользнулся на мерзлой земле.

Четвертый не стал даже рисковать, повернулся и припустил

наутек, а за ним бросились и остальные, прихрамывая и стеная.

Но и Сергей неожиданно для себя обнаружил, что запыхался и ему

нужно восстановить дыхание. Ему тоже досталось: разбитая

голова, на макушке наливалась болезненная шишка, ребра тоже

основательно помяты. Однако более серьезных ранений не было.

Встряхнувшись, он пошел дальше в город, где принялся за свои

обычные расспросы.

Узнал он и в этот раз не больше, чем всегда. Затем вернулся в лес,

где его ждала еще одна одинокая ночь в компании Дикаря — но

ему было не привыкать.

Устроившись в своем шалаше, Сергей поглядывал на языки

пламени, плясавшие над потрескивавшим костром. Вот как

получилось — четверо пьяниц, едва стоявших на ногах, задали ему

хорошую трепку. «Нельзя недооценивать противника», —

пробормотал он, вспомнив наставления Казака. Столько лет

прошло с тех пор...

Сергеевы веки понемногу стали наливаться свинцом. Склонив

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЬ ВОИНА

224

голову на грудь, он чувствовал, что вот-вот заснет. Перед его

глазами, перемежаясь и путаясь, текло все пережитое за эти

последние годы: вот он тренируется один в лесу... бой с тенью...

потом был Леонид... Разин. Впервые за много месяцев в его памяти

опять всплыли слова мастера-фехтовальщика о Валааме и мастере,

который не знал себе равных.

Сергей забылся беспокойным сном, но и во сне ночные тени не

давали ему покоя: вот против него пять Закольевых, десять

Королёвых, и опять, и опять...

Вдруг они разом исчезли, и он увидел себя лежащим на

соломенной подстилке в хижине Разина. Словно парализованный,

не в силах пошевелиться, он расширенными от ужаса глазами

смотрел на мастера, который стоял прямо над ним, готовый

обрушить на него в этот раз не палку — саблю. Сергей мог только

беспомощно наблюдать, как лезвие сабли пошло вниз...

Резкий треск, похожий на выстрел, словно вытолкнул его из сна.

Еще не придя в себя, он мгновенно откатился в сторону, все еще

ожидая удара разинской сабли. Но вместо сабли огромное дерево,

под которым он устроил шалаш, рухнуло прямо на то место, где он

спал еще секунду назад, в мгновение ока все накрыв своей

тяжестью. Сергей почувствовал, как под ударом вздрогнула земля.

Он вскочил на ноги, все еще ожидая увидеть Разина перед собой.

Наконец обрывки сна, что еще клубились в его голове, начали

понемногу выветриваться.

Он сделал глубокий вдох, чтобы поскорей сообразить, что же все-

таки произошло. Дикарь! — его словно ужалила эта мысль.

Кошмарный сон стал не менее ужасающей явью. Дикарь

неподвижно лежал под стволом дерева. Сергей бросился к нему, но

жеребец уже не подавал признаков жизни.

На то, чтобы отрыть для лошади могилу лопаткой, ушло полдня.

Когда земля была расчищена, а яма отрыта, Сергей подвинул тело

лошади в яму, оказавшуюся все равно недостаточно глубокой.

Забросав землей надежного спутника своих скитаний, Сергей в

глубокой скорби сел у могилы. Это была первая могила, которую

он рыл своими руками.

«Нужно было нам с тобой забраться так далеко, мой верный друг,

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЬ ВОИНА

225

чтобы ты покинул меня здесь, одного», — пробормотал он, словно

прощаясь.

Он гнал и не мог отогнать от себя мысль, что вся его жизнь была

одной сплошной утратой. Родители, дед, жена и сын — и вот

теперь Дикарь, ставший верным другом и спутником в его

скитаниях. Но жгучая боль снова напомнила ему о том, что

заставило его проделать весь этот путь.

Скинув с себя пропитавшуюся потом одежду, он окунулся в

ледяной источник, быстро оделся и доел все, что у него еще

оставалось из запасов. Седло лошади он положил сверху

свеженасыпанного холма в память о том, кого он оставил здесь.

Дальше ему предстояло идти пешком и в полном одиночестве.

Разин был прав, подумал Сергей. Мне еще рано сходиться в

поединке с Закольевым и его людьми. Прежде нужно встретиться с

учителем-монахом. Если такой вообще существует.

Сергей взбирался на седые от ковыля курганы, оставляя за своей

спиной версты степного тракта. Он понял кое-что еще: чтобы

поквитаться с Закольевым и его приспешниками, мало только

учиться у Мастера. Ему придется самому стать мастером.

а то, чтобы пешком дойти до Петербурга, ушло шесть долгих

Нмесяцев. Сергею понадобились все его навыки выживания,

вся его воля, чтобы преодолеть каждый шаг этого пути, все эти

тысячи верст, казавшиеся порой бесконечно долгими. Ледяной

ветер нещадно продувал его до костей. Сергей едва держался на

ногах, когда наконец добрался до цели. Седоволосый и

длиннобородый, он прибыл в город таким же скитальцем, каким

впервые вошел в него несколько лет назад.

О том, чтобы пойти к Валерии и Андрею, не могло быть и речи.

Старые раны бередить было ни к чему. Если они как-то смогли

примириться со своей утратой и нашли в себе силы жить дальше

— что ж, тем лучше. Останавливаться на постоялом дворе он тоже

не стал. Теперь каждая копейка была у него на счету, тем более что

он не знал, сколько запросят, чтобы переплыть Ладожское озеро на

Валаам.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ПУТЬ ВОИНА

226

Уже смеркалось, когда он оказался на берегу Невы, на знакомом

лугу, у могилы, где лежала его семья. Холмик был почти весь

покрыт пожухлой травой, но камень нетронутым лежал там же,

где его положила незнакомая, но добрая рука. Прежде чем искать

место для ночлега, Сергей присел у могилы и заговорил с Аней.

Он еще раз сказал, что его клятвы, данные в день свадьбы, все так

же святы для него. И снова он поклялся спасти невинные жизни,

избавив мир от Дмитрия Закольева и его подручных. Он пожелал

ей доброго сна теми же словами, какие говорил ей, когда она была

жива.

— Ты мое сердце, — сказал он, протянув руку и коснувшись

земли, под которой она покоилась.

Его сны в ту ночь были спокойны и печальны, и в этих снах к

нему снова вернулась его любовь. Он чувствовал, что сейчас Аня с

ним, ее рука гладит его волосы, и не холодный ветер — это ее

поцелуи остужают его лоб.

Была весна 1896 года, когда Сергей взошел на палубу первого же

судна, что направлялось к монастырскому остров

Часть пятая

Монастырский остров

МЯГКОСТЬ

ПОБЕЖДАЕТ

ТВЕРДОСТЬ,

ПОДАТЛИВОСТЬ

ПОБЕЖДАЕТ СИЛУ. ГИБКОЕ ПРЕВОСХОДИТ НЕПОДВИЖНОЕ. ВОТ

ЗАКОН ПОВЕЛЕВАТЬ ВСЕЙ ТЬМОЙ ВЕЩЕЙ, СТУПАЯ ВСЛЕД ЗА

НИМИ, — ЗАКОН МАСТЕРСТВА В ПОДРАЖАНИИ.

Лао-цзы

а те двенадцать часов, что двухмачтовое судно шло по

Знеспокойным водам Ладожского озера, Сергей успел

разговориться с паломниками, которые тоже направлялись в

монастырь. Он узнал, что Валаам — крупнейший из островов на

Ладоге, хотя был он не более семи километров от края до края.

Рядом с самим Валаамом есть еще несколько островов, поменьше.

Сам остров открылся им суровыми утесами и густыми лесами,

которые словно охраняли покой древнего монастыря. Но, когда

выплыли за скалу, показалась маленькая гавань, над которой

возвышалась главная колокольня основного монастырского

комплекса — огромной, сверкающей под солнцем белой крепости,

насчитывавшей восемь столетий. Маковки церквей были сияюще-

голубого цвета, усыпанные золотыми звездами. Сергею

показалось, что их корабль заходит в какую-то сказочную гавань.

Один из паломников поведал ему о спокойных озерах, спрятанных

среди девственных лесов в глубине острова, отвесных скалах и

зеленых лесных опушках. По его словам, кроме основного

монастырского комплекса, вокруг которого была сосредоточена

жизнь монашеской братии, по всему острову были разбросаны

селения поменьше, скиты. В них жили монахи-отшельники,

искавшие более глубокого уединения и молитвенного

сосредоточения. Еще более уединенными были маленькие срубы и

пещеры, порой не более чем ямы, вырытые в земле. Там, в трудах и

молитве, проходили дни монахов-аскетов, искавших полного

одиночества. «Говорят, — прибавил паломник, — что в этом краю

селятся двое, Бог и монах, пока не остается один только Бог».

К их разговору присоединился и один из валаамских монахов,

который возвращался в свой монастырь. В прошлые века, по его

2

6

словам, монастырь не раз подвергался разрушениям, поскольку

монахи отказывались брать в руки оружие, даже когда остров

прибрали к рукам шведы. Наконец Петр Великий окончательно

присоединил его к России. Надо же, как в жизни бывает, —

подумалось Сергею, — искать воина среди монахов, давших обет

ненасилия. Оставалось только надеяться, что подобный человек

все равно будет выделяться среди остальных обитателей

монастыря. В любом случае, если этот мастер-боец действительно

живет здесь, на острове, Сергей обязательно найдет его. Если,

конечно, тот захочет, чтобы его нашли.

аже в этом суровом северном краю весеннее тепло ста-

новилось все ощутимее, так что Сергей, устроившись в

Дмалодоступной части леса, построил себе шалаш среди

вековых, покрытых мхами стволов и уже пробивавшихся

первоцветов. В последующие дни он обошел весь остров вдоль и

поперек, отметив для себя, где находится небольшая ферма, что

снабжала монастырь молоком и овощами, где уединенные скиты и

жилища отшельников, разбросанные по всему лесу.

Проходила неделя за неделей, и Сергей старался использовать

любую возможность, чтобы присмотреться к монахам, одетым в

одинаковые черные рясы. Если выдавалась возможность, он

старался наблюдать за отшельниками на тот случай, если один из

них и был тот человек, которого он искал.

Разин, по его словам, видел этого воина много лет назад.

Следовательно, нужный Сергею человек должен быть

приблизительно среднего возраста, около сорока или пятидесяти

лет, возможно, старше. Но, где бы он сейчас ни находился, среди

монашеской братии, в скиту или даже в затворе, он все равно не

может оставаться незамеченным. Сергей сможет отличить его от

остальных хотя бы по тому, как он двигается.

Шли недели, и Сергей стал узнавать знакомые лица среди

послушников и монастырской братии, и кое-кого из старших

священников, которые большую часть времени проводили в

привычном монастырском служении. Один из таких пожилых

2

6

монахов особенно запомнился ему. Сергей был в главном

монастырском корпусе, когда заметил одного священника, уже в

преклонных годах, со снежно-белой бородой и длинными седыми

волосами, который соборовал больного монаха в монастырском

госпитале, очевидно, готовя того к последнему причастию.

Спустя несколько минут, когда Сергей шел обратно по коридору,

он увидел того же старика-священника. Его глаза были

сосредоточенно полуприкрыты, а рука лежала на груди другого

больного. В какой-то момент он поднял глаза и посмотрел прямо

на Сергея. Сколько длился этот взгляд, Сергей не мог сказать,

возможно, минуту, а может, долю мгновения, но Сергей замер, как

громом пораженный...

Он пришел в себя от чьего-то прикосновения. Сергей вздрогнул —

какой-то молодой послушник легонько тряс его за плечо. Он хотел

войти в больничную палату, но не мог протиснуться мимо Сергея,

застывшего в дверях. Заметив выражение лица Сергея, тот только

улыбнулся:

— Это отец Серафим, сильный наш батюшка. Не всякому дано

старчествовать, а вот он сподобился...

Сергей уже знал, что старцами называли монахов преклонного

возраста, отличавшихся мудростью и особой силой духа. Нужно

запомнить этого отца Серафима, сказал себе Сергей, чтобы при

случае расспросить его. Он достаточно стар, чтобы помнить, когда

в монастыре мог появиться тот мастер-боец, которого он искал.

Тем временем он не переставал расспрашивать и других монахов.

Правда, открыто на этом острове монахов, добровольно

удалившихся от мира зла и насилия, спрашивать о мастере- бойце

было невозможно. Поэтому, стараясь разговорить их, Сергей,

словно невзначай, вставлял:

—

Я как-то слышал об одном человеке, который жил здесь. До

того, как он обрел мир в монастыре, он был известным воином.

Кто это может быть, не знаете?

Но ответом были только удивленные взгляды монахов. Похоже, о

2

6

таком человеке здесь даже не слышали. Сам же он никак не мог

напасть на след загадочного бойца.

Время шло, лето перевалило в осень, студеные ветры снова задули

над озером, и сомнения, было утихшие, с новой силой овладели

Сергеем. Есть ли вообще на свете такой мастер? И если есть, то

где? Может, зря приехал сюда, на Валаам?

Однако не только Сергей изучал насельников монастыря — они

сами приглядывались к необычному паломнику с молодым лицом,

но седовласому и длиннобородому. До поры до времени они

только отвечали на его расспросы. Пришло время, и отвечать уже

пришлось Сергею. В один из дней к его срубу подошел молодой

монах, который представился братом Евгением.

—

Вот что отцы мне велели передать, — сказал он. — Им ведомо,

что ты прибыл как паломник, но духовная цель твоего

паломничества им не известна. Если чувствуешь в себе некое

духовное призвание, можешь пожить пока на острове. Рабочие

руки тут нужны. Так что, если не отказываешься работать, тогда

оставайся. Что решишь?

—

Я согласен, — отвечал Сергей.

Удовлетворенно кивнув, брат Евгений продолжал:

—

Оставаться тебе здесь в такую негоду ни к чему, сам

понимаешь. Пока поживи несколько дней в монастырском скиту.

Том, что в версте отсюда, через пролив...

—

Я знаю, где это, — в нетерпении перебил Сергей.

—

Ну и добре, — брат Евгений улыбнулся. Он посмотрел на

Сергея спокойными светлыми глазами. — Через неделю

возвращается на остров настоятель скита, и тогда будешь просить

у него, чтобы он лично дозволил остаться и зимовать с остальной

братией в скиту. Если откажет, тогда собирайся в дорогу. Еще

несколько недель, и по озеру совсем никакого хода не будет.

Ветер, торосы — уплыть отсюда можно будет разве что весной.

У Сергея был только один вопрос:

—

Отец, у которого мне следует испросить дозволения... как его

2

6

имя?

—

Отец Серафим.

Кивнув, монах простился, а Сергей стал собирать свои пожитки.

Убрав за собой все на поляне, где стоял его шалаш, он двинулся

вдоль скалистого берега, затем спустился по вырубленным в камне

ступеням. Далее на лодке его перевезли через пролив. Прибыл он в

скит уже совсем вечером, когда монахи после вечерней молитвы

разошлись по своим кельям. Сергей тихо прошелся по скитскому

помещению: маленькая кухня, темные коридоры, трапезная. Везде

было пусто и тихо. Лучшего места для тренировок и не сыскать,

подумалось ему.

На пятое утро после прибытия в скит Сергей во время уборки

спросил у одного из монахов, когда он сможет поговорить с отцом

Серафимом.

—

Он задержался еще на несколько дней, — ответил тот и

отправился по своим делам. Весь остаток дня Сергей провел в

работе, к которой его приставили. Когда же братия разошлась по

кельям, он решил, что может потренироваться, никого не беспокоя.

В неровном свете освещавшей коридор керосиновой лампы Сергей

постарался найти выход к трапезной, и неожиданно оказался перед

кельей отца Серафима. К своему удивлению, он обнаружил, что

дверь в келью приоткрыта. Не в силах сдержать любопытство, он

заглянул в темную келью. Она была почти пуста, если не считать

маленького стола и стула. А в углу, где обычно ставят кровать,

стоял пустой гроб.

Вздрогнув, Сергей быстро ушел от кельи.

Лишь предвещавшие скорый шторм отдаленные раскаты грома

нарушали тишину в скиту — такую глубокую, что само дыхание

Сергея казалось ему неестественно громким. Неясный свет в

помещении придавал еще больше сходства происходящему со

сном.

Сергей начал с разминки, затем перешел к отработке ударов

руками, ногами. Его удары со свистом прорезали воздух, как вдруг

2

6

он заметил в тускло освещенном дверном проеме одиноко

стоявшую фигуру со свечей в руках. Это невесть откуда взявшееся

видение заставило его вздрогнуть. Но, присмотревшись, он узнал

лицо отца Серафима. Сергей хотел обратиться к нему, но, казалось,

голос отказался его слушаться.

Глядя на неподвижную фигуру старого монаха, что наблюдал за

ним, Сергею неожиданно вспомнился изготовившийся к прыжку

снежный барс. Внезапно вспышка молнии наполнила комнату

ослепительным, жгучим светом, и вместо бледного лица монаха он

уже видел голову мертвеца — череп с жидкими пасмами белых

волос, с зияющими глазницами, смотревшими в пустоту.

Какой-то первобытный страх сжал Сергеево сердце, но тот лишь

поднял свечу повыше, и Сергей снова видел старого монаха,

строгое лицо которого освещал лишь мерцающий огонек свечи.

В следующий миг в дверях уже никого не было. Но Сергей мог

поклясться, что не видел, как монах обернулся, чтобы уйти, или

хотя бы отступил во тьму. Еще мгновение назад он был здесь — и

в следующий миг исчез. Сергей был уверен, что не слышал звука

удаляющихся шагов в коридоре.

Должно быть, я закрыл глаза или на мгновение отвернулся, —

успокоил он себя. Но в глубине души он знал, что все было не так.

Спустя несколько часов он уже накрывал на стол в трапезной, все

еще при свете керосиновой лампы. К столу сели шесть братьев, что

неотлучно были в скиту. Сергей ожидал увидеть и отца Серафима,

но его место за столом пустовало.

Когда трапеза подошла к концу, он прошептал сидевшему рядом с

ним брату Евгению:

—

Сегодня вечером я видел отца Серафима. Почему он не позвал

меня на беседу?

—

Ты видел его? Не может быть!

—

Да, он стоял в дверях трапезной.

Покачав головой, брат Евгений ответил:

—

Наверное, это был кто-то другой. Отца Серафима нет на

острове. Его ждут только к завтрему.

2

6

огда старец, как и ожидалось, на следующий день вернулся,

он первым же делом вызвал Сергея в свою маленькую келью,

К

жестом пригласил его сесть на единственный стул. Казалось, вся

фигура монаха светилась мягким, едва заметным сиянием.

Пышные белые волосы и окладистая седая борода делали его

выше. Прежде Сергею никогда не доводилось встречать людей

такой духовной силы. Он был весь охвачен чувством благоговения

и духовного трепета.

—

Отец Серафим, возвращения которого ты так ждешь, — это я,

— мягко сказал старец и улыбнулся. — Но, по-моему, мы уже

виделись... в лазарете, не так ли?

Сергей прокашлялся, с трудом справляясь с голосом:

—

Да... да, уже виделись. Рад вас снова видеть, отче. Я хочу

просить вашего позволения остаться в этом скиту на зиму.

Отец Серафим закрыл глаза, сделал глубокий медленный вдох и

оставался в таком состоянии почти минуту. Наконец он открыл

глаза и сказал:

—

Обычно у нас так не заведено, чтобы миряне надолго

оставались в скиту. Но я обдумал твою просьбу. Можешь

оставаться у нас на зиму... возможно, не только на зиму.

Заметив, что Сергей украдкой поглядывает на гроб, старец

улыбнулся и сказал:

— Это ложе служит мне постелью, но также напоминанием, что

время, отпущенное нам Богом, должно проходить в трудах и

молитве, а не в праздности.

Сергей же решил, что это был не самый подходящий момент,

чтобы расспрашивать отца Серафима о великих бойцах, которые

могли найти приют в этом монастыре.

олучив разрешение остаться среди насельников уединенного

Пскита, Сергей стал жить одной с ними жизнью, аскетической

и созерцательной, питался простой растительной пищей, выполнял

свои несложные обязанности в скиту и дальше искал человека,

который никак не хотел объявиться первым. Случай продолжить

разговор с отцом Серафимом тоже никак не выпадал. Тот часто

2

6

отлучался из скита, врачуя больных в монастырском лазарете,

принимал в монастыре монахов для духовной беседы или молился

в уединении. Но даже в те нечастые дни, когда настоятель выходил

в общую трапезную, Сергей не смел обратиться к нему с вопросом

— так было заведено, чтобы в трапезной читалось Евангелие, и

Сергей не смел нарушить тишину. А другой возможности побыть

рядом с отцом Серафимом у него просто не было.

В те же редкие случаи, когда его отправляли с поручениями на

остров, Сергей продолжал присматриваться к монахам,

расспрашивать их о воине, который так умело скрывался — или

которого здесь не было вовсе.

Прошло еще шесть недель после их первой беседы с отцом

Серафимом, когда неожиданно для себя Сергей застал его в скиту

одного. Старец стоял в общей комнате и глядел в окно, за которым

открывался заснеженный лес. Сергей неслышно, чтобы не

потревожить раздумья старца, подошел к нему. Не решаясь

заговорить первым, он посмотрел в окно и тоже застыл в

молчании, словно глядя глазами старого монаха на изумрудно-

зеленые ели, мелкий кустарник с ярко-красными ягодками,

присыпанный белым снегом...

Вздрогнув, он увидел, что монах уже удаляется.

— Отче! Отец Серафим! — окликнул он его, поразившись, как

звонко на этот раз звучал его голос.

Старый монах обернулся:

—

Да, Сережа?

—

Я все хотел спросить вас, да только не знал как. Вы ведь здесь

уже довольно давно, правда?

Монах кивнул.

—

Что ж, раз так... возможно, какое-то время назад... год или

больше... Может, вам встречался на этом острове человек,

паломник или монах, который некогда был великим бойцом?

Человек, которого можно было назвать Мастером?

Под непонимающим взглядом старого монаха Сергей внезапно

почувствовал себя полным глупцом.

2

6

—

Боец, ты говоришь? Солдат? — наконец переспросил старец. —

Я стараюсь не иметь ничего общего с такими людьми.

Извинившись, он поспешил уйти.

После этого разговора Сергей окончательно отчаялся найти на

острове того, кого так долго и упорно искал. Тем не менее весь

остаток зимы он провел в скиту, прилежно исполняя свои

обязанности и стараясь по возможности прислужиться братии.

Вместе с ними, как было заведено, дважды в день садился за стол в

трапезной, разделяя их нехитрую снедь — хлеб, овсянку, картошку

и овощи, иногда рыбу и травяной чай. По праздникам у них бывал

настоящий чай или квас, который монахи делали из черных

сухарей. Это была простая жизнь, простая и суровая, но как нельзя

лучше подходившая для созерцания и тренировок.

В один из таких спокойных дней, размышляя о своей жизни,

Сергей вдруг с раскаянием осознал, что он так и не нашел времени

написать еще одно письмо своему дяде Владимиру. Упущение тем

более непростительное, что все это время дядя так и не знал о его

судьбе, ведь Закольев уничтожил ту прощальную записку. Вполне

возможно, что и до сего дня он продолжал верить, что его

племянник погиб.

Собравшись с мыслями, он решительно взялся за перо:

УВАЖАЕМЫЙ ГОСПОДИН ДИРЕКТОР! МНЕ ДАВНО СЛЕДОВАЛО

ОТПРАВИТЬ ВАМ ЭТО ПИСЬМО С ИЗВИНЕНИЯМИ ЗА ТО, ЧТО Я

ПОКИНУЛ ШКОЛУ БЕЗ ВАШЕГО НА ТО СОГЛАСИЯ. ПРОШУ ПРОСТИТЬ

МЕНЯ И ЗА ТО, ЧТО НЕ НАШЕЛ ВРЕМЕНИ ОТПИСАТЬ ВАМ РАНЬШЕ. Я

СДЕЛАЛ, ЧТО СЧЕЛ НУЖНЫМ СДЕЛАТЬ, И НЕ ПРОШУ ЗА ЭТО

ПРОЩЕНИЯ. ПРИМИТЕ МОЮ БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ТЕПЛОТУ И

ЗАБОТУ, КОТОРЫМИ ВЫ ОКРУЖАЛИ МЕНЯ ВСЕ МОИ РАННИЕ ГОДЫ.

Я БУДУ ПОМНИТЬ ОБ ЭТОМ ВСЕГДА. И ВАС ТАКЖЕ НИКОГДА НЕ

ЗАБУДУ.

ВОЗВРАЩАЮ ВАМ В ЭТОМ ПИСЬМЕ КАРТУ, КОТОРУЮ Я, НЕ

СПРОСЯСЬ, ВЗЯЛ ИЗ ВАШЕЙ БИБЛИОТЕКИ. ОНА ПОТРЕПАНА, ЭТО

ПРАВДА, НО ОНА СОСЛУЖИЛА МНЕ ДОБРУЮ СЛУЖБУ В СВОЕ ВРЕМЯ.

ЗА ЭТО «ОДОЛЖЕНИЕ» ВАМ ТОЖЕ СПАСИБО. КАСАТЕЛЬНО ЖЕ

2

6

НОЖА, ЛОПАТКИ, КОМПАСА И ПРОЧЕГО, ЧТО Я БЕЗ СПРОСА ВЗЯЛ С

СОБОЙ, ОБЕЩАЮ ВЕРНУТЬ ИЛИ ЗАПЛАТИТЬ, КАК ТОЛЬКО

ПРЕДСТАВИТСЯ ТАКАЯ ВОЗМОЖНОСТЬ.

К СЕГОДНЯШНЕМУ ДНЮ МНЕ УЖЕ ИСПОЛНИЛОСЬ ДВАДЦАТЬ ТРИ

ГОДА. ЗА ВРЕМЯ МОИХ ДОЛГИХ СТРАНСТВИЙ ПО РОССИИ МЕНЯ НЕ

РАЗ ВЫРУЧАЛИ ВСЕ ТЕ НАВЫКИ ВЫЖИВАНИЯ, КОТОРЫМ Я БЫЛ

ОБУЧЕН

В

НЕВСКОЙ

ВОЕННОЙ

ШКОЛЕ. ВОЗМОЖНО,

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА МОЕГО УХОДА НЕ ВЫЗЫВАЮТ У ВАС НИЧЕГО,

КРОМЕ НЕГОДОВАНИЯ. НО Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ВЫ ЗНАЛИ: И

ВОСПИТАНИЮ ВАШЕМУ, И ОБУЧЕНИЮ ЕЩЕ СЛУЧИТСЯ ПОСЛУЖИТЬ

НЕКОЕМУ ВЫСШЕМУ БЛАГУ. ВАШЕ ПОЛОЖЕНИЕ ДИРЕКТОРА ШКОЛЫ

ОБЯЗЫВАЕТ МЕНЯ ОБРАЩАТЬСЯ К ВАМ С НАИБОЛЕЕ ВОЗМОЖНЫМ

ПОЧТЕНИЕМ, НО ЗНАЙТЕ — ДЛЯ МЕНЯ ВЫ ПРЕЖДЕ ВСЕГО ДЯДЯ И

ЧЛЕН СЕМЬИ. ПОСЛЕ ОТЦА ВЫ БЫЛИ ДЛЯ МЕНЯ БЛИЖЕ ВСЕХ. ОБЕ-

ЩАЮ ВСЕГДА ХРАНИТЬ ПАМЯТЬ О ВАС И ПОМИНАТЬ ВАС В СВОИХ

МОЛИТВАХ.

ВАШ ПЛЕМЯННИК СЕРГЕЙ СЕРГЕЕВИЧ

Он сложил лист и запечатал письмо свечным воском, на миг

представив себе строгое и внимательное дядино лицо. Сергей

больше не ощущал трепета и благоговения перед этим человеком,

как тогда, в детстве. Но им на смену пришла глубокая

признательность этому человеку, его доброму дядюшке,

Владимиру Борисовичу Иванову.

Этим письмом он словно закрыл долг перед какой-то частью

своего прошлого. Частью малой — долги куда большие еще ждали

своего часа.

Сергеева жизнь этими короткими студеными днями следовала

одному и тому же заведенному в скиту распорядку: работа, еда,

сон, уединение. Единственное, что он прибавил для себя к этому,

были его тренировки, тоже ставшие регулярными. Словно и не

было тех лет, что отделяли его от Невской военной школы с ее

уставом и ежедневными занятиями. Порой ему даже казалось,

будто бы он и не убегал никуда, лишь подрос и сменил одежду. С

каждым днем его уныние становилось все глубже.

2

6

Прошло уже более трех месяцев с того дня, как Сергей получил

прибежище в монастырском скиту. Временами он только качал

головой, думая о перипетиях своей судьбы. В свое время он мечтал

обрести мир и покой в военной школе, среди людей военных.

Теперь он здесь, в самом мирном и покойном месте на земле. Но

пришел сюда, чтобы найти своего воина.

Он продолжал тренироваться, хотя и тренировки тоже давно не

давали разрядки. Одни и те же движения, одни и те же приемы,

никакого развития, никакого продвижения вперед. Холод снаружи,

внутри, везде. Сергей не хотел признаваться себе самому: скоро на

Ладоге тронется лед и начнется судоходство, а с ним настанет пора

покидать монастырь. Покидать ни с чем. Эти бесплодные поиски

стоили ему еще одного года его жизни.

Но неожиданно для Сергея судьба его изменилась еще раз.

—

И ты решил?

—

Да. Это мое решение.

—

Того, что натворили эти люди, ты не в силах поправить...

—

Но я могу спасти жизнь другим, до которых они еще не

добрались.

Сергей не стал говорить, что с радостью и сам бы погиб в поединке

246

ПУТЕШЕСТВИЕ СОКРАТЕСА

с ними, чтобы соединиться со своей женой и сыном в лучшем

мире, если такой вообще существует.

—

Возможно ли это, чтобы ты послушал меня и отказался от

задуманного?

Сергей отрицательно покачал головой.

Старый монах вздохнул.

—

Хорошо, я введу тебя в тень. Я дам тебе то, что ты просишь...

Чтобы однажды пришел такой день... когда тебе захочется и того,

что я хочу тебе дать.

—

Что же это? Что вы хотите мне дать?

—

Покой.

—

Есть только одно, что может успокоить меня.

—

Смерть?

—

Их или моя. Или наша, — ответил Сергей. — И ждать больше я

не могу. Я должен найти их как можно скорее, через три месяца,

шесть, самое большее — год.

Серафим снова пристально посмотрел на Сергея.

—

Не нам устанавливать сроки, когда и чему должно случиться.

—

Вы хотите сказать: мне не стоит надеяться... что все закончится

так быстро?

Серафим утвердительно кивнул. Затем пояснил:

—

В единый миг жизнь человека может измениться. И

прикосновение благодати способно заставить любое сердце

открыться. Но порой, чтобы встретить этот миг, нужно готовиться

всю жизнь...

Серафим вдруг остановился.

—

Научиться чему-то дело нехитрое. Отучиться куда сложнее.

Если хочешь все начать заново... что ж, гляди, и вложимся с

тобой... в десяток годков.

—

Но я не могу ждать так долго!

Глаза Серафима сверкнули.

—

Да ты, должно быть, важная птица, чтобы ставить условия

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,247

самому Творцу! Откуда тебе знать, сколько и на что отпущено

времени...

Они дошли до края тропинки и повернули обратно в скит.

Пристыженный Сергей поспешил сменить тему:

—

Скажите, сколько у вас еще было учеников?

Серафим лишь улыбнулся.

—

Никто из них не просил у меня о том, чего ищешь ты.

—

Почему же тогда вы согласились? Может быть, мне следует

пройти некое посвящение?

—

Такое посвящение ты уже принял от Разина... да и от жизни

тоже, в общем-то...

—

А что вам известно о моей жизни?

—

Достаточно, чтобы принять решение.

Сергей только покачал головой. Этот старый монах продолжал

оставаться для него загадкой.

—

И вы согласны научить меня, за так, ничего не требуя взамен?

—

Хочу сразу сказать тебе... Сократес. Не думай, что мои

наставления — это знак какого-то моего особого благоволения к

тебе как к ученику. Не ты заставил меня согласиться, я подчиняюсь

Божьей воле. И делаю это по той причине... ты еще можешь

послужить некоему высшему добру, которое пока что остается

скрытым от нас обоих.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,248

кольевском отряде, и всем женщинам, которых они собрали по

пути, захотелось постоянного пристанища наподобие тех деревень,

ришло время, и большинству мужчин, что были в за-

которые в свое время оставили некоторые из них. Но на все их

уговоры у вожака был по- прежнему один ответ: «По движущейся

цели сложнее нанести удар».

Велико же было их удивление, когда однажды атаман собрал своих

. 29 .

людей вокруг костра в их временном лагере у румынской границы

и объявил торжественно:

— Будьте готовы — завтра настает наш час! Завтра мы выступаем

на север, чтобы стать там — не лагерем на этот раз, а настоящим

поселком. Давно уже я присмотрел для этого одно подходящее

местечко в лесах под Киевом. Никаких времянок больше не будет

— только настоящее жилье. И запомните мои слова, придет время

— и вы убедитесь, что мое пророчество было истинно: вскоре нас

будет так много — и женщин, и детей, — чтобы с нас началось

новое казачество. Из нашего укрытия мы будем совершать вылазки

и бить евреев, чтобы затем исчезнуть незамеченными. Не оставлять

в живых никого, будем брать в год только по одному младенцу,

достаточно юному, чтобы не мог ничего запомнить. С возрастом

станет одним из нас, таким, как мы. Придет время, и о нас будут

слагать легенды. Завтра же и выступаем, во имя Церкви и Царя!

Эту последнюю фразу, которую его люди встретили одо-

брительными возгласами, а некоторые и шашками наголо, Закольев

произнес ради тех немногих верующих, что еще оставались в его

рядах. Сам же он служил своей воле, и только ей одной.

С этого и начался поход будущего казачества, ряды которого и без

того постоянно росли, к их новой стоянке,

спрятанной в лесной чаще. Давно мужчинам не приходилось

заниматься такой работой, как валить лес и строить настоящие

дома, поэтому работа на первых порах шла тяжело. Но занятие это,

тем не менее, оказалось очень полезным для здорового духа в их

новом поселении. Женщины радовались, дети веселились, и какое-

то время никто даже не помышлял о грабежах или разбое. Это и в

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,249

самом деле было время, когда закольевский народ осел и пустил

корни. Даже неугомонный Королёв — и тот получал удовольствие

от нехитрой работы.

Вскоре после того, как со строительством домов было покончено,

Закольев поставил всех в известность, что Елена вместе с

Павлиной со всеми своими пожитками перебирается в его избу и

будет жить с ним так, как положено жить с женой по закону, и

любые поползновения в ее сторону он будет пресекать лично.

Елена беспрекословно подчинилась приказу.

То, что атаман приблизил к себе женщину и даже поселил ее рядом

с собой, совершенно не вязалось с его характером. Но Закольев,

впервые в своей жизни, испытывал нечто похожее на любовь — не

к Елене, к ребенку. Елена в его жизни значила не больше, чем

любой другой предмет обстановки в доме, еще пахнувшем свежей

живицей. И речи не было о том, чтобы он позволил ей делить с

ним ложе, — она спала на соломенном матрасе в одной комнате с

ребенком, которая так и называлась — «комната Павлины». Ей, и

еще Константину, Закольев безраздельно дарил внимание и заботу.

Как настоящий отец, он рассказывал своей дочери разные истории.

Однажды вечером, подсев на кровать к Павлине, которая уже

начала засыпать, он, словно сказку, стал рассказывать девочке о

том, как она появилась на свет.

— Жили-были в тридевятом царстве муж со своей женой, —

покачивая головой в такт своим словам, начал он. — Они были так

счастливы друг с другом, так им было хорошо, что у них родилась

прекрасная девочка, дочка. Этой дочкой была ты, ну а я — твой

папка.

—

А мамой была Елена, — подхватила Павлина.

Но Закольев нарочито грустно покачал головой.

—

Елена не настоящая мама твоя, но только ты никому об этом не

говори, обещаешь?

Павлина охотно кивнула головой. Она сама никогда не относилась

к Елене как к матери, так что отцовские слова скорее обрадовали

ее:

—

Знаю, знаю, моя настоящая мама — Шура.

250

ПУТЕШЕСТВИЕ СОКРАТЕСА

—

Еще чего! Старушка Шура тебе разве что бабушкой может

быть, но никак не мамой...

—

Так кто же тогда моя мама? — зачарованно спросила девочка.

—

Вот послушай, что тебе папка расскажет... твою настоящую

маму и мою любимую жену съел зверюга...

Павлина вздрогнула. Одним из строжайших приказов атамана

было ограждать Павлину от всего, что было связано с насилием и

жестокостью, от всякого упоминания о смерти. Тем более говорить

девочке о том, зачем его отряд время от времени выезжает из

лагеря. Она знала только, что отец и его люди время от времени

садятся на коней и едут служить какому-то человеку, которого

зовут Царь.

—

А этот зверюга... на кого он похож? — спросила она,

напуганная и зачарованная этим неожиданным открытием.

—

Зверюга этот лицом совсем как человек — примерно моего

возраста, но только волосы у него совсем белые, как у того

страшного колдуна из леса — помнишь, я тебе о нем рассказывал?

И колдун этот может причаровывать своим голосом. Сначала

околдует человека лживыми словами, а потом съест его. Убить

этого зверюгу можно, но только если не станешь слушать его, пока

он не успел заговорить и напустить на тебя свои чары.

«Папка» говорил так убедительно, его голос дрожал таким

неподдельным волнением, что Павлина взяла его ладонь и прижала

к своей щеке.

С тех пор Павлина не раз видела во сне беловолосого человека,

который сладко пел и звал ее, а она и боялась, и хотела услышать

его голос.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,251

Мужчины тем временем только пожимали плечами, не понимая,

что такое нашло на их атамана. А женщины тихо удивлялись тому,

что в человеке, которого они привыкли бояться, открылись такие

неожиданные качества. Кое-кто из них даже набрался смелости и

спросил Елену, в самом ли деле они живут как муж и жена.

Но Елена словно в рот воды набрала.

того вечера, когда сам атаман Закольев подал пример

Схозяйствования, начался период относительно спокойной

жизни в лагере. Мужчины сосредоточились прежде всего на

строительстве домов, а не на преследовании евреев. Как ни

странно, последним штрихом в этой деревенской атмосфере стало

появление в лагере собак.

Прежде во время набега на еврейские поселения Закольев не жалел

не только людей, но и их собак, кидавшихся с лаем на незваных

гостей. Но теперь он позволял забирать в свой поселок тех собак,

которые за кусок хлеба были готовы пойти вслед за новыми

хозяевами. Да и за самим атаманом не раз замечали, что он был не

прочь почесать у собаки за ушами. Ведь собаки — это идеальные

последователи, готовые лизать руку хозяину и идти за ним хоть на

край света. Совсем как послушные собаки вели себя с атаманом и

те из лагерных детей, кто был поумней остальных.

Самым маленьким из детей в поселке было позволено делать все,

что заблагорассудится: бегать и возиться, как Щенятам, — атаман

закрывал глаза на любые их шалости и проказы. Но как только они

подрастали, на них взваливали все те обязанности, которые

взрослым казались скучными или неприятными: чистить уборные

или стирать одежду в реке.

И собаки тоже отрабатывали свой кусок хлеба. Теперь не нужно

было держать постоянно часовых начеку — ни один чужак не мог

приблизиться к селению незамеченным. Собаки также загоняли

отбившихся от табуна лошадей и еще — небольшое стадо овец —

их недавнее приобретение, отнятое во время одного из налетов на

еврейское селение. Вот так и получилось, что собаки тоже стали

обитателями лагеря, охотились вместе с людьми и, вернувшись с

охоты, с напряженным вниманием наблюдали, как женщины го-

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,252

товят пищу, — в надежде, что и им перепадет случайный кусок.

Словом, все в этом необычном поселке стало как в любой другой

казацкой станице: дети бросали палки собакам, мужчины

складывали очаги в надежно построенных избах, женщины

занимались хозяйством и растили детей. Но огонь в этих очагах

было дозволено разводить только ночью или в снежную и

дождливую погоду, чтобы дым из труб не обнаружил поселка.

Было время, когда мало кто в лагере обращал внимание на то, что

атаманова страсть к скрытности росла с каждым днем, и тем более

никто не подмечал появившихся странностей в его поведении. А

тем временем они, эти его странности, становились все сильнее.

Все чаще атаману виделся Сергей Иванов, и он то и дело

вздрагивал — ему все мерещилось, что седоволосый враг

притаился за деревом или выглядывает из-за овина, или, что было

страшнее всего, приходит к нему по ночам, да так и стоит ночь

напролет в ногах его кровати.

Впрочем, чем дальше, тем очевидней становилось, что кошмары,

терзавшие Закольева по ночам, не проходят для него бесследно: у

атамана появился нервный тик, порой у него дергалась голова,

вдруг ни с того ни с сего он начинал заговариваться. Временами он

и вовсе был как не в себе — брался за какое-то дело или начинал с

кем-то говорить — и вдруг странно умолкал, только пристально

смотрел на что-то, видное лишь ему одному. Только темные круги

под глазами выдавали то, что ночные эти видения дорогого стоили

атаману.

Все больше отдаляясь от своих людей, Закольев стал считать себя

личностью трагической, страдальцем, что возвышается над

обыденной возней мелких людишек. Было время, когда он любил

окружать себя чем-то вроде свиты самых преданных сторонников.

Теперь он отдавал распоряжения почти исключительно через

Королёва, и тот, требуя беспрекословного подчинения, понемногу

превращался в полновластного хозяина лагеря.

Тем временем жизнь в лагере шла своим чередом. Вечерами, когда

мужчины возвращались с охоты — на зверей ли, на евреев ли, —

они усаживались вокруг костра и рассказывали истории о своей

молодости, просто пили, соревнуясь в тостах. Правда, в словах они

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,253

стали осторожны и когда поблизости был их предводитель, и даже

тогда, когда его не было рядом. По распоряжению Закольева того,

кто осмелится даже на словах проявить непослушание или же

выболтает месторасположение их лагеря, ожидала смертная казнь.

Впрочем, отыскать лагерь было не так просто, даже если бы кто-то

и пошел по их следу. Избы были надежно спрятаны от

посторонних глаз в лесной глуши, на хорошо укрытой поляне,

приблизительно в сотне метров от небольшой, но бурной реки.

Если же пройти лесом вниз по течению, то река эта обрывалась

водопадом, стремительно падавшим с каменистого утеса с высоты

двадцати метров, бурлящим белым вихрем разбиваясь о скалы и

каменистые отмели. Спуститься вниз по течению этой речки было

невозможно Даже на рыбацкой лодке, не говоря уже о барже или

судне, так что лучшего места для селения в стороне от торных

дорог невозможно было и придумать. До поры до времени его

обитателей никто не беспокоил.

се девять детей, что жили в лагере, — четыре девочки и пять

Вмальчишек — сразу же полюбили свой новый поселок возле

настоящего водопада. Они охотно играли среди камней на

мелководье, пока однажды один из мальчиков не подобрался

слишком близко к бурному потоку, оступился и течение в

мгновение ока снесло его на скалы внизу. Тело его даже не стали

искать.

После этого случая атаман запретил Павлине и Константину даже

приближаться к водопаду. Что же касается негодника, сказал

Закольев, который погиб на скалах, то пусть винит свою дурость.

Плакать по нему никто не будет, заключил он. О нем никто

особенно и не сожалел, за исключением разве что Шуры.

Как и другим мальчишкам его возраста, Константину нравилось

устраивать вылазки в лес, представляя себя разбойником или

охотником, или скакать верхом на лошади, когда ему позволяли.

Возиться в девчоночьей компании было ему не по нутру, даже

несмотря на умоляющие взгляды Павлины. Впрочем, он просто не

хотел признаваться себе, что и сам успел привязаться к ней за все

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,254

эти годы, что прошли с тех пор, как он впервые увидел ее еще

младенцем. И эта привязанность была одновременно причиной и

радости, и досады.

Он не забыл, как однажды Шура в первый раз поручила ему

подержать девочку на руках, пока сама занималась другим

младенцем. Павлина тогда протянула к нему ручонку и ухватилась

за рукав его шерстяной куртки. Затем она стала нежно гукать,

улыбаясь ему. Глядя в ее большие глаза, Константин словно сам

увидел мир ее глазами — как великую тайну, где не было зла и все

было возможно.

Этот сияющий миг погас так же внезапно, как и вспыхнул, когда

один из старших мальчишек, проходя мимо, походя обозвал его

«сопливой нянькой». Раздосадованный Константин постарался как

можно скорее избавиться от своей подопечной и тут же пересел

поближе к мужчинам.

А когда Павлина уже стала ходить и по-детски невнятно, но

быстро лопотала, она сама, словно привязанная, старалась не

отставать от Константина, повсюду следуя за ним на своих

крошечных ножках. Но угнаться за мальчуганом было не так-то

просто, и она только звала его: «Контин, Контин!» — она не могла

пока выговорить его имя. Придет время, и ему все равно поручат

присматривать за Павлиной.

Атаман строжайше приказал Елене следить за тем, чтобы Павлина

не водилась с другими девочками — только с мальчишками.

Одевать его дочь тоже следовало как мальчика, и еще он

распорядился, чтобы ее учили рукопашному бою старик Егорыч и

самые лучшие из его бойцов. И все же отвечали за девочку Елена с

Константином, и это была не последняя причина, почему мальчик

со временем привык относиться к ней покровительственно.

Павлина была «папкиной» любимицей, но и Константину тоже

перепадало немного атаманова внимания — хотя временами тот

смотрел на мальчишку таким странным взглядом, что тому

становилось не по себе и он едва сдерживался, чтобы не

спрятаться подальше от папкиных глаз.

Константин порой даже завидовал Павлине — тому, что она живет

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,255

в атамановой избе, окружена заботой и вниманием. Временами и

он задумывался над тем, кем были и где остались его родители. Но

особо сушить над этим голову все равно было бесполезно, так что

он приучился принимать свою жизнь такой, как есть. И все же,

если случалась возможность, Константин старался повнимательнее

прислушиваться к разговорам взрослых. Случайный обрывок

фразы мог открыть ему глаза на то, каким было его прошлое.

По вечерам мальчик частенько устраивался в углу конюшни, где

собирались выпить и поболтать мужчины. Стараясь не привлекать

к себе внимания, рисуя или что-нибудь строгая ножиком,

Константин, навострив уши, старался ни слова не пропускать из

того, что выбалтывали пьяные языки. Тем более что внимания на

него обращали не больше, чем на тех собак, что, свернувшись

колечком, устраивались рядом с ним. И мальчишке много чего

открылось из этих разговоров.

Прежде, когда он был совсем еще ребенком, ему больше всего

хотелось, чтобы и его взяли на вылазку, как взрослого. Но, когда

он услышал, как они приглушенным тоном делились

впечатлениями после этих вылазок, он уже начинал сомневаться,

что так уж этого хочет. Константин старался не думать об этом,

хотя чувствовал, что со временем ему все равно придется выбирать

— или стать одним из них, или же...

Но никакого другого выбора его юношеский опыт просто не мог

предложить. У него была только эта жизнь, другой он не знал. Все

остальное были только мечты.

рошло несколько недель, и во время одной из тренировок,

Пкогда Сергей разминался перед началом занятий, Серафим

внезапно нанес прямой удар кулаком ему в лицо. Этот удар застал

Сергея врасплох, но у него получилось уклониться — сказались

его прошлые тренировки. Следующий удар Серафима, круговой

свинг, Сергей парировал.

—

Двигайся естественно, — сказал монах. Он взял его за плечи и

стал трясти, вперед-назад. — Старайся двигаться не как солдат, а

как ребенок. Ты слишком скован. Даже во время движения

расслабляйся... всегда расслабляйся.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,256

—

Я и так расслаблен.

—

Это тебе только кажется, — возразил Серафим. — А должно не

казаться, а быть. Причем всегда.

—

Даже если схватка не на жизнь, а на смерть?

—

Тем более, — ответил тот. — Люди позволяют себя убить не

потому, что им не хватает сноровки, а чаще оттого, что понапрасну

теряют силы. Только тогда, когда ты научишься расслабляться в

момент самой жесткой атаки, расслабляться, двигаясь, ты сможешь

биться дольше и жить дольше. Поэтому практикуй расслабление

везде: на кухне, в прачечной — где бы ты ни был — и во всем, что

делаешь. Чтобы ты следовал за движением, а не оно за тобой,

понял? — Серафим умолк, и вдруг улыбнувшись, добавил: —

Наберись терпения, Сережа. У старых привычек повышенная

живучесть. Чего не скажешь о бойцах, не умеющих расслабляться.

сю следующую неделю Сергей произносил слово «рас-

Вслабляюсь» в сочетании с дыханием, сотни раз в день, делая

глубокий вдох и при выдохе сбрасывая все ненужные напряжения,

— особенно когда занимался физическим трудом или

тренировался.

—

Помни, твоя тренировка — это не просто удары руками или

ногами, — повторял Серафим. — Тренировкой может стать все,

что тебе приходится делать. Поэтому не забывай: везде и всюду —

дыхание — и расслабление — в бою и в жизни.

Не в силах сдерживать раздражение и чувствуя себя еще более

скованным, чем прежде, Сергей не выдержал:

2

ПУТЕШЕСТВИЕ СОКРАТЕСА

—

Прошу вас, Серафим, довольно напоминать мне о том, что я

должен дышать и расслабляться. Я понял, о чем речь!

—

Понимать — значит делать, — сказал Серафим в ответ.

Прогуливаясь по тропкам острова, Серафим учил Сергея делать

вдохи и выдохи под счет шагов. Наконец у Сергея стало

получаться делать вдох на двадцать шагов и выдох на столько же.

Серафим же мог дышать на десять счетов дольше — казалось, у

него не легкие, а кузнечные мехи.

Наступление новой зимы ознаменовало годовщину его пребывания

на острове и начало нового года их совместных тренировок. Они

становились все менее понятными и приносили больше

разочарования, чем успехов. Серафим не уставал распекать его:

—

Ты по-прежнему скован, Сократес, цепляешься за техники,

которые ты заучил и отработал механически тысячи раз. Но ты не

можешь предвидеть все. Настоящая схватка всякий раз — какой-то

сюрприз.

Во время этого этапа тренировок Серафим стал нападать на него в

самые неожиданные моменты. Старый монах мог стукнуть Сергея

днем и ночью, в момент, когда он меньше всего ожидал нападения,

— когда Сергей шел с поручением в монастырь по скользкой или

неровной тропе, у озера или в лесу, и иногда даже в коридорах

скита. Когда-то так делал Разин. Сергей снова стал мальчиком для

битья.

Но в отличие от Разина, старый монах не стал делать из своей

тактики загадку.

—

Каждая ситуация неповторима, Сократес, — пояснял он. — Ты

ведь не знаешь, как поведет себя твой противник. Но и он тоже не

должен знать, как ты будешь защищаться. В реальной схватке

годится все, что работает, — не важно, по правилам это или нет.

Главное — непредсказуемость. Можно ждать чего угодно. Как

правило, без неожиданностей не обходится: у твоего противника

может быть припрятано оружие или его дружки ждут в засаде.

Вроде смотришь — пьяный. Ан нет, не тут-то было, окажется

потрезвей твоего. Или в самый неожиданный момент выясняется,

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,3

что он работает быстрее тебя и к тому же сильнее физически, хотя

на первый взгляд казалось совсем наоборот. Не должно быть

никаких первых взглядов, никаких домашних заготовок, понял?

Никогда не загадывай наперед, кто и как себя поведет. Просто будь

начеку и естественно реагируй на все, что поднесет тебе любой из

моментов поединка.

—

Вы хотите сказать, что нужно двигаться, не думая? Совсем не

думая?

—

В бою думать некогда. Накануне — отчего ж не прикинуть, как

и что может быть. Но помнить: всякий план — только набросок

того, что может быть в действительности, и не терять гибкости,

поправки на текущий момент. Как бы ни повернулось, одно

остается наверняка — что-то да будет не так, как ожидалось. Так

что ничего не ожидай заранее, будь готов ко всему. Расслабься и

доверься мудрости твоего тела. У него на все найдется свой ответ.

—

Думаю, я испытывал уже нечто подобное... с Разиным.

Серафим утвердительно кивнул.

—

Испытывал, я вижу. Но теперь тебе нужно вполне овладеть

этим умением. Причем независимо от того, как ты себя чувствуешь

в данный момент — ранен ты, выбился из сил или просто у тебя

неудачный день. Это значит, что нужно отбросить всякое заранее

сложившееся мнение о твоем противнике, о том, кто он и что он.

Это самое последнее, с чем нужно выходить на бой. Что бы тебе ни

угрожало: кулак, сабля или лошадь, что галопом летит на тебя,

перед тобой встречная сила, и ты — ты движешься, ты дышишь, и

в каждой ситуации твое тело само найдет решение.

—

Легче сказать, чем сделать, — покачал головой Сергей.

Серафим улыбнулся:

—

Ты уже начал понимать, что к чему...

то началось, когда Серафим подобрал камень размером с кулак

Зи, стоя примерно в трех метрах от Сергея, сказал:

—

Лови!

Он швырнул его с такой силой, что едва не раздробил Сергею

ладонь.

—

Запомни эту боль, — сказал он. — Ее имя — сопротивление. В жизни стресс

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,4

случается тогда, когда ты сопротивляешься. То же истинно и для боя. Не важно, что в тебя летит, — если ты в жесткой

позиции, испытываешь боль. Никогда не отвечай силой на силу. Вместо этого впитывай ее в себя и используй ее. Сейчас

ты можешь научиться тому, как отступление может взять верх даже над превосходящей силой.

Серафим начал с того, что стал легонько и без предупреждения

бросать камни размером в кулак, метя Сергею в грудь.

—

Отклоняйся в сторону и плавно лови их, — сказал он. —

Сочетай движение руки со скоростью камня, чтобы вообще не

слышно было шлепка камня о ладонь...

Затем монах принес тяжелый дубовый посох и нанес им удар

Сергею в бок. Сначала он приказал Сергею принять жесткую

стойку, подобно неподвижной стене, и запомнить, что

представляет собой боль от удара. После этого Серафим велел

Сергею замахнуться на него дубиной и показал, как в последний

момент, уклонившись от дубины тем же способом, каким Сергей

гасил силу камня своей ладонью, принимать удар, сократив его

силу более чем вполовину.

—

Хорошо, если кто дубиной замахнется, — сказал Сергей. — А

если саблей? Я же не могу принять на себя сабельное лезвие.

Серафим поскреб бороду, словно задумавшись, как тут ответить.

—

А кто его знает, что тогда делать... Может, и вообще не стоит

подставляться? — Он рассмеялся. — Просто от удара уйти... Как,

по-твоему, — можно? Или нет?

сю эту неделю, и следующую неделю тоже, Серафим

Впродолжал бросать камни все быстрее и быстрее. Сергею же

следовало, отклоняясь от линии приложения силы, мягко ловить

камень, принимая его силу. Со временем он уже был способен

ловить не камни, а ножи — поначалу Серафим бросал их

медленно, затем все быстрее. Позже он научился уклоняться и

принимать в себя энергию ударов кулаком, ногой и толчков

вдобавок к ударам дубинкой, уходя от них волнообразным

движением.

—

Серафим, я ничего не имею против этих игр, — как- то раз в

порыве нетерпения воскликнул он. — Но когда же я буду готов

перейти к искусным техникам — к работе с оружием, к стилям,

имитирующим звериные, как у китайских монахов?

-— Для начала усвой, — сказал Серафим, — что нет искусных

техник; есть только искусное движение. В подражании тигру,

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,5

обезьяне или дракону есть своя завораживающая красота, не стану

спорить. Но я стремлюсь к тому, чтобы ты стал самым опасным животным из всех —

человеко-зверем, который вооружен одновременно инстинктом и разумом. Самое твое мощное оружие — голова, понял?

А те, кто полагаются только на силу, побиваются разумом, гибкостью, неожиданными и обманными движениями.

начале осени, когда холодные ветра снова стали продувать

Востров, Серафим подвел Сергея к краю гранитной скалы. Под

ней, разбиваясь у ее подножья в двадцати метрах внизу, кипели

серые волны озера.

—

Стань спиной к воде так, чтобы твои каблуки были у самого

края скалы, — велел он. — Порой может случиться так, что тебе

придется драться на краю пропасти — на мосту или, скажем, на

такой вот скале. В тот миг, когда в тебе начинает подниматься

страх и ты начинаешь напрягаться — именно в такой момент тебе

нужно стать мягким, дышать, впитывать и уклоняться. Если

будешь напрягаться — мигом полетишь в пропасть.

Сергей глянул вниз и тут же отшатнулся.

—

А что, если я...

—

Не думаю, что ты разобьешься насмерть, — сказал Серафим. —

Но будет... неприятно будет.

Они заняли позицию, и Серафим, сначала легонько, стал толкать

его, а Сергей податливо отводил тело под его толчками. Серафим

продолжал, толкая правое плечо, затем левое, бедра, торс. Сергей

податливо принимал толчки, сохраняя равновесие по мере того,

как они становились все мощнее.

Он продолжал отклоняться и тогда, когда Серафим стал легонько

толкать его не ладонью, а кончиком ножа. Наконец Серафим

сказал:

—

Повернись ко мне спиной.

И Сергей послушно стал лицом к волнам, бушевавшим внизу.

Толкающая рука была больше не видна, теперь он мог только

чувствовать сами толчки, и мгновенно реагировать на нажим.

Секунда напряжения — и он свалился бы за край пропасти...

Серафим начал очень легко, почти без давления, все это время

мягко напоминая Сергею:

—

Страх — это прекрасный слуга... но отвратительный хозяин...

страх создает напряжение... так что дыши и расслабься... тело не

ЧАСТЬ ПЯТАЯ. МОНАСТЫРСКИЙ ОСТРОВ

,6

должно напрягаться в ответ на страх... Тебе просто нужно

натренироваться реагировать на страх по-другому...

Глядя на пенистые брызги внизу, Сергею даже пришлось

напомнить себе, ради чего он решился на эти тренировки. А толчки

Серафима в это время становились все сильнее, постепенно

переходя в медленные удары. Дальше был нож — укол лезвием,

еще один, сильнее, глубже... но пока Сергей оставался

податливым, подобно воде...

Внезапно Серафим нанес ему сильный удар кулаком в лопатку — к

такому удару Сергей совсем не был готов. Не успев даже

вскрикнуть от неожиданности, он полетел вниз.

В какой-то тошнотворный момент все закружилось у него перед

глазами... затем сработали инстинкты и он выровнял тело

вертикально, сделав взмах руками и ногами, успев прижать их к

телу за секунду до того, как с шумом врезаться в воду.

Удар прошелся по всему телу, через ноги, бедра, спину и шею.

Затем была тишина и ледяная вода. Его желудок сдавило спазмом

— было такое ощущение, словно кто-то ударил его в пах.

Рванувшись наверх, к воздуху и свету, он с судорожным вздохом

вынырнул на поверхность, чтобы услышать шум волн,

разбивавшихся о скалы, и крики чаек. Взглянув наверх, он увидел

маленькую фигурку Серафима где-то далеко над собой. Тот

жестом указывал ему плыть вправо. Он поплыл в ту сторону. Как

оказалось, там был небольшой пляж — как раз вовремя, потому

что он уже не чувствовал ни ног, ни рук. Бегом взбираясь назад, к

Серафиму, он старался не думать, сколько еще времени придется

провести за такой учебой.

рошла неделя. Сергей как раз делал разминку, когда Серафим

Пнанес ему внезапный удар ножом. Этот удар обрушился на

него словно из ниоткуда. Еще мгновение назад Серафим улыбался,

спокойно стоя с пустыми руками. А 6 следующий миг лезвие