"Фантастика 2026-51". Книги 1-19

Глава 1.

28 июня 1659 года, окрестности города Конотопа.

... - Карабины готовь!

Семён кое-как отцепил собственное оружие от перевязи. С началом вражеской атаки время для него словно бы замедлилось - да и самому рейтару казалось, что он видит разгорающуюся битву словно бы со стороны, и что все происходит как бы и не с ним... Однако крик капрала, вторящего вслед за капитаном, привёл рейтара в чувство - но одновременно с тем его охватил и ужас. Смертный ужас, а вовсе не какой-то рядовой страх! Руки онемели, пальцы дрожали и не слушались - и потому отцепить карабин от перевязи лёгким, привычным движением рейтар не смог... А сдвинуть лядунку на грудь Орлов так и вовсе забыл!

- Целься...

Затяжной крик Гаврилова пронёсся по всей цепочке рейтар, повторяемый множеством капралов и офицеров. Поспешно взведя курок, Семён как можно плотнее вдавил приклад карабина в плечо, направив дуло в сторону врага. Целился он по стволу и небольшому выступу-мушке - взяв чуть ниже груди стремительно приближающихся татарских лошадей... При выстреле ствол карабина обязательно задерет, и круглая пуля должна устремиться именно во вражеских всадников! Скачущих столь плотно, что нет никаких сомнений - пуля попадёт в цель. Главное, правильно выбрать высоту прицела...

- Пали!!!

Семён послушно потянул спусковой крючок - стараясь сделать это простое действие без всякого рывка...

И отчаянно надеясь, что его выстрел не пропадёт даром!

Утром того же дня.

Рейтар четвёртой роты Семён Орлов с присущей ему крестьянской старательностью и усердием правил тяжёлый и крепко ржавый палаш. Семён неспешно работал точильным камнем - с видимым удовольствием возвращая грозную красоту лишь слегка изогнутому у рукояти клинку, заточенному с двух сторон... Непривычная для казаков и детей боярских форма оружия и стала причиной долгожданной покупки. Черкас из отряда Ивана Беспалого не стал ломить цену за давний трофей, взятый с мёртвого ляха уже больше года тому назад! Возил в обозе про запас, а тут-то Семён и подвернулся...

Рейтар ненадолго прервался, взвесив в правой руке клинок, поднял его над головой, подставив солнечным лучам - после чего сделал им пару пробных взмахов. Хорош! Тяжёлый - но под руку молодого, крепкого парня, привычного к тяжёлому труду на земле, ведь самое оно. Пусть даже и гарда открыта, не защищает кисти... Всё равно ведь не обучен Семён искусству боя на саблях - это детей боярских и дворян сызмальства учат правильно рубить ими, парировать, ставить блоки. Ну, а заодно и всяким хитростям - как подцепить, к примеру, ногу противника обратной стороной елмани, "возвращая" саблю после неудачного рубящего удара... Или как легонько ударить по самой кисти, обезоруживая противника!

Семён же пока мог лишь издали наблюдать за тем, как упражняются на саблях "старые" рейтары полка - или новики, поверстанные из беспоместных детей боярских... Но ведь и те, и другие смотрели на вчерашних черносошных крестьян с изрядным презрением - и разговаривали с ними через губу, словно с какими холопами.

Будто сами крестьяне, поверстанные в рейтарский полк барона Анца Георга Фанстробеля, рвались в солдаты! Для "даточных людей" воинская служба ведь пожизненна...

А все потому, что затянулась война - ой как затянулась война, вроде и счастливо начавшаяся для русского войска в Малороссии! Но вот уже долгие пять лет здесь щедро льётся русская кровь... Как, впрочем, и польская, и литовская, и казачья.

С черкасами вообще все непросто. Вроде и единоверцы, и братья по крови... А при царе Иоанне Грозном первый атаман запорожских казаков "Байда" (князь Димитрий Вишневецкий) так и вовсе перешёл на службу к московскому государю со всей Сечью! И честно воевал против турок да татар... Но после казни Байды в Стамбуле ляхи сумели разделить черкасов; казаков натравили на московские владения - и те сожгли Стародуб. Тут-то и началось... Ляхи всеми силами притесняли черкасов в мирное время - ввели церковную унию, приняли крошечный реестр, стараясь прочих казаков обратить в холопы, запрещали им ходить на турок да татар. Но если вдруг какая война с Москвой или с турками - и тут же ляхи с казаками заигрывают, казакам обещают, казакам что-то жалуют... Кончилась война - и все обещания забываются, а малороссов притесняют с новой силой.

Не один и не два раза последние поднимали восстания, что ляхи неизменно подавляли силой оружия - либо хитростью да предательством, выманивая казацких вожаков на переговоры, а уж там... В пытках да различных казнях ляхи большие умельцы! Но очередное восстание ни силой оружия, ни предательством подавить не удалось - поднял его славный гетман Богдан Хмельницкий, много раз громивший ляхов в честном бою! Правда, пока побеждал, гетман и не думал идти под руку московского царя, а вот когда припекло...

Впрочем, много ли о том знал сам Семён Орлов, бывший крестьянин рязанский - да новоиспеченный рейтар? О притеснениях малороссов слыхать ему доводилось - но ведь те черкасы, кому совсем невмоготу приходилось, могли же уйти на Слобожанщину! Да, московские государи выделяли им земли за пределами Белгородской засечной черты - зато не закрепощали, и вообще не облагали никакими налогами. Более того, казакам разрешалось винокурение, им сохранялось самоуправление - да и оружия никто не отнимал! Наоборот, помогали черкасам - в том числе отстроить новые крепости вроде Харькова, Сумы, Суджи, Ахтырки... А что черкасы на Слобожанщине первыми встречали набеги крымских да ногайских татар? Так они хотя бы опирались на Белгородскую линию и могли получить помощь русских гарнизонов. В Малороссии же казакам ляхи вообще не помогали - разве что татары налетали на самих панов...

Зато на Рязанской земле, откуда родом Семён, черкасов хорошо помнят по зверствам "лисовчиков", не оставлявших в живых ни млада, ни старика! Да по разорению рязанщины казаками гетмана Сагайдачного, шедшего на Москву от порубежного Ельца...

К слову сказать, отец Семена как-то упоминал, что в Ельце могла жить их дальняя родня. Но уж очень дальняя - предки, то ли мещерские, то ли рязанские казаки у них были общие. А вот дальше пути разошлись - кто-то ушёл казаковать на вольный Дон, другие выбились в детей боярских. Ну а третьих, оставшихся на родной земле, объявили крестьянами - пусть и "черносошенными", то есть лично свободными и со своей землёй. Однако личная свобода предполагает и повинности, вроде "даточной"...

Служба в государевом войске - она ведь пожизненная! Да и потом - ну сколько жизни отмерено простому мужику, коли брань с ляхами длится вот уже пятый год? Ведь не от хорошей же жизни вчерашних крестьян верстают в солдаты, включая и славные рейтарские полки! Значит, или потери даже среди хорошо защищённых прочным доспехом конных рейтар столь велики, что их невозможно закрыть за счёт дворян и детей боярских... Или же столь тяжела эта война, что число рейтарский полков пришлось очень спешно увеличивать.

А что самое поганое, "двоякость" черкасов, изменчивость их натуры в полной мере проявили себя в новой войне с панами. Ведь когда государь Алексей Михайлович внял мольбам Хмельницкого и взял Малую Русь под свою руку, царю присягнули "всей землёй"! Но стоило умереть славному гетману, как тотчас случился среди казаков раскол... Гетманскую булаву хитростью перехватил Иван Выговский, некогда и сам сражавшийся на стороне ляхов против черкасов! И если правобережные казачьи полковники нового гетмана приняли, то в Полтаве против него поднялись запорожцы и местные казаки... Гетман подавил восстание с помощью крымских татар - оплатив помощь поганых "живым товаром": людоловы-крымчаки увели тысячи детей и женщин за Перекоп, разграбив все на своём пути...

После Выговский изменил царю в открытую, переметнувшись на сторону ляхов - да ещё и присягнул крымскому хану для верности! И уже с помощью извечных ворогов Московского царства ударил по русским гарнизонам, осадил Киев... Злая насмешка - новоиспеченный гетман все же пытался как-то укрепить позиции казаков и малороссов в Речи Посполитой. И помимо королевства Польского и княжества Литовского он предложил выделить в составе "Республики" также "Великое княжество Русское", заодно назначив себя "великим" князем... Но ляхи вновь обвели наивного казака вокруг пальца: король Ян Казимир договор подписал - да польский сейм его не утвердил!

Впрочем, Семён Орлов про коварство ляхов, обманувших гетмана, ничего не знал. Его ведь и поверстали-то в рейтары сравнительно недавно, всего с полгода тому назад... Вместо прочной вороненой кирасы крестьянину выдали трофейный литовский пансырь-кольчугу, вместо шлема-шишака - лёгкую мисюрку. Хоть небольшого и не очень резвого мерина Огонька (потому как рыжевого отлива его шерстка) честно выделили Семёну! Но всей ратной збруи - лишь единственный карабин с кремниевым замком... Ни пары обязательных для рейтара пистолей - ни, что самое обидное, клинка.

Пистоли-то ладно. Московским рейтарам редко приходится встречаться в бою с неподвижными пикинерами - все чаще с лёгкой татарской или литовской конницей. А ордынцы как налетят, так тучей стрел издали засыпят - из пистоля же наверняка попадёшь в ворога только с нескольких шагов... Вот карабин другое дело - из кавалерийского карабина степняка можно достать прежде, чем тот стрелу на тетиву наложит!

Одно плохо - карабин однозарядный. И пусть замок у него и кремниевый, куда более удобный и простой, чем колесцовый или фитильный, но одним карабином ведь много не навоююешь... Другое дело добрый клинок!

Семён не шибко-то и рвался в солдаты. Но молодой мужичок, не успевший обзавестись собственной семьёй, подходил на роль рейтара лучше прочих... Благо, что о престарелых родителях есть кому позаботиться - старшие братья хоть и поставили собственные избы, но живут с отцом и матерью в одном селе. У Ивана так и вовсе собственный сынок зимой народился... Да и Семён ведь предпочёл бы прожить тихую и мирную жизнь на родной земле, жениться на милой его сердцу любушке-Настене, дать жизнь паре сынов да дочкам...

Но сложилось как сложилось. Орлов не роптал на свою участь, не гневил Бога зряшными обидами - и вместо того, чтобы сокрушаться о злой судьбинушке, старался радоваться пусть даже небольшим мелочам. Старался увидеть хоть что-то хорошее в солдатской жизни! Так вот, с детства обожавший былины о богатырях (особливо же о земляке Илье Муромце), Семён испытал истинно мальчишеский восторг при виде доставшейся ему кольчуги. А теперь вот сподобился купить и палаш, больно смахивающий на настоящий меч...

Рейтарские роты ведь до войны собирали из детей боярских да дворян - а у последних худо-бедно сабелька всегда при себе имелась. Вот и повелели рейтарам брать с собой родовые клинки... Потому-то большинство солдат полка и щеголяют кривыми степняцкими сабельками. Но что та лёгкая сабелька супротив палаша?! Он весит куда больше - и при случае провалит блок лёгкого татарского клинка! А кроме того, им вполне можно и колоть прямым выпадом...

Даже нужно!

Семён вновь прервал свою работу - и пружинисто встав с телеги, пару раз от души рубанул по воздуху, пытаясь примериться к оружию, привыкнуть к его весу. Конечно, стоило бы поучиться владеть "мечом" - да одна беда: гонявший крестьянское пополнение до седьмого пота полковник Фанстробель напирал на обучение искусству верховой езды да владению карабином. Рейтар ведь не просто должен уметь верхом ездить - это черносошенный крестьянин Семён Орлов умел сызмальства (что, кстати, стало одной из причин становления его именно рейтаром). Нет, "чёрные всадники" должны уметь также держать равнение в конном строю как на марше, так и в атаке или в отступление, при повороте - или во время "кароколи". Должны уметь держать дистанцию - и в точности выполнять в бою все приказы! В том числе и те, что играет трубач... Это не говоря уже о владении карабином, изготовить который к бою (а уж тем более прицелиться из него и попасть!) есть отдельная наука.

Да, полковник без устали гонял "новиков" - но вот владение клинком по мнению барона, в число обязательных навыков рейтар не входило. А все потому, что дети боярские сызмальства владели саблями - а крестьяне их и вовсе не получили! Но Семён... Для Орлова именно меч был символом настоящего воина - и он купил клинок у черкаса с первого же жалования. Пусть казак наверняка задрал цену, да и оружие досталось Семёну не в лучшем качестве... Но поправить палаш, убрать ржавчину, хорошенько наточить! И будет у Семёна настоящий меч на зависть дерущим нос детям боярским... А рубиться его научит тот самый казак, продавший ему палаш. Никола Ерш - потому как ершистый, задиристый... Не откажет черкас - за оставшиеся от жалования монеты точно не откажет!

Довольный собственной смекалкой Семён вновь начал орудовать точильным камнем, даже не смотря по сторонам. Да и что смотреть? Летний пейзаж давно знакомый, и за последние седьмицы червеня ничего не изменилось. Вон виднеются впереди валы Конотопа - малоросской крепости, занятой казаками полковника Гуленицкого, преданного лично Выговскому. А вокруг самого рейтара - лагерь войска, вернее "полка" князя Трубецкого. Но конечно, не такого полка, каким командует барон Фанстробель - вернее уж сказать, что целое войско! Как в старину, когда множество боярских да княжеских дружин составляли "большой" полк или "полк" правой аль левой руки... Ну, как на Куликовом поле.

Всего же вокруг Конотопа возведено три больших осадных лагеря - князей Трубецкого, Куракина да Ромодановского. Царь Алексей Михайлович отправил на изменника Выговского большую рать - вот только нет у старшего его воеводы, князя Трубецкого, больших осадных пушек. А без них крепости не взять... Князь было бросил стрельцов да казаков на первый штурм - но ничего не добился, зазря только людей потерял. Впрочем, Алексей Никитич напрасно жертвовать солдатами не спешит - и после первой неудачи воевода начал правильную осаду, закрыв осадными лагерями все дороги, ведущие в Конотоп. Да промеж лагерей пустил конные разъезды, чтобы гонцов мятежных черкасов успевали перехватить... Заодно князь успел осадить и захватить несколько крепостиц поменьше Конотопа. К одной из них, Борзне, ходили даже рейтары Фанстробеля! Но рейтары князю Ромодановскому, быстро и с малыми потерями взявшего казачий острог, при штурме так и не потребовались...

Вот и выходит, что служит Семён уже больше полугода - а в настоящем деле покуда не был. Но солдат он старательный, неглупый, по крестьянски трудолюбивый - да и сметливый от природы, чего уж там... У капрала Гаврилова на хорошем счету опять же. На земле горбатиться не приходится, пропитание за казенный кошт! Да и жалование вроде немалое, хотя и задерживают... Не столь уж и плоха жизнь солдата!

Заигравший вдруг сигнал тревоги заставил Семена подскочить на месте и тревожно осмотреться: неужто черкасы Гуленицкого окончательно потеряли голову от безнадеги да голода, и пошли на прорыв из Конотопа?! Да нет вроде, ворота крепости закрыты...

- Облачайся в броню, Орлов! Татары крымские на дозоры напали, сам Выговский к Конотопу идёт!

Семён с недоверием воззрился вслед Микитке Иванову - пронырливому, вездесущему и всезнающему рейтару, поверстанному в солдаты из одного с ним села. Но вслух ничего не сказал, а принялся хоть и спешно, но без лишней суеты облачаться в броню - лежащую тут же, на обозной телеге...

Глава 2.

Облачившись в броню, Семён принялся спешно заряжать карабин - в бою ведь когда доведётся? Впрочем, в кожаной лядунке цельных четырнадцать пороховых зарядов... Но зарядить карабин - дело небыстрое; очень важно правильно подготовить "замок". Семён придирчиво осмотрел курок с зажатым в нем камнем-кремнием, открыл "полку", насыпал на неё немного пороха у самого затравочного отверстия, закрыл полку.... Теперь засыпать в ствол пороха из футляра-зарядца, утрамбовать его шомполом, забить в ствол пулю - и снова забить её шомполом, к пороху. Ну, а затем черёд пыжа, тугого валика из войлока, что также трубется забить шомполом - причём крепко-накрепко забить в ствол! Так, чтобы ни пуля, ни порох не вывалились из карабина, во время конного марша пристегнутого к перевязи и носимого за спиной...

Все. Осталось "взвести" курок, оттянув его до упора назад - и тогда при нажатии спускового крючка камень-кресало ударит по пластинке-огниву (составляющему единое целое с пороховой полкой), высекая искру. Та запалит порох на "полке" - а следом, через затравочное отверстие, и забитый в ствол заряд... Сложно? Сложновато, конечно, но Семён видел у "старых" рейтар пистоли с колесцовыми замками - и остался весьма доволен своим оружием. Ибо если потерять ключ к колесцовому замку пистоля, последний уже не взвести... Это не говоря уже о том, что некоторые дрануны (стрельцы, разъезжающие на лошадях) по-прежнему вооружены устаревшими фитильными пищалями!

Впрочем, самое главное - пока Семён выполнял ставшие уже привычными ему действия по заряжению карабина, он успел немного успокоиться, прийти в себя. Шутка ли - враг большой силой идёт на битву! Вон, Микитка говорит, что Выговский объявился вместе с крымскими татарами... Нет, когда царская рать шла войной на мятежного гетмана, Орлов внутренне готовился к сече. Но за время продолжительной осады Конотопа новоиспеченный рейтар уже успел крепко привыкнуть к размеренной, едва ли не "мирной" осаде града... И вот, теперь уже сам гетман идёт на русскую рать с крымчаками и ляхами!

А значит, сечи не избежать...

К слову сказать, ожидания Семёна оправдались в полной мере. Раздражающая недавнего крестьянина суета (Орлов-то с младых ногтей привык к основательности, неспешности и размеренности труда землепашца) охватила весь лагерь князя Трубецкого. Понукающие возгласы младших и старших командиров, собирающих солдат, какафония сигнальных труб, отыгрывающих команды для каждого шквадрона (а то и роты!), вопли самих служивых, отчаянно зовущих товарищей и соратников... Орлов почувствовал даже гордость за свой полк - не зря барон Фанстробель гонял своих рейтар до седьмого пота, особливо же пополнение! Его шквадроны покинули расположение лагеря первыми, поротно строясь за оборонительным кольцом гуляй-города. Таким образом, они опередили как драгунские приказы, так и рейтарский полк Венедикта Андреевича Змеева - между прочим, отличившийся в бою со свеями под Гдовом!

Чем рейтары, служащие под началом Змеева, особенно гордились... Как, впрочем, и тем, что в их полку не было новобранцев из числа даточных людей. Но поди же - утерли "сивопалые" нос детям боярским да дворянами! Как и рейтарам немца Вилима Джонстона, выведшего своих солдат последними.

Н-да, утерли нос - что немного подняло общий настрой Орлова... Да и в чистом поле ведь дышится вольнее! Вот только не оставляет Семена неприятное, сосущее изнутри чувство, подрывающее его уверенность и боевой дух. Вроде всё и так - подняли по тревоге все три лагеря, и каждый покидают уже стройные ряды русских всадников, строящихся отдельными полками. Великая сила, многие сотни - да что там сотни, тысячи всадников! Да все одно же есть ощущение какой-то неправильности, что ли... Впрочем, разве ему, неграмотному крестьянину, думать сейчас о решениях воевод-князей в грядущей сече? Ему ведь просто не хочется в бой, потому как страшно...

Но вот уже и заиграла ротная труба, отдавая команду "вперёд". Да не только в роте Орлова, а во всех рейтарских шквадронах; полк Фанстробеля дружно и по команде потянулся вперёд - а за ним стронулись с места полки Змеева и Джонстона; драгуны же остались подле лагеря. Оно и правильно - конная "пехота" в кавалерийском строю сражаться не умеет, драгуны перед боем должны спешиться... А князь Трубецкой, по всей видимости, решил отбросить подошедших татар сильным ударом своей кавалерии! Потому и бросает в бой именно рейтар, привычных драться с крымчаками...

Впрочем, не только рейтар - так, от лагеря князя Ромодановского отделилась также "копейная" шквадрона. Всадники последнего, облаченные в рейтарскую броню, вооружены не карабинами, а длинными копьями и парой пистолей... Ну и саблями для ближнего боя. Шквадрона насчитывает свыше двухсот всадников - и с началом сечи выходит вперёд рейтар, беря короткий разгон для тарана единой линией!

Также от полка князя Ромодановского к полкам Фанстробеля и Змеева присоединились рейтары полковника Фангалена - а затем "чёрных всадников" догнали конные ратники из лагеря князя Куракина. Дети боярские да служивые касимовские татары, что двинулись сразу в голову колонны всадников - а также большой отряд запорожских казаков наказного гетмана Беспалого. Почитай - все конные черкасы! Последние правда, сильны как раз в пешем строю - но и всадники их в сече точно не будут лишними...

Почитай, большая часть всей русской конницы двинулась навстречу татарам!

Видя столь сильное войско, Семён невольно приободрился - а следующий подле него Микитка довольно осклабился:

- Всё, конец пану гетману! Татар отгоним, а там и с конными хоругвями ляхов сойдёмся! Наши конные копейщики гусарам их не уступят - а сила-то явно на нашей стороне. Сколько битые черкасами, царскими полками да свеями паны могли дать ратников предателю? Повсему видать, что немного... А уж про казаков и говорить нечего. Выговский их силой собрал, угрозами, что семьи казачьи извечным ворогам, татарам крымским в полон отдаст. А как мы поганых да ляхов погоним, так черкасы правобережные сами перейдут на нашу сторону...

Семён, не спеша перебивать товарища, выслушал до конца, лишь покачав головой:

- Твои слова да Богу услышать... А где, говоришь, на дозоры наши татарва напоролась?

Иванов легоньно пожал плечами:

- Говорят, что у Сосновки, сразу за рекой. Деревня у брода, помнишь?

- Помню...

На цельную версту (а то и поболе!) вытянулась огромная колонна конных ратников русского царя; в полном порядке миновала она брод у Сосновки - а там уже показались и крымчаки... Касимовские служивые татары, следующие в голове колонны, начали с ними перестреливаться; и те и другие ведь конные лучники, одна манера боя, да и кровь одна! Корень так уж точно... Но касимовские татары давно уже приняли руку русских царей и мало-помалу обжились в их владениях - а что прежнее родство? Так давно уже разошлись пути давних родичей...

Впрочем, перестрелка лучников лишь скрыла приближение к крымчакам рейтар полковника Фангалена. И по сигналу командующего русской конницей князя Семена Пожарского (двоюродного племянника Дмитрия Михайловича, героя Смуты), касимовские татары подались в стороны... А приблизившиеся к врагу рейтары дали густой слитный залп из карабинов! Сотни крымчаков лишились живота в един миг - а густое облако порохового дыма скрыло от глаз врага стремительный рывок "копейного" шквадрона... Всадники последнего бросили в тяжёлый галоп лучших, самых мощных и быстрых в стремительном разгоне коней - и протаранили не успевших бежать поганых, сминая и стаптывая всех, кто окажется на их пути!

Следом за шквадроном устремились в атаку и дети боярмкие, и казаки, и вся масса железных рейтарских полков. Драгуны из числа немецких наёмников Выговского, не успев дать ни единого залпа, развернули лошадей вслед за крымскими татарами, надеясь сохранить свои жизни... Да и крымчаки, опрокинутые стремительным натиском русских копейщиков, бросились стремглав бежать, надеясь спастись!

И князь Пожарский погнал их, погнал, не позволяя прийти в себя и опомниться, оторваться от преследования... Погнал в сторону Пустой Торговцицы, через гать и болото - где большая часть русской конницы вынужденно замедлилась. Да и колонна её заметно сузилась во время преследования...

Но ведь не отстают сотни служивых детей боярских от извечных своих врагов, крымских степняков! Мёртвой хваткой вцепились они в хвост татарской рати, словно ловчие псы, загоняющие волчью стаю... Без устали рубя оторвавшихся, замедлившихся всадников - да расстреливая татар в спину из собственных луков и пистолей!

Семён же Орлов, чей полк так и не успел вступить в бой, беспокоился лишь за Огонька, вынужденного нести всадника в какой-никакой броне, да ещё и участвовать в преследовании. Крепкий и нестарый ещё меринок явно степных пород, его верный конь все же порядком устал - и Семён буквально почуял, что верный друг вскоре захрипит, начнёт жевать удила с пеной на губах... А там ведь и недолго скакуну пасть. И где тогда искать замену? Тем более, что с Огоньком как-то сошлись же, сроднились...

Татары в конце-концов сумели оторваться, выбравшись на открытую местность. Впрочем, оторвались они лишь для того, чтобы собраться воедино, дав короткий отдых лошадям на довольно обширном поле - окруженном, впрочем, лесом с трех сторон, и заболоченной местностью с четвёртой. Дети боярские да казаки запорожские тотчас устремились на крымчаков, запертых в ловушке! А Семён Орлов, чей полк только-только покинул гать, неотрыно следуя за рейтарами Фангалена, вдруг подумал, что последняя словно узкое горлышко какого кувшина ведёт в открывшуюся его глазам долину... Неприятно кольнула его эта мысль - но тотчас запела ротная труба, подавая команду выровнять ряды! Что рейтары полковника Фанстробеля и принялись спешно выполнять, смещаясь на левое крыло русской кавалерии.

...Татары показались из леса внезапно. До поры они прятались на его опушке, где деревья растут не столь густо; возможно, поганые даже ухитрились очистить её от подлеска. Да ведь и в тени деревьев многочисленных всадников поначалу было не разглядеть... Но вдруг загремели барабаны - и огромная масса конницы рванула вдруг навстречу русским всадникам! Причём не пытаясь вступить в перестрелку по степняцкому обычаю (хотя на сближение крымчаки конечно стреляли) - но прежде всего давя массой всадников... Во много раз превосходящей числом русские полки!

Дети боярские и запорожцы Беспалого мгновенно оказались связаны боем; не успели толком встретить врага рейтары Фангалена и Джонстона. Командиры их просто растерялись - и вместо слитного, убийственного в упор залпа карабинов и пистолей татар встретили лишь хаотичные, не очень частые выстрелы... Однако же не растерялся полковник Фанстробель: заиграла полковая труба - и вторя её сигналу, подали команду развернуться фронтом к врагу и прочие ротные трубачи. Так получилось, что полк Фанстробеля встретил не главные силы хана Мехмед-Гирея, а встал на пути конницы Карач-бея, заходящей с левого крыла...

- Карабины готовь!

Семён кое-как отцепил собственное оружие от перевязи. С началом вражеской атаки время для него словно бы замедлилось - да и самому рейтару казалось, что он видит разгорающуюся битву словно бы со стороны, и что все происходит как бы и не с ним... Однако крик капрала, вторящего вслед за капитаном, привёл рейтара в чувство - но одновременно с тем его охватил и ужас. Смертный ужас, а вовсе не какой-то рядовой страх! Руки онемели, пальцы дрожали и не слушались - и потому отцепить карабин от перевязи лёгким, привычным движением рейтар не смог... А сдвинуть лядунку на грудь Орлов так и вовсе забыл!

- Целься...

Затяжной крик Гаврилова пронёсся по всей цепочке рейтар, повторяемый множеством капралов и офицеров. Поспешно взведя курок, Семён как можно плотнее вдавил приклад карабина в плечо, направив дуло в сторону врага. Целился он по стволу и небольшому выступу-мушке - взяв чуть ниже груди стремительно приближающихся татарских лошадей... При выстреле ствол карабина обязательно задерет, и круглая пуля должна устремиться именно во вражеских всадников! Скачущих столь плотно, что нет никаких сомнений - пуля попадёт в цель. Главное, правильно выбрать высоту прицела...

- Пали!!!

Семён послушно потянул спусковой крючок - стараясь сделать это простое действие без всякого рывка...

И отчаянно надеясь, что его выстрел не пропадёт даром!

Впрочем, результат его рейтар все равно не мог видеть - Орлов зажмурился, как только курок пошёл вниз, высекая искру... Ведь иначе вспышка пороха на полке могла его ослепить - а то и вовсе обожгла бы правый глаз.

Но как же громко грянул выстрел родного карабина! Слившийся в единый, оглушительный залп рейтар Фанстробеля...

Отдача толкнула карабин в плечо вроде бы и не столь сильно - и тут же Семён рванул шомпол, надеясь все же успеть перезарядить оружие! Но парой мгновений спустя левую щеку его вдруг что-то обожгло, дёрнулся и отчаянно заржал Огонек - а слева коротко свистнуло, и тут же послышался жуткий булькающий хрип... И только когда пороховое облако, окутавшее ряды рейтар после залпа чуть рассеялось, только тогда до Орлова дошло, что свистят густо летящие в них стрелы. А заодно и увидел, что хрипит дружок его, Иванов Микитка - отчаянно выпучивший глаза и тянущий в сторону Семена правую руку.

Левой же он закрыл густо кровоточащее горло, пробитое навылет степняцкой стрелой...

Зрелище было столь пушающим и одновременно отталкивающим, что Семён невольно послал отчаянно ржащего Огонька вперёд, нарушая единый строй полка... Впрочем, стоило ему обескураженно оглянуться, как Орлов тут же понял - рейтары, успевшие дать единственный залп по накатывающим на них татарам, уже на четверть выбиты густо летящими стрелами... И ведь бьют поганые навесом так, чтобы точно накрыть линию "чёрных всадников" Фанстробеля!

Осознав это, Семён вновь ударил пятками по конским бокам, надеясь вырваться из-под смертоносного града стрел. Плохо слушающийся, раненый срезнем мерин все же пошёл вперёд - а Орлов выпустил шомпол из правой руки. Перезарядить карабин не успеть - татары уже слишком близко, и приближающиеся степняки оголили клинки!

Страх, именно страх, а вовсе не храбрость, заставили Семена послать коня вперёд - а заодно и вспомнить о недавней своей покупке. Рванув из ножен трофейный польский палаш, Орлов скорее даже не закричал, а протяжно завыл от ужаса, предчувствуя скорый конец... Но ведь стоять на месте и ничего не делать, лишь ожидая приближающуюся смерть, было куда страшнее.

А ещё краем сознания Семён цеплялся за горькую обиду - обиду на свой скорый бесславный конец... Неужто сгинет, так и не срубив ни одного татарина? Да не бывать тому!

Видимо, заговорила в Орлове буйная казачья кровь, спавшая в Семёне большую часть его короткой жизни...

Молодой рейтар, в своём кольчужном "пансыре" и лёгкой мисюрке и сам похожий на крымских улан, устремился навстречу ворогу, твёрдо решив для себя, что одного - пусть хотя бы одного! - он обязательно достанет. Но отчаянно боясь как-то неумело, неуклюже ударить, он просто склонил клинок параллельно земле, стремительно сближаясь с летящим навстречу крымчаком... Наверное, столь же молодому татарину было так же страшно. Но он твердо держал саблю над головой, рассчитывая в последний миг послать коня чуть в сторону - и достать бешеного, дико завывающего уруса кончиком елмани! Рубанув под основание шеи рейтара, когда тот уже проскочит мимо...

Наверняка бы ему это удалось. Но когда татарин уже потянул поводья, посылая скакуна влево, цепко держащий его взглядом Орлов рефлекторно потянул руку с палашом к себе, разворачиваясь в седле боком, лицом к противнику... А после инстинктивно выбросил ее навстречу крымчаку - выбросил в длинном выпаде, достав острием "меча" бок ворога! И обоюдосторонний польский клинок возился под ребра вскричавшего от боли татарина - а поржавевшая сталь окрасилась красным...

В следующий миг шею Орлика поразила пущенная в упор татарская стрела - нацеленная в живот рейтара, она все же досталась бедному мерину... Оглушительно завизжав, животное рухнуло набок, подгребая собой и всадника. А от сильного удара затылком о земную твердь Семён Орлов потерял сознание...

Он уже не видел, как масса татарской конницы подобно неудержимой морской волне захлестнула заметно поредевшую цепочку рейтарского полка, задавив солдат Фанстробеля числом. В короткой, хоть и жаркой сече пал и полковник, и большинство его офицеров... Окружённые, сгинули в неравной сече также и дети боярские, и казаки Беспалого, и рейтары Фангалена; полковник разделил участь своих солдат.

Не было ни единого шанса у русских ратников - купились на старый как мир степняцкий прием ложного отступления. И попали в засаду всей крымской орды! Так, что на каждого воина было по меньшей мере пять татар...

Лишь рейтары полковника Змеева, едва-едва миновавшие гать, получили короткую передышку. Следующий впереди шквадрон конных копейщиков упрямо ударил в лоб, пытаясь пробиться к князю Пожарскому! Пробиться-то к воеводе они ещё смогли, а вот вырваться из гибельного кольца татарского окружения на израненых степняцкими стрелами скакунах - уже нет... Но рейтары Змеева встретили татар уже у самой гати, не позволив себя окружить - а после начали отступать назад, отчаянно рубясь с наседающими на плечи крымчаками... Теперь уже русские всадники стали жертвой, а татары охотником - но преследовать опытных и умелых в сече рейтар крымчаки не стали.

В конце концов, им ещё предстояло добить угодивших в хитрую западню русских всадников - и запорожских казаков с левого берега Днепра...

Глава 3.

…Тонконогий, порывистый в движениях арабский скакун нервно перебирал копытами под Петром Сергеевичем Бурмистровым, молодым всадником из числа детей боярских.

- Тихо, тихо... - успокаивающе прошептал он, поглаживая коня по шее, после чего подтянул перевязь с саблей, бестолково бьющей по ноге. Вроде уж и не первый день на царской службе – да все пока как-то нескладно… Для лета в Малой Руси было неожиданно прохладно – но набивной тягиляй, поддетый под прочную гусарскую кирасу согревал, как надежда на лучшее будущее.

- Ты, Петр, чего задумался? – окликнул товарища боярский сын Василий Шилов.

- Да больно как-то долго от наших вестей нету. Через реку перешли – и словно сгинули... А ведь ежели они с татарами схлестнулись – так мы должны звуки боя заслышать! Рейтарами залпами бьют, за версту, а то и за две грохот стоит… – скакуну, как видно, передалось смятенное состояние Бурмистрова.

- Тебе о том думать не надобно. Нам что Андрей Васильевич прикажет, то и делать будем! Скажут в дозор идти – идем в дозор! Скажут рубать воров да татар, будем рубать! – последние слова Шилов произнес с жарким предвкушением грядущей сечи и ратных подвигов. В отличие от Петра, его товарищ рвался в свой первый бой – и крепко надеялся на приказ воеводы Бутурлина…

Андрей Васильевич Бутурлин, более известный под прозвищем «Клепик», был человеком уважаемым и почитаемым. Немолодой уже воевода в бою не горячился, людей своих берег, побеждал ворога умением и хитростью – а потому среди ратников пользовался неизменным уважением и почтением. Дед Петра застал Бутурлина еще на воеводстве в Ливнах – а отец под его началом отправился на полудень, строить новую крепость на высоком, правом берегу реки Корочи.

Это было славное время, когда Московская Русь стремительным рывком продвинулась в степь на сотни верст, прикрыв огромный кусок богатого черноземом «Дикого поля» оборонительными валами, засеками, сторожами – и конечно, крепостями. Порядка десяти новых укреплений выросли на границе со степью всего за пару лет – и еще больше в последующие годы… Татары, не ожидавшие столь стремительного рывка Москвы на полудень, стройке новой засечной черты помешать не успели – да и не смогли. Ведь в ту пору крымчаки и турки безуспешно штурмовали захваченный донскими казаками Азов, приковавший к себе как лучшие силы осман, так и татар, вынужденных подчиниться султанскому приказу из Царьграда…

Да, практически стертый с лица земли Азов, основательно разрушенный турецкими осадными орудиями и тяжелыми мортирами, царь под свою руку принять не смог, и османы нынче отстроили новую, даже более мощную крепостью в устье Дона. Но благодаря подвигу донцов Московское царство сумело в кратчайший срок заселить и освоить огромный кусок плодородной черноземной земли! Сопоставимый размерами с не самым захудалым европейским королевством… Что позволило Руси быстро оправиться как от последствий Смуты, так и безуспешной Смоленской войны.

Правда, Корочу тогда еще молодой воевода Бутурлин достроить не успел – место, выбранное им для закладки крепости на меловой горе, сочли не самым удобным, и на следующий год уже воевода Львов поставил в Короче крепкий дубовый тын с пятью башнями, опоясанный рвом. А Андрея Васильевича сперва послали на воеводство в Кольский острог, затем в Воронеж, а затем вновь вернули в Ливны – для бережения от крымских татар... Когда же Богдан Хмельницкий поднял казачье восстание и попросился в царское подданство, Андрея Васильевича направили ему в помощь, позволив набрать служивых людей в следующий на Малую Русь полк – и Сергей Бурмистров вновь оказался под началом славного воеводы! Да только пять лет уже прошло с тех пор, как отец Петра пал от руки ляха… Вот и вышло, что Петр Сергеевич стал едва ли не последним представителем рода Бурмистровых по мужской линии (насколько ему самому было о том известно). Род сей был совсем небогат, и не особо знатен – ибо происходил от бежавшего откуда-то из Саксонии немца еще лет триста тому назад. Но при этом никто из Бурмистровых от службы государевой не бегал и живота своего на службе той не жалел!

- Петруха, ну продай ты мне коня! – с товарищами поравнялся русоволосый богатырь в добротном, сияющем на солнце стальными пластинами бахтерце и остроконечном шеломе.

- Который раз просишь. – отмахнулся Петр. – Ты, Алексей Григорьевич, лучше о предстоящем думай!

- А я всегда к сече готов. – улыбнулся здоровяк.

Он уже цельную седьмицу докучал Петру предложением купить коня за любые деньги. Ведь в отличие от Бурмистровых, дворянский род Жуковых обладал значительным состоянием! Но Петр и не думал продавать своего Ветерка – ведь подарок же отца, успевшего взять у ляхов жеребенка в качестве трофея. Ну, а заодно и кирасу с шишаком, да добрый карабин.... Жеребенок был или чистокровным арабским скакуном, или же очень близкой к последнему помесью с местными польскими лошадьми. А может, и татарскими… Но как бы то ни было, резвый и стремительный на скаку, Ветерок оказался также необычайно выносливым скакуном и слушался только Петра – а по всему «полку» Григория Ромодановского пронесся слух, что быстрее коня не сыскать.

Впрочем, Алешка Жуков внутреннее уже смирился с тем, что продавать скакуна Петр не собирается – и использовал сие предложение под предлогом подокучать, посмеяться или даже просто завязать разговор… Вот и сейчас, оглянувшись назад, он с гордостью сообщил:

- Красиво идем!

С этим было не поспорить – так что Бурмистров лишь согласно мотнул головой... Действительно, воины из полка князя Григория Ромодановского, следующие к броду через Куколку единой кавалерийской колонной в две с половиной тысячи всадников (за исключением высланных вперед разъездов из казаков донских да детей боярских), производят впечатление строгим порядком и равнением среди полков и шквадрон.

Так, впереди следуют драгуны полковника Инвалта в зеленых кафтанах, с легкими тульскими карабинами. Из последних еще можно стрелять с седла, в то время как для выстрела из тяжелого немецкого мушкета уже необходимо спешиться… Драгун в большинстве своем набирают из городских да слобожанских казаков. И стрелки отменные, и в пешем строю действовать привычны – но и лошадей хорошо знают и конному порядку обучены… Строгие и суровые лица у этих воинов – чуют, что будет сеча, и ждут ее хоть без страха, но и без особой радости.

А следом за солдатами полковника Инвалта неотрывно держатся десяток возцов с небольшими полевыми пушечками… Но хоть и не столь велики эти орудия, однако вблизи так шарахнут картечью, что никому мало не покажется!

В противовес драгунам – красные кафтаны да вороненые кирасы мценских рейтар Ивана Семеновича Саса. Рейтары, ловкие и молодцеватые, гарцуют на своих лошадях, готовые в любой момент ринуться в бой! Они доказали свою полезность еще при деде Петра – Степан Бурмистров однажды поведал, что в Смуту его спас немчин из рейтар, Севостьян… Шквадрону Ивана Саса князь Григорий Григорьевич придержал при себе, выделив Пожарскому лишь копейную шквадрону да рейтар полковника Фангалена.

Ну и, наконец, дворяне и дети боярские Белгородского разряда – да с ними также поместная конница воеводского полка Андрея Бутурлина, в коем служат Бурмистров со товарищами. Дети боряские, как говорится, кто во что горазд – но конный строй на марше держат! Ну и потом, у большинства ратников – прочные бахтерцы да шеломы, и пистоли да карабины заместо лука и стрел. Последние, впрочем, у некоторых всадников также имеются – и даже копья у кого-то из дворян есть! Но после огромных потерь, что русская поместная конница понесла в годы Смуты, искусство конной стрельбы из лука стало неуклонно забываться. Ведь сколько отцов тогда выжило, чтобы передать столь непростую ратную науку своим сыновьям?! Вот то-то и оно… А стрельбе из карабинов да пистолей выучиться куда проще будет – да и бьют карабины подальше татарской стрелы.

В конной перестрелке так уж точно…

Главное же – дети боярские Белгородского разряда привычны к схваткам с татарами, и при случае в бою со степняками не потеряются! Хотя боевой опыт имеется у всех полков и шквадрон… И ведь князь Ромодановский не просто так пустил вперед именно драгун да пушкарей – последние при появлении врага должны спешиться, построиться в линию и прикрыть соратников слитными залпами. В то время как дети боярские да рейтары смогут разойтись на крылья – и ударят по ворогу всей силой, прижимая татар к реке... Коих, впрочем, не видать даже на переправе.

Полуденное солнце, хотя и светит ярко, но не приносит тепла – зато весело играет бликами на копейных наконечниках да бронях московских ратников. Пыль за колонной всадников стоит столбом в полверсты! А глава этого грозного войска (уж по меркам Петра Бурмистрова, так точно грозного) – сам князь Григорий Григорьевич Ромодановский… Воевода успел неплохо повоевать с ляхами, отличился в бою под Городком – и поговаривают даже, что дружил с покойным гетманом Хмельницким. Но дружба сия была сложной – по слухам, споры между Григорием Григорьевичем и Богданом Михайловичем едва ли до мордобоя не доходили! Что не удивительно – ведь Ромодановский крепко не любит ляхов, а во время переговоров с делегацией осажденного Львова открыто издевался над панами и оскорблял их… Если бы все зависело только от него, Ромодановский и вовсе не вел бы переговоров с поляками, ибо его ненависть и презрением к ним чрезвычайно сильны! Впрочем, неприязнь не затмевает разума воеводы; в бою князь хладнокровен и бережет своих людей, не отправляя ратников на бездумную и напрасную погибель…

В то время как конный полк Ромодановского продолжает движение к реке, в воздухе повисло безмолвное напряжение. Князь вывел всю свою кавалерию из лагеря и получил в подкрепление всадников Бутурлина, не просто так. Согласно донесению гонцов, Семен Пожарский, возглавивший мощную конную рать, отбросившую было татар, увлекся погоней – но встретил главные силы Выговского! Так что ныне каждый шаг приближает ратников к битве – и каждый из них понимает, что закат увидят уже не все... Впрочем, грохота выстрелов покуда действительно не слышно – и отправленный в дозор Петр ныне лишь настороженно вглядывается в сторону реки да виднеющегося за ней леса.

А по сторонам, куда не кинь взгляда – бескрайние ковыли, колыхающиеся под порывами ветра, словно морские волны!

- Мчится кто-то. – Бурмистров прищурился, первым разглядев медленно рысящего на усталой лошадке одинокого всадника, следующего от переправы. А когда тот приблизился к устремившимся навстречу дозорным, последние с легким холодком разглядели страшно посеченную броню и бурую, подсохшую кровь, густо залившую бахтерец незнакомца…

- Разбили! Разбили нас, братцы! Татары, засада… Тьма их!

Петр не удержался, первым подстегнул Ветерка и помчался навстречу; вблизи стало понятно, что вырвавшийся из сечи всадник едва держится в седле. В притороченном к седлу колчане виднеется всего одна стрела – а вот из груди скакуна торчит уже татарская, да и из крупа тоже… Это, видимо, уже во время бегства.

- Кто таков? Ну же, рассказывай! – вопросил Петр, приблизившись к раненому; несмотря на все попытки придать уверенности своей речи, голос его предательски задрожал.

- Михайло Степанов я, сын Голенищев Кутузов… С поместной конницы князя Куракина… – выдавил из себя всадник, чьи губы задрожали от боли и напряжения.

На него было страшно смотреть: татарская сабля оставила глубокую метину на щеке и срубила кончик носа – а левая, сильно посеченная рука повисла безвольной плетью… И все же раненый продолжил свой сказ, понимая, как важны сейчас его сведения для следующих к броду московских ратников:

- У Сосновки татар встретили, ударили, крымчаки побежали. Через болота их погнали, через гать… Да только ждали нас в западне – как гать миновали, из леса выступила тьма кромешная! Тысячи и тысячи ханские, везде: спереди, сзади, по бокам. Попытались мы развернуться, но куда там! Тысячи стрел, братец, тысячи... Наших вроде немало было, сильная рать – но тут на каждого по шесть татар разом навалилось... Лишь рейтары Змеева, не успев толком гати миновать, сумели отступить да от погони татарской отбиться… Да теперь за ними уже сам Выговский с ляхами да черкасами поспевает!

Михайло страдальчески прикрыл глаза, уже совсем откровенно пошатываясь в седле – да и коня его бьют крупная дрожь: того и гляди, падет!

- Погоди, браток! – растормошил раненого Петр, чувствуя при этом, как отчаянно забилось сердце в груди. – С князем-то что?

- Того не ведаю... Коли выжил – так верный полон.

На последних словах взгляд конника окончательно потух, тело его обмякло; Петр едва сумел удержать раненого, чтобы тот не вывалился из седла.

- Выручайте, братцы! Нужно его в лагерь доставить, да коня заводного дать, иначе помрет. А я к воеводе, доложить! Разбиты Львов и Пожарский, а к броду уже Выговский с ляхами да черкасами спешит…

Быстроногий Ветерок словно ждал мгновения, когда Бурмистров бросит его вскачь. Не успевшая выгореть на солнце трава тотчас слилась в единый малахитовый ковер под копытами жеребца – а бьющий в лицо ветер аж выдавил слезу из глаз! Сперва Петр вознамерился скакать с докладом к своему воеводе – Андрею Васильевичу Бутурлину, доложить окольничему все как есть, а уж тот сам сообщит Ромодановскому… Но стоило дозорному приблизиться к драгунам, как по глазам ему ударил яркий солнечный блик, отразившийся от позолоты на зерцальном доспехе князя Ромодановского, следующего с драгунами в голове войска! И тотчас смекнув, что в столь напряженной обстановке он и сам имеет право обратиться с докладом к командующему конной ратью, Петр развернул скакуна к князю и окружающим его рындам – отборным ратникам-телохранителям.

- Куда-а-а! – конные стражи князя ожидаемо перегородили Бурмистрову путь одоспешенной грудью, и тот поспешно закричал:

- Беда, княже! Князья Семен Пожарский и Семен Львов разбиты ханским войском, угодили в западню! Уцелели только рейтары Змеева! Они оторвались от татар – но теперь отступают от Выговского, преследующего рейтар главными силами!

Словно в подтверждение слов гонца где-то далеко впереди послышались редкие выстрелы самопалов – а парой мгновением спустя неожиданно мощный, гулкий залп! Да белесое облако дыма поднялось за рекой в стороне лесной опушки…

Григорий Григорьевич, вовсе не старый еще, крепкий мужчина чуть больше сорока, напряженно воззрился вдаль – и только после обратился к гонцу, послав крепкого вороного жеребца вперед:

- Тебя-то как величать, сын боярский?

- Петр Бурмистров, Сергея Бурмистрова сын. – склонил голову всадник, подивившись силе голоса Ромодановского. Да и облику его он тожеподивился: черные густые усы, зачесанные в стороны – и до синевы выбритый подбородок на европейский манер! Да еще длинный такой, прямой нос… Крепок и тучен воевода – впрочем, тучность зерцальный доспех скрывает, а вот ширину покатых плеч уже никак не скрыть.

- Знавал батюшку твоего, Царствия ему Небесного. Достойный был воин… Не посрами память его!

- Не посрамлю! Жизнь за то отдам! – с жаром воскликнул Петр.

- Жизнь раньше времени отдавать не смей! После восьмого десятка в бою гибни. – улыбнулся воевода. – Понял приказ?!

- Понял! – Петр улыбнулся в ответ, но Григорий Григорьевич уже повернул голову в сторону трубача:

- Труби приказ «рысью»! Идем к броду, нужно успеть занять его прежде Выговского!

Глава 4.

Князь не зря приказал воинам поспешать – выйти к броду войско Ромодановского успело раньше врага. Как раз уставшие от боя и погони рейтары Змеева миновали реку – и тотчас были включены в полк Григория Григорьевича! Воевода дал отдых уставшим лошадям «черных всадников», но не позволил им самим отступить. Ведь с рейтарами Змеева его рать стала едва ли не на треть больше! Ничего, вышедшим из боя солдатам дали перевести дух, покуда драгуны сноровисто возводили земляные шанцы под орудия… Да прочие, также спешившиеся ратники строили гуляй-город из обозных возов и телег, взятых из ближайшей деревеньки. До появления Выговского на флангах орудийной батареи и занятых драгунами шанцев выросли сразу два открытых с тыла «табора» – да еще и надолбы успели поставить на выходе с брода, вбив в землю наспех заостренные и склоненные к врагу бревна… К Трубецкому был послан гонец с докладом – ну, а пока командующий русской ратью принимал решение, где и каким порядком встречать мятежного гетмана, Григорий Григорьевич решил во чтобы то ни стало задержать ворога на переправе!

Дети боярские под общим командованием Бутурлина заняли табор на левом крыле – рейтары, в свою очередь, на правом. Сам Андрей Васильевич также спешился – да еще и поднялся на одну из телег, чтобы все воины его видели. Но и ему самому с возвышение было сподручнее следить за врагом…

- Готовь карабины к бою, братцы! Но без команды не палить!

Далеко не у всех ратников поместной конницы имелись при себе достаточно дальнобойные кавалерийские карабины – большинство детей боярских предпочитали пистоли, да только последние хороши лишь накоротке, в ближнем бою… Тем не менее, стрелков с карабинами у Бутурлина набралось под три сотни, замерших ныне у сцепленных промеж собой телег – и благодаря подарку отца, Петр вошел в их число.

- По всему видать, погибать нам тут…

Жуков, также вооруженный ладным тульским карабином, тяжело вздохнул; Бурмистров неприятно удивился перемене настроения в необычно мрачном товарище и легонько толкнул его в бок.

- Ты же всегда готов к сече, нет? Хотя бы раньше смерти-то не погибай. – улыбнулся Петр, хотя и у самого под ложечкой засосало при виде массы вражеской конницы, скапливающейся на противоположном берегу. – Мне вон Григорий Григорьевич вообще помирать запретил до осьмидесяти лет.

- Ну, раз приказал, так ты сей приказ исполняй! – все же вымученно улыбнулся приятель. – А мне жена умирать запретила… Это даже посерьезнее наказ будет!

В этот раз Алексей улыбнулся уже пошире, попривычнее – да глаза его заволокло мечтательной дымкой при упоминании жены… Но тотчас над табором раздался зычный клич Бутурлина:

- Приготовились! Идут!!!

И действительно, враг двинулся вперед. Причем, если черкасы Выговского предпочли спешиться на том берегу, то наемные польско-литовские хоругви упрямо рванули вперед! Паны бросились в атаку прямо через брод, отчаянно подстегивая коней – как видно, рассчитывая смять силы Ромодановского первой же лихой атакой.

Не иначе, самоубийственной… Но Петру не было дела до их лихости, храбрости или безрассудства. Он не видел в ляхах отчаянных и достойных сочувствия смельчаков – нет, это были враги. Враги, отнявшие его отца… И сцепив зубы, Бурмистров лишь поплотнее утопил приклад в плечо, ловя на мушку скачущих к нему боком всадников, да с нетерпением ожидая команды воеводы.

Она не заставила себя ждать: Бутурлин резко опустил руку с булавой, нацелив ее в сторону ляхов – и зычно закричал, перекликая гигиканье и одиночные выстрелы всадников:

- Пали-и-и-и! – проревел воевода.

- За тебя, батя…

Петр утопил спусковой крючок карабина, на мгновение зажмурив глаза. Выстрел! Оружие не ударило, а лишь толкнуло в плечо – значит, верно приладил приклад; а вот открыть рот позабыл! Зря – гулкий залп сразу двух сотен кавалерийских пищалей ударил оглушительно, страшно; в ушах зазвенело, а табор поместной конницы заволокло густым пороховым дымом.

Но даже сквозь «вату» в ушах Бурмистров услышал второй залп, раздавшийся справа, от укрепления рейтар… А затем страшный грохот орудийных выстрелов – да четырехсот драгунских карабинов, подобно раскату грома ударивших по центру позиций Ромодановского!

Последние, впрочем, разрядили оружие в два слитных залпа, следующих друг за другом.

…Когда дым рассеялся, взору Бурмистрова предстала «мертвая» река – в буквальном смысле мертвая: сотни тел людей и животных усеяли брод и противоположный берег Куколки. Всего пара вражеских всадников доскакала до надолбов на русской стороне – и также бесславно там сгинула… Уцелевшие кавалеристы бежали, развернув лошадей, испуганных страшным грохотом – но покуда русские ратники принялись спешно перезаряжать карабины, у ворога появился шанс.

И черкасы рискнули им воспользоваться, бросившись в атаку пешими через брод, да двинув своих стрельцов к самому берегу…

- Целься!!!

Над табором вновь раздался зычный голос воеводы – вот только казаки Выговского, вооруженные мушкетами и пищалями, оказались быстрее. Да и оружие их по всему видать, дальнобойнее кавалерийских карабинов: с противоположного берега и переправы раздался густой залп – и свинцовые шмели засвистели вокруг ратников поместной конницы. Рядом с Петром послышался густой шлепок – и, оглянувшись, Бурмистров с ужасом воззрился на незнакомого ему ратника, с выпученными глазами зажавшего левую щеку. Из-под пальцев его густо потекла кровь – а мгновением спустя глаза раненого закатились, и тот рухнул наземь на подкосившихся ногах…

- Пали-и-и-и!!!

Опомнившись, Петр вскинул к плечу заряженный карабин, но из-за облака дыма, поднявшегося как на вражеском берегу, так и на переправе, он не смог разобрать, где противник. А затем грянул общий залп царских ратников – и, поколебавшись всего мгновение, Бурмистров выстрелил, уже не целясь… Тотчас о том пожалев.

- Идут черкасы! В сабли!

Из-за густого облака порохового дыма, затянувшего табор, что-либо разобрать оказалось просто невозможно. Правда, по центру вновь грянули залпы драгун, меняющих друг друга шеренгами, по всем правилам… Но у детей боярских не было такой выучки – да и такого количества стрелков с карабинами.

При этом залпы драгун, стреляющих уже не целясь, а лишь по направлению, заглушили все посторонние звуки, включая плеск воды и отчаянные крики раненых. Так что приказ воеводы стал лишь мерой предосторожности на случай, если кто-то из черкасов уцелеет и продолжит атаку…

Так ведь чуйка воеводу не подвела! И уцелели, и продолжили правобережные казаки свой яростный рывок – четко понимая, что уйти им уже никто не даст, что расстреляют их в спину на переправе… Что спасение лишь в ближнем бою, да в победе в сече! Причем, когда дым рассеялся, стало понятно, что большинство уцелевших черкасов ринулось именно на табор детей боярских. Еще десятки три-четыре их вцепились в колья надолбов, спеша раскачать их и вырвать из земли – в то время как перестроившиеся польско-литовские хоругви уже начали вторую атаку через брод, верхами!

- Да как они уцелели-то?!

- В дыму их не видать было – так что и палили мы не прицельно… В белый свет как в копеечку!

Петр, лихорадочно забивая пулю шомполом, ответил товарищу мимоходом; тот, впрочем, уже не услышал его, разрядив пистоль в голову черкаса, поравнявшегося с их телегой! Но другой казак тотчас запрыгнул на нее, замахнувшись для удара саблей… «Не успею!» промелькнуло у Петра в голове – и совершенно бездумно перехватив ствол карабина обеими руками, он словно дубиной ударил по ногам черкаса, сбив того наземь! Второй удар приклада обрушился уже на чубастую голову – пока Жуков, прикрывая соратника, разрядил последний свой самопал… И тут же зазвенела сталь – очередной казак налетел на Алешку, тесня его резкими, размашистыми ударами тяжелой мадьярской сабли!

Петр отбросил карабин, чтобы выхватить собственный клинок – и едва успел отшатнуться назад, уходя от неизбежной смерти… Теперь уже на него бросился чернявый, вислоусый казак с отвратительной гримасой ярости, исказившей лицо – и безумным огоньком в глазах.

В одно мгновение Бурмистров вспомнил все, чему когда-то учил отец; его сабля свистнула в воздухе – но противник ловко уклонился... И уже вражеский удар рассек воздух в вершке от лица Петра, чудом успевшего отпрянуть! Сердце ратника бешено зашлось от ужаса – в третий раз уклониться не сумеет… Страх придал сил и подстегнул вперед; скакнув к ворогу, Бурмистров от души рубанул сверху вниз, целя в чубатую голову! Но черкас умело закрылся поднятой над головой саблей – причем в самый момент удара казак подшагом влево сместился от сына боярского. Так, что клинок последнего словно бы соскользнула по блоку противника вниз… А затем ворог легко крутанул саблю кистей – и та, описав короткий полукруг над головой черкеса, устремилась к открытой шее Петра.

- А-а-а!!!

Не иначе Ангел-Хранитель выручил Бурмистрова, чуть подтолкнув того вправо; удар широкой елмани пришелся на кирасу – и уже потеряв силу, вспорол тягиляй, так и не добравшись до тела ратника… Все одно тот пошатнулся и упал на правое колено, потеряв равновесие – но прежде, чем казак бы рубанул вновь, уже на чубатую голову обрушилась сабля Жукова!

- Пригнись, братец!

Ничего не понимая, Петр все же послушался товарища, сгорбившись да наклонив голову вниз – разве что мельком успел разглядеть в просвет промеж телегами, что ляхи практически доскакали до вывернутых из земли надолбов… Но затем шанцы окутались дымом, грянул убийственный в упор залп картечи! И так же гулко грянуло над головой; только теперь Бурмистров понял, для чего Алешка призвал его залечь – организованные воеводой дети боярские разрядили пистоли залпом, также в упор по прущим вперед черкасам!

А когда дым над табором рассеялся, Петр облегченно выдохнул: картечь вновь остановила атаку всадников – а там еще и рейтары добавили из карабинов, и сами драгуны огрызнулись залпом, пусть и единственным. Досталось и атакующим табор поместных ратников черкасам – и когда прореженные польско-литовские хоругви обратились вспять, запорожцы устремились следом, справедливо посчитав, что без поддержки рвущейся к русским пушкам панцирной кавалерииу них нет ни единых шансов. И наоборот – пока московские ратники перезаряжают карабины, остается немного времени, чтобы уйти. Авось в спину-то палить не станут, поберегут порох…

- С тебя чарка. – Жуков с довольной усмешкой хлопнул Бурмистрова по плечу, после чего добавил – Как я и говорил, всегда готов!

- Спаси тебя Бог, мил человек! Но ты не зазнавайся – с тебя тоже чарка. Ведь черкас, коего я сбил с ног да прикладом приголубил, на тебя саблей замахивался.

Алексей неожиданно легко согласился, с ноткой едва уловимой горечи протянув:

- Пусть так. Выпьем меда хмельного, да хоть чуть-чуть забудемся…

Несмотря на все страхи Петра, впервые оказавшегося в реальном бою и едва избежавшего встречи как со свинцовой пулей, так и с казацкой саблей, Выговский не стал бросать своих черкасов да ляхов на новый штурм. Вместо этого уже казаки мятежного гетмана принялись возводить земляные шанцы на том берегу реки; пользуясь случаем, русские драгуны покинули батарею и спешно обновили надолбы.

А там уже прибыл и гонец от Трубецкого, призвавшего князя Ромодановского держать переправу столько, сколько возможно – в то время как командующий собирает силы в кулак и готовит позиции для полевого сражения…

Что показалось Бурмистрову немного странным – природа вокруг табора продолжала жить своей жизнью. Где-то вдалеке пели птицы, и ветер все так же неспешно шевелил ковыли – в зарослях которых вновь послышался стрекот кузнечиков. А может, он и не смолкал? И птицы пели вблизи – просто сквозь «вату» в ушах их плохо слышно? Так или иначе, в гуляй-городе царила другая реальность – реальность войны. Да, тела павших и раненых уже убрали – но пыль, поднятая ногами воинов, осела прямо в лужицы человеческой крови, припорошив их, но не скрыв. И пусть клубки порохового дыма давно уже развеялись, но обоняние ратников забивал стойкий запах гари, наглухо отрезавший любые иные запахи.

Впрочем, немногочисленным донским казакам, вставшим в табор вместе с детьми боярскими, все было нипочем. Раскурили люльки, затянули песнь:

- Вы ребята, молодцы,

Ляхов бити много!

Ой вы грозные донцы

Царева подмога…

- Лучше бы князь стрелецкие да солдатские полки, да батареи свои развернул бы у брода! Глядишь, Выговский восвояси бы и повернул!

Последнее замечание принадлежало Васе Шилову, воссоединившегося с товарищами – ему достался карабин увечного ратника, подраненного пулей в щеку. Брезгливо оттерев чуть запекшуюся кровь с приклада, Василий не удержался от едкого замечания – на что Жуков беззлобно ругнулся:

- Дурак! Что нам эти Конотопы, коли Выговский бежит с татарами да ляхами, ну? Вот перейдет гетман Куколку, сойдется в сече с русскими полками, надорвет свои силенушки хилые, пытаясь сбить нас с шанцев подготовленных… А как выдохнутся черкасы да татарове, так мы всей силой и ударим! К реке прижмем и всех ворогов порубим в капусту, на чем мятеж гетмана и закончится…

Петр молча покивал головой, соглашаясь с дворянином. Судя по всему, именно такую цель и ставил перед собой князь Трубецкой – разве что Бурмистров не был уверен в слабости рати Выговского. Вон, что говорил Михайло Кутузов? Татар – тысячи, вся ханская рать на бой явилась! Да и ляхов с черкасами на первый взгляд прорва… Коли и быть сече, легкой она точно не станет.

Словно в ответ на размышления Петра (вяло жующего, а скорее даже рассасывающего кусок жесткой солонины) с противоположного берега Куколки гулко грянул пушечный выстрел. Дымящееся ядро перелетело реку за пару ударов сердца – чтобы переломить телегу пополам в полсотни шагов от товарищей Бурмистрова! А затем, еще удар сердца спустя, вдруг грянул мощный взрыв – и тотчас с противоположной стороны выстрелили еще два орудия…

- Гранатами бьют черкасы! Отходим от табора, братцы, отходим!!!

Воевода первым разобрался, что происходит, и поспешил отвести людей. Черкасы подвезли пушки, поставили их на шанцы, и принялись густо обстреливать позиции княжеской рати. Русские артиллеристы попытались было ответить ворогу – но их легкие полевые орудия с черными стволами, кажущиеся вблизи грозными и внушительными, все же не смогли разрушить казачьих шанцев. А сбить чугунными ядрами удалось всего лишь пару вражеских пушек... При этом потеряли три своих, да обслугу побило знатно – ворог-то использовал гранаты! То есть полые внутри, не столь и большие ядра, наполненные порохом – и взрывающиеся, как только прогорит заранее вставленный в гранату фитиль. Если очень повезет, его можно успеть вытащить из ядра, не повезет… На дюжины шагов после взрыва никого в живых не останется.

В этих условиях Ромодановский отвел назад кавалерию, отставив крепко побитые таборы. Отвел он также и драгун, и пушкарей – но при этом собрал в кулак всех ратников с карабинами, включая и солдат Инвалта, и рейтар, и детей боярских! Причем последних, кое-как выстроив в одну линию, поставили впереди – и только вражеский обстрел кончился, как драгунские офицеры поспешно погнали к шанцам Петро с сотоварищами.

А на другом берегу Куколки польская труба уже заиграла кавалерийскую атаку…

- Сто-о-ой! Прикладывайся!

Быстро вскинувший карабин к плечу Петр, замерший в паре метров от свежей земляной насыпи высотой ему примерно по грудь, рефлекторно огляделся. Никакой прямой линии из детей боярских не вышло – замерли на месте ломаной кривой, словно причудливо изогнутая ветка…

- Целься!

Бурмистров поймал на мушку конскую грудь вырвавшегося вперед всадника – стараясь при этом выровнять ствол карабина единой линией к мушке.

Хотя ведь во время выстрела все равно же задерет ствол, и пуля полетит чуть выше – но при правильном прицеливании как раз в грудь или в голову ляха…

- Пали!!!

Дружно защелкали кремневые замки на карабинах – и тотчас грохнул общий залп детей боярских... На сей раз Петр догадался открыть рот – одновременно зажмурив глаза, так и что новую, непривычную для поместных ратников команду он расслышал вполне отчетливо:

- Садись!

Воины принялись спешно садиться на колено, чтобы не мешать рейтарам, вставшим куда как равнее, взять прицел по направлению брода. И как только пороховая дымка чуть рассеялась, открыв «черным всадникам» все еще скачущих вперед ляхов (благо, пушки черкасов разбили надолбы), прозвучала повторная команда:

- Пали!!!

Грохнул еще один залп – и мценские рейтары Саса поспешно сместились назад (благо, что ранее их полк был драгунским), пропуская вперед солдат Инвалта. А те вновь выждали, позволив дыму чуть рассеяться – и только когда ляхи уже выскочили на русский берег Куколки, раздался зычный рев:

- Пали!!!

Драгуны встретили ворогов залпом в упор! А потом и вторым, сохраняя идеальный порядок при смене стрелковых шеренг… И, наконец, последними встретили врага рейтары Змеева, огрызнувшись еще парой залпов! Густое облако пороховой гари затянуло брод; к тому мгновению, когда все русские ратники отстрелялись, Петр уже закончил перезаряжать карабин – с легким холодком в душе отметив, что на его перевязи-берендейки осталось лишь семь из двенадцати пороховых зарядцев. Почитай, больше трети боеприпасов уже израсходовано. А выдастся ли в круговерти боя случай добыть еще огненного зелья?

- Подымайся!

Наконец-то детям боярским позволили встать; Бурмистров тотчас вскинул карабин к плечу – но его взору вновь предстала лишь «мертвая река» да спины уцелевших всадников, развернувших лошадей! И пусть на сей раз польско-литовские хоругви не встречал огонь из таборов, разящий вдоль колонны всадников с обеих сторон… Но правильная, точно выверенная смена стрелковых шеренг позволила Ромодановскому дать по ворогу аж пять залпов! Причем последние четыре били ударили уже в упор… А поскольку князь сосредоточил своих стрелков строго напротив переправы, то и плотность их скученной стрельбы была немногим слабее, чем огонь картечи!

- Ну что, черкасы снова через брод пешими ринутся?

Шилов кивком головы указал на двинувшихся к речному берегу пешцев противника, вооруженных мушкетами – на что Петр лишь отрицательно мотнул головой, а Жуков простодушно усмехнулся:

- Ты посмотри на них – все в единой одежке, словно наши стрельцы! Нет брат, это не иначе как драгуны ляхов… Палить по нам будут залпами – у них, кажись, карабины немецкие. Пули тяжелые и далеко летят…

Но Алексей оказался прав лишь наполовину. Первыми по русским ратникам, укрывшимся за шанцами, открыли огонь пушки Выговского.

Глава 5.

…- Давай к шанцам, за ними укроемся!

Жуков, не дожидаясь команды незнакомого драгунского офицера, первым нырнул за земляной валик – и товарищи последовали за ним, подав пример прочим детям боярским, вставшим в первой линии… Васька же Шилов, в силу природного любопытства и неуемности характера (ну точно, шило в одном месте!) высунулся за гребень шанца – и тотчас нырнул вниз: с противоположного берега раздался густой залп польских драгун!

- Слышишь, дворянчик, врешь ты все! Пули у немецких карабинов может и тяжелые, но бьют они не шибко дальше наших «тульцев»! Вон, драгуны ляхов у самой кромки воды встали, вполне можно достать!

Алексей, однако, ничего не ответил, напряженно вслушиваясь в разрывы граната, накрывших позицию русской батареи. Русские драгуны и рейтары уже подались назад, спасаясь от бомб и залпов вражеских стрелков – однако последовать за ними было опасно… И просто страшно. Только поднимешься, покажешь спину – и тут же в нее прилетит здоровенная пуля, выпущенная немецким карабином!

- Есть кто из сотенных голов иль драгунских офицеров?!

Собравшись с духом, Жуков решился принять командование на себя – и, не дождавшись ответа, еще громче закричал:

- По моему приказу встаем! Пищали на гребень шанцев – и укрывшись, палим по ворогу… Давай!!!

Заслышав крик товарища, Петр пружинисто распрямился – и тотчас умастил ложе карабина поверх земляного вала, стараясь как можно быстрее поймать драгун на мушку. Прицел взял на уровне колен, рассчитывая попасть в живот – и только вдавил приклад в плечо, как тотчас раздался крик Алексея:

- Пали-и-и!!!

Петр послушно утопил спусковой крючок – выстрел! Карабин вновь толкнул в плечо – а шанцы окутались густым дымом; ведь дети боярские в большинстве своем успели перезарядить оружие. Так что теперь залп по меньше мере сотни ратников накрыл польских драгун, замерших у воды столь ровной, четкой линией, словно на смотре! Ну, так по ней и целиться было сподручнее… С противоположного берега Куколки раздались отчаянные крики увечных – но и пушкари черкасов мгновенно сообразили, что за земляными укрытиями остались русские ратники, и перенесли огонь на них.

Гранаты стали густо взрываться за спинами детей боярских, отсекая путь к отступлению и калеча осколками…

Первым сориентировался пронырливый Шилов – не дожидаясь, когда очередная бомба рванет точно за их спиной, он вновь высунулся за гребень шанца, и тотчас полез через насыпь:

- Айда за мной, братцы!

Второй раз приглашать не пришлось – и Бурмистров, и Жуков тотчас смекнули, что земляная стенка дает защиту, если только граната взрывается перед ней. А вот даже не очень глубокий, узкий ровик оставшийся перед шанцами есть куда лучшее укрытие… На манер апрошей! Конечно, специально их не копали – но ведь нужно же было драгунам да пушкарям откуда-то взять землю для укреплений? Да и дополнительное препятствие на пути врага, что ныне так выручило детей боярских! Поместные ратники поспешили укрыться во рву, надежно схоронившись от осколков; теперь разве что бомба угодит точно в траншею – но шанцы на то совсем невелики.

- Васька, здорово придумал!

Петр потрепал товарища по плечу, тот же вымученно улыбнулся – вроде и схоронились, но все одно ведь страшно… Страшно было и Бурмистрову – но он первым решительно взял карабин в руки, принявшись засыпать в ствол порох из зарядца, да трамбовать его шомполом.

- Перезаряжай пищали, братцы! Ведь отстреляются – и снова конницу пустят!

Жуков с некоторым неодобрением посмотрел на Петра, перехватившего у него бразды командования, но ничего не сказал – совет-то в любом случае был дельный… И действительно, как только вражескую батарею заволокло дымом столь густо, что черкасы уже не могли целиться, в клубах дыма послышался сигнал польской трубы, играющей «атаку».

Шилов только и выдохнул:

- Ну, пошла Настя по ненастьям…

В то время как сам Петр горячо прошептал:

- Господи, спаси и сохрани!

За спинами детей боярских, пока еще на отдалении послышались стремительно приближающиеся шаги сотен ног – русские драгуны и рейтары вновь побежали к шанцам, спеша успеть встретить вражеские хоругви на переправе. Но, как только дым на противоположном берегу Куколки развеялся, Бурмистров с удивлением понял, что вражеская кавалерия в атаку не пошла! Неужто уже повыбило всех самых отчаянных и храбрых дураков из числа спесивых панов, и те отказались идти в атаку?!

Нет… Ответом на предположение Петра стал грохот ударивших разом черкасских пушек – да взрывы гранат за спиной, да крики пораненных русских ратников, угодивших под удар врага…

- Обманул, гадина, обхитрил, провел!

Жуков в ярости ударил кулаком по стенке траншеи – на что помрачневший Бурмистров негромко заметил:

- Руку не зашиби… Сейчас наши откатятся назад – вот тут-то ляхи и попрут буром через брод. Нам их одним встречать – так что каждый стрелец на счету…

Алексей удивленно выпучил глаза – а после, согласившись с доводами товарища, зычно воскликнул:

- Приготовились, братцы! Сейчас ляхи через реку пойдут – а мы по лошадям ударим, как только паны к броду приблизятся! Так мы их замедлим – да глядишь, успеем перезарядить пищали-то, когда через реку перемахнут!

Никто ничего не крикнул в противовес словам Жукова, только Шилов тихонько заметил:

- А ведь прав ты был, Петруха…

Действительно – как только попавшие под артиллерийский обстрел ратники в смятении подались назад, к броду уже без всякого сигнала трубы или горна во множестве устремились польские всадники.

- Братцы, прикладывайся, целься! По лошадям целься!

Петр, высунувшись из ровика, послушно прицелился, положив указательный палец на спусковой крючок – да на мгновение задержал дыхание, чтобы сподручнее было удержать мушку ровно…

- Пали-и-и!!!

Щелкнул замок; кремень выбил искру, запалившую порох на полке – и Бурмистров выдохнул в тот самый миг, когда грохнул выстрел, а карабин привычно толкнул в плечо. Вновь потянуло густой пороховой гарью, дымная пелена закрыла обзор – но сейчас ратник поместной конницы даже не пытался вглядеться вдаль, надеясь угадать, попал он или нет. Нет, Петр принялся спешно перезаряжать оружие, на краткое мгновение опередив отчаянный крик Жукова:

- Перезаряжай, братцы, перезаряжай!!!

Насыпать порох из зарядца, утрамбовать… Забить пулю шомполом, сверху тканевый пыж… Отвести курок назад, открыть полку дрожащими от напряжения пальцами! Поспешно насыпать на нее немного пороха из натрусницы – в надежде, что затравочное отверстие не забито нагаром, вроде ведь до того чистил…

В спешке Петр перепутал порядок заряжания – обычно ведь подготавливают к бою замок, а уже потом возятся со стволом… Но ему было простительно, Бурмистров спешил подготовить карабин прежде, чем на берег выскочат польские всадники – готовые рубить русских саблями и палить в них из самопалов! Но когда дым рассеялся, сын боярский буквально обомлел: река оказалась совершенно пуста. Да, противоположный берег у входа на брод завален телами раненых, еще дергающихся и отчаянно визжащих лошадей, бьющих копытами по воздуху – или другим увечным животным. Крепко досталось и наездникам, угодившим под залп поместных ратников! И все же ляхи могли продолжить атаку даже несмотря на затор из тел раненых лошадей, пусть и упустили бы время…

Как видно, самых горячих голов действительно повыбили!

Выговский наверняка пытался организовать новую атаку. Но ни черкасы, большинство которых мятежный гетман насильно собрал в войско под угрозой продажи их родных в татарский полон, ни понесшие существенные потери панцирные всадники в бой не спешили. В итоге к реке вновь двинулись польские драгуны – но укрывшиеся в «апрошах» дети боярские практически без потерь расстреливали врага залпами, загнав драгун обратно в шанцы! Знал бы Выговский, что у русских ратников заканчивается уже порох в зарядцах, наверняка бы заставил хоть кого-то пойти в бой, но… Гетман решил извести противника артиллерийским обстрелом – и потерял время.

Ибо уже русские драгуны приблизились к оставленным ранее шанцам настоящими, извилистыми апрошами, словно при осаде крепости! Они да рейтары Саса сменили уставших и пораненных детей боярских, коих князь Григорий Григорьевич лично благодарил за верную службу, что удержали брод в самый напряженный момент боя… Ратники успели даже развести костры и запарить пшенной каши с солониной, и отобедать на глазах у разъяренного гетмана! Но очередная наспех организованная им атака пеших черкасов была вновь отбита – после чего на броду до самого вечера продолжалась вялая перестрелка…

Пока вдруг не раздался заполошный крик:

- Татары прорвались! Татары нас обошли!!!

Петр Бурмистров со товарищами к этому времени вернулись в апроши – в числе сотни восстановивших силы детей боярских, треть которых получили карабины увечных или убитых соратников. Ничего не попишешь – крик вызвал неподдельную панику среди ратников, а тут еще и черкасы с имеющимися у них пищалями да драгуны ляхов двинулись к берегу плотными, ровными шеренгами!

- Пали-и-и! Пали-и-и!!!

- Отходим!

- Окружают татарове!

- К лошадям!!!

Кажущаяся несокрушимой оборона русских воинов, залегших в апрошах, мгновенно рассыпалась из-за охватившей воинов паники. Напрасно надрывался Жуков, попытавшийся было вновь организовать ратников – крик бегущих, выпрыгивающих из траншей людей, повернувшихся спиной к ворогу, заглушай его голос… Как и команды сотенного головы Васильева, как и окрики драгунских офицеров, призывающих к порядку.

Лишь десятая часть ратников, среди которых был и Петр Бурмистров, все же встретили врага пальбой вразнобой… Встретили, но остановить не смогли.

У большинства же ратников перед глазами застыл Голенищев-Кутузов и прочие, подобные ему страдальцы (или счастливчики?), чудом выбравшиеся из татарской западни – посеченные саблями, пораненные стрелами, залитые кровью… Чем обернется татарский полон, они представляли вполне себе ясно – и теперь, когда степняки обходили их, замыкая кольцо гибельного окружения, мужики загнанной дичью рванулись прочь из охотничьего загона крымских людоловов!

Вот только зря они подставили спину польским драгунам – грохнувший с того берега залп собрал богатую жертву среди бегущих… А уж там ожили и пушкари Выговского – и вой, крики увечных, поднявшиеся на русском берегу, заглушили все прочие звуки!

Бурмистров и его товарищи потеряли несколько лишних мгновений на то, чтобы разрядить свои карабины в сторону врага – это их и спасло. Петр только-только вознамерился выбраться из ровика, когда со стороны ляхов раздался залп… И опередивший его ратник, рухнул обратно в окоп с выпученными от боли глазами; под спиной его мгновенно растеклась лужа крови.

- Уходим! По апрошам уходим, не высовываясь!

Жуков подтолкнул обоих товарищей – Шилов вознамерился было перезарядить карабин, Бурмистров хотел помочь увечному. Но Алексей крикнул ему на самое ухо, подталкивая в спину:

- Он тяжело ранен, быстро кровью изойдет! Сам пропадет, и тебя за собой потянет! Уходим!!!

Петр послушно побежал вперед по траншее, уже соединенной с извилистыми апрошами драгун, на ходу прицепив карабин к берендейке. Вот только апроши оказались заняты ратниками, кто еще не успел их покинуть – или кто вовремя спрыгнул обратно, спасаясь от осколков гранат! Быстрого и стремительного бегства у товарищей не получилось – а когда бомбы перестали рваться среди шанцев, Бурмистров вдруг четко осознал: враг уже на берегу.

- Братцы, ляхи здесь! Промедлим, тут и останемся!

Петр первым выскочил из ровика – и тут же на глаза ему попался мертвый рейтар. Возможно, офицер – прямо на кирасе его в специально чехле на перевязи покоился пистоль, наверняка заряженный. Второй лежал подле руки мертвеца… Недолго думая, Бурмистров подхватил тот пистоль, что был в нагрудной чехле – павшему уже без надобности, да и оставлять ляхам какой смысл? А заряженный самопал в ближней схватке точно лишним не будет…

Убедиться в истинности этого утверждения пришлось уже в следующий миг – над самым ухом раздался отчаянный крик Жукова, рванувшего из-за пояса собственный пистоль:

- Ляхи!!!

И действительно – отряд драгун в конном порядке перемахнувших через брод, теперь спешились, перемахнув через земляную насыпь шанцев. Кто-то схватился за карабины, кто-то в азарте потянул уже сабельки из ножен… И на пути их оказались Петр со товарищами, да еще несколькими ратниками из детей боярских.

Грохнул выстрел пистоля, потом еще один – вслед за Алексеем свой единственный самопал разрядил в ворога Шилов. В ответ также вразнобой ударило несколько выстрелов – но как видно, целились драгуны или в бегущих, или в соратников Петра. Ему повезло, свинцовый шмель вновь просвистел рядом; свой же пистоль Бурмистров разрядил в рванувшегося к нему первым ляха – и тотчас болезненно вскрикнул.

Вражеская пуля хлестнула по щеке, буквально срезав мочку левого уха!

А следом, сквозь облачко порохового дыма на Петра ринулся поляк с яростно перекошенным с досады лицом – стрелял в голову москаля, да тот дернулся в последний миг, вот и промахнулся!

Противник Бурмистрова не иначе как офицер – настоящий шляхтич, настоящий павлин. Парчовый кунтуш, да кольцо с каменьями прямо на правой руке, сжимающей эфес сабли… Последняя молнией устремилась к Петру, но тот успел перекрыть собственным клинком; впрочем, тяжелый удар врага едва не провалил его блока! Сталь высекла искру при ударе о сталь – и в тот же миг кольцо попало на глаза Бурмистрову, невольно отметившему украшение…

Еще удар, стремительный, резкий, смертоносный! Русский ратник едва успел отпрянуть, мельком взглянув на противника; глаза пана горят яростью, а на губах его играет презрительная усмешка. Сейчас расправится с молодым москалем – и примется за другого… Уверен в себе, наверняка опытен, по-польски спесив! А ведь вокруг кипит сеча – раздается лязг встречающихся клинков и глухая брань соратников, коим сам Петр никак не может помочь. Да и они не могут прийти на помощь товарищу…

А вот ляху вскоре поспеет подмога!

- За отца!

Разжигая в себе ярость, заглушившую природную неуверенность и страх, Бурмистров ударил первым – но ударил слабо, тут же отдернув руку с клинком… Получилась какая-то неловкая, топорная обманка – но перекрывшийся саблей шляхтич с яростным ревом рубанул вдогонку! Но клинок его вдруг соскользнул по лезвию дедовой сабли, направленной острием вниз… А Петр, сместившийся вправо коротким подшагом, точь-в-точь повторив движение чернявого казака, крутанул саблю над головой – и рубанул наискось, сверху вниз, вложив в удар всю злость на врага!

- За отца!

Удар рассек шею шляхтича с протягом, и противник замертво рухнул наземь – вовремя! На Петра тотчас налетел еще один драгун, чуть-чуть не успевший на выручку офицеру – и его клинок со звоном встретился с дедовской саблей Бурмистрова. Отцовская сгинула вместе с батей… Петр парировал удар и скакнул назад, разрывая дистанцию – но поляк тут же пошел на сближение, закрутив клинком настоящий круг смерти! Впрочем, уже в следующий миг его сабля прервала завораживающую пляску отточенной стали, рухнув на голову Петра… Тот чудом успел перекрыться – и даже рубанул вдогонку, но противника успел отскочить назад, изрыгая отборную брань. Бурмистров не остался в долгу:

- Собака польская!

- Курва!

Лях вновь пошел на сближение – и резко рубанул от себя, снизу-вверх! Удар его пришелся на «заставу», первую треть клинка – и ведь драгун специально целил по сабле! Она едва не вылетела из пальцев Бурмистрова – а кисть его пронзило острой болью… Поляк же тотчас вскинул клинок над головой, крутанув для добивающего удара – но в сей же миг Петр увидел, почувствовал нутром свой шанс! И прежде, чем наточенная елмань обрушилась бы на его шишак, он с шагом навстречу ворогу резво присел, закручивая корпус влево… И одновременно с тем рубанул саблей с протягом, через незащищенный живот противника!

Готов…

- Уходим к коням, уходим!!!

Жуков также вышел из схватки победителем, потянув за собой пошатывающегося, раненого в правую руку Шилова; Петр мгновенно сориентировался и подставил товарищу плечо – но уйти бы им никто не дал… Как вдруг едва ли не над самыми головами детей боярских загремели выстрелы карабинов и пистолей – Ромодановский отправил на выручку своим воям рейтар Саса, приведших также заводных коней! Залп рейтар остудил пыл ляхов – а уцелевшие ратники со слезами счастья принялись забираться в седла чужих коней. Лишь бы вырваться!

На счастье Петра, Ветерок сам рванулся к Бурмистрову – а Жуков помог ему усадить Шилова в седло. Верный жеребец недовольно всхрапнул – но хозяин его уже ловко запрыгнул в пустующее седло незнакомого ему пегого коня, да схватил Ветерка под уздцы.

- Уходим!!!

Внутренне Бурмистров готовился к худшему – к прорыву сквозь густую массу татар, сквозь дождь из стрел… К аркану на своей шее. Но оказалось, что князь сумел организовать отпор крымчакам, бросив навстречу прорвавшимся рейтарский полк Змеева практически в полном составе! А следом и часть конных детей боярских… В свою очередь, и татарва миновала неизвестный русским ратникам брод (указанным, как позже оказалось, перебежчиком-запорожцем) не в полном составе ханской рати.

Рейтары встретили врага залпом в упор – после чего началась хаотичная конная схватка, в которой смешались «черные всадники» и дети боярские, крымчаки и ногайцы… Но русские воины эту схватку выиграли, отбросив степняков в яростной сече!

А уцелевшим драгунам, детям боярским и рейтарам Саса повезло поспеть уже к самому концу боя – и благополучно вырваться из гибельного кольца окружения с прочими воинами князя Ромодановского…

Закатное солнце медленно опускалось за горизонт, окрасив землюцарственным багрянцем. Последние лучи его нежно коснулись ковылей и прочих степных трав, обратив их в золотистые и медные волны, потревоженные ветром... Каждый стебель, каждая цветущая ромашка или ржаной колосок пшеницы словно начали вдруг светиться – как будто и сами впитали в себя солнечные лучи!

Но и ведь сам небесный свод обратился холстом гениального художника, кисть которого смешала голубые, оранжевые и пурпурные оттенки, причудливо перетекающие друг в друга…

А еще ветер принес с собой ароматы степи — свежесть полевых цветов, сладковатый запах трав и легкую нотку земли, прогретой солнцем. И все это было столь необычно и непривычно после цельного дня, провонявшего сгоревшим порохом да людской кровью… Столь разительным был контраст между красотой созданной Творцом природы – и мраком бойни, едва не затянувшей в свои гибельные объятья Петра Бурмистрова, сколько раз шагнувшего сегодня к самому краю! Что из глаз ратника по щекам его невольно побежали слезы…

Впрочем, оплакивал он тех ратников, кто остался на переправе, павших на его глазах товарищах, кому он уже никак не смог помочь… А заодно и всех тех несчастных, кто угодил в ловко подготовленную ханом западню.

Так закончился первый, самый черный день битвы при Конотопе… Но, в сущности, решающее сражение ведь только начиналось!

Глава 6.

Небо, усыпанное звёздами, словно бархатное покрывало, простирается над бескрайними полями, а в ночном воздухе витает сладковатый аромат цветущих трав. Луна, как огромный серебряный диск, освещает землю под ногами, придавая ей какой-то особенный, таинственный и сказочный вид... А где-то в кустах поёт малиновка, её мелодия нежна и трогательна – словно она сама влюблена в эту ночь.

Также вдалеке слышится тихий шёпот ручьев, бегущих к реке – извивающихся по земле, словно живые ленты. Вода их переливается серебром, отражая лунный свет – а вот в глубинах реки темно и страшно. Впрочем, упокоившимся на дне ее мятежным черкасам да ляхам, наверное, все равно…

Конница Ромодановского отступила к укреплениям русского войска, когда луна уже поднялась в небо и вошла в силу. Ратники шли молча, едва ли не в полной тишине, беспокоемой только лошадиным храпом и короткими командами офицеров да сотенных голов. Последние, стиснув зубы, считали потери – убитыми, сгинувшими при отступлении, ранеными. Но все же голоса командиров, полные твердой решимости, звучали над тихой поступью угрюмо молчаливых всадников… В свою очередь, князь по своему обыкновению держался в голове колонны – и что важно, он не выглядел растерянным, совершенно! Словно заранее знал, каким будет исход первой схватки.

А может, лишь только делал вид, что знал…

Ночную тьму пронзают багровые огоньки казацких люлек – да лунный свет изредка отразится серебряным бликом от шелома иль наконечника копья... И едва ли не каждого воина терзают мрачные думы.

Конница Пожарского окружена и разбита, сгинули тысячи русских всадников да верных казаков. Бой на броду, где полк Ромодановского запер втрое превосходящие силы ляхов и черкасов, проигран – несмотря на всю храбрость и жертвенность русских ратников, да военный талант самого князя. Обошли татары, зашли в тыл… Сколько товарищей сгинуло в сече? Сколько раз сами уцелевшие были на волоске от гибели?!

А ведь главный бой еще впереди…

Впрочем, ныне взгляды ратников устремлены к столь близким уже огням лагеря князя Трубецкого, а их обоняние ловит ароматы наваристого солдатского кулеша, запаренного с солониной, луком и добрым малоросским салом! И настроение уже поднимается – сейчас отведают горячего на ночь, а там уже блаженный отдых от тяжких ратных трудов… Да, завтра сеча – но ведь Бог сегодня же сберег в бою? Так и кручиниться нечего – все одно у каждого своя судьба, каждому Господь прочертил свой путь. Выжившим в бою слава – а павшим? Так павшим воям, положившим живот за други своя, прямой путь в Царствие Небесное…

Петр Бурмистров также с жадностью ловил ароматы харчей, ведя под уздцы отцовского коня – да приглядывая за пытающимся заснуть прямо в седле подраненным товарищем.

- Не кручинься, Петя! Не так и крепко нашего Ваську задело, да и перевязали мы его крепко. Глядишь, поест, поспит – а там уж завтра вновь плечом к плечу с нами встанет!

- Твои бы слова да Богу услышать… – улыбнулся Петр. Ему было не так просто настроить себя на добрый лад, как неунывающему Жукову – но присутствие боевого товарища заметно укрепляло его, придавало сил.

- Все хорошо будет, поверь, Шилов у нас везучий! – хохотнул тезка. – На него ведь сразу двое навалилось, и тот удар должен был голову нашему Василию снести! Да лях в последний миг на мокрой земле поскользнулся и отступился, вот сабля только руку и задела, представляешь?

- Представляю… – негромко протянул Бурмистров. – Да я же ведь не только за Василия переживаю. Первый день битвы мы, почитай, проиграли. А что принесет новый рассвет?

Но Алексей лишь беспечно махнул рукой:

- Знамо дело, победу. Думаешь, ратники князей Пожарского да Львова запросто так в сече с татарами сгинули? – тут голос товарища изменился, погрубел от злости на крымчаков. – Уж с рейтарами-то один к одному размен шёл, не меньше! Да и с ляхов мы на броду здорово спесь шляхетскую сбили, там за каждого нашего ратника по три ворога сразили, не меньше!

После непродолжительной паузы Жуков добавил:

- Сия сеча была только затравочкой к главному сражению – а уж всей силой когда мы столкнемся с изменником Выговским, так верх возьмем, точно тебе говорю!

Немного помолчав, Алексей куда тише добавил:

- Хочу к Змееву в рейтары проситься. Его ратники словно заговоренные – и из западни ханской вышли, и от Выговского успели уйти, и из татарского аркана, что едва ли не всю нашу рать у Куколки задушил, пробились… А под началом столь славного полковника я и сам быстро в офицеры выбьюсь!

Петр лишь согласно покивал – в душе, впрочем, немного огорчившись тому, что проверенный в бою друг может покинуть сотню. Но… Это его воля – а стольник Змеев действительно известен в войсках. Отличился рейтар еще в самом начале ратного пути под командованием Исаака ван Бокховена. Да и под рукой самого царя-батюшки Алексея Михайловича Змеев храбро бился со шведами – и науку воевать верхом на иноземный манер выучил безупречно.

К слову, ныне полковник ехал рядом с князем, негромко переговариваясь с последним. Не иначе, обсуждали вдвоем прошедший бой – но ведь все одно же, верный признак расположения к Змееву!

- Уже близко совсем… – выдохнул Василий усталым голосом, и ему поддакнул держащийся вблизи товарищей худосочный парень, практически мальчишка. – Смотрите, встречают нас!

Парня кличут Прохором, Прохором Ушаковым. Также из дворян – и род его достаточно богат, чтобы младший сын мог щеголять в добром бахтерце, а в довесок к карабину имел пару рейтарских пистолей…

А русские ратники действительно вышли встречать отступающее войско князя Ромодановского, впереди послышался одобрительный гул. Воины уже знали, что Ромодановский и его люди не дали труса – и целый день сражались с втрое превосходящим их числом ворогом! Как и то, что сумели вырваться из татарского аркана, едва не «задушившего» полк на берегу Куколки… Впрочем, крымчаки итак собрали богатый полон в прошедшем бою. Конечно, князь Трубецкой попытается выкупить своих людей, и цену наверняка предложит большую, чем османские купцы в Каффе да Керчи – но тут весь вопрос в том, удастся ли договориться с татарами о выкупе полона, пока идет брань…

Пока шел бой на броду, пешие ратники время даром не теряли. Соединившийся воедино русский лагерь превратился в мощное полевое укрепление – земляные шанцы на пушечных батареях, противоконные рогатки, прикрывшие пустующее пространство промеж шанцев. Ну и конечно, единое для всех полков кольцо гуляй-города, защищающее позиции русского войска как с тыла, так и от внезапной ночной атаки… Перед всадниками убрали рогатки, раздвинули в стороны телеги, прикрывающие «ворота» русского табора – и вереница конных воинов Ромодановского втекла в лагерь Трубецкого, словно огромный полоз.

- Думал конец мне, когда лях саблей замахнулся… – Бурмистров и Жуков помогли Шилову слезть с коня, после чего тот без сил завалился прямо в траву, устало добавив. – С головой попрощался.

- Ну и зря. Голову бы снесли разом, тут и же отмучался. А вот страдальцы, кому ногу оттяпали или руку с концами, тем куда хуже... – Алексей не преминул подшутить над товарищем, в то время как Петр с надеждой осмотрелся по сторонам. Должны же их покормить, али как?! Живот уже сводит от голода…

- Очень смешно, Леша. – негромко, но вполне четко произнес Шилов. – Вон, лучше воды дай увечному ратнику, да пожрать что раздобудь!

- Ну, это мы мигом…

- Кто там пожрать просит?! – из темноты вдруг показался чернявый, чуть смахивающий на татарина стрелец лет тридцати с лихо заломленной набок шапкой. Дети боярские разом жадно втянули воздух, уловив добрый аромат наваристой каши.

- Сюда иди, к нам иди, служивый!

- Иду братцы, иду… Только котелок на четверых, вас же трое.

- Прохор! Ушаков, Проша! К нам или быстрее!!!

Жуков заорал так, что заржали в стороне лошади, коих Петр отвел к коновязи; стрелец же лишь широко, чуть насмешливо улыбнулся, после чего вопросил:

- Увечные есть? Могу раны обработать.

- Мне помоги, браток… Да вон еще, тезку твоего, Петра Бурмистрова, пулей задело... Как величать-то тебя, мил, человек?

Ратник вновь улыбнулся, одновременно с тем сняв с шеи шнурок с болтающимся на нем берестяным чехлом.

- Ворона. Петр Ворона меня кличут. Со стрелецкого приказа я Матвея Спиридонова, в полку окольничих князей Семена Пожарского да Семена Львова мы служили… Теперь же наш приказ под начало князя Ромодановского передали. Вот и послали к вас с едой – покормить, да увечным чем помочь.

Дети боярские угрюмо замолчали – даже всегдашний балагур Жуков не нашелся, что сказать, вспомнив о всадниках, попавших в засаду крымского хана… Между тем стрелец, чуть намочив наспех наложенную на руку Шилову повязку, с высунутым от усердия языком снял ее – а затем ловко достал засапожный нож и в два счета смахнул руках Васькиного кафтана! Резал с необыкновенной сноровкой, не оставив даже царапины – Шилов да подошедший к товарищам Ушаков успели лишь вздрогнуть от удивления… А Ворона уже начал натирать края не успевшей толком схватиться раны мазью – пахнущей березовым дегтем, медом и какими-то травами. После чего достал из сумы чистые по виду лоскуты нательной рубахи – и, также намазав их своим снадобьем, принялся быстро и сноровисто перевязывать Шилова.

Бурмистров же, наскоро промыв царапину на щеке и покрывшийся коростой кончик уха, самостоятельно втер в кожу пахучую мазь…

- Деготь воспаление уберет и заразе никакой не даст в рану зайти, а мед вытянет то, что уже попало… Завтра должен уже на ноги встать – у тебя ведь не сколько увечье, сколько глубокий порез. Но и про молитву, конечно, не забывай!

- Спаси тебя Бог, братец! – Васька крепко сжал руку стрельца. – С нами отведай кулеша!

- А это вовсе и не кулеш. – улыбнулся Ворона. – Это полбяная каша с солониной – наша, стрелецкая!

- О-о-о! Вот это дело, сейчас отведаем… Ты, Петр, с нами повечеряешь?

- Вечерял уже… Да и в бою я не был – а вам силы восстановить надобно.

Повторно приглашать никого не пришлось. Достав ложки, дети боярские – включая повеселевшего и заметно взбодрившегося Шилова – принялись по очереди запускать их в котелок, сноровисто извлекая на свет Божий крупную, хорошо запаренную крупу, перемеженную небольшими кусочками размякшей в вареве, а от того куда более мягкой солонины.

- О-о-о, вкуснота! Сюда бы еще салица топленого с мясными прожилками, да лучка на нем жареного, чтобы золотистый был, прозрачный…

- Ну ты замашки-то свои дворянские брось, сын боярский. Я же тебе говорю: каша стрелецкая, из того хлебного да соляного довольствия, что нам царь-батюшка выделил! – на сей раз Ворона даже не улыбнулся, а недобро так оскалился. – А если серьезно, сало копченое да сухари мы впрок оставили, на завтра. Кашу, что могли бы утром поснедать, вам отдали – а как сеча начнется, так уже не до горячего будет, когда варить? Так хоть будет чем силы подкрепить.

- Умно…

Бурмистров же остро так посмотрел на стрельца:

- Что думаешь, тезка, уже с утра все начнется?

Ворона пожал плечами:

- Татарва сразу после намаза на нас полетит – ни свет, ни заря. Но в гуляй-городе нам крымчаков опасаться нечего, из пищалей да тюфяков живо степняков отвадим! Но покуда поганые перед табором кружить будут, отвлекая, ляхи да черкасы могут уже и на штурм пойти…

- Приходилось с погаными биться?

- Да было дело… Поснедали, братцы?

Прохор, зачерпнувший последнюю ложку полбы, молча кивнул, быстро пережевывая кашу, а Шилов с чувством повторил:

- Спаси тебя Бог, братец! Особливо в грядущей сече…

- Не переживайте, братцы, сдюжим! Да и завтра небось еще свидимся… Так что не прощаюсь.

Стрелец шутовски поклонился товарищам, подхватив пустой котелок, после чего стремительно исчез в ночи. Детей же боярских после еды явственно потянуло в сон… Благо, что ставшие где-то неподалеку донские казаки затянули явно старинную и немного тоскливую песню. Полные одновременно и горечи, и любви к родным краям да к казачьей воле слова разнеслись в стороны, баюкая уставших от брани воев… А с другой стороны лагеря в рейтарском стане вдруг послышался струнный перебор, родивший мелодию, дивно и непривычно перекликающуюся с песней казаков.

Некоторые воины развалились без подклада прямо на сухой земле – и уже уснули. Другие, подобно товарищам Бурмистрова, разложили на земле конские потники, укрыв их сверху подседельными чепраками, да примостив седла под голову. У кого имелись плащи, тот дополнительно накрылся плащом иль сменным кафтаном; Петр же Бурмистров лег на подстилку прямо в тягиляе, сняв с себя лишь кирасу.

Но вот уснуть он сразу он так и не смог – несмотря на то, что парой мгновений ранее мечтал лишь как можно скорее прикрыть глаза и провалиться в спасительное забвение… Но вроде бы и баюкающая казачья песнь разбередила душу – и сон отступил, стоило лишь поднять глаза к усеянному звездами небу. Перед внутренним взором вдруг стали мелькать смазанные лица тех, с кем он сегодня рубился – а в ушах зазвучали бесчисленные «Пали-и-и-и!». И даже обоняние вроде как вновь уловило запах сгоревшего пороха…

Стоило лишь усталости отступить, как весь ужас прошедшего дня навалился на Бурмистрова – и еще страшнее стало от осознания того, что ничего не кончено, и новый день принесет еще одну, возможно даже более тяжелую сечу.

Петр раздраженно повернулся набок, надеясь отогнать от себя пугающие мысли, разом полезшие в голову. Вон, Проша и Василий уже вовсю храпят! Но тут же послышались шаги – и из темноты показался Алексей, несущий с собой связку бурдюков.

- Не спишь? А я думал, что уже уснул… С собой бы ведь позвал! Ведь никто же не вспомнил, что воды практически не осталось! А когда я спохватился, все уже вроде как прикорнули… Хочешь пить? Холодная, родниковая, аж зубы ломит!

- Не откажусь!

Вода оказалась действительно холодной, чистой, очень вкусной – без всяких запахов затхлости или речной тины. Увы, но питье не успокоило Петра, а лишь взбодрило…

Ночь окутала его, как черное покрывало, а направление мыслей приняло другую сторону – Бурмистров задумался о попавших в полон ратниках. Тех, кто выжил в сече и кто не был сильно изувечен – последних, за исключением богатых дворян, поганые режут сразу. Если верить слухам, конечно… За крепких мужиков в Крыму дадут хорошую цену – и не только на галерах или там в корпусе янычар. Ведь сами степняки дома палец о палец не ударят! Однако людоловство приносит им не только деньги, но и возделывающих многочисленные пашни и сады рабов. А коли полоняник еще и какому ремеслу обучен, так его продадут в услужение ремесленникам-туркам… Зато дворян из состоятельных семей, подобных Жукову или Ушакову, можно втридорога продать родным!

Правда, уже сам царь ввел обязательный для всех налог с каждой сохи – налог на выкуп из полона басурманского. Да и посольский приказ свой хлеб ест не напрасно – царевы посланники ведут поиск не только на невольничьих рынках. Нет, посольцы также ходят и по дворам богатых крымчаков со списками тех, кого следует выкупать в первую очередь… Вот только попадет ли простой сын боярский или солдат-рейтар в сей список? И как быть, если число угодивших в полон ратников пойдет на многие сотни?!

Ну а о том, чтобы принять магометанство и через измену веры стать ханским выкормышем, Петр даже на мгновение не задумывался…

- Не спится?

Алексей также не спешит укладываться – распластался на чепраке, укрылся добротным шерстяным плащом, да подобно Петру лупит глаза на небо, любуясь звездами… Не дождавшись ответа Бурмистрова, Жуков продолжил, спеша выговориться и поделиться с товарищем терзающими его думами:

- Я все детство мечтал, что возьму в руки сабельку, да подобно отцу и деду, и прадеду буду крушить ворогов царства Московского: татар, турок, ляхов, литовцев, черкасов! Прославлюсь, буду самим царем пожалован в сотенного голову, а там и в тысяцкого… И чтобы все девки рты раскрывали от восхищения при виде славного богатыря, самого Алексея Жукова!

- Хорошие мечты… Особенно про девок. – невольно усмехнулся Петр.

- Ага, мечты, грезы… – как-то странно протянул товарищ, после чего совсем иным голосом продолжил. – Я как в черкаса сегодня впервые самопал разрядил, так весь и обмер. С пяти шагов же пальнул, видел, что жизнь отнял… И такой на меня ужас напал, такая оторопь – не пошевелится! Так что когда второй казак на телегу-то запрыгнул и сабелькой на меня замахнулся, я и пошевелится не смог. Верно ты сказал – срубил бы меня черкас сегодня, как пить срубил бы…

- Ну, полно, братец. Ведь и ты же меня сегодня не один раз спас.

Жуков как-то странно усмехнулся:

- Спас… Мы когда Ваську подраненного на плечах тащили, а нам в спину ляхи палили, да за нами по пятам бежали! Думал я, что настал мой последний миг, что конец пришел… И веришь нет – едва смог себя сдержать, чтобы не бежать от вас, бросив Ваську! Бежать, завывая от ужаса… Едва себя сдерживал – а от страха ноги уже ватными стали, еле слушались. И не знаю я – смог бы с вами до конца остаться, иль все же показал бы спину…

Откровения всегдашнего балагура и забияки, сумевшего в критический момент боя взять командование на себя и организовать отпор, застали Петра врасплох. Кто-кто, но вот Лешка Жуков казался Бурмистрову самым храбрым и умелым воином из их товарищества… И вдруг такой поворот.

Так что и ответил он не сразу, а собравшись с мыслями – когда закручинившийся Алексей, наверное, успел уже пожалеть о том, что решился выговориться:

- Мечты мечтами, друже, кто из нас по детству не мечтал о ратной славе – да чтобы девки рты разевали, только нас заприметив, ну? И все мы в грезах были богатырями да храбрецами, да красавцами писанными, щеголяли в зерцалах с позолотой, как у князя да шелковом исподнем, ага! Но храбрым быть легко, пока не познаешь страха, пока не побываешь в бою… А вот после – ты или победишь свой страх, или нет. Истинно храбр не тот, кто ничего не боится, ибо это скорее глупость. Истинно храбр тот, кто страх свой одолел… Одна беда – не един раз со страхом придется бороться. Не един раз…

Жуков невесело усмехнулся:

- Твоя правда, Петя, твоя правда… Спать нам пора – вон, луна уже через половину небосвода прошла, не так далеко до рассвета.

Бурмистров лишь согласно кивнул – но тут Алексей негромко добавил:

- Спаси Бог, что выслушал… И что не осудил.

Петр с неожиданным для себя сердечным теплом улыбнулся:

- Ты мне сколько раз за сегодня жизнь спас? Какие тут осуждения…

Вскоре обоих ратников сморил глубокий, без сновидений сон. А над гуляй-городом по-прежнему плыла ранящая душу своей красотой, негромкая казачья песнь…

Глава 7.

Войско начали поднимать на рассвете, когда небо на восходе лишь немного просветлело, и по самому горизонту пробежала багровая полоса – а на закате еще царствует тьма. Офицеры солдатских полков и сотенные головы детей боярских да стрелецких приказов без всякой жалости будили ратников:

- Встаем, орлики! Встаем! Черкасов проспим, татары дозоры уже вперед пустили! – раздавалось со всех концов лагеря.

Впрочем, несмотря на все опасения стрельца Вороны, черкасы не отважились нападать на русский табор в предрассветных сумерках, так что воинам позволили развести костры – и набрать воды для каши из заранее заготовленных бочонков. За водой отправили Ушакова, раз тот прибился к товарищам Бурмистрова; сам же Петр и Алексей в четыре руки быстро порезали лука и копченого сала, что сразу бросили на дно разогревающегося на огне котелка. И прежде, чем Проша отстоял в очереди за водой, уже и сало успело растопиться, и лук размяк, приобретя благородный золотистый оттенок – и даже полбу успели немного обжарить! За крупой сбегал к стрельцам предприимчивый Жуков, солонину же мелко нарубил Бурмистров – в итоге сварганили кашу Алешкиной мечты… Дворянин еще догадался и головешку затушить в вареве, словно в ухе какой!

Лагерь русской рати заполнился дымком от костров – и ароматом солдатского кулеша, дразнящего ноздри всех без исключения воинов. И когда солнце медленно поднялось над горизонтом, а его первые лучи, словно тонкие золотые стрелы, пробились сквозь утренний туман, внезапно окутавший землю... Они осветили увлеченно орудующих ложками ратников, спешащих подкрепиться на целый день да набраться сил. Зато уцелевшие островки пропитанной росой травы искрились, отражая солнечные блики – словно тысячи маленьких звезд, упавших на землю…

Завел свою песнь шибко припозднившийся соловей – а следом ее подхватили прочие певчие птицы. Пение птиц, запах дымка и кулеша, свежий воздух – красоте же! Как-то и не верится, что грядет большая сеча, что кому-то сегодня умирать – и что этим кем-то можешь стать именно ты… Не верится, но ведь так оно и есть – потому лишь изредка раздается смех кого из ратников, потому пропадают улыбки с лиц воев, закончивших свою трапезу. Словно она была последней ступенью мирной жизни перед боем… Кто-то уже начал молиться, кто-то горячо обсуждал грядущий бой. И тут пока еще мирную жизнь лагеря пронзил отчаянный возглас дозорного:

- Татарва идет! Большой силой!

И тут же, где-то в отдалении истошно закричал пушкарский голова:

- Картечь заряжай…

Вскинулись товарищи Бурмистрова, сам Петр схватил кирасу, принявшись в нее облачаться. Засуетились пушкари, уже выкатившие пушки в шанцы – и солдаты с мушкетами да пиками, оставленные последним в прикрытие. Полным составом и ровным шагом двинулся к проходам среди возов гуляй-города стрелецкий приказ – и из глубины строя последних вдруг раздался знакомый голос:

- Не кручиньтесь, сыны боярские! Отобьемся!

- Храни вас Бог, братья! Конечно, отобьемся!

Шилов, чувствующий себя поутру практически здоровым, не преминул ответить новому знакомцу, Вороне – покуда Петр, Прохор и Алексей уже принялись трамбовать порох шомполами. А пробежавший мимо сотенный голова Еремей Глебов, назначенный старшим после ранения предшественника, на ходу бросил:

- Вы вчетвером, с карабинами – займете третий воз справа от прохода! Прикроете стрельцов, коли татары приблизятся к рогаткам на сотню шагов – но ждите моего приказа!

- Понял, старшой!

Жуков не подал вида (хотя крепко обиделся, ведь именно он возглавил детей боярских на броду, когда сотенный голова был ранен!) и ответил браво, молодцевато. Но сильно волнующийся за свой первый бой в качестве сотенного Глебов даже не обратился внимания на его ответ и просто побежал дальше, собирая людей.

- Ничего, Леха. И ты выбьешься в сотники!

Алексей натужно улыбнулся Бурмистрову, но кивнул с благодарностью; как только Шилов закончил заряжать доставшийся ему в «наследство» карабин, товарищи поспешили к указанному возу.

Вот что такое гуляй-город? Укрепление из кольца телег и обыкновенных тягловых возов? Вовсе нет! Настоящий гуляй-город – это полевая крепость из крепких, надежно сбитых щитов выше человеческого роста, что можно перевозить отдельно от телег, на собственных колесах или полозьях (зимой), но можно и крепить на них. Впрочем, простые крестьянские телеги такую тяжесть не выдержат – так что и возы гуляй-города, если они все же есть, крепкие и массивные.

С внешней стороны стрельцов (и прочих служивых) закрывает щит, сами они поднимаются на воз – и палят по ворогу сквозь бойницы. Последние бывают разной формы и числа – но чаще всего это две длинные и узкие, продолговатые прорези в щите, сквозь каждую из которых можно палить сразу двум ратникам. Укрепления гуляй-города отлично берегут от татарских стрел, сквозь его стену невозможно прорваться конными – даже если атакует тяжелая гусарская хоругвь! Да и от внезапной ночной вылазки врага русский «вагенбург» есть вполне надежная защита… Но вот от пули толстый деревянный щит если и сможет защитить, то лишь если встретив ее на излете, потерявшей силу.

Для огня же вражеских пушек, их чугунных и каленых ядер (особенно каленых!), бомб или гранат (чуть уступающих бомбам размерами) подобные укрепления на один раз.

Но против татар, да – против татар еще как сыграют!

Впрочем, когда товарищи Бурмистрова заняли отведенный им воз, на их участке к лагерю приблизился лишь одинокий татарский разъезд из трех верховых в цветастых халатах. Те принялись скакать вдоль строя стрелецкого приказа, вставшего аж в четыре ряда – плотности залпов последних вполне достаточно для отражения натиска даже гусарской хоругви! По крайней мере, при Добрыничах стрельцам хватило четырех шеренг, чтобы обратить вспять тяжелую польскую конницу…

После первого дня битвы у князя Трубецкого осталось маловато конницы – а вот пехоты хоть отбавляй. Добрую треть ее, правда, оставили у самого Конотопа, стеречь гарнизон на случай возможной вылазки… Но все же порядка четырех тысяч в солдатских полках «нового строя» и не менее пяти тысяч стрельцов! Да еще уцелевших драгун наберется под две с половиной тысяч…

Последних также принялись выводить из гуляй-города и строить в четыре ряда за линией рогаток. В свою очередь, солдатские полки встали на крыльях русской рати – там, где не хватило «гишпанских рогаток» и не успели вбить колья-надолбы в землю. Но и зачем, коли пикинеры могут прикрыть русских мушкетеров самым настоящим «ежом» длинных копий?!

Да еще и дети боярские (из тех, кто имеет карабины) встали на стену гуляй-города, прикрывая соратников – вместе с немногочисленными донскими казаками да пешими черкасами гетмана Беспалого. Оставшуюся же поместную конницу и с тысячу уцелевших рейтар князь Трубецкой оставил подле себя на случай вылазки. В конце концов, крымских татар Девлет Гирея при Молодях именно так и разбили – вымотали упорным трехдневным штурмом гуляй-города, а после внезапно ударили собственной конницей, пущенной в обход по лощине…

Правда, тогда полегли все стрельцы, прикрывавшие подножие холма, на котором развернули царский табор – а у воевод Воротынского и Хворостинина было куда больше конницы. А сегодня в сечу идут не только татары, но и мятежные черкесы, и сильные польско-литовские хоругви!

Сдюжат ли русские ратники?!

- Давай-ка, Матвей! Удиви народ! – заголосили донцы чуть в стороне. Под их подбадривающие окрики на воз поднялся могучий казак с тугим составным луком.

- Да не добьет. – скептически хмыкнул Алексей. – А ежели и добьет, за сотню шагов какой вред от стрелы будет? Разве что глаз случайно выбьет… Но опять же, попробуй попади в скачущего всадника!

Петр согласно кивнул – он и сам что из карабина, что из пищали на таком расстоянии попадет в скачущего всадника разве что только случайно. Вот и казак напряженно замер, словно в раздумьях – а стоит ли вообще пытаться?

А татары все что-то кричат русским, беснуются, без устали подгоняя невысоких выносливых лошадок.

- Кричат, что половину из нас вырежут, как собак, вторую продадут в турецкое рабство – а третью половину на каторгу, на галеры. Ха-ха-ха, цифирью у них большие проблемы!

Знакомый голос раздался чуть впереди – и товарищи с удивлением разглядели в четвертой стрелецкой шеренги своего знакомца, по счастью вставшего как раз спиной к их возу. Ворона обернулся к детям боярским и подмигнул – на что Алексей, оценивший шутку про три половины, не удержался и громко расхохотался.

А Петр поймал на мысли, что стрелец продолжает удивлять. Кашевар, знахарь – а теперь и знание басурманского наречья… Откуда оно ему известно, неужто сам в полоне был? Впрочем, спрашивать о том тезку Бурмистров не стал, не время.

А между тем, донской казак решился: широко перекрестившись, он вскинул тугой степной лук. Такие ведь выгибают в обратную сторону, чтобы увеличить силу натяжения тетивы… Но Матвей растянул ее одним движением, отведя кончик оперенной стрелы едва ли не к самому уху – после чего с выдохом разжал пальцы. Запела тетива – и стрела со свистом взмыла в воздух на глазах затихшего лагеря…

Спустя пару ударов сердца стрела, стремительно описав полукруг в воздухе, ударила точно в горло скачущего всадника – не успевшего или не захотевшего сменить направление движения своего скакуна. Возможно, он даже не увидел одинокой стрелы, вылетевшей со стороны урусов – привыкли уже крымчаки, что московские ратники сильны огненным боем… Татарин кубарем полетел под копыта своего коня – а русские ратники, внимательно следившие за выстрелом казака, разразились громким, одобрительным кличем:

- Ура-а-а-а!!!

Петр же с интересом посмотрел в сторону Матвея, оставшегося стоять на возу с самым невозмутимым видом; последний вновь перекрестился, покуда окружающие донцы хлопали его по плечам – и до слуха Бурмистрова долетело незнакомое ему ранее слово, «характерник».

Узнать, впрочем, что оно означает, Петру не довелось – крымская орда вдруг в полном составе стронулась с места, расходясь на крылья вражеской рати… А Алексей с неподдельным восхищением воскликнул:

- Это что же такое?! Крымчаки выходит, одного единственного выстрела испужались?!

- Так они конными навесом практически не бьют. И «хоровод» крутят шагов за семьдесят самое большое – все норовят прицельно ударить… Посылать татар против стрельцов да гуляй-города хан не станет – только попусту людей терять. А ради чего? Чтобы Выговский гетманов на левобережье стал да Малороссию ляхам вернул?

Ворона вновь обернулся к товарищам, заговорщески подмигнув – после чего добавил:

- Видно вам, дети боярские, придется с возов спускаться. Черкасы да ляхи пушки вперед себя толкают...

И действительно, со стороны врага гулко загремели барабаны – отступившая татарва обнажила строй многочисленной польско-казачьей пехоты. Еще мгновение – и вражеская рать, словно черная тень, двинулась на войска Трубецкого под грохот барабанов, умело печатая шаг… Да разрывая утреннюю тишину воинственными криками.

Вперед Выговский пустил мятежных казаков – большинство с перекованными «боевыми косами», но есть черкасы и с нормальными копьями, и с самопалами. Впрочем, все без брони – а многие так и вообще раздеты по пояс… Черкасы затянули воинственную песнь, упрямо маршируя вперед – и что важно, в первых рядах казаки толкают перед собой возцы с небольшими пушечками, черные жерла которых нацелены на русских лагерь.

- Веру Христову продали, да под ляхов и татарву легли, ироды! – сплюнул под ноги Прохор.

- Думай что говоришь. – Алексей неторопливо водрузил шелом на голову. – Выговский грозился казакам, что женок да деток их татарве продаст. Что же им оставалось делать?

- Что делать? А чего тогда правобережные черкасы не подняли восстания против гетмана, а? Вон, левобережные под началом Барабаша и Пушкаря дрались с Выговским и татарами под Полтавой – и там предателя только крымские татары и спасли… А сейчас этого казака-ляха поддерживают известные полковники Хмельницкого – Иван Богун, Петр Дорошенко, Остафий Гоголь. Что же они против предателя не поднялись, когда тот вновь ляхам ноги целовать начал, да крымских татар на родную землю привел?!

На встречное замечание неожиданно распалившегося Ушакова никто ничего возразить не смог, так что дети боярские просто замолчали… А Бурмистров просто отметил про себя, что среди казаков не наблюдается ни польских драгун, ни более-менее крупных полевых орудий, ведущих вчера обстрел русских шанцев на броду.

Создалось полное впечатление ложной атаки – впрочем, именно атакой она от того быть не перестала. Петр вдохнул пока еще свежий и прохладный утренний воздух, не пропитанный запахом сгоревшего пороха... И почувствовал вдруг, что сердце его стучит в унисон с барабанами, гулко бухая в груди! Страшно? Только дураки не бояться… Но со страхом можно и нужно бороться.

Да и молитва Господу ныне нисколько не помешает! Пальцы Петра сами собой сложились в троеперстие – и он негромко начал читать про себя псалом, некогда выученный по настоянию отца:

- Живый в помощи Вышняго…

- Приготовиться! – разнеслось над лагерем. – Стрельба по команде!

Худощавого Прохора откровенно затрясло от напряжения – несмотря на недавний бой, он еще толком не обтерся, не привык к волнению перед сечей. Впрочем, никто из товарищей Бурмистрова, впервые оказавшихся в бою сутки назад, еще не привык к войне – волновались все, но каждый боролся с волнением по-своему. Петр и Василий затянули молитву, Ушаков же потянул саблю из ножен – ведь весомая тяжесть верного клинка в руке придавала ему уверенности. Ну а Жуков… Жуков по привычке своей начал шутить – на сей раз беззлобно подтрунив над молодым товарищем:

- Ты карабин держи ровно, пока пуля не выкатилась – пыж ведь не забил! Или ты сразу в рубку бросишься, аки Аника-воин?

Покрасневший Прохор бросил саблю в ножны, глухо пробормотав:

- Ничего я не забыл. Заряжен карабин, и пыж забит…

- Прикладывайся, братцы! – по команде сотенного головы стрельцы вскинули новенькие мушкеты с кремневыми замками; последние весят куда меньше фитильных пищалей, и бердыши необязательно использовать к ним в качестве подпорки. Впрочем, большинство стрельцов все равно пользуются последними для более точного огня, чтобы ствол не водило при прицеливании… Однако только прозвучала команда, как черкасы замерли в отдалении, шагов за четыреста от рогаток. Барабаны их смолкли.

Песни тоже.

А ведь за четыреста шагов картечь русских пушек и не добьет… Зато со стороны врага раздался раскатистый грохот выстрелов – и первые, пока еще небольшие чугунные ядра полетели в сторону шанцев! А там раздались уже и первые разрывы гранат…

- Чего наши ждут? – недоуменно воскликнул Василий.

- Наши из-за татар сперва картечь зарядили. – зло бросил в ответ Ворона. И тут же, вторя его словам, в шанцах загрохотали русские пушки! Видно, иного способа быстро разрядить орудия не нашлось – но картечь ожидаемо не добила до черкасов... А вот толпа последних, стоило лишь московским пушкарям отстреляться, неудержимо подалась вперед единым порывом, под грохот вновь оживших барабанов!

- Вот ироды – снова провели! Пока наши перезарядятся, казаки уже до стрельцов добегут…

- Не добегут. – хмуро бросил Ворона в ответ Жукову. – но и вы, сыны боярские, уже не зевайте, прикройте.

Алексей только кивнул, как тотчас над приказом разнесся властный голос головы:

- Первый ряд – целься! На полторы сотни шагов, под колено! Ждем!!!

Вторя ему, уже над гуляй-городом разнесся голос Еремея Глебова:

- Дети боярские – без нужды не палить! Стреляем, ежели черкасы до рогаток добегут, да рогатки растаскивать зачнут, пытаясь до стрельцов добраться… Но тогда уж не токмо из карабинов, но и из пистолей бейте!

Петр внутренне согласился с разумной командой сотенного головы – невольно считая при этом удары сердца, быстро и тяжело забившегося в груди… И через полсотни ударов стрелецкий голова яростно воскликнул:

- Пали-и-и-и!!!

Грохнул залп, стрельцов заволокло дымом. Первый ряд их тут же подался назад – а вот четвертый, в котором стоял Ворона, двинулся навстречу ворогу.

- С Богом, братцы!

Тезка Бурмистрова уже ничего не успел ответить, раздалась отрывистая команда сотника:

- Второй ряд, прикладывайся… Целься, выше колен целься!!! Первый ряд – перезаряжай!

Поскольку атакует не тяжелая конница, а пехота, то и стрельцы палят не подряд, с сорока шагов, а дают время развеяться пороховому дыму и взять верный прицел. Черкасы, к слову сказать, атаки не остановили – да и потери их от первого залпа невозможно оценить, через павших просто перешагивают…

- Пали-и-и-и!!!

Грохнул залп второго ряда – и вновь пелена дыма накрыла строй русских ратников, закрыв ворога на пару мгновений. Но вот уже разрядившие пищали стрельцы подались назад, меняясь с третьей шеренгой – а бегущий, бешено вопящий враг обнаружился всего в полсотни шагов от рогаток!

- А-а-а-а-а!!!

- Третий и четвертый ряд – прикладывай, целься в живот! Бьем одновременно!!!

Ратники четвертой шеренги также продвинулись вперед, вытянув стволы мушкетов вперед в просветах между стоящих впереди товарищей. Когда-то Петр Бурмистров видел игру двух купцов в индусский шартранж, иначе шахматы – и вот теперь построение стрельцов вдруг напомнило ему об этой игре…

- Пали-и-и-и!!!

Грохнул сразу сдвоенный залп пищалей – а следом закричал Еремей:

- Дети боярские, готовьтесь! По моему приказу…

Невольно сморщившись от удушливой вони сгоревшего пороха, Петр старательно утопил приклад карабина в плечо, пытаясь разглядеть в клубах густого дыма хоть что-то… Да надеясь в душе, что казаки все-таки повернут назад. Но тут же сквозь дымную завесу послышался отчаянный – и довольно близкий клич:

- Бий москалий!

- Бий!!!

- А-а-а-а!!!

Дым чуть рассеялся, и Петр наконец-то разглядел черкасов, вцепившихся руками в рогатки – или же пытающихся уколоть косой через них, отгоняя от преграды стрельцов с чуть более короткими бердышами! Во рту моментально пересохло; Бурмистров невольно зацепился взглядом за узор на кушаке казака, пытавшегося достать косой Ворону… И еще прежде, чем закричал Еремей, Петр уверенно нажал на спуск.

- Пали-и-и-и!!!

С отставанием всего в пару ударов сердца грохнул единый залп детей боярских и донцов князя Ромодановского. По ушам ударил ближний, отчаянный вой увечных черкасов – а к вони сгоревшего пороха добавился тяжелый запах человеческой крови… Но Петр без всяких колебаний отложил карабин в сторону, выхватив из-за пояса свой пока что единственный пистоль.

- Третий и четвертый ряд – назад! Первый и второй – прикладывайся!!!

Не растерялся стрелецкий голова – и что важно, его команду поняли не только русские ратники, но и казаки. Так что стоило дыму чуть рассеяться, как Петр увидел отхлынувших от рогаток черкасов, смешавшихся с теми, кто еще напирал сзади! В итоге же мятежные казаки просто замерли на месте, сгрудившись плотной толпой.

- Пали-и-и-и!!!

- А-а-а-а!!!

Залп стрельцов потонул в еще более отчаянном крике увечных – но и тот заглушил рев русских пушек, наконец-то перезаряженных! Теперь уже всю линию русского войска затянуло густым дымом – но когда тот рассеялся, московские ратники увидели лишь спины спешно убегающих казаков… Оставивших тела сотен павших, густо усеявших все пространство перед позициями княжеской рати.

Но увидели русские ратники и иное – опытные, можно сказать, настоящие черкасы с копьями и самопалами остались стоять возле пушек. Выговский поберег своих лучших воинов, бросив на самоубийственный штурм беднейшую голытьбу, не считаясь с ее потерями! Очевидно, прочие казаки вступили бы в бой, если бы голытьба сумела преодолеть рогатки и ввязаться со стрельцами в рукопашную схватку… И ведь что самое страшное – врагу это практически удалось!

Впрочем, вряд ли Выговскому вновь удастся бросить голытьбу на русский табор. Иное дело, что атаки в ближайшем будущем и не предвидится – за спинами черкасов Петр разглядел быстро приближающиеся к гуляй-городу извилистые апроши. Что же, разумно – раз уж гетману не дался первый штурм, то можно положиться на осаду! Грамотную осаду, обложив русский лагерь шанцами и батареями…

Глава 8.

Солнце давно уже перевалило знойный полдень – и небесное светило, словно раскаленная золотая монета, наконец-то поплыло к закату, наливаясь багровым жаром у самой кромки горизонта… Поплыло под несмолкающий грохот орудий, ведущих жаркую перестрелку практически весь день!

Причем жаркую во всех смыслах – потные и грязные, словно закопченные пушкари давно уже скинули свои потёртые кафтаны из сермяги, ожесточенно баня орудия после каждого выстрела. Пушки их от частой пальбы раскалились настолько, что приходилось постоянно накрывать их смоченными в воде и уксусе шкурами, стараясь как-то остудить! Покрытые мозолями руки пушкарей дрожали от невероятного напряжения – и все же продолжали засыпать порох в жерла орудий деревянными манерками-«заправами», да забивать ядра огромными шомполами-«пихалами»… Ни слова на батареях, кроме хриплых команд смертельно уставших пушкарских голов!

Ибо чумазые, насквозь пропахшие сгоревшим порохом ратники берегли итак давно сбитое дыхание…

Естественно, вести перестрелку длиною в день без потерь невозможно. Где-то проглядели трещину, возникшую в стволе с очередным выстрелом – а на следующем пушка взорвалась, в одночасье погубив весь расчет… Где-то ратников достали осколки вражеских гранат или бомб – а однажды рванула практически пустая пороховая бочка! Но даже «малый» взрыв ее покалечил сразу нескольких воев… Кто-то пал замертво, отравившись пороховым дымом.

И все же русские пушкари сполна вернули должок наемникам-немцам и черкасам, сумевшим обмануть московских ратников в самом начале перестрелки – утром, когда Выговский бросил в атаку казачью голытьбу! Петр Бурмистров со товарищами наблюдали бой стрелецкого приказа – но, как позже выяснилось, самая яростная сеча развернулась именно у шанцев… Ведь там, как оказалось, ударила казачья конница! Получается, голытьба просто отвлекала русское войско – а главный удар гетман нанес по батареям в надежде, что конные черкасы перебьют подготовленных пушкарей да заклепают орудия… Слава Богу, охранявшие шанцы московские пикинеры и мушкетеры смогли удержать врага, покуда умельцы огненного боя перезаряжали орудия!

А уж там стегнули по ворогу картечью в упор, разом отбив у мятежных казаков желание драться…

Так вот, пока шла перестрелка, русские пушкари сбили на треть больше вражеских орудий с шанцев Выговского, чем потеряли собственных – включая и по неисправности стволов!

Правда, тут стоит добавить, что ляхи и черкасы упорно палили не только по московским шанцам, но и по гуляй-городу – в то время как голытьба вынужденно тянула извилистые апроши к русскому лагерю, бережась как от бомб, так и от стрелецких да солдатских залпов…

Покинуть же лагерь и отбросить ворога вылазкой никакой возможности не было. Мешал огонь артиллерии Выговского, мешали крутившиеся на отдалении татары, готовые в любой миг налететь на смельчаков, покинувших укрепление… И уже ближе к вечеру враг подвел апроши к гуляй-городу на каких-то полсотни шагов! А когда голытьба закончила свою работу, земляные ровики принялись заполнять «старые», опытные черкасы с хорошим оружием, наемники-драгуны – и даже турецкие янычары, коих привел с собой крымский хан.

Нашлось место и наемникам из валашской хоругви…

Между тем, возы и щиты-«туры» гуляй-город серьезно повредило огнем вражеской артиллерии, какое-то время целенаправленно разбивающих их в щепки. Велся обстрел и по самому лагерю – навесной огонь из вражеских мортир, кои черкесы умудрились затянуть в апроши; последние били как «калеными», зажигательными ядрами, так и бомбами. А напоследок, когда уже подвели апроши совсем близко, зарядили даже картечь!

Как понял Бурмистров, хитрые немецкие пушкари использовали каменный дроб, засыпанный в плетеные корзины с поддоном...

Сам Петр, как и его товарищи, и многие иные ратники его сотни нашли себе пристанище в наспех вырытых стрельцами извилистых ровиках; сами-то дети боярские были не очень привычны рыть землю. Хотя кто как, бедные однодворцы вполне могли и сами пахать да сеять, да боронить… Впрочем, большую часть поместной конницы князь Трубецкой вывел из лагеря, как только начался обстрел мортир. Вывел вместе с увечными и рейтарами, решив поберечь оставшуюся кавалерию и сохранить раненым жизнь…

Ну, а отступившим в гуляй-город стрельцам рытье апрошей далось куда легче и быстрее – как, впрочем, и донским казакам князя Ромодановского, и верным, левобережным черкасам Беспалого. Да и ратники солдатских полков довольно быстро закопались в землю… Только дети боярские не нашлись, чем, как и где рыть апроши.

Впрочем, ведь и те ровики, что стрельцы суетливо вырыли под вражеским обстрелом, далеко не везде успели соединить промеж собой…

Очередная бомба рванула в каких-то десяти саженях от апроши. И хотя взрывная волна ее уже не достала до ровика, а осколки полетели выше голов ратников, измазавшийся в жирным и влажном черноземе Жуков с искренней ненавистью процедил:

- Ироды! Ну, доберусь я до немецких пушкарей, кишки самолично выпущу…

Алексей говорил на полном серьезе, на что товарищи его лишь мрачно промолчали – все они разделяли его чувства. Все те, кто пережидал обстрел из пушек и мортир, вслушиваясь в свист бомб и их близкие разрывы… Да, Господь покуда хранил русских ратников, и еще не один вражеский снаряд не влетел в апрош. Но ведь если влетит – так сразу же братская могила, останется только сверху чуть землицы набросать!

От этих мыслей ратникам становилось дурно; вроде и не сражались – но устали даже сильнее, чем в предыдущий день, во время бою на переправе. Причем из-за обстрела не было никакой возможности сходить за водой – а ведь в самое дневное пекло пить хотелось просто страшно! Цедили понемногу из бурдюков, что делать… Ну, а про горячую кашу теперь уж и думать нечего; выходит, прав был Ворона, когда сберег копченое сало да сухари на грядущий день.

Впрочем, сало хоть и не ядреная солонина – да все одно после него пить хочется страшно…

К слову сказать, тезку Бурмистрова возвели в десятники, заменив выбывшего ранее десятского голову, поймавшего осколок гранаты в плечо. И теперь Ворона, прислонившись к земляной стенке, сосредоточенно и спокойно точил саблю, доводя лезвие до бритвенной остроты… Каждое прикосновение точильного камня с металлом звучало как предвестие грядущей сечи – а в задорно поблескивающих глазах стрельца читалась решимость. Он был точно уверен в том, что уже вскоре именно сабля станет его единственной защитницей… Причем готовя клинок к бою, Ворона бормотал себе что-то под нос и чему-то улыбался.

Петр, правда, не смог разобрать ни слова своего тезки…

- Слышишь, десятник? А ты случаем, умом-то не тронулся?

Жуков задал свой вопрос без всякой задней мысли, без привычного ему шутовства – он спросил серьезно, допуская, что нервное напряжение последнего дня может свести с ума. Так что внимательно, остро – и совсем недобро посмотревший на него стрелец, немного подумав, ответил лишь с легкой усмешкой:

- Время покажет. Но я не вижу смысла сидеть и трястись на дне ямы в ожидании «своей» бомбы – когда самой жизни, быть может, осталось всего на пару глотков… Смотри, черкасов уже набилось в апрошах будь здоров – вон, копья да стволы самопалов как густо торчат! А как только обстрел стихнет, они на штурм и пойдут… Видел, сколько уже брешей в стене гуляй-города? Вот тот-то и оно. Быть сече – злой и лютой сече, сын боярский! Уверен, что уцелеешь?! А вот пока бомбы летят, мы еще поживем…

Алексей не нашелся, что ответить, невольно потупившись под пристальным взглядом десятника. Но тут в разговор влез уже Ушаков, поделившийся своими тревогами:

- Я вот что думаю… А как же Конотоп? Сможем мы продолжить осаду, коли в тылу столь великое войско татар да черкасов с ляхами?

Ворона равнодушно пожал плечами:

- Слишком далеко заглядываешь, сын боярский. Нам хотя бы сегодня пережить нужно…

Немного помолчав, десятник бросил саблю в ножны, после чего продолжил:

- Но сдается мне, что все же отступим – коли уцелеем. Выговского еще может, и отбросим – но татар? Как их победить, когда собственных всадников – горстка? Пешему за конным не угнаться… Особливо в степи. А на гуляй-город они точно не полезут – Молоди им показали, как русские бьются в таборе!

Стрелец прервался, вслушиваясь в свист очередной бомбы, летящей куда-то в сторону. И лишь дождавшись, когда она рванет, Петр продолжил:

- А Конотоп… Так что Конотом? Зачем нам теперь сей град на том берегу Сейма? Даже если и возьмем его, как теперь удержать? В городе черкасы, почитай, весь харч подъели… Оставлять в нем русский полк слишком опасно – для оставшихся ратников опасно.

Прохор же, несмотря на всю разумность доводов десятника, аж вскинулся:

- Выходит что, все зря?! Вот так просто сбежим от Выговского и его мятежников?

Ворона жестом упредил стрельцов своего десятка, угрюмо взирающих на спорящих с ним поместных ратников, и уже попытавшихся было встать – после чего терпеливо заметил:

- Не сколько от Выговского, сколько от крымского хана и всей его орды. И не бежать, а отступить – коли будет такой приказ от князя… Ты же не хочешь загорать с товарищами на невольничьем рынке в Каффе? Вот и вот! Скажут отходить, будем отходить. Мы люди маленькие…

- В неволю я не хочу. – твердо возразил Ушаков. – Но и отступать не привык.

- Тогда бейся. – Ворона посмотрел прямо в глаза воина. – Бейся как никогда раньше. Но голову трезвой держи. В раж не впадай… Иначе конец.

Последние слова прозвучали особенно веско. Прохор замолчал, не зная что ответить, задумался… Но прежде, чем Ушаков собрался бы с мыслями, надеясь что возразить, со стороны выдвинутой вперед сторожи вдруг раздался зычный крик:

- Идут!!!

Ворона первым, легко вскочил на ноги, подхватив свою пищаль. Бердыши стрелецкие остались вне апроша – коли взяли бы их с собой, детям боярским уже и места бы не нашлось…

- Дерзайте, братцы! Меня держитесь, меня слушайтесь… Вперед!!!

- Да-а-а-а!!!

Стрельцы дружно полезли из апроша наружу, за своим десятником. Побежали следом и поместные ратники, чья сотня оказалась сильно разбросана по траншеям стрельцов да казаков – так, что Еремей уже никак не смог бы ими командовать… Но Жуков, добежав до возов, кивнул товарищам в сторону уцелевшего «тура»:

- Давай за мной! Сверху прикроем стрельцов, как утром!

Петр согласно кивнул, запрыгнув на воз вслед за другом; но не только дети боярские поспешили занять уцелевшие участки стены гуляй-города. Укрылись за щитами-турами и стрельцы, и донские казаки, и запорожцы Беспалого, и драгуны, и прочие солдаты… Разве что не пикинеры!

А вот десяток Вороны выйти за границу сильно побитого гуляй-города уже не успел – черкасы и прочие наемники Выговского добежали до рогаток, принявшись их растаскивать вручную… Более того, замершие подле них казаки с мушкетами и пистолями тотчас вскинули самопалы, готовясь стрелять по стрельцам! Стрельцам Вороны, показавшимся в бреши среди возов, побитых ядрами немецких пушек…

- Становись! Целься! Пали-и-и!!!

Но, опережая крик десятника, без всякой команды разрядили карабины в сторону черкасов товарищи Бурмистрова! А следующий за тем хаотичный залп грянул одновременно с обеих сторон... И не успел еще дым рассеяться, как Бурмистров первым спрыгнул наземь, рванув саблю из ножен – да левой рукой выхватив из-за пояса пистоль:

- На помощь идем! Без нас не сдюжат стрельцы!

Судя по раздражению, мелькнувшему в глазах Жукова, стрельцы не сдюжат и с помощью детей боярских. Но товарищ ничего не сказал, также молча потянув клинок из ножен; следом бросился на помощь стрельцам и Ушаков… А впереди уже раздался отчаянный клич десятника:

- В сабли!

- Бий москалий!!!

Черкасы вырвались из дымного клубка, столь отчаянно завывая, что Бурмистров невольно подумал про какую нечисть… И бездумно разрядил самопал в ближнему к нему казака с копьем! Тот рухнул замертво, словно столкнулся с невидимой преградой – а Петр, кляня себя последними словами (ведь могла бы пригодиться в рубке лишняя пуля!), поспешно заткнул пистоль за пояс.

Ну, все, теперь кто кого в честном бою…

Хотя разве копье против сабли – это честно?!

Ответить на этот вопрос могли бы два стрельца из поредевшего десятка Вороны – они было ринулись навстречу ворогу, да так и повисли на казачьих копьях… Пробитые двумя-тремя наконечниками разом! Но покуда одни черкасы поднимали несчастных на пики, словно красуясь своей удалью, иные мятежники вырвались вперед с сабельками – или какой иной зброей... Кто-то сноровисто метнул топорик малый в лицо Вороны – целил бы в живот, не уцелеть десятскому! А так все же успел стрелец голову наклонить, увернуться… Чтобы в следующий миг встретить вражескую саблю собственным клинком.

- Клятый москаль!

- А я не с Москвы родом!

Ворона ловким движением перевел защитный блок в рубящий сверху удар – обрушив вострый клинок на кисть взвывшего от боли противника… В следующий миг крик оборвался – десятник стремительно рубанул от себя, и сабля его хлестнула по шее черкаса! Еще удар сердца – и Петр рысью метнулся к рослому детине, теснящего одного из стрельцов; удар с протягом развалил плечо здоровяка…

Что было дальше, Бурмистров уже видел – на него с рыком бросился крепкий черкас, умело закрутив пляшущий в воздухе клинок! Уже встречавшийся с подобным приемом ратник узнал, что называется он «восьмерка» – и невольно попятился от стремительно режущей воздух сабли… Но тут же из-за плеча его грохнул выстрел – и смертельно раненый в грудь казак рухнул наземь, а Жуков крикнул на самое ухо:

- Петя, не тушуйся!

Алексей рванулся вперед, навстречу новому противнику; черкас проворно рубанул саблей наискосок, снизу вверх – но сын боярский успел отпрянуть назад и уйти от удара. Мгновением спустя клинки их встретились, буквально вгрызшись друг в друга наточенными лезвиями – да еще и противники уперлись, давя на сабли! Но противоборство их длилось всего удар сердца – казак резко ударил Жукова подъемом стопы под щиколотку, и сын боярский потерял равновесие... А блок его пошел вниз – и черкас прижал лезвие елмани к бахтерцу дворянина, резким движением полоснув по грудине, с протягом! Раздался скрежет металла и сдавленный вскрик Жукова – но прежде, чем ворог успел бы его добить, Ушаков разрядил пистоль в казака… Разрядил в упор – буквально с двух шагов.

Впрочем, Бурмистров ничего этого не видел. Ведь как только Алексей схватился с противником, Петр рванулся на выручку товарищу – в последний миг встретив клинком саблю, рухнувшую тому на голову! Еще один ворог зашел сбоку Жукова и наверняка бы его срубил…Если бы не Бурмистров.

Петр принял вражеский кылыч на блок – и оказался всего в шаге от дико скалящегося, буквально рычащего от ярости черкаса. Но сын боярский не испугался и действовал решительно; свободной рукой он схватил ворога за предплечье правой и рванул его вниз – сабля казака соскользнула по клинку Бурмистрова… А Петр тотчас обрушил массивное навершие рукояти на лицо ворога, впечатав «яблоко» в мгновенно лопнувший нос черкаса! И еще раз и еще, намертво стиснув пальцами вооруженную руку соперника – пока последний не рухнул наземь без чувств.

- А-а-а-а!!!

Хаос битвы и остервенелое бешенство прущих вперед врагов разожгли в Петре собственную ярость. Как там говорил Ворона? Голову трезвой держи, раж не впадай? Поздно… Следующего же ворога Бурмистров встретил столь тяжелым рубящим наискосок ударом, что провалил его блок! Впрочем, казак и не успел его толком поставить, приняв кылыч сына боярского на верхнюю треть клинка, на слабое «перо»...

За ошибку черкас тотчас поплатился – елмань распорола ему грудину. Но последовавший за тем тычок копья бросил уже самого Петра на спину; выручила отцовская кираса – да не слишком резкий выпад врага! А от добивающего укола Бурмистрова спас выстрел Шилова, благоразумно оставшегося на возу – и теперь спешно перезаряжающего карабин… В очередной раз.

Заприметив русского стрелка, на воз запрыгнул черкас. Но отшатнувшись от вспоровшей воздух сабли, Василий мгновенно рванул пистоль из-за пояса – и хладнокровно утопил спусковую скобу.

С двух шагов Шилов не промахнулся…

- Курва! – страшно заорал поляк из драгун Выговского, бросившись на десятника стрельцов. Сабли встретились с оглушительным звоном, как будто два колокола столкнулись – но этот удар утонул в общем гуле боя… Десятник оттолкнул противника, нанес мощный удар по диагонали – но драгун, ловко уклонившись, контратаковал, его клинок свистнул в воздухе, а удар металла о металл выбил сноп искр! Ворона мгновенно перекрылся саблей – и тотчас рубанул в ответ, но и сам нарвался на грамотную защиту.

А после пропустил тяжелый удар кулака в «солнышко», бросивший его к борту воза…

- Клятый москаль!

Помочь Петру было некому – из его десятка уцелело лишь двое стрельцов, отступивших к «туру», где Шилов все еще перезаряжал карабин. А бешено рубящихся Жукова и Ушакова, чьи жизни пока еще хранит добротная броня, оттеснили от бреши... К слову сказать, кольчужные кольца бахтерца Алексея хоть и подались под казачьей сабли, но сам ратник отделался лишь порезом.

Короткую передышку сыны боярские получили, разрядив последние пистоли в черкасов, ринувшихся на Бурмистрова. А последний, не сумев толком продышаться от сбившего дыхание укола, откатился под воз, где принялся спешно перезаряжать собственный самопал…

Сабля ляха мелькала перед лицом Вороны; стрелец, сжав зубы от острой, резкой боли в груди и отсутствия воздуха, все же успел подставить блок – а затем отчаянно метнулся в сторону. Польская сабля напрасно рубанула по доскам – и драгун тотчас рванулся за десятским.

- Курв…

Лях не успел закончить ругательство. Приняв очередной удар на собственный клинок, Ворона шагнул навстречу – и всадил засапожный нож в бочину ворога по самую рукоять… А ведь всего мгновением ранее в горло янычара, направившего кривой ятаган к шее десятника, впилась казачья стрела! На помощь Вороне и его товарищам едва ли не в последний миг подоспела ватага донцов – вольные воины с яростным кличем бросились на янычар, следующих за черкасами:

- Бей поганых!!!

…Солнце уже давно скрылось за кромкой земной тверди. Но закатная сторона еще горела багряным, освещая яростную, непримиримую схватку, кипящую по всей протяженности линии русских укреплений. Исключением стали лишь шанцы (где можно было вновь нарваться на залпы картечи!) да крылья русской рати… С пикинерами, прикрывшими многочисленных мушкетеров сплошным частоколом копий, черкасы благоразумно не связывались.

Зато на основных участках атаки мятежники Выговского добились численного превосходства – и кое-где даже прорвались в гуляй-город! Но именно в тот миг, когда все повисло на волоске, русских лагерь огласил могучий, единый на сотни голосов клич:

- Ура-а-а-а-а!!!

Ведомые Трубецким дети боярские и рейтары конными ворвались в укрепления, сметая попавшихся на пути черкасов! Пушкари же успели вовремя растащить телеги у центральных шанцев – и вот уже русские всадники оказались в тылу атакующей пехоты Выговского… Расстреливая черкасов из пистолей и карабинов, да выбивая их метко пущенными стрелами поместных всадников!

Опомнились и сами артиллеристы. До последнего они держали пушки заряженными картечью – на случай штурма шанцев. Но теперь их бомбы полетели в густо столпившихся у стены гуляй-города ворогов, калеча мятежников осколками – и внося частыми разрывами сумятицу в их ряды…

Кажется, первыми показали спину именно янычары, не желающие погибать за какого-то там польского гетмана. А следом покатились назад и наемники-ляхи, встревоженные появлением в тылу русских всадников – пока еще только расстреливающих ворога на скаку… Но ведь и сабелька есть у каждого ратника! Наконец, на павших духом, также дрогнувших черкасов навалились защитники гуляй-города, успешно выдавливая казаков Выговского с укреплений… И после очередного залпа с батарей еще сражавшиеся мятежники не выдержали, побежали.

А следом, уже к вражеским шанцам, бросилась русская рать!

Пытаясь спасти положение, Выговский бросил в бой имеющуюся под рукой черкасскую конницу и заметно поредевшие панцирные хоругви. Но путь им преградили воины солдатских полков, охранявшие до того русские батареи… Атакующую конницу гетмана встретил слаженный залп мушкетеров – а когда уцелевшие прорвались сквозь дымное облако, то с разбега насадились на граненые наконечники пик!

Да тут еще и сгустившиеся сумерки помогли русским воинам, скрыв «ежа», баталию копейщиков от самых зорких глаз…

Изменнику осталось лишь последними словами ругать крымского хана – ведь ближе к вечеру Мехмед Гирей увел большую часть своей орды за Куколку, разбив там свой лагерь. Бросать на штурм гуляй-город спешенных татар он наотрез отказался, выделив гетману лишь янычар – да сильно потрепанный еще Семеном Пожарским отряд нуреддин-султана, своего второго сына… Но с началом русской атаки Адиль-Гирей отослал от себя гетманского гонца – после чего молча покинул поле боя, уведя своих татар к броду!

А со стороны наступающих русских полков уже загремели отрывистые команды стрелецких голов:

- Пали-и-и!!!

Грянул оглушительный залп, разящий в спины бегущих казаков.

- Пали-и-и!!!

И снова залп… А Выговскому, неспособному в быстро наступающей темноте верно оценить расстояние до стремительно наступающих русских полков, вроде бы послышался свист пуль.

- Пали-и-и!!!

И снова залп! На сей раз свинцовый шмель вспорол рукав дорогого гетманского камзола, рассек его кожу, немного задел мясо… Не столь и сильная рана, скорее даже царапина. Но испуганный внезапной болью и жаром зацепивший его пули, Выговский тотчас развернул коня, направив его к переправе… Бешено нахлестывая плетью бока дорогого арабского скакуна!

..Впрочем, бегство самого гетмана, как кажется, уже никто не заметил – ведь бежали уже все мятежные черкасы и наемники! И русские ратники преследовали ворога до самого брода через Куколки, побив многие сотни черкасов и наемников… Побили бы и больше – но спасительный ночной покров уберег многих мятежников от неминуемой гибели.

Тем закончился второй день – и вторая ночь горькой битвы у Конотопа…

Глава 9.

Выведя свое войско к берегу Куколки, князь Трубецкой решился вновь разделить рать на три полка – прикрыв каждый из тех бродов, кои невольно указали ему бегущие мятежники… Уцелевшие возы гуляй-города с «турами» также подогнали к реке, постарались разделить их натрое. Но если прочие полки принялись строить лишь табор с использованием обозных телег, то воины князя Ромодановского также заняли оставленные ранее шанцы.

А вот конницу – все тех же рейтар Змеева да большую часть детей боярских – Алексей Никитич вообще отвел от реки, решив использовать их в качестве мобильного резерва на случай прорыва татар или черкасов. Однако же новоиспеченных «карабинеров» из числа поместных ратников да прочих драгун оставили защищать броды. Кроме того, в отряде князя Ромодановского оставили оба стрелецких приказа из полка Пожарского и Семена Львова. Взамен, правда, забрали два из четырех солдатских полка, но добавили также тысячи полторы запорожцев…

А потому товарищи Бурмистрова, чудом избежавшие смерти и тяжелых ран, вновь оказались в одном отряде со стрельцами Вороны – коих в строю, правда, осталось всего три человека за исключением самого десятника. Двое до последнего рубились с черкасами, еще одного оглушили ударом по голове – вот только сабля казацкая прилетела плашмя, да еще и по шапке. В общем, свезло стрельцу!

Уставшие за день воины попадали наземь и уснули мертвецким сном где придется, как только был возведен табор – однако князь озаботился выставить сторожи. Жребий дежурить первыми выпал «десятку» Вороне – а Шилов уговорил товарищей самим попроситься в дозор от детей боярских. Всем, кроме подраненного Жукова, того перевязали и уложили спать… Все одно ведь пришлось бы брод сторожить! Пусть и мало кто ожидал атаки противника; уж в первую пору так точно.

В итоге дети боярские заняли давно облюбованный ими ровик. Обобранные до нитки тела ратников, павших в предшествующем бою, татары да казацкая голытьба сбросили в реку – и те покуда не успели еще всплыть. Но все же в апрошах было очень неуютно; густо пахло смертью в самом отвратительном понимании тлена и разложения… Никому из воев не пришло в голову поснедать – а сон гнали неспешными, вялотекущими разговорами, с надеждой посматривая на небосвод.

Первой смене дозорных выпало не столь и много времени сторожить у реки…

- Слушай, а почему дети боярские, а? Бояре же ведь в Москве сидят, думствуют, государю-батюшке советами помогают… Получается, сын боярский – он же и сам боярин, разве нет? Вы же простые ратники – и среди прочих поместных ратников хватает бедных однодворцев, распахивающих землю подобно крестьянам… Ну, или стрельцам.

Ворона закончил свой вопрос негромким смешком, на что Бурмистров, к коему десятник и обратился, устало пожал плечами:

- В том нет особо секрета… Даже странно, что тебе о том неизвестно, голова! Ты вон, и кашеваришь знатно, и раны лечишь, и речь татарскую… Разумеешь.

Некая недосказанность повисла в воздухе, вся сторожа с интересом воззрилась на Ворону – так что стрелец со вздохом протянул:

- Кашеварить среди нас каждый умеет, дальние походы обязывают. Что же касается лекарского искусства – так мне немногое известно; бабка моя была повитухой на селе, немного травницей. Кое-что мне показала, кое-чему научила, пока жива была… Ну а язык? Когда в Москве приказ стоял, свел я знакомство с одним крещеным татарином – да смекнул, что знание наречия басурманского может и мне когда-нибудь пригодится. Все же служба ратная, а на ней всякое может случится …

Немного помолчав, Петр неожиданно признался:

- Еще я счету обучен и немного письму, по детству матушка меня при храме подвязала. Надеялась, чтобы хоть младший сын в духовенство пойдет, от брани сбережется… Да больно я был неусидчивый, все желал за батю, в Смоленской войне сгинувшего, ляхам воздать! Да и никак не хотелось мне службы разучивать, Псалтирь читать… Хотя с тех пор многие нужные ратнику молитвы и псалмы ведаю.

Огромный диск практически полный луны замер высоко в небе, а набежавший ветерок прогнал облака – и при довольно ясном лунном свете Бурмистров разглядел неожиданно теплую улыбку, коснувшуюся губ Вороны:

- Но монах Иоанн, обучавший меня грамоте, все же таки был прав – лишними знания не бывают! Так что, тезка, ответишь?

Десятник неожиданно перевел тему разговора с себя на Бурмистрова, на что Петр лишь согласно кивнул:

- Так отчего бы не ответить? В том большого секрета нет… Боярин – это лишь ныне важный такой, тучный муж в соболях думу думающий! А в старину, при князьях Александре Невском иль Димитрие Донском, боярин – это прежде всего дружинник, ближник княжеский… Ну, как рында сегодня – вот только дружинник не токмо в бою князю защищал, но и в миру всяко-разно ему служил. Хоть оброк собрать, хоть татех лесных вывести, хоть людей рассудить от лица князя… Нынешние думские бояре – это потомки тысяцких и прочих княжих приближенных! Ну и Рюриковичей среди них хватает – тех, что младших княжеских ветвей…

Бурмистров чуть поерзал спиной по земляной стенке ровика, усаживаясь поудобнее (все одно ведь тягиляй уже страшно грязный!), после чего продолжил:

- А вот потомков дружинников княжеских, составлявших кованую рать, при государе Иване Третьем перевели в легкую поместную конницу, пересадив на легких татарских лошадей, да вместо копья дали им лук со стрелами… Ну, чтобы разом число всадников увеличить, ибо зело была дорога броня их тяжелая да могучие богатырские кони! А у татар после сечи на Куликовом поле, да поражения ордынцев эмиру Темиру-Аксаку собственной тяжелой конницы и не осталось… Зачем же тогда кованая дружинная рать, коли тяжелому всаднику за степняком не угнаться? Вот с тех пор-то потомков дружинников «детьми боярскими» и называют… В значение сыновей простых ратников, а не родни знатных думских бояр.

Ворона задумчиво промолчал – а вот Ушаков, не удержавшись, фыркнул:

- Вот ты, Петька, даешь! Даже мне о том было неведомо, почему мы дети боярские и как стали поместной конницей – хотя историю своего рода я знаю, и предок мой на Куликах бился…

Бурмистров развел руками:

- Так не один монах Иоанн говорил о том, что знания лишними не бывают. Мне о том и батюшка твердил… Да только речи басурманской я все одно не разумею.

Стрелецкий десятник понятливо кивнул – а после вдруг подобрался, схватился за заряженную пищаль:

- Слышите?! Копыта вроде по воде бьют!

- Точно…

Васька Шилов утвердительно кивнул, первым высунувшись из апроша – после чего с удивлением протянул:

- Что за диво? Вроде татарин… Но один. И рубаха на нем, кажись, белая?

Товарищи Шилова смогли воочию убедиться в его правоте, взглянув на реку. Через брод неторопливым шагом двигалась невысокая лошадь с припавшим к ее холке всадником, не подающим признаков жизни.

- Может, черкаса мертвого конь везет?

- Да вроде как лук и стрелы к седлу приторочены…

- Так ведь и среди казаков есть лучники.

Ворона, ответив Василию, нетерпеливо вскинул заряженную и готовую к бою пищаль, после чего громко закричал:

- Стой! Кто идет?!

На самом деле десятник не особо рассчитывал на ответ – но, когда лошадь приблизилась к берегу, всадник ее «ожил», приподнявшись в седле, после чего негромко бросил в ответ:

- Свои…

- Какие свои? – рявкнул стрелец. – Назовись!

- Ротмистр фон Ронин, рейтарская шквадрона полковника фон Галена... – едва слышно раздалось во тьме.

- Сашка, ты?! – на мгновение обмер Ворона, после чего буквально выпорхнул из апроша. За головой последовали стрельцы и Шилов, прочие же дети боярские остались в ровике: а ну как ловушка какая хитрая?

Но нет – десятник признал ротмистра и поспешил помочь ему спустить с коня, при этом бережно придерживая. Уже в несколько рук рейтара спустили в апрош, где последний негромко попросил:

- Воды…

- Ты как? Как?! Откуда? Бежал?!

Бурмистров разглядел множество кровавых подтеков на исподней рубахе офицера – а явно растерявшийся Ворона дал своему знакомцу испить из бурдюка. После чего тот глухо, но уже куда более окрепшим голосом заговорил:

- Бежал, Питер, бежал я… Когда на лагерь татарский вышли битые вами черкасы, сумятица поднялась, паника среди поганых. Думали, русские ратники через реку атакуют, казаков преследуют…

Ротмистр прервался, жестом попросив еще попить. И когда Ворона аккуратно поднес к его губам горлышко бурдюка, немец (ну Фанронин же!) сделал еще пару глубоких глотков – прежде, чем продолжить:

- Разумом я понимал, что Трубецкой не отважится напасть на татар, когда большая часть его собственной конницы сгинула… Да еще бы пришлось перейти реку, к которой его бы позже и прижали. Но то разум… А вот в сердце вспыхнула столь яркая надежда! Да и не у меня одного – многие полоняники попытались освободиться, кому-то даже удалось… Мне вот помог запорожец Беспалого – да только срубил его татарин, со спины срубил…

Ротмистр на мгновение прервался – но после продолжил:

- А у меня в глазах все помутнилось, я с голыми руками на ордынца напал. За запястье схватил, не дал себя ударить – а нож поганого из-за пояса вырвал, и его же ножом ворога и пырнул… Правда, на то ушли последние силы – а на крик ордынца уже помощь ему поспевала… Я плохо поступил, знаю, что плохо – бросил товарищей! Но видит Бог! Промедли бы я хоть секунду, то обрек бы себя и пленников на верную смерть – от татар бы все одно не отбились… А так я вскочил в седло – и бросился вскачь, и скакал от степняков, пока не сморило… Потом окончательно выдохся, как и мой конь – и все же я сумел направить его к броду, оторвавшись во тьме от погони… Не иначе Пресвятая Богородица Покровом своим укрыла, от поганых спрятала.

Сделав еще глоток, немец негромко попросил:

- Не суди меня строго, Питер. Татарский полон… Жуткая вещь. Я бы действительно не смог им помочь…

Вконец обессиливший офицер замолчал, на что Ворона лишь энергично мотнул головой из стороны в сторону:

- Ни в коем разе не сужу, Саша! Скажи только – что наши? Много побило, много полоняников? Что князья?!

Ротмистр ответил через силу, с явным напряжением:

- Побило… Многих. А всех увечных, кто сам идти за обозом не смог бы… Тех зарезали, словно какой скот. Но и оставшегося полона тысячи полторы, а то и две наберется.

Сделав краткую паузу, перевести дух, Фанронин продолжил:

- Князь Семен Львов сильно поранен, но в полоне… А вот окольничий Семен Пожарский по слухам бранил хана и его приближенных самыми последними словами… За что Гирей приказал отрубить ему голову.

Помрачневший Ворона обернулся к своим стрельцам:

- Паша, Гришка! Я его раны сейчас обработаю – а после поможете ротмистру в седло сесть, и доведете до князя Ромодановского! Да повторите князю все, что Александр смог мне рассказать…

Стрельцы дружно закивали, в то время как десятник принялся перевязывать своего товарища. Не сдержав любопытства, Шилов вопросил:

- Петр, а откуда ты цельного ротмистра знаешь, да еще по-свойски с ним так гутаришь?

Ворона ответил не сразу, аккуратно обрабатывая лекарской мазью крепко воспалившиеся порезы на руках ротмистра.

- Дружок это мой закадычный, Александр Фредерик фон Ронин… Когда наш приказ в Москве стоял, я бывал в кабаках новой немецкий слободы – был грешок, чего уж там? Да больно мне нравилась дочка одного кабатчика… Однажды к ней пристал захмелевший иноземец – ну так и я был под легким хмельком. Встал, в лоб ему разок дал, он наземь брык! Вот только у немца товарищей было человек пять. Из-за лавок все вскочили, да за шпаги схватились – я же без сабельки был… Но и с клинком против пяти не сдюжить.

- Вон оно как… Выходит, Сашка тебе помог? – потер лоб Василий.

- Да… Он встал на их пути, строго закричал, стыдил, обещал доложить офицерам… За шпагу сам не хватался, на словах устыдил. Так и познакомились, а там уже и подружились…

Петр немного помолчал – но видно нахлынули воспоминания, решил сам продолжить свой сказ:

- Дед Сашки, Себастьян фон Ронин, также на Руси бывал – и ведь воевал среди наемников Михаила Скопина-Шуйского. Также ротмистр! А когда деньги кончились и шведам да прочим немцам стало нечем платить, Себастьян среди немногих верных остался в войске князя, помогал ему готовить первых русских рейтар… Даже к старцу Иринарху Ростовскому за благословением ездил для Михаила Васильевича! И так впечатлился встречей со святым старцем, что принял святое крещение по греческому обряду…

Перевернув рейтара на живот, Ворона начал обрабатывать тому спину, как видно, пострадавшую от татарского кнута:

- Себастьян воевал под началом князя, но был сильно ранен в сече под Дмитровом… Тогда наемникам уже нашли деньги, и Михаил Васильевич щедро одарил ротмистра за верную службу, присвоил ему чин полковника – да убыл в Москву. Вот только там князя-то и отравили… А после смерти Скопина-Шуйского фон Ронин оставил русскую службу и вернулся в немецкую землю, где женился на любимой им купеческой дочке.

Петр Бурмистров невольно усмехнулся:

- Все как в доброй сказке, счастливый для Себастьяна конец?

Десятник пожал плечами:

- Ну… Это как посмотреть. Вскоре в немецкой земле началась долгая война – длившаяся целых тридцать лет. У Себастьяна успел лишь только родиться сын, Фредерик – как полковнику пришлось вновь сесть в седло и облачиться в «черный доспех». И воевал он ещё лет десять, видясь с семьёй урывками, вновь был тяжело ранен… Сын же Себастьяна пошел по материнской линии, стал купцом – но война разорила семью фон Рониных. Так что внук, наслушавшись рассказов о подвигах славного полковника и щедрой царской службе в Московии, рванул на Русь – где стал ротмистром рейтар… А после и крестился православным обрядом, подобно деду.

Закончив перевязывать товарища, Ворона обратился к своим стрельцам:

- Все братцы, закончил я, сажайте Сашку в седло!

Стрельцы, впечатленные рассказом командира, усадили застонавшего ротмистра на коня с великим бережением – и лишь после того, как они удалились, Бурмистров задал беспокоящий его вопрос:

- А что же немка-то твоя, дочка кабатчика?

Десятник только хмыкнул в ответ – но как-то совсем невесело:

- Ханна-то? Ханной ее звали… Ну а что? Вроде и я ей глянулся, немецкий говор у Александра подтянул, объясняться с ней начал, сговариваться… Я свататься хотел – и надеялся упросить ее перейти в нашу веру. Но когда заговорил о том, Ханна лишь захохотала да в подпол кабацкий отвела…

- Ну… и?

- Да что и то?! Подол задрала и задом ко мне повернулась – мол, давай, не робей! Ты за меня заступался, и сам мне нравишься…

Ворона рассерженно замолчал, оборвав рассказ на самом интересном месте – так что дети боярские и оставшийся стрелец аж шеи вытянули, смотря на десятника. Наконец, Шилов жарко прошептал:

- А дальше? Дальше-то что?!

Петр с недоумением уставился на товарища:

- А что могло быть дальше? Я к ней с любовью, свататься хотел – а она ко мне… Бери, не хочу! Ну, так я ничего и не захотел… Мужицкое желание, оно конечно было. Только ведь чувствовал я себя при этом так, словно с разбега в поросячий хлев запрыгнул, да весь в помоях измазался… Ушел я из кабака – и с тех пор Ханны больше не видел.

…Русская рать вторую ночь стояла на страже у реки, что отделяла ее от врага. Стояла в полной боевой готовности, зарядив и пушки (в том числе и множество трофейных орудий), и самопалы, ожидая, что враг вот-вот ударит через брод! Сторожи несли сменный дозор, с тоской вдыхая все более густой смрад от разлагающихся в воде тел – да то тут, то там всплывал из реки раздувшийся мертвец, напоминая о жестокой сечи, кипевшей три дня назад… Однако же Выговский и Гирей так и не рискнули вновь ударить через реку, когда броды ее прикрыла вся русская рать!

Помнили собаки, какие потери несла панцирная кавалерия шляхтичей, по большей части на дне Куколки и упокоившаяся. Вот только шляхтичи, прижатые ко дну за счет тяжелой брони, не всплывали – потому-то сомы, налимы да раки их там и объедали…

Между тем, Конотоп по-прежнему оставался в осаде, угрожая прорывом гарнизона в русском тылу. А помимо проблемы множества раненых, коим требовался куда лучший уход, чем в русском полевом лагере, назревала и иная проблема… Близость реки, забитой телами убитых, могла породить тяжелые болезни.

Но думать о том – доля воевод и полковников. Ну а ратники что? У ратников своих забот хватает – прокормить себя, напиться чистой питьевой воды, устроиться поспать где поудобней, пока сеча не зачлась… Да приготовить поснедать побыстрее, покуда время есть!

Вот и донские казаки, крепко выручившие стрельцов и детей боярских, занимались готовкой – да не просто кулеша, а выловленных в Куколке раков! Варили целую кучу клешнистых с солью да укропчиком, нисколько не брезгуя уловом из «мертвой» реки… С другой стороны, раки-то всю жизнь питаются падалью, коли повезет – но их собственное мясо от того хуже не становится. Да и добывали их донцы выше по течению от брода, там, где вода речная куда чище… Правда, о том они мало кому сказали. Ибо такой смачный дух вареных раков по лагерю поплыл – закачаешься!

Собравшись в ватагу под началом Матвея, казаки и приглашенные ими стрельцы да дети боярские замерли вокруг здоровенного котла, весело кипящего на открытом огне. Пламя, извиваясь, бросало мягкие тени на загорелые, бородатые лица донцов, одетых каждый во что горазд – но вооруженных самым отменным оружием из самой добротной стали! У каждого или пищаль, или лук со стрелами, коим вольный воин обязан отменно владеть – а сверх того непременная сабля, кинжал или топор, или булава какая… И пистоли, по паре на брата!

Петр Бурмистров с интересом поглядывал на донцов, оказавшихся более искусными и вооруженными бойцами, чем те же черкасы. Хотя и запорожцы Беспалого в пешем строю многих иных ратников заткнут за пояс… Но донцы – это разговор отдельный. Опытные гребцы и мореходы, бесстрашные до безразличия к смерти – и столь же умелые в бою, они побеждают турок не только на суше, но и в море, где сметают осман частыми залпами самопалов! Последних у казачков, как выяснилось, даже больше чем у поместных ратников…

Тут же Петру вспомнилось, что четыре года назад донцы совершили несколько дерзких вылазок, обрушив сокрушительные удары по Крыму – татарским поселениям и османским крепостям. Каффа, Судак и Тамань надолго запомнили свист пуль и сабель, да яростные кличи донцов! Паника охватила даже стольный град крымского ханства – Бахчисарай. И хан Мухаммед Гирей в страхе молил русского царя унять казаков! Да только сам Алексей Михайлович их же на татар и направил, упреждая поход крымчаков на Малороссию.

Вот и ныне донцы Матвея бают, что этим летом вольные воины должны были вновь выйти в море и ударить по Крыму – да видно, или не прорвались сквозь турецкие заставы у Азова, или же запоздали со своим ударом…

И все же Петр не мог не быть благодарен донцам, спасшим его жизнь и жизни соратников от верной смерти. А что казачки оказались при этом отчаянными хвастунами да задирами? Ну, это можно было стерпеть, перевести в шутку – особливо, когда донцы уважили их приглашением к собственному столу… Иные их россказни даже понравились Бурмистрову. «У каждого казака в жилах с кровью течет вода батюшки Дона» – ведь красиво же звучит, ну?!

Вот и теперь один из донцов именем Никита с озорством воскликнул:

- Эй, братцы стрельцы да дети боярские! Готовьте ваши уши – сейчас расскажу, как мы этот самый котел у турок отбили!

Донцы одобряюще засмеялись – а казак начал живо, да в красках рассказывать про бой с османскими янычарами, выставляя их ленивыми трусами, не выставившими дозоров... Мол, напали донцы на турецкое стойбище малой ватагой, да распугали большой отряд – а как бежали басурмане, так и забрали казаки котлы османские, и много всякого добра… Товарищи Никиты, подхватывая байку, начали изображать, как скакали казачки на трофейных конях, громко выкрикивая: «Ни одному турку донца нипочем не взять, ни одному басурману!»

- А ты, Матвей, помнишь, как мы тогда к лагерю османскому подбирались? – спросил другой казак, подмигивая товарищу. – Я тогда чуть не потерял свой сапог, когда в грязь вляпался! Да и портки, когда янычары за нами гнались…

- Помню, как же не вспомнить. – добродушно усмехнулся искусный лучник. – Я тогда как с лошади упал, так сам скакал быстрее всякой лошади…

- Погодите, погодите, браты! Так ведь это же вы турок погнали? Или все же они вас?! Никак не разумею!

Звук громкого мужского хохота разнесся по всему лагерю – а отсмеявшись, Никита ответил чуть окрепшему Алексею:

- Так говорю же, малой ватагой мы на турок напали, да испужали зело – когда зачли палить из самопалов, да боевые кличи орать на разные голоса. А вот когда янычаре смекнули, что их куда больше, так уже нам драпать пришлось со всех ног! Токмо котел этот и прихватили!

- Хахахаха!!!

Теперь уже смеялись все собравшиеся у костра – весело и непринужденно, от души…

Словно и не было за рекой ворога. В том числе и татар крымских, и турецких янычар – самых умелых и злых в сече османских воинов…

Глава 10.

В шатре командующего русской ратью было не протолкнуться – Алексей Никитич собрал всех старших офицеров, включая «голов» стрелецких приказов, солдатских полковников, а также приближенных казаков гетмана Беспалого… Ну и естественно, соратников-князей. Так что, несмотря на прохладную ночь, в шатре было душновато и мрачно – несмотря на множество лучин, чей мягкий свет танцевал на стенках из плотной ткани, отбрасывая причудливые тени, будто бы оживающее в полумраке.

- Ну, что братцы? Надо решаться.

Только что царящий в шатре разноголосый гомон стих – и вперед вышел князь; в походе Алексей Никитич предпочитал простую и удобную одежду, не отличаясь богатством выделки и кроя кафтана от других офицеров. Но командующего было сложно с кем спутать – в Трубецком чувствовалась особая внутренняя сила и отточенный опытом множества сражений ум полководца… А еще воля человека, способного принимать сложные решения в сложных обстоятельствах.

Взгляды присутствующих обратились к Трубецкому – и каждый офицер отметил про себя, как почернел, осунулся воевода в последние дни. Несмотря на успешно проведенное с мятежными черкасами сражение, завершившееся едва ли не полным разгромом Выговского, князя сильно подкосила весть о казне увечных русских пленников – и Семена Пожарского. Горечь о гибели вверенных ему солдат и верного соратника наслоилась на чувство глубокой вины – ведь Трубецкой сам поставил во главе сводного кавалерийского полка двух наиболее жестких, агрессивных и деятельных воевод! А значит, и вся вина за разгром и гибель множество ратников, и полон выживших – на Трубецком…

Еще горше было осознавать, что главной причиной разгрома русской кавалерии стало отсутствие правдивых сведений о численности войска мятежного гетмана, о присоединении к нему главных сил крымской орды. В том, что он не сумел наладить разведку в достаточной степени для того, чтобы выявить приближение многочисленной татарской конницы, Алексей Никитич также винил лишь себя.

Ведь знай о хане, то ведь и сражение провел бы иначе…

Иного другого совестливого человека эти мысли бы привели к черному унынию, самокопанию, бесконечной скорби, затмевающей разум и лишающей способности здраво мыслить. Но, кажется, что истинная сила и истинный талант полководца проявляется именно в поражении – Трубецкой не позволил себе раскиснуть, потерять бразды правления ратью. Да, сердце его невыносимо скорбит! Но острота ума, как кажется, приобрела так и вовсе бритвенную силу…

Первым голос подал князь Куракин – озвучивший очевидные, в общем-то, вещи:

- Царь-батюшка послал нас на мятежного гетмана – усмирить правобережных черкасов да лишить изменника булавы. Покуда ничего этого мы сделать не смогли.

Уже преклонных лет воевода с неодобрением взглянул на князя Трубецкого из-под седых кустистых бровей. Окольничие Пожарский и Львов служили под его началом – и когда обоих воевод бросили на татар, Григорий Семенович был против подобного назначения… Был против – но ничего не сказал Трубецкому, за что ныне также винил себя.

Вот только разные люди справляются с чувством вины по-разному – кто-то усилием воли заставляет себя действовать и хоть что-то исправить. А кто-то ищет себе оправдание и спасается от угрызений совести тем, что перекладывает чувство вины на других…

Вообще-то князь Куракин был заслуженным воеводой. Он лично принимал участие в приведении к присяге сибирского царевича Алгина Кучумова и касимовского царевича Сент-Бурхана Араслановича – и много лет неустанно трудился над защитой южнорусских границ-«украин» от набегов крымских татар. И ведь с каждым годом он все более укреплял как Белгородскую засечную черту, так и Слобожанщину, возводя крепости, засеки, валы.

Ведал князь и распределением детей боярских, стрельцов да городовых казаков, помогал формировать драгунские полки в порубежье… Он любил своих воинов, берег их как зеница око, в боях предпочитал действовать осторожно, наверняка, сберегая жизни ратников. И, пожалуй, именно поэтому так остро воспринял потери рейтар, тульских да рязанских детей боярских. Ведь князь также хорошо понимал, что нехватка опытных кавалеристов оголит границу, позволит татарам действовать куда более уверенно и нагло… И пожалуй, был совершенно прав в подобной оценке.

Вот только столь непривычное для осторожного воеводы желание разгромить Выговского и крымского хана за компанию никак не увязывалось со здравым смыслом и реальными возможностями русской рати. Прошедший до того вечерне-ночной бой завершился победой во многом потому, что сами крымчаки в сече не участвовали. В противном случае удалось бы разве что отбросить черкасов от стен лагеря – но и только. Случись сражение днем – и пеших преследователей татары загнали бы обратно в гуляй-город! А оставшейся еще русской коннице так и вовсе грозила бы участь ратников, угодивших ранее в засаду крымчаков…

На что тотчас обратил внимание князь Ромодановский, негромко, но веско бросивший:

- Григорий Семенович, мы все скорбим о потерях – а Семен Пожарский был не только твоим другом, но и моим. Но действительность такова, что перейти реку и разбить врага в поле мы не сможем – да и ворог не дурнее нас. Больше через броды не пойдут… Броды, что мы прикрыли. А так татарва сейчас найдет еще какую переправу в верстах десяти-пятнадцати от нас, зайдет нам в тыл, отрежет поставки пороха, пуль и еды – и все. На этом русская рать кончится.

Князя Ромодановского, героя первого дня битвы, собравшиеся в шатре офицеры поддержали одобрительным гулом – но Григорий Семенович не удержался, вспылил:

- Так что мы теперь, сбежим, поджав хвост?! Нужен бой, нужно разбить врага еще раз! Если сами черкасы реку не переходят, нужно заманить их на брод ложным ударом – и ложным отступлением!

- Григорий Семенович, а кого на убой отправим, а? Ты назови сразу имя полковника, чья шквадрона пойдет через реку под огнем с шанцев Выговского – сразу назови, да не забудь в глаза посмотреть! Ибо его шквадрона сгинет запросто так – не дурнее нашего ворог, все правильно Григорий Григорьевич сказал. Не поведутся татары да черкасы на ложное отступление, не полезут под огонь наших пушек…

Трубецкой осадил князя Куракина – после чего как на духу выпалил:

- Я считаю, нужно отступать. Григорий Григорьевич также все правильно сказал про то, что крымчаки могут нас обойти и отрезать от поставок продовольствия и пороха. Но, кроме того – чем дольше мы стоим у реки, тем выше вероятность распространения болезней среди воинов от мертвой воды. А сейчас любая хворь, пусть даже если у ратников просто животы расслабит, на руку именно врагу… Пытаться взять Конотоп теперь также не вижу никакого смысла. Мы при первом штурме свыше двух тысяч стрельцов да солдат потеряли – пусть большинство ранеными. Но нести сопоставимые потери, когда в спину дышит вся крымская орда, считаю бессмысленным… Тем более, что запертые в Конотопе черкасы будут рубиться до последнего, зная, что гетман рядом.

Князь Ромодановский молча, хоть и хмуро кивнул, Куракин на сей раз лишь промолчал, внутренне соглашаясь с двумя другими старшими воеводами… Большинство офицеров замерло – ошарашенные приказом об отступлении, они не нашлись, что сразу сказать. Хотя ведь к этому все и шло… Лишь Венедикт Змеев, еще один герой первого дня битвы, веско бросил:

- Полностью одобряю. Сейчас только отступление позволит нам спасти войско.

- А что же тогда Малороссия? Что же наши дети да бабы, что же наша земля?! Выходит, царева рать бросает казаков одних против крымского хана и предателя-Выговского?!

Вперед подался Иван Беспалый, поддерживаемый запорожцами. В отличие от русских воевод, наказной гетман выступал от лица верных черкасов – а ведь им было, что терять! Враг топтал родное Левобережье Днепра, старый и смертельный враг – крымские татары…

Вообще, малоросское и запорожское казачество – это не совсем одно и то же. Ведь на Сечь, за Днепровские пороги уходили самые буйные, самые независимые и непокорные казаки, чаще прочих срывающиеся в набеги на турок да татар. Важно отметить, что это были неженатые казаки – ведь женщинам на Сечь, изначально основанную Дмитрием «Байдой» Вишневецким по образу и подобию братства рыцарей-иоаннитов, был ход заказан – и жили они в казармах-куренях, покуда не сгинут в походе или не женятся. Но женатые казаки уходили в города… В отличие от простых малоросских черкасов – коих ляхи медленно, но верно закрепощали, обращая в бесправных крестьян – или же реестровых казаков, вынужденных служить панам, запорожцы ни от кого не зависели и никому не подчинялись! Ну, до недавнего времени, когда сечевики присягнули русскому царю… А еще запорожцы превосходили рядовое малоросское казачество как боевыми качествами, так и лучшим оружием.

Впрочем, в рядовое малоросское казачество пытался записаться вообще каждый крестьянин-русин, надеясь тем самым избежать крепостного польского рабства...

Да, Иван Беспалый изначально был уманским полковником, а не сечевиком – но бежал на Сечь от Выговского, принявшегося истреблять непокорную ему старшину. А на Сечи Беспалого, старого и верного сподвижника Богдана Хмельницкого, избрали кошевым атаманом… И сейчас он был в своем праве, говоря как от лица верных царю малоросских казаков, так и от сечевиков-запорожцев, чьим близким грозила смерть от рук татар – или же татарский полон!

Еще более почерневший Трубецкой не стал отвечать гетману сразу. Промолчал и Ромодановский, понимая всю скорбь простых и честных казаков, верных царю и присяге – но также осознавая всю уязвимость положения русской рати… Наконец, Алексей Никитич заговорил, тщательно подбирая слова:

- Коли сгинет здесь русская рать, в том вам большой пользы не будет – и вашей земле защиты не принесет. Оставаться на бродах у Куколки – гибельно. Я считаю необходимым отступить к Сейму и переправиться через реку – так нам будет проще защищать свои тылы, так мы быстрее и вернее получим все необходимое снабжение… А Сейм как водную преграду проще оборонять.

- Но тогда татары разорят всю малоросскую землю до Сейма!!!

Трубецкой внимательно и тяжело посмотрел в глаза наказного гетмана:

- Не надо здесь кричать, Иван, ты не на казачьем круге. Угробить царское войско я не позволю – итак достаточно пролито русской крови под Конотопами. А ты, коли так жаждешь защитить родную землю, поспеши ударить по крымским да ногайским улусам. Хан вывел в поле всю орду – но его собственная земля осталась без защиты. Разорите ее, освободите христианских невольников – тогда и татарва повернет вспять…

На сей раз не нашелся, что еще сказать и Иван Беспалый, хмуро отступивший к казакам.

- Коли возражений или иных предложений больше нет, считаю обсуждение законченным. Слушайте приказ – за ночь подготовить все возы и телеги к переходу, собрать все запасы пороха, чистой питьевой воды и продовольствия. Легкие пушки мы сможем разместить на возах гуляй-города... Последние же соединим цепями - и окружим ими русскую рать, словно стеной, прямо на марше!

Офицеры одобрительно закивали, соглашаясь с необычным предложением князя.

- Стрельцов также можно посадить на возы с турами, пикинеры же и мушкетеры будут замыкать походный строй. Ежели что – всегда успеют развернуться к врагу, да встретить татарву на копья! Общее командование прикрывающими отступление солдатскими полками… Возьмет на себя полковник Николай Бауман.

От стенки шатра в круг света лучин выступил серьезный с виду, среднего роста немец, с достоинством поклонившийся Трубецкому. Это был верный выбор командующего – Бауман сражался еще на полях Тридцатилетней войны и знал все сильные да слабые стороны пикинерского строя. А, кроме того, умело сочетал в бою действия простых солдат и артиллерии… И, наконец, это именно он предложил князю Трубецкому создать подвижное укрепление из возов гуляй-города прямо на марше.

- Вся кавалерия, включая и драгун – будет следовать в конном строю. Рейтары действуют под общим началом Венедикта Андреевича Змеева; также полковнику передаются драгуны с легкими тульскими пищалями и дети боярские с карабинами. Конные лучники из числа поместных ратников действуют наособицу, под началом сотенных голов... Ежели что, наши всадники отгонят наскоки крымчаков.

После короткой паузы Трубецкой добавил:

- Вопросы есть?

- Обоз будет какой шириной? Сможем ли мы охватить все войско? – вышел вперед драгунский полковник Мевс. Говорил он с явным акцентом, но вполне понятно.

- Телег достаточно. Отходить можем без опаски. – ответил Артамон Матвеев, высокий и крепкий телом стрелецкий голова. Приближенный самого князя, Артамон был умен, и к каждой задаче подходил со всем тщанием. – Охватим все силы. Мои молодцы починили много наших возов и захваченных у черкасов телег. – улыбнулся Матвеев.

…Князь Ромодановский неторопливо следовал в свой лагерь верхом на коне, с тяжестью на сердце размышляя о том, что битва при Конотопе будет засчитана как поражение русской рати с самыми тяжелыми последствиями. А ведь поражением она станет лишь после отступления русской рати – хотя решающее полевое столкновение выиграло как раз московское войско! Вновь и вновь он возвращался мыслями к поддержанному им решению Трубецкого отступить, перебирая в уме возможные варианты все же дать бой и выиграть… Но так и не нашел решения, как и не нашел его командующий.

Наконец Григорий Григорьевич задумался о самом Алексее Никитиче – надеясь отогнать от себя мрачные думы о поражении и его последствиях…

Князь Алексей Трубецкой, воевода и дипломат, пользовался большим уважением среди своих соратников и подданных. Да, в его жизни были темные полосы, словно тучи над горизонтом – во многом потому, что старший брат его Юрий в годы Смуты предал родину, присоединившись к польским захватчикам. В силу чего в молодые годы Алексея крепко недолюбливал патриарх Филарет, хлебнувший лиха в польском плену!

Тем не менее, ранняя служба князя также была полна испытаний и свершений, доказавших его верность Московской Руси. Сперва Алексея Никитича назначили воеводой в Тобольск, где он провел два года, охраняя сибирскую «украину» от татар и укрепляя положение русского населения. Затем была Астрахань и Тула – а ведь Тула считалась в то время «ключами от Москвы» в случае нападения крымцев да ногайцев! А чуть позже князь Трубецкой принял самое деятельное участие в создании Белгородской засечной черты в пределах линии Одоев – Крапивна – Тула – Венев – Мценск.

Смерть царя Михаила Федоровича открыла для князя новые возможности. Став приближенным боярина Бориса Морозова, он возглавил личный царский полк – что сталосвидетельством небывалого доверия к Трубецкому!

Также Алексей Никитич проявил себя как хитрый и умный, вдумчивый дипломат. Он участвовал в переговорах с польскими и шведскими посольствами, лично принимал гонцов Богдана Хмельницкого… И стал первым из воевод, отправленных в Брянск для сбора ратных людей – чтобы вскоре получить указание идти войной на Рославль и другие польские города.

Начало войны стало для Алексея Никитича временем свершений. Он командовал сильной ратью, успешно захватившей Рославль и Мстиславль, а в битве под Шепелевичами наголову разбил великого гетмана Януша Радзивилла! После была крепость Горы, затем Дубны...

С началом же войны со свеями Алексей Никитич успешно воевал в Ливонии, захватив крепости Нейгаузен, Ацель (Говья) и Кастер. Государь высоко оценил военные заслуги князя, отмечал наградами – и доверил отбить у свеев древний Юрьев, именуемый немцами Дерптом. Что же – после четырех месяцев осады мощная крепость была захвачена, а следующее на подмогу войско свеев разбито.

Да, военного опыта князю не занимать… Но все же одно дело быть надежным, грамотным воеводой – и совсем иное талантливым и сметливым полководцем масштаба, скажем, Даниила Холмского или Дмитрия Боброк-Волынского, не говоря уже о самом Дмитрии Донском. Тут же в памяти всплыла битва на реке Воже – когда московская рать ложным отступлением дала половине татарского войска переправиться… А после ударила с трех сторон, имея численное превосходство над перешедшими брод погаными, прижав тех к реке!

Григорий Григорьевич грустно хмыкнул. Они с Трубецким обсуждали этот план до начала общего военного совета. И если бы большинство офицеров заняли бы позицию Куракина да Беспалого, то именно его бы придерживался сам Ромодановский… Увы, слишком много было «но». Так, например, на Воже великий князь Московский Дмитрий Иоаннович Донской защищал лишь один брод – теперь же их три, и чтобы враг обманулся, пришлось бы покидать все три лагеря разом. Что в свою очередь, позволило бы Выговскому и Гирею нанести два вспомогательных – и один самый главный удар на любой из переправ… А как угадать, какой из них главный?

Другой момент – численность собственной конницы. Ведь именно ей зачинать бой и вязать врага прежде, чем поспеет пешее подкрепление… Остались бы в строю одоспешенные рейтары – и особенно копейная шквадрона! – шансы на успешный удар московской кавалерии были бы весьма и весьма высоки. Но теперь?! Нет, теперь даже и думать нечего об этом нечего. И слава Богу, что Трубецкой продавил решение отступать!

Как Алексей Никитич сказал сегодня при личной беседе? «Сейчас главная наша победа – это сбережение войска». Так ведь, на самом деле, оно и есть…

Глава 11.

Приготовления русского войска к отступлению не могло пройти незамеченным для врага – ибо все три русских лагеря гудели от приготовлений. Офицеры проверяли оружие, оставшийся провиант и состояние воинов, разбирающих таборы и готовящих возы к движению.

Оно же и началось, как только густой ночной мрак стал постепенно вытесняться стремительно сереющими сумерками…

- Ну, наконец-то снова в седле! – улыбнулся Алексей, ловко запрыгнувший в седло. – Замучался уж воевать в пехоте!

- Твоя правда... – согласно кивнул Василий, невольно коснувшись раненой руки. – Да токмо кажется, что пешими сейчас и то безопасней было бы. Ведь ежели что – именно нам отбивать татарские наскоки!

- Ну, так и отобьем! Все в наших руках. – весомо бросил Ушаков.

- Твоя правда, Прохор. Но знай – татары нам точно не дадут уйти спокойно. Наскакивать будут бесконечно… – Бурмистров наконец-то закончил затягивать подпруги, после чего столь же молодцевато запрыгнул в седло Ветерка.

«Карабинеров» из числа детей боярских определили в помощь рейтарам Змеева – и теперь, наконец-то, спешенные дети боярские вернулись в седла.

- Будут, еще как, будут... – подтвердил Алексей. – На свою беду!

Не разделяющий бодрого расположения духа своего товарища, Шилов кивнул в сторону возов гуляй-города, защищенных турами – и ныне занимаемых стрельцами да драгунами, снаряженными тяжелыми немецкими мушкетами под крупную пулю. С таким ведь с седла не пальнешь, улетишь – зато пешим стрельнуть по ворогу милое дело!

- Вон, посмотри. Стрельцам едва ли не по мешку пуль на воз выдали.

- А ты не завидуй! – со смешком ответил Ворона, заслышав знакомый голос со стороны всадников. – Вон, лучше посмотри на солдатские пушчонки! Из такой пальнут, белого света не увидишь!

Действительно, смещающийся в хвост колонны солдаты катили с собой русские «сороки» и захваченные у ляхов (точнее, их немецких наемников) «органы». В сущности, очень похожие друг на друга орудия – только «сорока» состоит из семи длинноствольных пищалей, уложенных на деревянную основу-лафет и смотрящих строго в одну сторону. Но если некоторые «органы» были точной копией русского оружия, то на других стволов было больше и уложили их полукругом – чтобы накрыть большую площадь при залпе! На иных же стволы ставились в два и более рядов – да и калибр на разных трофейных пушках был также разным… Но суть одна – оружие, идеально подходящее для борьбы с вражеской конницей, способное достать тех же татар на расстоянии, значительно превосходящем дальность полета стрелы.

Впрочем, и сами стрельцы не остались без поддержки артиллерии – прямо сейчас на некоторых возах ратники крепили небольшие пушечки-бомбарды, также именуемые «тюфяками». Последние, как правило, не имеют лафетов – и чаще всего снаряжаются каменным иль железным дробом. Ежели кто из татар подставится под выстрел тюфяка, то густо бьющая накоротке картечь не оставит крымчакам ни единого шанса!

- Осторожнее! – недовольно рявкнул на ратников стрелецкий голова, чей голос прозвучал как гром среди ясного неба. – Обхаживай орудие как женку, а не как мешок с репой!

Стрельцы, усмехаясь, продолжали свою работу, шуткуя и подбадривая друг друга. А Жуков, заметив нечто интересное, кивнул товарищам:

- Все прибедняются стрельцы – а вон, затинные пищали к турам крепят! Когда гуляй-город обороняли, я их даже и не видел!

Бурмистров покачал головой:

- Да были они, были… Просто не нашем участке обороны.

В действительности, затинные пищали использовали при обороне гуляй-города лишь в самом начале боя. Но после отражения первого наскока черкасов и с началом обстрела лагеря, их пришлось снять – а затем снова закрепить на возах уже просто не успели… Между тем, оружие весьма эффективное при перестрелке; чуть поодаль затинную пищаль закрепили в бойнице прочного дощатого щита. Раза в два более длинная, чем обычная стрелецкая пищаль, она также имеет куда больший калибр – и, в данном случае, «гак». То есть деревянный выступ-упор на ложе ствола, который цепляется снизу или за крепостную стену или любой другой выступ, что значительно уменьшает отдачу… И позволяет стрелку устоять на ногах после выстрела! За счет «гака» затинные пищали называют также «гаковницами», и в зависимости от вариантов исполнения они могут очень сильно отличаться друг от друга как длиной ствола, так и калибром, так и внешним видом. Например, еще одна «затинная пищаль», что разглядели товарищи, была куда больше похожа на маленькую пушечку, а не мушкет-переросток!

Выросший в Ливнах Бурмистров был хорошо знаком с этим оружием, зачастую именно оборонительным-крепостным. Впрочем, сегодня, коли доведется использовать в бою, затинные пищали вновь послужат для обороны крепости – передвижной крепости русских ратников…

Да, разговоры и шутки воинов (а когда и заковыристая брань, коли кому ногу оттопчут или палец прищемят!), скрип телег и ржание лошадей – все вместе это сливалось в единый поток звуков, извещающий врага об отступлении русских ратников. Но вражеский лагерь молчал; Выговский наверняка бы приказал открыть огонь из пушек – но вся мало-мальски дальнобойная артиллерия оказалась захвачена во время бегства черкасов! Так что пока ворогу помешать нечем – да и не рискнут те же татары переправиться через Куколку, покуда не убедятся, что русские воины действительно отступили от брода. А не готовят им засаду, заманивая под прицельные залпы пищалей и картечь ложным отступлением…

- Дети боярские, ко мне! Сводная сотня – ко мне!

Легкой рысью подскакал к поместным ратникам ротмистр Фанронин. Кираса с чужого плеча и шлем-шишак, покуда закрепленный на луке седла... Александр выглядел бледным и напряженным – но не более того! И уж точно не походил на полуживого, изможденного пленника, сбежавшего от татар прошлой ночью… То ли мазь Вороны обладает столь чудодейственным способом, то ли несостоявшийся священник знает какие-то особые молитвы к Пресвятой Богородице иль великомученику Пантелеимону, и читает их во время врачевания. Или все дело в страстной жажде жизни да острому желанию ротмистра поквитаться с ворогом?! А может, и в наваристой чорбе, быстро восстанавливающей силы легкораненых…

Наверное, все и сразу – но точно по Божьей воли.

- Значит так, бравы молодцы. Наша сотня, следует в самом хвосте русской рати. Отбиваемся от наскоков татар – прежде всего, огненным боем. Пойдут же поганые полной силой, тотчас отступаем под прикрытие солдатских полков. Но не скачем сдуру под огонь «органов»! – тут Фанронин возвысил голос. – А оттягиваемся на фланги… на крылья нашей пехоты!

Александр-Фредерик прервался, прочитав на лицах хмуро слушающих его детей боярских немой вопрос, после чего чуть раздраженно добавил:

- Я ротмистр Александр фон Ронин, служил под началом погибшего в бою полковника фон Галена. Попал в полон, бежал… Назначен вам офицером вместо раненого в бою сотенного головы Еремея. Еще вопросы будут?

Все также хмуро смотрящие на незнакомого им немца дети боярские не проронили ни слова – но тут Бурмистров догадался прийти на помощь новому командиру:

- Да православный он братцы, православный!

Александр бросил удивленный и настороженный взгляд в сторону Петра – но, встретившись с ним взглядом, сухо кивнул. Вряд ли ротмистр мог признать Бурмистрова со товарищами – но возможно догадался, что именно они были в дозоре в ту памятную ночь.

- Что же, раз у вас вопросов нет, они найдутся у меня… Понимаю, глупо спрашивать про «караколь» – но построиться конным порядком в линию сотня сумеет?!

…Поднявшееся над линией горизонта солнце застало войско Трубецкого уже на марше. Копотоп остался за спиной.

Правда, перед самым рассветом набежали тучи – и на следующий скорым маршем гуляй-город пролился дождь. Но уже вскоре ненастье стихло, тучи ушли на запад – и наконец-то показалось солнце, обещающее быть знойным... Русская рать, словно гигантский полоз из сказок, растянулась по тракту – оставляя за собой следы тысяч ног, смешанные с остатками ночного дождя. Впрочем, еще не успевшие высохнуть капли дождя хорошенько прибили пыль – а свежесть дождя наполнила воздух, придав ему особую легкость.

- Никак не могу проснуться. – пожаловался Василий, покачиваясь в седле.

- Пожалуй-ка, друг сердечный. – Алексей протянул ему ладонь, сложенную горстью.

- Это что такое?

- Клюковка сушеная. Казачки угостили – говорят, когда в поход идут, обязательно с собой набирают, не важно, морем или по суше. От цинги милое дело… Но итак взбодриться очень даже.

- Ну и кислятина… – протянул Шилов, прожевав казачий дар да едва не сплюнув.

- Зато ты сразу взбодрился! – хохотнул Алексей.

- И нам с Прохором дай!

Петр взял пару-тройку засушенных плодов, кинув их в рот. Кислятина и горечь страшные! Но неожиданно, клюква действительно хорошо взбодрила – и даже отдаленно понравилась…

Сотня детей боярских с карабинами – «карабинеры», как их величает Фанронин, замыкает не только обоз, но и все построение конницы в целом. Где-то на отдалении впереди раздаются начальственные окрики офицеров, призывающих мушкетеров и пикинеров держать строй и идти в ногу.

Также неспешным шагом следуют рейтары Змеева – их мускулистые лошади как будто чувствуют ритм печатающей шаг пехоты, сохраняя идеальное равнение кавалерийского полка. Хотя на самом-то деле это все отменная выучка бывших мценских драгун да ветеранов войны со свеями… Всадники, восседающие на скакунах, держат спины ровными, словно шествуют на параде – и лишь легкий ветерок обдувает их лица да шевелит гривы лошадей.

Кажется, что даже птицы, летящие низко над дорогой, затаили дыхание, наблюдая за движением стройной русской рати, отступающей с развернутыми знаменами, также беспокоемыми ветром. Отступающей, но вовсе не бегущей!

Однако, как говорится, еще не вечер… Вся красота, мощь и порядок впереди. А вот за спинами детей боярских остались пустующие шанцы – и Конотопская крепость, чей гарнизон наверняка еще не успел уверовать в свое счастье… Увы, также позади русской кавалерии показались и татары – огромная масса татар, медленно, но неотвратимо набирающих ход!

А ведь догонят, вскоре обязательно догонят… Бурмистров поглядел вперед – и сердце его невольно заныло: русская рать будет отступать со скоростью движения возов, не более. Так что и детям боярским от татар никак не оторваться... Быть еще одной сече – в чистом, бескрайнем поле, где у крымчаков будет столь необходимый простор для маневра! А ведь жила же в сердце его пусть не очень сильная, но все надежда – что татары и черкасы не рискнут нападать…

Невольно Петр вспомнил о товарищах, оставшихся на переправе, о ратниках, павших при обороне гуляй-города – и глубоко вздохнул; молодому воину вдруг стало трудно дышать, в груди потяжелело. Он с отчаянной ясностью вдруг понял, что этот бой может стать последним, что конное прикрытие русской рати поганые могут смять, задавить числом – также, как ратников Пожарского!

Но после упрямо стиснул рукоять сабли, тихо прошептав себе под нос:

- Если я сгину… Пусть это будет не напрасно!

…С каждым ударом сердца расстояние между отрядом прикрытия и массой татарской конницы неумолимо сокращалось. Трубецкой поставил свою кавалерию в арьергард с той целью, чтобы пикинеры и мушкетеры Баумана не отвлекались на единичные, беспокоящие наскоки небольших сил… Но крымский хан не стал размениваться на них, после успешной засады поверив в свои силы! По сравнению с его ордой отряд рейтар, драгун и детей боярских казался Гирею ничтожно малым – и его копейщики-уланы да прочие татарские лучники неудержимо покатились вперед, словно морская волна…

Грозящаяся захлестнуть ратников Змеева столь же неотвратимо, как и в бою с Пожарским.

- В линию! Единой линией становись! Карабины, пистоли проверить!

Покинув строй сотни, в сторону татар вылетел Фанронин – впрочем, тотчас завернувший коня, спеша отдать последние приказы перед схваткой. Действия сотни в грядущей сече были понятны и просты – построиться единой шеренгой, разрядить карабины в татар за сотню шагов, после чего спешно сместиться на правое крыло… И при необходимости обогнуть строй солдат Баумана, скрывшись за баталией пикинеров от преследования поганых.

Вроде все просто? Вот только и крымчаки какой-никакой боевой опыт имеют, и хан Мехмед IV искушен в брани. Вместо того, чтобы броситься на русских всадников прямо в лоб, подставившись под залп карабинов, татары перестроились развернутой к московским ратникам подковой. И сильно вытянутые вперед отряды всадников стали обтекать следующих шагом рейтар да детей боярских – на безопасной, впрочем, дистанции… А основная масса крымчаков чуть даже замедлилась, формируя «лаву» – то есть сильно разреженный строй конных лучников, наименее уязвимый к залповому огню рейтар и прочих «карабинеров».

Причем сама «лава» скрывает сгрудившихся позади копейщиков-улан - или «оглан», как сами татары их величают… А заодно и ляхов панцирных хоругвей, решившихся поддержать атаку крымчаков.

Впрочем, поганые немножко не подрассчитали – вытянутые вперед «крылья» татарской подковы береглись от мушкетного огня, но попали под дружные залпы затинных пищалей! Выстрелы последних прогремели раскатом грома – и пусть «гаковниц» было немного, но и их хватило, чтобы степняки испуганно подались назад… И Змеев среагировал мгновенно: тотчас запела кавалерийская труба – и две полноценные шквадроны, одна под началом самого Венедикта Андреевича, вторая под рукой Ивана Саса развернулись фронтом к врагу, сохраняя незыблемость полкового строя, словно на параде! После чего рейтарские полковники повели «черных всадников» на сближение с врагом, намереваясь отсечь, смять концы татарской «подковы»…

Однако и преследующие арьергард татары рванули вперед хорошей такой, стремительной рысью!

- Становись, братцы! Целься… Ждем!!!

Сам Фанронин также вооружился карабином, внимательно следя за приближающейся лавой татар.

- Ждем!!!

У Петра, остановившего Ветерка, мгновенно пересохло во рту, а волосы под шишаком вспотели от охватившего его напряжения. И все знакомый и такой родной вес заряженного карабина дарил ему какое-никакое успокоение…

- Пали!!!

Бурмистров послушно нажал на спуск, тотчас зажмурив глаза. Выстрел! Приклад мягко толкнул в плечо, первую линию русских всадников заволокло пороховым дымом – сквозь который тотчас раздался отчаянный крик Фанронина:

- На правое крыло – марш!!!

Петр ударил пятками по бокам легконогого скакуна, мгновенно вырвавшись вперед товарищей – но скорость маневра детей боярских была залогом выживания для прочих ратников. Поместная конница ведь не обучена «караколю» – а вставшим позади драгунам требовался простор для залпа.. И промедли дети боярских хоть немного, они бы и сами попали под «дружеский» огонь соратников, спешащих отстреляться!

Загремели карабины и пистоли рейтар Змеева, посылая горячий свинец в замешкавшихся – и потерявших боевой запал крымчаков. А с отставание всего в пару мгновений грохнули за спиной Бурмистрова один и второй залпы драгун, столь же спешно смещающихся в стороны... Покуда их скрывает дымовая завеса - и покуда татары слепо скачут вперед, не видя «сорок» и «органов», да замерших позади мушкетеров!

А когда загремели орудия, Петра догнал отчаянный визг увечных лошадей и животных – столь громкий, что на краткое мгновение этот чудовищный вопль боли и страха заслонил собой все звуки на поле боя…

Но в хаосе сражения дети боярские прозевали приближение врага – трехсотенного отряда крымского мурзы, зашедшего с правого фланга. Эти крымчаки еще не успели вступить в бой с рейтарами Змеева – и одновременно с тем счастливо избежали как орудийного огня «органов», так и следующих один за другим залпов мушкетеров.

- Уразь!

- Бей!!!

- Ура-а-а-а!!!

Ушаков первым выкрикнул древний боевой клич русских ратников - что кричал, как видно, его славный предок на Куликовом поле. А дети боярские его подхватили – каждый на свой лад…

Глава 12.

Дети боярские успели развернуться лицом к врагу, не позволив смять себя фланговым ударом; кто-то, в том числе Жуков и Ушаков, разрядили в поганых пистоли – с двадцати шагов ведь не промахнешься! Большинство же ратников схватились за сабли; солнечных свет заиграл на клинках русских воев! Но также засверкали на солнце и кривые татарские шамширы – да полетели в детей боярских степняцкие стрелы, точно разящие их в открытые лица…

- Ура-а-азь!!!

- Алла-а-а!!!

Бурмистрову повезло – развившаяся за последние дни чуйка завопила об опасности, и Петр успел припасть к холке коня, пропустив над головой сорвавшейся с тетивы срезень. А, распрямившись в седле, да крутанув кистью саблю для разгона, он с яростью обрушил ее на татарина! Легко развалив как вскинутый для защиты лук, так и набивной халат, служащий степняку единственной защитой… Рубанул Петр согласно отцовской науке, с протягом, перехватив грудину и живот крымчака наискось – но едва успел вскинуть клинок, спасаясь от удара налетевшего слева татарина!

Знатный степняк чуть припоздал на помощь товарищу – но тяжелый удар с легкостью смахнул бы голову Петра с плеч; сын боярский только и успел подставить боковой блок, направив острие дедовской сабли вниз… Звонко лязгнул металл, выбив искры при столкновении! А наточенные лезвия клинков вгрызлись друг в друга – расцепить не так-то просто… Петр оказался столь близко к налетевшему на него слева татарину, что услышал несвежее дыхание крымчака, буквально выплюнувшего ругательство:

- Уррус, падаль!

Явно непрост сей нукер – видно, приближенный самого мурзы, раз облачен в дорогущий панцирь-юшман и мисюрку; широкоплеч степняк и высок! А удар его столь силен, что елмань дедовского клинка звякнула о трофейную кирасу Бурмистрова, ибо клинок его тут же повело назад… Но Петр удержал блок, тотчас рванув из-за пояса рукоять пистоля – да впечатав локоть левой в оскаленное лицо крымчака! Голову взревевшего от боли и ярости ворога отбросило назад, давление на саблю Бурмистрову ослабло – и направив дуло пистоля к животу татарина, Петр хладнокровно нажал на спуск.

Больно здоров татарин, да наверняка опытен в рубке – попробуй одолеть такого в пляске клинков!

Ударив в упор, пуля пробила железные пластины вражеского юшмана – и мгновенно побледневший всадник с протяжным стоном вывалился из седла… Но тотчас справа свистнул вражеский клинок – свистнул, рассекая воздух в опасной близости от Петра! Сердце молодого ратника зашлось отчаянным боем, спину обдало холодком – не успеть подставить блок! Но прежде, чем Бурмистрова сразил бы налетевший справа татарин, позади грохнул выстрел – и степняка, уже вскинувшего саблю для удара, буквально вынесло из седла… На мгновение обернувшись, Петр успел благодарно кивнуть Прохору, выручившему товарища. Но Ушаков уже бросил пистоль в седельную кобуру-ольстру, перехватив левой кавалерийский топорик-чекан. Послав коня вперед, дворянин скрестил саблю с очередным ворогом, облаченным в неожиданно дорогую для татарина броню… Но приняв клинок степняка на блок, Прохор тотчас рубанул чеканом по вооруженной руке противника – завопившего от боли и выпустившего рукоять сабли из пальцев! А следом еще один, уже добивающий удар – и вновь чеканом. Словно Ушаков гвоздь молотом забивает…

Конечно, кольчужные кольца мисюрку не смогли остановить узкое лезвие малого бойка, концентрирующего всю силу удара в одной точке. Но каков Проша, а? Видать дворянина по молодости крепко готовили отцовские рынды!

Звякнул о кирасу наконечник стрелы, срикошетившей от надежного доспеха; сам же Петр вновь послал коня вперед, выискивая противника. Между тем, сеча вокруг только набирает обороты! Пусть дети боярские и не обучены «караколю» иль сохранять равнение в полковых рядах – но уж к бою на саблях будущих поместных ратников готовят сызмальства! А лучшая, чем у множества степняков броня дает московским воинам преимущество в ближнем бою, кипящему вокруг Бурмистрова…

Он успел разглядеть Алексея, отбивающегося сразу от двух татар; Петр хотел было прийти ему на помощь – но тут же звонко лязгнула татарская сабля, встретившись с русским клинком. Верхняя треть шамшира полетела в сторону, оставив обескураженного крымчака с обломком клинка в руке – а Жуков тотчас отпрянул назад в седле, уворачиваясь от удара второго степняка… И уже на излете собственного удара, самым кончиком елмани достал кисть второго ворога, незащищенную гардой!

Нет, Алексею помощь не нужна.

Также на глазах Бурмистрова схватился в ближнем бою с татариным Фанронин; ротмистр действовал прямым клинок – и без затей вонзил острие райтшверта в лицо крымчака, покуда тот замахивался для удара! После чего рейтар молниеносно выхватил пистоль из нагрудной кобуры, разрядив его в татарского лучника… И тотчас принял шамшир налетевшего следом ворога на блок тяжелой шпаги!

Ну, или легкого меча, тут кому как удобнее называть… Загремели клинки, встречаясь в воздухе – Александру достался опытный рубака в кольчужном пансыре. Но уклонившись от очередного рубящего удара, рейтар сделал резкий выпад, направив меч в лицо татарина… А когда тот попытался парировать его саблей, одним движением кисти изменил направление атаки – обрушив лезвие райтшверта на левое плечо врага! Удар был настолько неожиданным, что татарин не успел среагировать... И тут же добивающий укол в живот; узкое острие рейтарского клинка не встретило никакого сопротивления – и с удивительной легкостью пронзило и пансырь, и плоть врага…

- А-а-а-а!!!

Чуть в стороне раздался отчаянный крик, а следом выстрел. Петр обернулся на знакомый голос – и тут же толкнул пятками бока Ветерка, поспешив на помощь Ваське Шилову… Последний из-за ранения в руку не мог толком отбиваться саблей – и предпочел действовать пистолями. Но судя по бледному лицу товарища и застывшему в глазах ужасу, он только что разрядил в одного из степняков второй самопал!

В то время как другой татарин уже налетает на Ваську, отведя кисть с саблей к самому уху… Сокрушительного рубящий удар, что ворог готовится обрушить на сына боярского, с легкостью смахнет голову товарища с плеч.

- Вася-я-я!

Петр отчаянно закричал, понимая, что не успеет помочь товарищу – но последний успел вскинуть карабин, подставив деревянное ложе под вражеский клинок! Сила удара последнего была такова, что оружие выбило из пальцев Шилова – но прежде, чем татарин успел бы рубануть вновь, налетевший сзади Бурмистров перетянул степняка саблей от шеи до пояса, наискось… Развалить ворога до седла, как это умеют опытные рубаки, молодой русский ратник не смог – но это и не столь важно; выгнувшись в спине, крымчак с протяжным криком рухнул на конский круп.

- Спасибо, Петруха!

- Сочтемся!

Бурмистров кивнул Шилову, спеша развернуть коня к очередному ворогу. Но тут же раздался отчаянный крик Фанронина; ротмист сумел вырваться из круговерти сечи и осознал, что отряд крымского мурзы окружает его сотню:

- Назад, дети боярские! Назад, к солдатам отходим, к табору! За мной!

Вскинув райтшверт над головой, чтобы его видели, рейтар пришпорил скакуна, увлекая поместную конницу за собой… Но как выйти из сечи, если татары наседают со спины?! Васька успел развернуть коня, покуда Петр прикрыл его, скрестив сабли с очередным степняком – однако последний, сблизившись с Бурмистровым, вдруг схватил его за пояс свободной рукой, рванув парня из седла! Уступая ворогу размахом плеч и весом, Петька едва не свалился под копыта лошадей… Наездника спас Ветерок, неожиданно вставший на дыбы; он не только помог Бурмистрову удержаться верхом – но и ударил передними копытами в лоб татарского коня, свалив последнего наземь!

- Батька… Батька, спасибо тебе за подарок! А тебя Ветерок, никому никогда не продам – ни за какие деньги!

Восхищенный своим скакунов, Петр погладил того по шее, припав к самой холке жеребца. Очередная стрела, впрочем, все одно врезалась в шишак – от сильного толчка заныла шея, загудело в ушах… А распрямившись, Бурмистров сквозь хаос сечи услышал вдруг приглушенный вскрик:

- Петя!!! Помог…

Закончить Прохор уже не смог; накинутый на его шею аркан сдавил горло ратника так, что и слова не вымолвишь! Отчаянно пытаясь удержаться в седле, Ушаков подставил лезвие черкана под веревку, пытаясь перехватить ее у шеи над левым плечом… Но на сей раз малый боек кавалерийского топорика подвел дворянина – оставив хороший надрез на аркане, он все же не сумел ее перехватить.

А вот саблю товарищ где-то обронил…

В следующий же миг набок завалился конь Ушакова, мертвой хваткой вцепившегося в седло. Увы, в падении Прохор уже не смог удержаться, и заарканивший русского ратника татарин потащил его за собой… Все это происходило на глазах Бурмистрова, отчаянно рванувшего за другом прямо в гущу татар. Да тут и надрезанная чеканом верёвка наконец-то лопнула, даруя шанс на спасение Ушакова! Но путь Петру преградил злобно скалящийся всадник – один из многих, наседающих на отступающую сотню:

- Грязный урус срубил брата мурзы Нареддин-бея! Он умрет… Как и ты сдохнешь от моей руки, пес!

Стремительный вражеский удар провалил блок вскинутой над головой сабли – но Петр исхитрился подставить под рухнувший сверху клинок прочный шишак. В глазах на краткое мгновение потемнело – но потеряв силу при встрече с клинком Бурмистрова, татарский шамшир не смог разрубить доброго шлема… А Петр, завернув кисть к себе, хитрым внутренним ударом зацепил вооруженную руку противника – елмань глубоко рассекла плоть степняка с внутренней стороны предплечья!

И еще удар... Крутанув дедовскую саблю над головой, Бурмистров обрушил ее наискось, сверху вниз, рубанув от самого уха! Татарин попытался вскинуть клинок, защищаясь – но из-за ранения уже не успел... А наработанный на лозе и молодых деревьях удар Петра с легкостью перехватил предплечье крымчака – достав также голову поганого!

И ударивший по ушам крик увечного мгновенно оборвался…

- Прошка!!!

На выручку Ушакову рванул и Жуков – но, не успев проскакать и пары саженей, он пронзительно вскрикнул: на сей раз в плечо его ударила стрела с граненым наконечником, пробив броню. Алексей едва не вывалился из седла – и лишь придержанный вовремя подоспевшим Петром, остался на коне… А сам Бурмистров уже и потерял Прохора из вида – пленника заградили десятки татар, прущих вперед; большинство их схватились за луки. Ясно осознав, что выручить товарища не удастся, только сами напрасно сгинут, Петр решительно схватил скакуна Жукова под уздцы, увлекая его за собой…

- Выкупим его! Обязательно выкупим, слово даю!

Алексей с отчаянием оглянулся назад, безуспешно пытаясь найти Прохора взглядом – на что Петр помертвевшими губами едва слышно вымолвил:

- Не выкупим… Татарин наш язык разумел, сказал, что Ушаков брата мурзы сразил в сече…

Жуков, впрочем, так и не расслышал признания Бурмистрова – а впереди уже грохнул выстрел Шилова, силящегося прикрыть бегство друзей:

- Скорее братцы, скорее! Уходим!!!

- Уходим... - словно эхо повторил, Пётр, но после твёрдо добавил. - Я запомнил твоё имя, мурза Нуреддин-бей, запомнил!

…Уцелевшие дети боярские ворвались в гуляй-город на скаку, припадая к шеям лошадей и жадно глотая воздух. А вслед за ними под прикрытие солдатских полков откатились и рейтары, и прочие драгуны – покуда русская рать временно замерла на месте, дав Змееву время перестроить всадников и подготовить их карабины к стрельбе.

Самого Петра вновь выручил Ветерок – да и не только Петра. Бурмистров всю дорогу до лагеря придерживал коня Лешки – и скакун последнего отчаянно тянулся за быстроногим арабским жеребцом, в конечном итоге оторвавшись от преследователей. Но сам Жуков при этом был крайне плох – бледный, осунувшийся, с закатывающимися глазами; неужели столь сильна боль от увечья, оставленного стрелой?

- Лешка, ты как? Болит так крепко?!

Но дворянин отрицательно покачал головой:

- Прежняя рана… Открылась.

Шилов, заслышав разговор товарищей, мгновенно воскликнул:

- Нужно Ворону искать!

- Нужно… Да все в дыму ведь – как найдешь?!

А ведь действительно, как?! Крымские уланы да следующие с ними ляхи из панцирных хоругвей попали под шквальные залпы мушкетеров – и косящий все живое ливень свинца, исторгнутый «сороками» и «органами»! После чего откатились назад с огромными потерями... Но, дождавшись отступления рейтар, прочие татары и ногайцы, а также конные черкасы попытались было обойти табор, проверяя передвижную русскую крепость на прочность…

Благоразумно остерегаясь теперь даже приближаться к полку Баумана.

Замерший на возу десятник Ворона мог командовать лишь вставшими подле него стрельцами – но ведь весь его «десяток» на одном возу и поместился! При приближении татарской лавы (сотен пятьдесят, не меньше!) к правому крылу «гуляй-города» у Петра заныло в груди… Но боятся было поздно. Упрямо сжав зубы, он коротко приказал, меряя на глазок примерное расстояние до врага:

- Целься, братцы.

Впрочем, еще прежде, чем десятник успел бы отдать приказ, гулко, путь и немного вразнобой загремели «гаковницы»… Но подле стрельцов Вороны не было возов ни с пушками, ни с затинными пищалями. Так что и враг упрямо попер вперед на участке поредевшей стрелецкой сотни – усиленной, впрочем, драгунами.

- Ждем…

Петр бы уже отдал приказ стрелять – но сотенный голова молчал, так что молчал и десятник... Молчание, впрочем, надолго не затянулось:

- Пали-и-и!!!

Ворона не стал повторять команды итак громко рявкнувшего сотника – он просто утопил спусковую скобу легкой кремневой пищали, предварительно зажмурив глаза… Грохнул залп сотни, возы затянуло дымом – и Петр принялся спешно заряжать мушкет.

Дым, к слову, вскоре рассеялся, стоило лишь десятнику подготовить замок к бою. А враг, словно бы и не заметивший потерь первого залпа, обнаружился всего в полусотне шагов от гуляй-города. Эх! Вот если бы ратников хватило бы на смену шеренг – пусть даже на возах! Ведь стрельцы давно уже освоили караколь немецких мушкетеров, и много времени на смену бы не потратили… Впрочем, когда над головой засвистели татарские срезни, вонзающиеся в землю за возами, Петр даже порадовался, что у стрельцов нет второй шеренги, сейчас бы наверняка угодившей под обстрел!

Но радость мгновенно схлынула – как только со стороны татар вдруг загремели многочисленные выстрелы пистолей и карабинов…

- Что творят, ироды! Из трофейных бьют!

Гаврила, матерый стрелец лет тридцати пяти, отчаянно ругнулся – пуля пробила стенку тура, свистнув в вершке от виска ратника! Но выбитая ей щепа оцарапала тому щеку...

- Могут и из своих. Говорят, плененные крымчаками мастера делают хорошие самопалы в Бахчисарае.

Упорно трамбующий пулю шомполом десятник, впрочем, был неправ. Огнестрельным оружием собственного производства хан старался вооружить прежде всего личную гвардию и нукеров преданных ему мурз. На штурм же табора он бросил тех крымчаков, кому достались трофейные рейтарские карабины – а с ними и черкасов с самопалами…

И все же Вороне повезло – поцарапанная щека Гаврилы стала единственной потерей в его десятке. У соседей же справа растянулся на дне воза раненый в грудь драгун, слева замертво рухнул наземь рыжебородый стрелец… На его красном кафтане не было видно крови, но воин был тяжело ранен.

- Целься!!!

Ратники Петра упрямо вскинули пищали, высунув стволы в бойницы, да дружно утопили приклады в плечо. Сам десятник также наметил цель – татарина с луком да в цветастом халате, готовящегося пустить стрелу в бойницу тура… Опережая степняка, вполне способного послать срезень точно в узкий просвет, Ворона выкрикнул:

- Пали-и-и!!!

На сей раз крик десятника опередил команду сотенного головы – но последняя потонула в грохоте бомбард, огрызнувшихся картечью буквально в упор! Догоняя каменный дроб, разрядили пищали по ворогу и прочие стрельцы; возы затянуло дымом – сквозь который раздался такой страшный вой увечных татар, что ушам больно стало…

Когда же дым развелся, Вороне и его стрельцам предстали лишь спины крымчаков, развернувших своих лошадей – да сотни тел, усеявших все пространство перед стеной гуляй-города. Все же молодец Матвей Спиридонов, голова стрелецкого приказа – ведь до последнего запрещал открыть огонь из бомбард, покуда враг не подобрался уже вплотную!

Зато когда приблизился, картечь собрала такую щедрую дань крови, что прочие вороги устрашились воя раненых – и собственного конца… С полсотни отчаянных храбрецов, правда, все же доскакали до линии возов, попытавшись проскочить сквозь бреши в стене гуляй-города. Но по совету донцов соединяющие их цепи опустили пониже к земле, на уровень колена - так, чтобы конный не сразу мог их заметить... Старая казачья уловка сработала, как всегда, безотказно - смельчаки, попытавшись на всем скаку прорваться сквозь бреши, прямо на разгоне полетели наземь вместе с лошадьми!

А после вновь запели полковые трубы рейтар – Змеев бросил «черных всадников» вслед ворогу, покуда поганые расстроены точным стрелецким огнём! Но сотне Фанронина, попавшей в переплет и потерявшей многих воев ранеными и убитыми, дозволили остаться в гуляй-город... И только успел Ворона вновь зарядить пищаль (на всякий случай), как со спины раздался окрик:

- Тезка, выручай! У Лешки рана открылась…

А радостный Гаврила, ещё не до конца поверивший, что вновь уцелел, счастливо затянул:

- Не робей, не грусти! Пришел домой - гуляй, гуди! А нагулявшися - беги! Бойся женкиной руки!

Глава 13.

Успех в первом столкновении с татарами придал людям уверенности, приободрил их; ратники истово благодарили Господа Иисуса Христа в своих коротких, походных молитвах – да вновь просили о заступничестве Пресвятую Богородицу.

И наоборот, татары и черкасы, впервые столкнувшись именно с передвижным гуляй-городом, защищающим русских ратников не только в неподвижном таборе, но и на марше, откровенно растерялись. Молодец все же Бауман, хоть и немец – но ведь светлая голова! Потери поганых, попавших как под смертоносный огонь многоствольной артиллерии, так и под картечь тюфяков (не забываем также про залповый огонь стрельцов да мушкетеров) пошли на тысячи раненых и убитых… Можно с полной уверенностью сказать, что за потери русской рати в ханской засаде расквитались сполна!

И все же Алексей Никитич Трубецкой отчетливо понимал – самое сложное и страшное ждет его рать впереди. Когда начнется переправа, и на тот берег Сейма уйдет большая часть русского воинства, ничто не помешает врагу атаковать оставшихся, надеясь разгромить хотя бы половину иль треть московской рати… Выход, конечно, есть – возвести шанцы, посадив в них драгун и рейтар под началом Змеева, усилить бравого полковника хотя бы тюфяками. Венедикт Андреевич – офицер надежный, должен прикрыть отступлении и продержаться, покуда оставшиеся полки придут в расстройство на переправе…

И все же мрачное напряжение не покидало командующего русской ратью. Рано еще праздновать победу, впору и самому обратиться к Господу с горячей мольбой!

Трубецкой в сверкающем на солнце зерцальном доспехе мерно покачивался в седле. Составная броня его включает как само круглое «зерцало», прикрывающее живот и солнечное сплетение, так и защищающие грудь, спину и ребра пластины – гофрированные и посеребренные. Веки воеводы были полуопущены – но князя не разморило, нет, он продолжал думать.

Самым тяжелым, конечно, казалась переправа – но суть в том, что татар рано сбрасывать со счетов. Наученный горьким опытом первого дня битвы при Конотопе, Алексей Никитич перебирал в голове худшие варианты. Например, татары могут спешно обойти русскую рать и первыми выйти к бродам через Сейм… А там атаковать уже переправившиеся полки на правом берегу реки, полностью парализовав переправу.

Заодно перекрыв подвоз продовольствия и боеприпасов…

Или еще хуже – если Выговский даст хану часть легких пушек, крымчаки могут закрепиться на том берегу Сейма, обстреливая вышедших к броду русских ратников из орудий!

На этой мысли воевода страдальчески смежил веки – до того страшной и пугающей показалась последняя догадка… Впрочем, не стоило сбрасывать и возможность повторной атаки поганых на марше. Алексей Никитич почти не сомневался, что прямо сейчас Выговский распаляет хана, призывая воздать урусам за поражение и понесенные потери! Хотя гетман как раз и виноват в том, что тысячи татары остались в степях под Конотопом… Но Выговский не дурак, хитрый шляхтич сумеет развернуть все в свою пользу. Вот только интересно, чем он расплатится с Гиреем за свою помощь?

Чем – или кем…

Третий день уже солдаты топтали сапогами дорожную пыль, с завистью посматривая в сторону стрельцов, следующих на возах, да всадников, подремывающих прямо в седлах. Одни шептали молитвы, призывая Божью помощь, другие подшучивали друг на другом иль затягивали походную песнь! Третьи же просто радовались тому, что выжили – а кто-то оплакивал павших товарищей…

Вернулся посланный вперед казачий разъезд – и тотчас по полкам прокатилось «Свободен брод! Нет татар!».

- Ну, и слава Богу. – Ворона обмахивался шапкой. Солнце жарило нестерпимо. Лоб мгновенно покрывался испариной… Но больше всех страдал Жуков, чья открывшаяся рана на груди воспалилась, несмотря на все усилия стрельца. Алексея уложили на дно возка – а товарищи его следовали подле конным порядком, отдав раненому половину запасов воды.

- Думаете, сегодня же будем переходить реку? – Бурмистров, также нестерпимо страдающий от набравшего силу солнца, едва промокнул губы скупым глотком теплой, чуть затхлой воды из бурдюка. По советам опытных ратников драгоценную влагу он какое-то время держал во рту, стараясь смочить пересохшее небо и горло…

- Три дня уже следуем к Сейму скорым маршем! Руку дам на отсечение, что переходить будем, как только доберемся до реки. – устало ответил стрелец.

- Нашу сотню вроде как с рейтарами оставят, сторожить переправу. – растер запотевшую шею сильно побледневший Василий Шилов, чья рана на жаре также начала гноиться.

Петр Бурмистров ничего не сказал, смолчал. В душе он давно уже возненавидел и эту войну, и татар, и предателей-черкасов, и саму землю Малой Руси, столь щедро политую кровью русских ратников! Из головы никак не шел Прошка Ушаков, наверняка уже сгинувший в татарском полоне – и вместе с тем его терзала страшная мысль: кто следующий? Кто поймает вражескую пулю иль стрелу, кого зацепит татарская аль казачья сабля? Не он ли, Петр Бурмистров, еще не успевший ни разу даже с девкой побыть, ляжет в землю на левом берегу Сейма?

Впрочем, с девкой еще ни разу не бывал – а вот ворогов на тот свет отправил без счета. Даже тех, кого в сече срубил – и тех всех не сосчитать… Только по ночам снятся, да пытаются вновь с Петром сабля скрести, жизнь отнять!

Но то есть ночные кошмары. А вот что будет, когда начнется переправа – и когда татарва да черкасы всей силой навалятся на рейтар Змеева и прочих приданных славному полковнику ратников? Что ждет Бурмистрова, удастся ли ему уцелеть – да вернувшись домой, взять в жены глянувшуюся девицу, продолжить род?! Не мог Петр этого знать, мог лишь молиться – чтобы хоть на сей раз Господь сохранил и позволил продолжить род.

А уж если сын родиться, то дал сын боярский зарок наречь его Прохором…

- Река! Вижу реку!

- Ура-а-а-а-а!!!

Сложно описать то волнение и радость московских ратников, что охватило их при приближение к Сейму. Но также изменился и мир вокруг воев – солнце скрылось за серыми тучами, налетел прохладный ветерок, дарующий столь долгожданную свежесть… Однако опытные ратники посматривали на небо с легкой опаской. Маленький дождик нечего, он только взбодрит людей. Но ежели зарядит затяжной ливень, как тогда стрелять из пушек да пищалей?! Порох наверняка отсыреет – а уж татарва своего шанса не упустит, всей массой полезет на русскую рать…

Впрочем, у солдат пики, у стрельцов бердыши – а все русские конники вооружены клинками для ближнего боя. Худо-бедно, но отобьются!

Особенно, ежели успеют поставить гуляй-город у берега реки…

Впрочем, князь приказал начать переправу без промедлений. Через брод проследовал казачий отряд, следом один из поредевших драгунских полков – солдаты которого вооружены тяжелыми немецкими мушкетами. Последние тотчас начали окапываться на том берегу реки – а к броду уже повели телеги с прикрепленными к ним пушками.

- Сюда! – указал верховой.

Оставляя глубокую колею в накаленном солнцем речном песке, к Сейму потянулись тяжелогруженые возы; но вот колеса первого из них уже погрузились в черные речные воды, скрывшись вначале по ось, а потом погрузившись еще ниже... На середине брода телега замерла – но подступившие к ней стрельцы принялись упрямо толкать ее вперед, и река подалась, выпуская свою жертву из ловушки! А как только первый возок с пушкой вытянули на противоположный берег, по рядам русской рати покатилось громогласное, раскатистое:

- Уррра-а-а-а!!!

Увы, сей клич тотчас перебил отчаянный возглас дозорных:

- Татары! Татары к нам идут!!!

Никакой паники, впрочем, в русском войске не случилось – навстречу показавшимся вдалеке поганым тотчас двинулся арьергард Баумана с до боли знакомыми степнякам «сороками» да «органами». В свою очередь фланги солдатских полков прикрыли рейтары и дети боярские, строясь ровными рядами конных стрелков!

Но схватки не случилось – только завидев многоствольные орудия, попытавшиеся сблизиться с русской стоянкой татары тут же сбавили ход… В то время как стрельцы и драгуны принялись ловко и сноровисто, со знанием дела возводить гуляй-город, выстраивая укрепление полукольцом у входа на брод – а подле возов, прямо перед ними принялись спешно рыть шанцы запорожцы.

Последние, впрочем, предназначались вовсе не им, а воинам Змеева…

- Слышишь… Поумнели-то татарове, с нами больше не связываются! – Шилов огладил недлинную окладистую бородку пшеничного света с коротким смешком.

Петр также чуть приободрился – но улыбка его показалась другу излишне мрачной:

- Эти-то поумнели. А вот черкасов и ляхов еще придется вразумлять!

Перестроение русского войска, впрочем, переправы не сорвало. Перекатив через брод достаточное число пушек, усилить шанцы на том берегу реки, по приказу князя Трубецкого через Сейм начали перевозить раненых.

- Держи! – вдруг надрывно раздалось с реки.

Одна из телег, подгоняемая течением, началась заваливать на бок.

- Распрягай! Распрягай! – возница из числа верных запорожцев бросился в воду, но было поздно. Он ошибся, сошел на глубину – течение перевернуло тяжелогруженую телегу с пожитками раненых, столкнув ее с брода; бедных лошадей потащило следом… Обреченные животные, пытаясь вырваться из постромок, рывками поднимали головы над водой и протяжно ржали – но попытавшихся броситься им на выручку казаков остановил отрывистый рык Бутурлина, руководящего переправой:

- Всем назад! Продолжать движение!

Что же, переправа продолжалась. Кончились возы с ранеными – пришел черед солдатских полков. Пикинеры и мушкетеры отступили в лагерь, как только стена гуляй-города была завершена – и теперь воины отличившихся под Конотопом соединений ступили в речную воду, дарующую столь желанную прохладу и свежесть… К тому же усилившийся ветер прогнал тучи, открыв жаркое солнце – так что вынужденное «купание» в Сейме пришлось солдатам как нельзя кстати!

А между тем, к только что вырытым апрошам отступила поредевшая сотня Фанронина; ратники раздобыли свежей воды и солонины с сухарями, принявшись подкрепляться в прохладном ровике, схоронившись в нем от палящих солнечных лучей. Шилов, хрустя сухарем, вдруг горько вздохнул:

- Вот так нас и раскидало, да, Петь? Ворона где-то со своими стрельцами, Лешка вон, уже переправился с ранеными… А Прошка…

Дальше говорить Вася ничего не стал, поостерегся – за него неестественно спокойно закончил Бурмистров, мысли которого на самом деле были заняты схожими думами:

- А Прохор пал в бою. Как и многие другие наши ратники. Но татар с черкасами да ляхами мы побили куда больше! И еще побьем – а после отступим за реку.

Петр говорил с такой незыблемой убежденностью, что Шилов не стал ему возражать, а только заметил:

- Как думаешь, скоро подойдут черкасы да ляхи? Когда на штурм пойдут?

Бурмистров пожал плечами:

- Переправа долгой будет – а пока на нашем берегу достаточно ратников, под залпы стрельцов да пушек наверняка не полезут, не дурнее нашего. Окопаются на расстоянии, может, апроши в нашу сторону поведут… Опять.

Сын боярский невесело хмыкнул, вспомнив прошлый бой в гуляй-городе, после чего продолжил:

- Но думаю, будут перестреливаться с нами из оставшихся пушек. Мортир у них более нет, прижимать нас к земле нечем – а вот когда останется в лагере совсем мало воев, вот тогда, конечно, татарва и черкасы попрут! Однако мы им теплый прием устроим, уж поверь…

Петр Бурмистров как в воду глядел – растянувшейся на три дня переправе ворог мало чем смог помешать. Да, черкасы вели беспокоящий огонь из оставшихся у них орудий – но сумели разбить лишь несколько возов, не причинив русским воям никакого урона. Дошло до того, что князь Трубецкой, получив послание о выходе на помощь отряда путивльского воеводы, князя Григория Долгорукого, велел ему вернуться в город – своих сил достаточно!

Однако к третьему дню переправы ситуация на левом берегу Сейма во многом изменилась – стрельцы принялись разбирать гуляй-город, переправляя возы с турами через реку. И конечно, Выговский не мог не предпринять еще одной атаки, в надежде сокрушить хотя бы русский арьергард! А то уж больно какой-то невразумительной, невзрачной вышла его «победа» под Конотопами – гетман ясно видел, что обозленные высокими потерями и малой добычей черкасы ярятся, возмущаясь своим предводителем. Ярятся, не в силах даже просто помешать переправе «разбитого» русского войска! Да еще и татары, по устойчивым слухам, уже направили во все стороны летучие разъезды за ясырем – что грабят, насилуют и убивают на их же, казачьей, земле…

Так что Выговскому требовалась победа – легкая, быстрая и убедительная.

…Полдень нового дня как обычно жарок, но близость воды и обжитые детьми боярскими апроши дарили столь желанную прохладу. На левом берегу Сейма – бескрайняя степь, простирающаяся до самого горизонта, где земля встречается с небом в нежных лазурных оттенках. Беспощадно жарит солнце, поднявшееся высоко над головой – под лучами его трава постепенно выгорает, сохнет… Но пока она еще недостаточно суха, чтобы зажечь степь.

Не обращая никакого внимания на жару, в небе живыми стрелами пролетают птицы, порой спускаясь к Сейму и паря над самой водой… Их крики и неожиданно накатившая духота навевают мысли о приближающейся грозе – предвещая дождь и громогласные разряды молний! Вон и облака ходят все кучнее – но дождь вряд прольется раньше вечера… А пока гонящий облака ветер лишь колышет высокие травы – словно морские волны.

Моря, впрочем, еще никогда не видели ни Шилов, ни Бурмистров…

Копаются в земле пушкари Баумана, предложившего Трубецкому очередную хитрость – но ратники полковника Змеева, перебравшись за земляные укрепления шанцев, смотрят теперь лишь вперед, на неспешно марширующих к берегу черкасов. Среди них и голытьба с «боевыми косами», и куда более крепкие в сече казаки с самопалами иль копьями. Чуть в стороне кружатся и степняки – татары, впрочем, вперед не лезут, «дозволив» черкасам и далее проливать кровь за их добычу.

- Без команды не стрелять! Ждем! – протянул Фанронин.

Все были готовы продать свои жизни как можно дороже.

- Жде-е-ем!

Команду ротмистра подхватили и в соседних сотнях – а Петр Бурмистров лег грудью на стенку невысокого вала, бросив быстрый взгляд в сторону пушкарей, уже зарядивших тюфяки каменным дробом. Впрочем, последние пальнут по ворогу лишь в упор, стараясь нанести ему как можно большие потери…

Между тем, уже отчетливо слышен задорный свист и крики черкасов. Вот только в лицах самих казаков явно угадывается растерянность, напряжение, страх… Вскоре они приблизятся на сто шагов – но как стрелять по москалям, коли те схоронились за шанцами по самую грудь?! Тут нужен решительный рывок вперед… Но как же страшно бежать под пули, на верную смерть!

Однако и русским воинам страшно – да и как не боятся, коли сеча грядет? Кто-то из ратников одними губами шепчет молитву, кто-то мусолит во рту травинку, тщательно целясь во врага… Но вот, наконец, раздался отрывистый рев Фанронина:

- Пали-и-и!!!

Петр послушно утопил спусковой крючок карабина; выстрел! А вместе с ним громыхнул слаженный залп из шанцев. Отбросив разряженный карабин, Бурмистров подхватил второй, что отдал ему Лешка Жуков – а Васька сжал в обеих руках по пистолю, один из которых также достался ему от раненого товарища…

- Пистоли приготовить…

Дым развеялся – открыв ищущим взглядам русских ратников сорвавшихся на бег черкасов; палить в ответ по шанцам они покуда не стали, бросившись вперед с отчаянием обреченных… Надеясь, впрочем, успеть добежать до ровика и земляных укреплений прежде, чем москали успеют перезарядить пищали!

Вот только помимо последних, рейтары и дети боярские в большинстве своем вооружены пистолями.

- Пали-и-и!!!

Ударил второй слаженный залп – ударил в упор, по густым рядам прущих вперед черкасов; ударил без промаха! А казаки, только-только изготовившие самопалы к бою (намереваясь разрядить их уже наверняка, с близкого расстояния), вновь оказались с носом: пороховой дым заслонил шанцы, скрыв москалей из виду!

Петр покрепче стиснул рукоять второго пистоля – последнего из пары, переданной Жуковым своим товарищам... А оклемавшийся за последние дни Шилов уже потянул саблю из ножен, горячо зашептав:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матери услыши мя, грешного и недостойного раба твоего! Господи, в милости Твоей власти воины Христовы… Помилуй и спаси нас, имени Твоего ради!

А ведь позади все еще продолжается переправа. Впрочем, на берегу остались уже последние возы – еще немного, и сами рейтары смогут отступить за реку! Вот только для этого нужно успеть отразить вражий натиск…

- Ура-а-азь!!!

- Бей!!!

- Бий клятых москалий!!!

Отступив чуть назад от земляной стенки, Петр вскинул пистоль – и разрядил его в черкаса с самопалом, только-только показавшегося над шанцами… Но второй уже спрыгнул вниз, скрестив свою саблю с клинком Бурмистрова – да тотчас грянули тюфяки, разрядив в атакующих каменный дроб! Отвлекшись на грохот и вой раненых товарищей, казак пропустил подсечку, выбившую опорную ногу – и уже не встал, добитый быстрым ударом сабли.

- Бей!

Петр бросился на помощь Василию – но тот уже отпихнул ворога от себя, зацепив ногу последнего обратной стороной елмани, заточенной с двух сторон. Хитрый удар – ведь Шилов рубил не от себя, а наоборот, возвращал клинок к себе! Чтобы тотчас крутануть его над головой, обрушив саблю на чубатую голову черкаса…

Бурмистров же, заметив перелезшего через шанцы ворога, шарахнулся в сторону; вовремя! Свинцовая пуля ударила рядом, утонув в земляную стенку в вершке от левой руки Петра… Казак тотчас отбросил самопал с еще дымящимся дулом, потянув клинок из ножен – поздно! Подскочивший к нему сын боярский со свистом обрушил клинок вниз... А шею очередного ворога, чья голова показалась над невысоким валом, в един миг перехватил саблей Василий – точным, страшным ударом от уха!

Срубленная голова рухнула в ровик, следом свалилось и тело незадачливого вояки…

На этом штурм рейтарских шанцев заглох – выверенная тактика стрельбы картечью в упор оправдала себя и на сей раз. Враг понес серьезные потери от дроба и гремевших до того рейтарских залпов; первыми побежала голытьба, следом потянулись и прочие черкасы, не желающие умирать за призрачную победу гетмана… Те же казаки, кто успел запрыгнуть в траншею прежде пушечного огня, вскоре «кончились» при штурме шанцев.

Немногие уцелевшие черкасы побежали назад, позорно показав спины – но вслед им уже никто не стрелял…

- Последний воз, братцы! Уходите!!!

Обернувшись, Петр разглядел у самого берега столь знакомую фигуру десятника-Вороны, а крик последнего тотчас подхватил Фанронин:

- Тюфяки заклепать! Порой отдать солдатам Баумана – и по лошадям!

Петр потянул Шилова за рукав кафтана, заглянув прямо в бешеные, налившиеся кровью глаза товарища:

- Вася, ты цел? Не ранен?!

Василий не сразу, но кивнул – после чего Бурмистров подтолкнул его в сторону лошадей, стреноженных чуть позади шанцев:

- Отходим, братец, наш черед!

Васька только кивнул, не сумев толком отойти от короткой, но яростной сечи…

Черкасы откатились назад – но, заприметив воцарившуюся на позициях русских воев суету, вперед подались татары. А как увидели они, что пушкари просто побросали заклепанные тюфяки, так во весь опор полетели в сторону бывшей стоянки урусов! В то время как первые русские всадники только вступили на брод… Бурмистров, чья выдержка впервые за последние дни дала сбой, с горечью бросил:

- Догонит нас татарва, догонит! А так к реке прижмет и сомнет…

Шилов только хмуро взглянул на товарища:

- Тебе карабин и самопалы на что? Заряжай, коли не успел, покуда татарва до нас не добралась!

Петр только стиснул зубы, удержав обидные слова об Ушакове – ему-то ни карабин, ни пистоли не помогли избежать удавки на шее… Все же сдержался – но тут, как назло, послышалась команда Фанронина:

- Сотня! Лицом к ворогу, в линию становись! Карабины к бою изготовить – но без команды не палить!

Ничего не поделаешь, пришлось выполнять… Краем глаза Бурмистров проследил за пушкарями Баумана, показавшимися из земляного лаза, после чего перевел взгляд на десяток насыпанных ими бугорков чуть менее человеческого роста, отстоящих от переправы шагов за триста. Русские всадники уже отдалились от них на пятьдесят саженей в сторону реки – но вот какой цели служат те самые бугорки, Петр никак не мог взять в толк.

А татары скачут, разгоняясь перед атакой, перестроившись лавой. Скачут, не сбавляя хода, как некогда под Конотопами и Пустой Торговицей, где им удалось окружить и разбить прочие рейтарские полки… Кажется, что и сейчас поганые повторят свой успех – ведь хан бросил в атаку едва ли не всю уцелевшую орду!

Хотя, быть может, у страха глаза велики?

В любом случае, число бросившихся в погоню татар куда больше оставшихся на левом берегу Сейма рейтар да детей боярских – драгуны-то реку уже перешли… Вот уже они миновали шанцы, втянувшись в узкие проходы между земляными укреплениями; еще чуть-чуть, и придется палить! Петр упрямо вскинул заряженный и готовый к бою карабин Жукова – но, заметив это, ротмистр зло рявкнул:

- Ждать! Без команды не стрелять!

- Да чего ждать-то… Аркана не шее, или стрелы в голову?

Впрочем, последние слова Бурмистров произнес едва слышно, себе под нос – невольно прикинув оставшееся число шагов до татар. Примерно пятьсот пока… Но разделяющее противников расстояние стремительно сокращается; между тем, переправа продолжается – вот уже и рейтары Змеева вступили на брод!

Что выходит, побитая сотня детей боярских прикроет отход полка, купив своими жизнями их спасение?!

У Петра все в груди аж заклокотало от такой несправедливости, невольно защипало в глазах – но линии своей сотни он не покинул. В конце концов, отдавший приказ ротмистр остается со своими людьми – может, и на сей раз сумеет их вывести из горнила сражения?

Впрочем, он ведь и в прошлый раз вывел сотню – да только без Прохора…

Вдруг чуть впереди, из самого лаза раздался отчаянный крик:

- Поджигай!

А спустя пару ударов сердца из черного зева подземного хода показались несколько пушкарей; последние рванули к своим лошадям – и тотчас подстегнули их, направляя скакунов к переправе! Неужто и они бегут? Но что тогда требовалось поджечь?!

Петр не успел озвучить свой вопрос – земля под ногами вдруг вздыбилась, задрожала... И на его глазах высящиеся впереди бугорки вдруг взорвались с чудовищным грохотом! Взорвались, когда до татар осталось чуть менее, чем сто шагов – извергнув в сторону врага не только землю, но и густой каменный дроб!!!

Что удивительно - в детей боярских картечь не полетела. Видно, взрыв был направленный...

Отчаянно заржал под Бурмистровым испуганный Ветерок – он хоть и слышал ранее выстрелы пушек, и не един раз… Но земляные бугорки рванули с куда большей мощью, чем простые полевые орудия! И только успокоив коня, Петр заслышал самодовольный возглас Фанронина:

- А это, господа, земляные пушки полковника Баумана! Придумка свеев – но наш мудрец сумел с успехом повторить… Отходим к броду! Бьюсь об заклад – татары к нам больше не сунуться!

И действительно, испуганные взрывами крымчаки поспешно развернули лошадей, впервые столкнувшись с неизведанным оружием урусов – да и то, не все степняки смогли справиться с отчаянно испуганными животными… А ведь досталось степнякам крепко – взрыв «земляных пушек», исторгнувших весь остаток картечи, единовременно унес жизни пяти сотен татар, не менее.

…В конце концов, переправа была закончена; рискнувших все же подойти к броду черкасов отогнали выстрелами из пушек – а рейтары и дети боярские без сил попадали на примятую траву. Воины еще не верили, что сумели-таки унести ноги и вырваться из западни! Но Бауман, Бауман… Вот же голова сей полковник!

Петр и Василий счастливо улыбались, наблюдая за бестолково мечущимися под артиллерийским огнем мятежниками – но когда последние отступили уже назад, к берегу вдруг двинулись татары, тянущие за собой вереницу связанных полоняников, числом в сотню... И тут Бурмистров с ужасом узнал в одном из оборванных пленников Прохора Ушакова. Осунувшийся, весь избитый, исподняя рубаха в крови… Но ведь живой, живой!

- Прошка!!!

- Может, торговаться будут? – с надеждой предположил Василий.

- Выкупим! – твердо откликнулся Петр. – Все с себя сниму и отдам, Ветерка отдам! Только бы выкупить…

- Эй урус! – закричали с левого берега. – Как думаешь, что делать будем?!

Пленников поставили на колени. Многие пытались сопротивляться, но их принялись жестоко бить – и все одно поставили на колени.

- Дадим двойную цену!!!

Бурмистров с надеждой обернулся на зычный голос. Ведь сам князь просит за русских ратников!

- А на что нам твоя цена?! Жизнь урусов нужна! Ваша жизнь! Их жизнь!

Татарин указал саблей на пленников…

Прохор почти ничего не видел из-за разбитого лица, он лишь чувствовал тугие веревки, которыми его связали – и понимал, что шансов на спасение нет. В его голове бушевали мысли, словно ревущий поток, несущий к неизбежному финалу. Воина трясло от холода.

Вспоминая свою жизнь, он видел перед глазами мелькание ярких и тусклых образов. Воспоминания о далеких днях детства, когда бегал по полям, стрелял из самодельного лука… Когда мечтал о былинных приключениях, где он всегда побеждает врагов и выходит из любой схватки победителем. Он вспоминал своих друзей, с коими они вместе прошли множество испытаний – и свою семью, всегда поддерживающую его в трудные мгновения.

Но теперь все это казалось таким далеким и недостижимым. Нереальным…

Воин пытался найти в себе силы и решимость, чтобы противостоять неизбежному концу – а в его сердце жарко пылал огонь надежды... Нет, не надежды спасись.

Надежды уйти достойно, не дав поганым удовольствия наблюдать за побежденным и трясущимся от страха русским воином! Убить они его могут – но сломить не должны…

В заплывших от побоев глазах была лишь тьма с небольшим лучом белого света. Так что Прохор не видел, как Бурмистров со слезами в глазах прижал к земле брыкающегося Шилова, бросившегося было в реку, чтобы в одиночку спасти товарища. Не видел, как в стороне опустился на колени Петр Ворона, также со слезами читающего молитву за обреченных русских ратников – чтобы мучения их были скорыми и безболезненными, и чтобы Господь принял души их в Царство Небесное…

- Тройную цену!!! – донеслось до ушей пленников рев князя.

Но татары лишь издевательски захохотали.

Трубецкой сжал кулаки. Он спас армию, он побил татар! Но сейчас он был бессилен… Впрочем, не совсем бессилен!

- Заряжай бомбы! Палить по моему приказу – в татар целься!

Но крымский мурза из-за хохота своих нукеров уже не расслышал яростного княжеского приказа, лениво поглаживая куцую бороденку:

- Можешь обещать хоть горы золотые! Ты нанес хану оскорбление! Оскорбление, что можно смыть только кровью! – мурза кивнул палачам, замершим за спинами пленников.

И Прохор понял, что настал его последний миг; мысленно ратник поспешил проститься с семьей и друзьями, с родной землей… После чего жарко зашептал разбитыми губами:

- Господи помилуй! Господи, душу мою спаси! Сбереги родных моих и друзей! Все Твое – ни о сем не жалею!

Когда холодная сталь коснулась его шеи, точка света в щелочках заплывших глаз вдруг загорелась золотым светом. И стало тепло…

А с правого берега загремел приказ Трубецкого:

- ОГОНЬ!!!

Глава 14.

…- Жри, урус!

Ахмед немного знает язык "московитов" - ведь большая часть рабов на галере с Руси Московской да Малой Руси... Жилистый и сухощавый турок с гнилыми зубами и поганой такой ухмылкой (да вечно блуждающим взглядом заядлого курильщика мака), бросил перед Семеном сухую лепешку. После чего все же смилостивился - и поставил перед гребцом также глиняную чашку воды, заполненную едва ли до половины… Не расплескав её содержимого и даже не плюнув внутрь.

Возможно, впрочем, его "милость" связана с тем, что Юсуф - молчаливый здоровяк с цепким, холодным взглядом матерого душегуба - внимательно следил за раздачей пищи. Юсуф, он из числа "погонщиков" - тех, кто беспощадно сечет гребцов плетью тогда, когда туркам нужно, чтобы галера шла быстрее. Ну, или же в любом случае неповиновения галерных рабов... Спина Семена Орлова познала плеть как крымских татар, гнавших "урусов" на невольничьи рынки, так и подручных жидовских купцов, осуществляющих перепродажу рабов в Каффе. И он мог с твёрдой уверенностью сказать, что Юсуф знает свое кровавое дело лучше прочих... К слову, самому "погонщику" было наплевать на рабов - при случае он мог запросто засечь незадачливого гребца до смерти, рассекая его плоть до костей умелыми, точными ударами кнута. Но при этом Юсуф очень сильно "недолюбливает" Ахмедку - изредка подворовывающего у команды, чтобы купить мака. Последний вроде бы "увёл" у Юсуфа пояс, но свидетелей тому не было - и капитан корабля, Миран-бей, не выдал вора на правеж, по каким-то своим мотивам оберегая Ахмеда...

Впрочем, разве есть в том большой секрет? Любитель мака докладывает господину и покровителю о всех настроениях в команде, о чужих проступках - а заодно уж и о нечестивцах, посмевших пусть даже словом оскорбить его капитанскую милость!

К слову сказать, вода, судя по затхлому запаху из чашки, явно застоялась и «зацвела» – но в море галерным рабам редко давали свежую. Свежую не всегда наливали и самим туркам... Так что Орлов, звякнув кандалами, в одно мгновение осушил чашку, после чего вернул её Ахмеду. А пока тот наполнял её для соседа по гребной скамье, Семен принялся быстро и жадно поглощать скудную пищу... Утолив жажду, рядом принялись столь же жадно жевать сухое тесто Петро и Дарган. Черкас из числа казаков Тимофея Цецюры, преданный под Чудново своим вождём - и горец-черкес, коему не посчастливилось угодить в аркан татарина-людолова... Несчастные рабы, злая доля которых свела их на одной гребной скамье турецкой галеры.

...Битва при Конотопе дорого обошлась рейтару Орлову. Да, он не погиб, не был сражен татарской стрелой или посечен саблями. Даже павший Огонек, придавивший левую ногу, не сломал ее, а лишь осушил, ушиб; более того – именно павший со всадником конь как видно, его и спас. Спас от жестких копыт степняцких лошадей, что неминуемо затоптали бы потерявшего сознание солдата!

Но поле боя в месте засады крымского хана осталось за татарами – что позволило им собрать пленных «урусов». Изувеченных, не имеющих товарного вида ратников буднично зарезали, как больную скотину – разве что мясо не срезали и не сожрали… А вот всех тех, кого можно было бы продать, пусть даже на галеры продать за бесценок – их собрали, привязали живыми «гроздями» к телегам. И после бесславного для гетмана Выговского окончания битвы, погнали полон в Крым... Чего только не натерпелся в те черные дни Семен, чего только не насмотрелся…

Орлов был уверен, что живым до Крыма не доберётся – татары посматривали на него с кровожадным интересом, словно делая ставки, сможет ли идти дальше хромающий урус, или нет. Но Семёну повезло: больно жадный крымчак нашел его на поле боя - да уперся, желая довести до невольничьих рынков, а уже там продать на галеры! По-своему берег, лишний раз кнутом не полосовал, какие-то объедки подкидывал… И Семен брел в неволю, брел, сцепив зубы – не имея решимости просто взять и умереть, оборвав свои страдания. А ведь таких много осталось на плодородном черноземе древнего Переяславского княжества… Тех, кто отказались брести в полон. Тех, кто решился принять смерть, как избавление от мучений и будущего рабства...

Но Орлов оказался слеплен из другого теста. До определенного момент жажда жизни в нем была сильнее прочих чувств; на тех, кто остался лежать на земле с перерезанным горлом, он смотрел едва ли не с осуждением – как же, отказались от борьбы за себя! Но ведь Семён точно знал - были, были же те счастливчики, кто возвращался из турецкой и татарской неволи, выкупленные монахами или вызволенные из полона казаками! И твердо уверенный в том, что неволя – еще не конец, Орлов упрямо брел вперед, крепко стиснув зубы…

Впрочем, посещали его и иные мысли – бежать! Распутаться, разгрызть за ночь проклятые веревки, бежать! По пути лишив живота кого из поганых, да взяв чужую лошадь… В конце концов, бывший рейтар ведь успел сразить татарина в сече – а то и двух, коли его единственная пуля нашла свою цель. Вот она бы и впредь рука-то не дрогнула!

Но это были лишь мятежные, тревожные мысли, бередящие душу рейтара. А вот несколько русских ратников из числа бывалых детей боярских сумели претворить сие в жизнь! Освободились ночью от пут, придушили двух-трех крымчаков, взяли их оружие и лошадей да бежали… Но недалеко бежали. Перехватили беглецов поганые, взяли одного живьем – и увечного, прямо со стрелой в боку, казнили жуткой степной казнью: разорвали лошадьми на глазах пленников, чтобы иным неповадно было...

Дикий, едва ли не звериный крик несчастного - и явственный хруст разрываемой плоти... Да отчаянное ржание лошадей, коих без всякой жалости хлестали плетьми, чтобы быстрее казнили уже привязаного к ним человека... Звуки этой расправы, как кажется, на всю жизнь остались с Орловым - вселив в него буквально суеверный, ломающий ужас волю перед "степной казнью".

Впрочем, уже вскоре скудная кормежка пленников лишила их всяких сил. Их оставалось лишь на то, чтобы устало брести за телегами, из последних сил перебирая ногами – да мечтать о коротком привале, о глотке чистой воды, о куске сухой лепешки... И если повезёт - о жестких жилах на обглоданных степняками мослах…

Но, наверное, только эта вымученная усталость и тупое равнодушие спасли Семена, когда поганые начали набирать полон среди женщин и детей. Ведь Выговский расплатился с татарами за помощь истинно «по-гетмански» – мирным населением левобережной Малороссии, которую огромная крымская орда просто затопила при отступлении! Вот оно, истинное лицо народного защитника и «казацкого героя»… А отчаянные крики и плач тех девушек и женщин, коих татары из раза в раз подвергали насилию едва ли не каждую ночь, теперь снятся Орлову по ночам.

Как и отчаянный крик матерей, чьих отбившихся от обоза деток татары могли походя, для смеха стоптать конём - или так же буднично резали, коли малец иль малышка не поспевали за прочим полоном... Твари, нелюди! Семён никогда не думал, что сможет так сильно ненавидеть – но в те дни он узнал, что такое лютая ненависть, с коей человек может ненавидеть лишь своего врага.

Но что до предела ослабевший Орлов мог сделать, чем мог помочь несчастным?! Разве что умереть, попытавшись напасть на кого из татар… Но эта смерть, даже если бы рейтару и удалось бы убить кого из поганых, полонянников никоим образом бы не выручила.

А потому Семен лишь дал себе обещание – твёрдое обещание, что когда-нибудь он сполна воздаст поганым за те лишения, что ему пришлось пережить. За все то зло, что крымчаки принесли русским людям! Отомстит, как сможет – но для этого ему сперва требовалось выжить…

И он выжил, добрел до Перекопа, несмотря на хромавшую ногу – в то время как добрая половина пленников из его «вязанки» сгинули по пути. Добрел, одновременно и восхитившись, и ужаснувшись мощи укреплений «турецкого вала» - да глубиной рва, со дна которого за огромной земляной насыпью невозможно было бы разглядеть солнца… А потом снова кажущаяся бескрайней, хоть и куда более обжитой степь на пути в Каффу, крупнейший центр турецкой и татарской работорговли!

…Когда добрались до гор, стало дышаться свободнее и вольнее, изнуряющая летняя жара немного отступила – а тень, что давали каменные кручи, давала спасительную прохладу. Однажды татары сделали стояку возле обветшалых развалин – и изумленный Семен разглядел на остатках строений искусно вырезанные на камне кресты. Выходит, здесь когда-то жили христиане, завоеванные басурманами?!

Но ведь и откуда Орлову было знать, что когда-то на юге Крыма существовали греческие, а затем и ромейские города, в коих процветало христианство? О Корсуни, где славный и мудрый князь Владимир "Красное Солнышко" принял христианство? Что он мог знать о былинном Тмутараканском княжестве русичей, древней границей которого обоз с невольниками следовал в Каффу? И что он мог знать о героическом сопротивлении греческого княжества Феодоро - чья столица Мангуп целых пять месяцев держалась в осаде турок-османы, похоронив под своими стенами целый янычарский корпус?!

Ровным счетом ничего. Он мог лишь смотреть на руины древнего поселения – и разрушенного, оскверненного нечестивцами храма, чуя при этом, как бежит по его щеке одинокая слеза…

Семен пережил переход до Каффы, выжил в тесных и душных невольничьих загонах – выжил и на галере. Точнее, выживает – вот уже два года как выживает с отчаянной надеждой, что когда-нибудь все изменится! Ведь слышал же Орлов когда-то, слышал, что русские галерные рабы сумели поднять мятеж на османском корабле, перебив всю его команду! В памяти даже отложилось, что стрельца, подбившего полонянников на бунт, звали Иваном Мошкиным… И ведь сумели же тогда русичи бежать, уведя захваченное судно к латинянам! Да по пути захватив ещё один турецкий корабль... Были и иные истории – о тех пленниках, кого освободили с захваченных гишпанцами и прочими фрязями галер, вроде истории Ивана Болотникова. Вот они-то и поддерживали в иссушенном палящим солнцем и морскими ветрами теле Орлова медленно затухающий огонек жизни...

Вот только на закат, мимо Царьграда да в срединное море, где можно было бы встретить в бою гишпанские корабли, их галера не плавала. Все в Азов, Крымские порты – или Синоп да Трабзон, что стоят на противоположном берегу «Кара-Дениз», то есть Черного моря.

А ведь когда-то его называли Русским…

Турецкие галерные рабы сидят на одной скамье по трое, и каждый прикован к веслу трехсаженной длинны. Рукоять весла словно полирована ладонями гребцов – ставших от ежедневного труда жесткими и грубыми, словно конское копыто. От тяжелого и монотонного, изматывающего труда да скудной пищи тела гребцов словно бы усыхают; кто-то сходит с ума, кто-то просто тихо угасает – после чего тело несчастного перебрасывали через борт, отдав морю…

Впервые увидев море, Семен оказался до глубины души поражен бескрайним водным простором да лазоревым цветом волн; подивился крику невиданных им ранее чаек, да солоновато-приторному, особенному аромату Кара-Дениз... Откуда же ему было знать, что крик чаек и запах моря будут сопровождать его едва ли не каждый день галерной каторги? И что восхитительная прохлада морской воды станет недосягаемым плодом для измученного жарой гребца – коварна османская пытка… Дополненная тонким кнутом, обжигающим спины гребцов, когда туркам хочется идти быстрее – впрочем, полонянников османы также безжалостно полосуют, едва заслышав чей разговор.

Боятся, ироды, что сговорятся гребцы, что взбунтуются! Хотя как бунтовать, коли руки в кандалах прикованы к веслу?!

И все же гребцы не могли не разговаривать – ночью, едва слышным шёпотом, когда вороги дремлют, а галеру стережет немногочисленная стража на носу, да в хвосте корабля… Так, от Петра Семен узнал еще об одном обидном и тяжелом поражения царских войск, случившимся примерно года полтора после Конотопа. И ведь вновь же побили царское войско из-за предательства малоросских казаков! Причем на сей раз предал сын славного гетмана Богдана, Юрий Хмельницкий…

Впрочем, это предательство можно было если не понять, так хотя бы объяснить. В целой серии сражений продвижение русско-казацкой рати под началом воеводы Василия Шереметьева и наказного гетмана Тимофея Цецюры, выступивших на Львов, было остановлено объединенным войском ляхов и крымских татар. Изначально «московиты» встали под Любаровом, дожидаясь помощи особо-то и не торопившегося на помощь гетмана Хмельницкого. И хотя в жаркой сече под Любаровом враг не сумел победить царскую рать, но без казаков Юрия у воеводы не было необходимого для победы перевеса в людях - а татары сумели перерезать дороги в тылу, нарушили снабжение… Тогда Шереметев приказал отступать "табором" - и рать его отступила, прорубая в лесах просеки и сохраняя идеальный порядок, отбивая на марше все вражеские атаки! Даже ляхи подивились ратной выучке московитов и порядку их полков...

Воевода пробился до города Чуднова. Но там, к величайшей скорби, его воинов остановили ляхи, успевшие вырваться вперёд, перейти речку Тетерев - и устроить на противоположном берегу ее сильный заслон с пушками. Фактически окруженная русская рать не смогла сбить заслон, атакованная также и с тыла - и оказалась блокирована врагом… Но самое страшное, что царские ратники полностью лишились подвоза пороха, пуль и еды - а ляхи с завидным упорством и скоростью окружили табор Шереметьева шанцами и батареями.

Именно огонь последних не позволил русским воинам прорваться из западни - а в отсутствии припасов окружённые вынужденно взялись за лошадей... В свою очередь ляхи, окружив Шереметьева, половину своего войска двинули против Хмельницкого - подозрительно не спещащего на помощь воеводе, и не сумевшего своевременно остановить подход крымских татар. Хан вновь явился со всей своей ордой, благодаря чему паны получили едва ли не двукратное преимущество на поле боя. Так что и казаков "гетмана Юрия" ворог успешно встретил у Слободищева, где ляхи и татары разбили казаков, навязав Хмельницкому кабальный договор и службу...

А русские ратники боролись, пока не кончились уже все запасы пороха и пуль, пока уже не съели от голода всех лошадей. Тимофей Цецюра, прознав про капитуляцию гетмана, предал Шереметьева - и бежал с частью казаков, оставив большинство своих воинов на погибель... Как того же Петро. И в конце концов воевода, не видя выхода, решился сдаться в плен ляхам – а те потребовали сложить холодное оружие… Делать нечего, сдали – понадеявшись на честное слово польских «рыцарей»! А те вновь предали – как только московские воины остались без сабель да бердышей, в табор их ворвались татары. Как сражаться с крымчаками с голыми руками?! Да все одно же пытались драться - но тех, кто оказал сопротивление, татары расстреливали из луков, секли саблями... И вязали всех, кого заарканили и кто сдался, чтобы после продать на невольничьих рынках.

Так Петро и стал татарским, а затем и турецким рабом…

Вот историю Даргана Семён знал не так хорошо. Горцев-черкесов на галере было заметно меньше, чем братьев-славян, а их язык практически никто не разумел. В свою очередь Дарган также едва ли понимал русскую речь, и объяснялся с товарищами по несчастью знаками. Но он был христианином - так как старался креститься во время короткой молитвы... А история рабства у всех черкесов примерно одна и та же - налетят татары внезапно на окрестности какого поселения, и всех, кто вокруг его на земле трудится, заарканят... Иль порубят, коли какой черкес зачнёт драться.

Разве что горцев везут на продажу в прибрежные турецкие крепости или в Азов...

Глава 15.

Звезды... Звезды в ночном небе над морем (коли не штормит) - вот одна из немногих отдушин для Семена, что позволяют ему держаться, не скатываясь в черную, безразличную скорбь. Ведь ночью гребцов заставляют работать веслами лишь в исключительных случаях, в основном же галерные рабы по ночам спят... Но если стоит ясная погода, Семён всегда пытается урвать хоть небольшой кусочек ночи прежде, чем провалиться в морок сновидений.

И сегодня именно такая ночь - ясная, тёплая, без всякой качки. Разве что луна отправилась на перерождение - но это и к лучшему: "солнце мертвых" Орлов никогда не жаловал...

А вот когда смотришь на непроглядно чёрный небосвод, украшенный лишь серебром звёзд, россыпь которых столь ярко светит в небе именно над морем... В эти мгновения душу невольно наполняет благоговейный трепет перед величием Творца, создавшего столь совершенную красоту! В эти мгновения можно даже позабыть, что угодил в неволю, что вся твоя жизнь - на гребной скамье, прикованным к галерному веслу... И в эти мгновения кажется, что твоя молитва, устремленная к Небесам, все же достигнет Создателя - и всемилостивый Господь ответит не неё, дарует освобождение от рабских оков и спасение из полона магометян...

- Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое...

Семен с детства знал совсем немного молитв - но теперь с жаром повторял их одну за другой каждую ночь... Чтобы после сбиться на столь же жаркую мольбу, обращенную к Богу - когда слова идут из самого сердца, а ты сам словно бы беседуешь с Творцом. Вот и теперь отчитав все, что помнил, Орлов горячо взмолился:

- Господи Иисусе Христе, помилуй нас, грешных! Помоги нам с Петром и Дарганом, и прочими полонянниками освободиться из полона турецкого! Помоги обрести свободу! Помоги, пожалуйста, помоги...

В очередной раз в голову закралась мысль дать обет - если Господь освободит его, то постричься в монахи. Фёдор когда-то слышал о том, что оказавшиеся в самых безвыходных ситуациях воины давали такие обеты - и ведь выживали! Как, например, во время "Азовского сидения" казаков, когда турки обложили крепость несметным войском и разрушили все её укрепления из больших пушек и мортир. Так, что от старого замка фрязей остались лишь каменные завалы да наспех насыпанные донцами земляные валы. Многие казаки тогда дали обет постричься в монахи, коли уцелеют... И ведь не было среди них малодушных, кто отказался от своих слов, когда турки все же сняли осаду.

Но сам Семён все никак не решался дать подобный обет - ведь однажды он уже пообещал себе воздать поганым за все те лишения и скорби, что натерпелись русские люди от татар и турок! Впрочем, разве можно просить Господа о помощи и милости, коли сам замыслил месть?! Нет, это лицемерие и обман... А потому, в очередной раз обратившись к Богу с горячей мольбой, Орлов по наитию попросил:

- Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго! Господи, помоги мне освободиться из полона... И тогда я положу жизнь свой на то, чтобы выручать добрых христиан из полона магометанского! Буду выручать из неволи подобных мне несчастных... И не пожалею живота своего за то доброе дело! Услыши мя, Господи и помилуй! Обет даю - коли выберусь из турецкой неволи, буду спасать полонянников, покуда жив!

- Что - опять молишься, урус?!

Ахмед подкрался к Семёну едва слышно - так, что погрузившийся в молитву гребец не смог заприметить турка. Впрочем, вору и положено красться так, чтобы его не слышали...

Орлов, не желая обострять, коротко и правдиво ответил - надеясь, что вредный осман от него отстанет:

- Молюсь.

Но похоже, надежды Семена были напрасны. Неестественно весёлый (неужели ещё не все запасы мака выкурил в плавании?) Ахмед коротко хохотнул - после чего ядовитым, полным презрения голосом принялся напыщенно вещать:

- Ты неправильно молишься, урус, потому-то Аллах тебе и не помогает! Тебе нужно принять ислам, вот тогда-то твои страдания окончатся. Думаешь, Ахмед всю жизнь был Ахмедом? Нет! Я родился в валашском княжестве и родители крестили меня, нарекли Александром. И я также был галерным рабом - также, как ты! Но теперь я свободен и жизнь моя напоминает сладкий мед... По сравнению с твоей участью, урус, так точно сладкий мед!

Ахмед с издевкой хохотнул, легонько пнув Семена в плечо носком загнутого тапка-бабуши. Орлов даже не заметил - в неволи чувство собственного достоинства давно уже перестало его волновать, и гордость осталась позабыта... А пинок - что пинок? Это не удар кнута, плюнуть и растереть!

Зато признание Ахмеда крепко разволновало Семена. Последний, к слову сказать, внешне вылитый осман - чернявый и кареглазый, столь сильно загоревший на солнце, что от природного турка и не отличить... Конечно, Орлов знал, что среди осман на флоте хватает и принявших ислам греков, и албанцев; последние особенно охотно шли в абордажные команды, тот же Юсуф - албанец. Бывший рейтар даже как-то предположил, что этот народ имеет особое расположение к мореходству - и был весьма близок к истине: горцы-албанцы сохранили древние пиратские традиции иллирийцев, будучи их потомками... Знал Семён и о янычарах - отборных пешцах османской рати, воюющих в правильном строю и сильных огненным боем. Да и в ближнем бою, говорят, янычары яростно рубятся с врагом, не считаясь с потерями...

В сече с отборной турецкой пехотой Орлову сталкиваться не доводилось - не успел! Но во время перехода через Перекоп видел их. Вроде вои как вои, разве что облачены в одинаковую одежку (ровно стрельцы, ага), и сабельки у них странные - короткие и с изогнутым внутрь лезвием, да без гарды... Ятаганами называются.

Но главная особенность турецких янычар заключалась в том, что корпус их изначально набирался из детей-христиан покоренных народов - и что долгое время последним запрещали иметь детей. Вот сам Семён только диву давался: неужто те ещё, "старые" янычары могли позабыть о доме и родных, о семьях, с коими их разлучили? Неужто смогли просить туркам, что их силком обрезали, заставив отказаться от света истинной христианской веры?! Сам бы Семён на месте такого янычара развернул бы оружие против осман при первом же удобном случае...

Но, в конце концов, то дети - ну а что же взрослые мужики? Нешто турки могли довериться тем, кто уже однажды предал отцовскую веру, подобно Ахмеду?! Так ведь предавший раз предаст и снова... И все же на совсем краткое мгновение слова валаха внесли смуту в сердце бывшего рейтара: ну а вдруг получится, вдруг это тот самый знак Свыше, путь к спасению?! Какая разница, в конце концов, примет новую веру Семён или нет, если в душе он останется христианином и будет молиться Пресвятой Троице? Вон, станет турецким водоносом вместе с Ахмедом - а как подойдет галера к Азову (ведь уже вошли в Сурожское море!), так раздобудет Орлов ключи от кандалов, освободит соратников по несчастью... Да вместе на осман-то ночью и навалятся! Гребцов на галере все одно ведь больше, чем албанцев абордажной команды...

А ежели не сложится, и будут турки пуще прежнего сторожить невольников... Так хотя бы самому уйти с проклятой галеры в Азове - и податься к казакам донским, да покаяться у батюшки за то, что для спасения жизни земной совершил грех ложного вероотступничества!

Словно угодивший в путы заяц, забилась в голове Семена отчаянная надежда, заставив его замереть соляным столбом с выпученными глазами. И Ахмедка, правильно оценив состояние Орлова, с едкой усмешкой вопросил:

- Ну что, урус? Готов к обрезанию?

- Нет.

Семен ответил твёрдо и однозначно. В одно мгновение все встало на свои места - с Ахмедом Господь послал ему вовсе не возможность обрести свободу, а испытание на прочность, на верность истинной христианской вере. Вере отцов... Коварный Ахмед наверняка подговорит капитана ко всякой подлости - например, чтобы перед обрезанием Орлов выкинул нательный крест иль плюнул на него, наступил... Попрал! Такая подлость ведь вполне в его духе...

А может, замысел коварного валаха, чей разум извратило курение мака, ещё черней и вероломней?! Может, помимо топтания креста он предложит Семёну доказать свою верность новым господам - и, к примеру, запороть того же Петра, бывшего соседом по гребной скамье?! Да не просто всыпать тому плетей, а запороть до смерти, пролив христианскую кровь... Тем самым прочно привязав Орлова к османам - и навеки отвратив его от недавних товарищей по несчастью?!

Так что ответ Семена был совершенно твёрд - он для себя все понял и решил. Земная жизнь и спасение из полона не может быть выше жизни вечной и спасения бессмертной души! А раз так, нужно стоять на своём до конца, оставаясь верным Христовым воином. Даже если отказ его приведёт к смерти - в конце концов, смерть земная также есть путь спасения из полона... А уж если придётся пострадать за веру, за Христа - то это также есть верный пусть к спасению вечному!

...Орлов едва успел закрыться предлечьями от летящей в лицо ноги Ахмеда. Закрыться не от "дружеского" пинка османа - а от крепкого, полноценного удара, способно и юшку из носа пустить, а то и вовсе потушить свет в глазах гребца. Пусть и ненадолго...

- Собака! Грязная, вонючая собака! Что думаешь, ты лучше меня, вернее меня, вшивый пёс?! Я расскажу Миран-бею, что ты последними словами ругал Аллаха - и тогда... Да как ты смеешь закрываться руками, урус?!

Но Семён не просто закрывался руками, пока любитель мака хаотично бил его, бессильно пытаясь задеть его голову - о нет! Он из последних сил сдерживал себя, чтобы не вцепиться в шаровары Ахмеда, одним рывком бросив его на доски палубной перемычки, раздедяющей гребные скамьи! А уж там... Там бы Семён успел призвать валаха к ответу за эти самые удары. Да за бесчисленные оскорбления и издевки, за плевки в его воду, что все одно приходилось пить, за плети... Семён бы успел - и видит Бог, он уже практически решился забрать жизнь османа, заодно пожертвовав и своей! Но тут вдруг рейтар уловил тихий, едва слышимый всплеск воды за спиной, у самого борта галеры. И словно бы дернулось его весло от лёгкого толчка - а затем и весло впереди, и ещё одно... Крупная рыба, дельфин?! Все может быть - вот только последние, коли уж плещатся, то бьют по воде куда громче!

А ещё мгновенно обратившийся в слух Семён словно бы уловил едва-едва различимый скрип уключин... И понял заодно, что все внимание ночной стражи, одуревшей от скуки и желания спать, приковано сейчас именно к валаху, подарившему часовым хоть какое-то развлечение! Вон, с носа галеры послышался негромкий смех и подбадривающий крик кого-то из осман...

Ну что, послышалось или нет?! Действительно ли казачий струг притирается сейчас бортом к галере - или Семён уже помутнился рассудком словно путник, заблудившийся в пустыни?

Да была не была, нужно решаться!

- Грязный пёс тут один, Ахмед. Пёс, предавший свой род и веру предков! Беззубый пёс, способный лишь вилять хвостом у ноги господина...

Валах аж отступил назад от неожиданности - но тут же потянул из-за пояса кривой кинжал, чей клинок поймал отблеск пламени факела, горящего на носу корабля. Но ведь темнее всего ночью как раз под пламенем лучины...

- Ты заплатишь кровью за свою дерзость, урус!

О том, что галерные рабы есть собственность капитана, и что за бессмысленное убийство одного из них сам Ахмед может угодить на гребную скамью, любитель мака явно позабыл. Он решительно шагнул вперёд - и невольно отпрянувший назад Орлов упёрся спиной в едва слышно охнувшего Петро, давно уже проснувшегося от перебранки... Но тут Семён заслышал какой-то неясный стук с носа галеры.

Решаться!

- Погоди, Ахмед!

- Нет, грязный пёс, нет тебе пощад... А-а-а!

Попытавшись отвлечь валаха (а заодно уж и турецкий дозор!) громким вскриком, Семён вдруг рванулся вперёд, к самому краю гребной скамьи. И прежде, чем Ахмед успел бы отпрянуть, схватил его за низ шароваров, сильным рывком дернув ноги османа на себя! От неожиданности тот не успел среагировать - и отчаянно завопив, тяжело рухнул спиной на доски настила... Уже приглушенно охнув от боли - и выронив кинжал!

- Тейлике!!!

На носу послышался отчаянный крик дозорного, предупреждающего об опасности. Вот только неясно, заметил ли тот нового врага, или же причиной крика стал Семён, напавший на Ахмеда... Орлов об этом уже не думал; боясь опоздать, он рванул валаха к себе - и с яростью вцепился пальцами тому в горло! Отчаяние и страх заставили бывшего рейтара действовать быстро и решительно, наверняка... А вся его ненависть к татарам и туркам, лишившим русича свободы и посадившим его на гребную скамью, вся ненависть к мучителям обратилась теперь на Ахмеда! И прежде чем вцепившийся в Семёна Петро смог бы оттащить его от османа, крепкие, жёсткие пальцы галерного гребца буквально раздавили гортань валаха, сломав тому кадык... Несмотря на все отчаянные попытки последнего разжать смертельную хватку Орлова!

Да и весь бой с Ахмедом на самом-то деле длился лишь несколько кратких мгновений...

- Алла!!!

- С нами Бог!!!

Заполошный крик прозевавших ворога турок перебил дружный клич донских казаков - и раздавшийся на носу галеры густой залп самопалов! Бывший рейтар по достоинству оценил слитность выстрелов, ударивших по туркам буквально в упор... Орудийную надстройку заволокло густым дымом - но Орлов был совершенно уверен в том, что сопротивление турок там уже подавлено, и схватка с донцами закончилась, не успев начаться! И если он и ошибся, то ненамного - в густом дыму, помимо протяжного визга раненых, послышалась брань и звон клинков. Но тут же к хвосту корабля устремились вырвавшиеся из дымной пелены казаки!

Их появление было столь пугающим, что иной суеверный и впечатлительный человек поспешил бы зажмуриться - и в панике бежать от сверхъестественных порождений ночи... Впрочем, таковых среди албанцев не нашлось - и теперь уже донцов встретил пока ещё куцый залп часовых, раздавшийся с кормы. И тут же кто-то из казаков с криком упал на помост-куршею промеж гребных скамей...

Кроме того, навстречу нападавшим метнулся здоровенный осман, в котором Семён узнал Юсуфа... С ужасом разглядев в руках надсмотрщика здоровенный тромблон! Иначе "дробовую пищаль" - оружие с коротким, но широким стволом, заряженное не пулей, а картечью!

Особенно убойной на близком расстоянии...

Абордажная команда галеры Миран-бея насчитывала ровно тридцать пять человек. Плюс дюжина пушкарей, пусть ещё два офицера... Пушкарей, ночующих на носу, можно уже и не считать - но опытные албанские стрелки вполне способны проредить донцов, стреляя с кормы! Хотя зарядить их мушкеты в ночи, при свете лишь факела не так-то просто... Но ведь Юсуф же как-то смог!

Хотя, скорее всего, надсмотрщик просто припас заранее заряженный тромблон на случай внезапного восстания рабов...

Между тем, один казачий струг вряд ли несёт больше трех десятков воинов. А сколько их напало на галеру, один или два? Может, сразу три? Но это вряд ли - выстрелы слышатся и на двух соседних судах осман... Так что на галере Миран-бея силы наверняка равны.

И ведь на помощь гребцов казаки могут рассчитывать лишь только если рабы освободятся! Зато картечь из трамблона одним единственным выстрелом способна переломить ход боя...

Храбрый Юсуф рванул навстречу врагу, не обращая внимания на гребцов. Семён по обыкновению своему сжался в непритворном ужасе при приближении грозного надсмотрщика - но вряд ли последний потратил бы столь ценный заряд дроби на раба именно сейчас... Даже несмотря на убийство Ахмеда! И осознав это, Орлов уже в последний миг рванулся к албанцу, едва-едва дотянувшись ладонью до его стопы! Но успел перехватить ногу, успел, очень вовремя подцепив ее на шаге, буквально подсекая османа... И потерявший равновесие турок полетел носом вперёд, тяжело грохнувшись на куршею!

А вот тромблон при падении так и не выстрелил...

- Хватай его братцы, пока не очухался! У него ключи от кандалов!

Отчаянного призыва Семена оказалось достаточно, чтобы замешкавшиеся гребцы сразу в несколько рук вцепились в зарычавшего от ярости албанца. Как же, грязные рабы посмели напасть на грозного Юсуфа-батыра! Храброго воина и безжалостного палача, чей кнут рассекает человеческую плоть до самых костей! Но мгновение страха перед надсмотрщиком в русских гребцах сменилось отчаянной решимостью бороться за свободу, едва они услышали про ключи от кандалов. Так что Юсуфа одним могучим рывком затащили на гребные скамьи, где кнут с его пояса сорвали, стянув вокруг шеи - а собственный кинжал албанца тотчас вогнали ему под ребра...

Пожалуй, самая страшная ярость - это ярость галерных рабов, вступивших в бой! И вряд ли кто умеет ненавидеть сильнее, чем гребцы, прикованные к веслу турецкой галеры, напавшие на своего палача... Но вот Семён, выплеснув на Ахмеде первый, самый отчаянный заряд злости, в убийстве Юсуфа уже не участвовал; он действовал куда более обдуманно, громко воскликнув:

- Тромблон... Самопал турецкий дайте мне, скорее!

Для верности Орлов пихнул в спину Гришку Прокофьева, сидящего впереди - и последний, смекнув, о чем просит его рейтар, дотянулся до вражеского оружия, трясущимися от возбуждения пальцами передав его Семёну. А натасканному бароном Фанстробелем солдату хватило всего мгновения, чтобы понять - албанец не успел взвести курка с зажатым в нем кремнием, потому-то "дробовая пищаль" и не пальнула! Мгновенно взведя курок, Орлов для верности ударил основанием приклада по скамье - наверняка ведь порох и картечь растряслись в стволе. После чего рейтар поспешно развернулся к туркам, уже ринувшимся навстречу казакам с ятананами да саблями в руках!

Семён мгновенно утопил приклад трамблона в плечо и навёл ствол по выступу-мушке на ворогов. После чего с мрачным, ничем не сравнимым торжеством нажал на спуск...

Как же оглушительно громко ударил выстрел "дробовой пищали", с какой же силой лягнул приклад в плечо Орлова! Он аж закусил губу от боли - но хлестнувший по ушам крик увечных турок заставил Семёна позабыть о ноющем плече. Получилось! Получилось помочь братьям-казакам, теперь бой всяко легче пойдёт!

- Ключи от кандалов, Семён! Давай скорее!

Бывший рейтар на мгновение замер, приняв из рук Гришки Прокофьева ключ к свободе, буквально. В глазах его помутнилось от влажной пелены - миг, о котором так мечтал Орлов, миг, о котором он так долго и усердно молился, ради которого боролся за жизнь и терпел все лишения... Этот миг настал!

И когда ключ лязгнул в замке кандалов Семена, и они рухнули вниз, когда Орлов почуял наконец давно позабытую, даже пугающую лёгкость в руках, он горячо зашептал:

- Благодарю Тебя за все, Господи! За все лишения, что открыли мне глаза, что дали познать врага! За живот, что сохранил Ты в самых отчаянных бедах и напастях! За вновь обретенную свободу из полона - за все Тебя благодарю! Вот мой обет - покуда жив, буду выручать братьев-христиан из турецкой да татарской неволи!

Передав ключ Петру и поднявшись со скамьи, Семён перехватил тромблон за ствол обеими руками - все одно ведь ни бандольерки, ни перевязи-берендейки на Юсуфе не оказалось. Вот точно "дробовая пищаль" была заряжена заранее... С кормы по казакам ударили вразнобой ещё пара-тройка мушкетных выстрелов - после чего донцы схлестнулись с албанцами на сабельках. И Семён ринулся на корму галеры вслед казакам - туда, где гремит сталь и слышна отчаянная брань сражающихся! Лишь мельком Орлов взглянул на троих турок, насмерть побитых его картечью... Мелькнула краткая мысль забрать чей клинок, но тотчас пропала: не умеет Орлов толком драться на саблях... И уж тем более на ятаганах!

Но ему этого и не нужно - поравнявшись со сражающимися, Семён с размаху обрушил массивный, окованный приклад на затылок османа, умело теснящего одного из донцов к борту... И в пылу сечи не заметившего набежавшего сбоку гребца! Ворог замертво рухнул наземь с разбитой головой - и только тогда Орлов узнал Умар-бея, офицера абордажной команды.

Но с какой же силой удар тромблона отозвался в кисти! Семён невольно выпустил ствол карабина из ладоней - а казак мгновенным ударом сабли добил турка:

- Спаси тебя Бог, братец! Выживи! Меня Митрофаном Орловым кличат - и помощи твоей я не забуду...

Глава 16.

...- Турки поставили кананчи у Азова, в трех верстах выше по течению Дона - там, где река расходится на два рукава. Мимо не проскочить, пушки османские палят густо - а промеж каланчей ещё и цепь толстенная натянута! И стоят они в низинах у самой воды, подкопа не сделать - грунтовые воды слишком близко залегают. Да ещё и янычар в каланчах порядком - по три сотни человек с пушкарями в каждой... Да ещё сотен пять в Лютике - эта крепость закрывает собой Метрвый Донец, полуночное донское гирло. Там османские пушки перекрывают огнём, почитай, всю реку! Весной ходили мы на Лютик, и даже поднялись на стены... Да кровли уже сверху ломали, чтобы внутрь проникнуть! Но воевода царский Иван Хитрово приказал отступить, о чем Алексею Михайловичу мы в Москву отписали... А уж после разлив весенний начался, и Лютик взять мы не успели. Многих казаков в том штурме поранило крепко, меня вскользь зацепило - и даже атамана нашего, Михаила Дмитриева янычары подковали из мушкета...

Семен только грустно покивал, внимательно слушая рассказ своего нового товарища, Митрофана - а тот, как ни в чем не бывало, продолжил вещать:

- Летом же подступили мы к каланчам. Шанцы подкопали на сто саженей, пушки сверху поставили - да из пушек зело метко били по османам! Поверху башен мы, почитай, все тюфяки турецкие с лафетов сбили... Но внизу больно крепка у каланчей каменная кладка! Наши пушки их взять не смогли - а как ринулись мы с лестницами на штурм, так встретил нас заряд картечи...

Семён, представив себе эту картину, аж зябко повёл плечами. Он видел, на что способна картечь из тромблона - а уж что говорить о бьющей в упор пушечной картечи? Даже помыслить о том жутко!

- Погоди, брат Митрофан - а как же вы тогда в море вышли, коли Дон каланчи закрыли, а Метрвый Донец держит Лютик?

Митрофан Орлов, сухощавый и долговязый русоволосый казак с открытым добродушным лицом, весело усмехнулся:

- Турки да татарове хитры, а донцы все одно хитрее! Мы на вересень к каланчам вновь подступили, стали по ним днем из пушек палить, а ночью по воде тяжёлые дубовые бревна спускать, чтобы цепи рвали, да османам спать не давали... Чтобы те думали, что мы на прорыв идём, и днем и ночью глаза не сомкнув!

Семён довольно усмехнулся, одобряя казачью смекалку, а Митрофан, между тем, продолжил:

- У Щучьей косы, что перед самыми каланчами, есть узкая протока с полуночной стороны. Она непригодна и для малого струга, не говоря уже о больших - но мы протоку расширили, покуда осман отвлекали огенным боем у каланчей. А как расширили ерик, так ночью под самым носом у осман в море прошмыгнули!

Семён вновь покачал головой, подивившись смекалке казаков - а Митрофан продолжил хвастливо рассказывать о подвигах донцов:

- А как в море мы вышли, так повстречали турецкие гребные каторги, что подкрепление янычар в Азов везли. Суда покрупнее ваших галер - да небось знаешь, да?

Недавний турецкий невольник утвердительно кивнул - он видел каторги для перевозки пешцев или грузов, и они были действительно крупнее боевых османских галер.

- Ну, так каторги османские пушками вооружены токмо на носу! А наши струги быстрее, да на поворотах ловчее, и пушки вертлюжные вдоль бортов! Мы как волки вокруг медведя кружили, покуда неповоротливые галеры османские пытались за нами развернуться. Да из пушек вертлюжных палили по янычарам, да из пищалей целым бортом! Один борт стреляет, другой пищальки перезаряжает... И потому палили мы куда крепче и чаще янычар! Сотни полторы поганых побили, могли и вовсе потопить ворога - да запас огненного зелья пришлось бы, почитай, целиком извести... Зато к ночи ваши галеры разглядели, что от каравана морского отбились - да в темноте на клинок и взяли, покуда турки нас не ждали!

Воодушевленный Митрофан дружески хлопнул Семена по плечу - а тот смог только благодарно улыбнуться и кивнуть. Упоминание ночного боя пробудило в нем слишком сильные, противоречивые чувства - где помимо радости нашлось место и все сильнее разгорающейся ненависти к османам, тщательно сдерживаемой в полоне, и невольный страх... Ведь два десятка больших стругов (куда более крупных, чем представлял себе Семён) идут ныне в сторону Крыма. Свыше тысячи донцов пошли в морской набег на татар - и хотя сила вроде немалая, но идут же в самое пекло... А ведь при Конотопе у воеводы Пожарского, к примеру, было куда больше всадников! И теперь при мысли, что в очередном неравном бою Орлов может вновь попасть в полон, у бывшего рейтара волосы дыбом встают...

Конечно, Семён гнал от себя эти мысли. Не для того же Господь вызволил его из неволи турецкой, чтобы тотчас в неволю татарскую отправить?! Да и потом - данный на галере обет именно подобные казачьи набеги на Крым и подразумевал. Что же, теперь от своих слов отказаться, от обещания, данного Богу?! И помыслить о таком страшно... Наконец, обнадеживало Орлова и иное - казаки утверждали, что хан с большим конным войском ушёл в Малороссию, помогать ляхам и Хмельницкому воевать с русскими воеводами да сохранившими верность царю черкасами. И поныне не возвернулся хан с ордой с полуночной стороны... А вот набег донцов как раз для того и предназначен, чтобы спохватились Гиреи, и возвернули татар беречь родные места от морских налётов!

В чем будет великая помощь царским ратникам...

- Давайте что ли полудневать, браты казаки?

Голос подал есаул Прохор Григорьев, старший из казаков на струге - и Митрофан первым его поддержал, громко воскликнув:

- Любо! Читай молитву, Прохор!

- Любо!!!

Поддержали решение старшого и прочие донцы. Слаженным хором они степенно и торжественно прочитали "Отче наш" - и молитву тотчас подхватили на соседних судах... А Митрофан уже раскрыл походную торбу перед Семеном и подсевшим к ним Петром:

- Ну, братцы, буду вас потчевать, чем Бог послал... Снедь у меня нехитрая, походная - а вот вернёмся на Дон, там яства будут куда как богаче! Да и в Крыму, глядишь, от пуза наедимся мясной шурпы...

- Ничего! Я буду рад и глотку свежей воды!

Семён согласно кивнул, поддержав Петро, а вот Митрофан неожиданно строго ответил:

- А вот воду беречь надо. В море свежей водицы не найти, мы на галерах хоть малый запасец и взяли... Но ведь и полонянников, почитай, под две сотни освободили! Да ещё и черкесам вашим сколько воды отдали... А рыбка у меня вяленая, жирная, добро солёная! Сам вялил, и соли нашей бахмутской, казачьей не жалел - так что сделайте до еды по глотку, горло промочить. А уж потом после рыбки попьете...

Митрофан сам сделал первый глоток, после чего пустил бурдюк с доброй ключевой водицей по кругу. Еда оказалась действительно нехитрой, походной - по половине головки лука на брата, также по половине пресной ржаной лепешки. Та Семёну сперва не очень понравилась - хотя даже такой хлеб был куда лучше турецкого, что давали рабам на галере! Но после, в сочетании с насыщенно-солёной таранью он посмотрел на ржаную ковригу, столь выгодно оттеняющей терпкий вкус вяленой рыбы, уже совсем другими глазами... А уж тарань-то показалась бывшему невольнику вкуснейшим яством из всех, что он когда-либо пробовал! Жирная, солёная, упругая на зубок, но не каменно-жесткая... Оценил её вкус и Петро, с искренним блаженством обсасывающий хвостик тарани:

- Добрая рыбка, ох и добрая! Её бы да под холодный хмельной квасок...

- Погоди, погоди, Петро! Ты же из черкасов - а у вас разве что, казачьи законны поменялись?! В походе ведь хмельное запрещено под страхом смерти!

Невольно смутившийся запорожец лишь поматал головой:

- Да ты что, Митрофан? В походе ни-ни, это я так, помечтать...

Семён только улыбнулся, заметив смущение старого товарища по несчастью - и невольно вспомнил про Даргана... Но последний в числе прочих горцев-черкесов отправился на полудень, взяв турецкую галеру. Не столь и далёк их родной горный край, граничащий ныне с турецким побережье... Быть может, черкесы и желали бы помочь донцам, налетев вместе с ними на Крым - но то было неосуществимо сразу по нескольким причинам.

Во-первых, даже на больших казачьих стругах, вмещающих где-то под семьдесят донцов, да прицепленных к ним рыбацким челнам, что могут идти под парусом, все одно не хватило бы места разместить всех горцев. К тому же походный атаман Терентий Павлов, к осени кое-как оправившийся от летненого ранения у каланчей, рассчитывал освободить христиан и в Крыму... Во-вторых, если бы горцы и отправились вместе с казаками в Крым, то уйти на Дон они бы уже не смогли. Турецкая галера просто не прошла бы расчищенным ериком...

Ну, и в-третьих, незнание языка друг друга большинством воинов с обеих сторон сильно осложнило бы совместные действия донцов и горцев. А посему одним плыть на закат, в Крым - другим же держать путь на полудень, к родным горам...

Пролив между турецкой крепостью Таман (знал бы Семён, что это и есть былинная Тмутаракань!) и татарским берегом у Керчи (некогда древнерусским Корчевым) донцы миновали ночью. Казачьи кормчие отлично ориентировались по звездам - да и потом, большинство их уже бывало в местных краях в предыдущих походах... Невольно узнал "родные" места и бывший галерный раб, с растущей тревогой, но одновременно и с воодушевлением приближающийся к крымскому берегу. Ну как же - ведь ему выпал столь удобный случай исполнить обет, данный единому Господу нашему Иисусу Христу!

А волнение свое и страх Семён глушил разговорами с Митрофаном - да размышлениями о том, как все же причудлив Божий промысел. Довелось же в сотнях - да что там в сотнях, едва ли не в тысяче (!) - вёрст от родного дома на Рязанщине встретить родича, пусть и дальнего... Но ведущего свой род из все тех же краёв - род древних рязанских казаков-Орловых! Да ещё и выручить его в сече... Митрофан всего на пару лет старше Семёна, но уже успел обзавестись собственным куренем в Черкасском городке - и крепким уважением среди вольных донских воинов. Да ещё и женой-турчанкой (вернее, отуреченной гречанкой), и малой дочкой! Полонянницу Митрофан взял в год битвы у Конотопа, когда донцы налетели на Крым во главе с войсковым атаманом Корнилом Яковлевым. Одна беда - налетели они на Крымское побережье ещё до битвы, а вот про налёт донцов хан прознал уже после сечи... Поверни же все иначе - и донцы могли отбить Семена из полона уже два года назад!

Ну да что о том горевать? Ныне свободен, и то ладно... Зато по слухам, именно после того набега хан развернул свою орду вспять! Несмотря на тяжёлые потери русской рати и её отступление от Конотопа, Мехмед Гирей вынужденно повернул в Крым. Так что и Выговский от своей весьма условной победы не получил ровным счётом ни-че-го! Скорее наоборот - он утратил доверие сподвижников, а следом за тем и гетманскую булаву...

Удобный для высадки участок берега казаки заприметили ближе к рассвету - тихую, песчанную бухту со спокойной водой, обрамленную с двух сторон вдающимися в море скалами. Не столь и высокие холмы в двадцати саженях от воды (не чета скалам, едва различимым по левую руку!), выгоревшая на жарком летнем солнце трава... И ещё прежде, чем струги уткнулись бы в жёлтый крымский песок, казаки принялись готовить самопалы к бою.

После боя на галере Семён смог разыскать берендейку к тромблону, внешне напоминающему рейтару привычный карабин. С той разницей, что пуля из него бьет дальше, чем стрелы тугих степных луков - а вот заряд "дробовой пищали" поражает противника всего с нескольких шагов. В абордажной схватке на корабле оружия лучше не найдешь! Но вот в перестрелке с крымчаками с тромблоном ловить вообще нечего...

И все же хоть какое-то огнестрельное оружие лучше, чем его полное отсутствие - а что с боя взято, то свято. Потому Семён остался с "дробовой пищалью" - в то время как шести десяткам русских невольников из числа бывших ратников и пленных казаков, выдали трофейные турецкие мушкеты. В том числе и Петро... Третью же часть турецкого оружия отдали черкесам, как и небольшой запасец пороха - то же ведь христианские души. Коли встретят ворога в море, так может, смогут отбиться... Или хоть без боя не сгинут, как русские ратники под Чудново!

А ещё согласно древнему казачьему обычаю, Семёну достались как кинжал Ахмеда, так и сабля Умар-бея. Последнюю - добротной стали турецкий кылыч с широкой, обоюдосторонней елманью, Орлов с лёгким сожалением уступил Петро. Всё же черкас явно лучше владеет клинком - а в походе это куда важнее... Себе же Семён оставил кривой кинжал - им пырнуть наука невелика!

...Казаки принялись спрыгивать в воду через борт, как только струг их сел дном на мелководье. А что? Это ведь не какой-то там челн или "набойная ладья" из одного-единственного бревна. Как выяснилось, большие казачьи струги не шибко уступают княжеским ладьям! Ломая нерешительность и страх замочить порох из-за брызг, тяжело перевалился через борт и Семён - в одно мгновение оказавшийся по пояс в бодрящей своей свежестью, но отнюдь не холодной воде! В первое мгновение возникло чувство неудобства - мол, куда шлепать-то в мокрых штанах, словно обделался? Но неловкость мгновенно сменил истинно ребяческий восторг.

Наконец-то он оказался в море!

Орлов едва-едва подавил совершенно губительное желание окунуться в море с головой - как его уже подтолкнул в спину Митрофан:

- Давай, Сёма, не теряйся! Нужно ещё струг до берега дотащить...

Впрочем, струг на прибрежный песок вытащили те невольники, кому не хватило оружия. Они же остались у судов - ну, куда им на татар с голыми руками?! А вот более сотни гребцов с мушкетами или каким холодным оружием (в подавляющем большинстве - или с пищалью, или с саблей) наказной атаман пустил вперёд, в обход холмов... Что по-своему даже справедливо. Казаки ведь рисковали собой, чтобы освободить невольников, несли потери в ночном бою? Значит, теперь уже полонянникам потребно вернуть должок и доказать, что они чего-то стоят в сече! И что достойны остаться с казаками, коли возникнет такое желание.

Вот у Семёна, к примеру, это желание возникло сразу...

Небольшое татарское поселение-кочевье обнаружилось всего в паре вёрст от берега. И походный атаман тотчас разделил своих воинов на три неравные части... Один отряд из самых ловких, быстроногих казаков двинулся вперёд со всей возможной поспешностью, следуя к татарским выпасам. Большую же часть воинов Терентий отправил в обход - перекрыть путь бегства татарам широкой цепочкой стрелков! Чтобы ни одна мышь не проскользнула, не упредила соседей о высадке донцов на берегу... Ну, и сотня казаков вместе с невольниками двинулась к поселению-кочевью, не имеющему ровным счётом никаких укреплений.

За что скотоводам-татарам нынче придётся жестоко поплатиться...

Приближение казаков не осталось незамеченным. Как только одна из татарок, покинувшая шатер по своим надобностям, заприметила донцов в первых лучах рассветного солнца, она отчаянно, истошно завизжала, поднимая сородичей! Вскоре среди шатров и кибиток забегали мужики, ринувшие было к выпасам... Но там уже загремели первые выстрелы донцов, отсекших татарам путь к табуну. Да и невольники перешли уже на бег, желая как можно скорее схватиться с недавними мучителями!

И воздать ворогу полной мерой... А следом за ними поднажали и донцы, среди которых мелькнула фигура Митрофана.

Быстро все взвесив, крымчаки твёрдо двинулись им навстречу - покуда бабы и дети побежали из посёлка, отчего сердце Семёна резануло какое-то странное чувство. Не сочувствие или сомнение, нет - скорее уж уважение к противнику, твёрдо решившемуся пожертвовать собой: ведь татар не наберётся и сотни! Но решительно вытянулись крымчаки неровной линией, взяв в руки тугие степняцкие луки... Однако мгновение какой-то даже жалости к татарам мгновенно прошло, как только в сторону донцов густо полетели стрелы! Достающие воев аж за две сотни шагов... Пусть и наносят они пока лишь лёгкие скользящие раны, скорее даже царапины.

Но все же - целых двести шагов!

К подобному Семён, как-то сроднившийся с мыслью, что дальность выстрела рейтарского карабина превосходит дальность точного выстрела конного татарского лучника, оказался не готов. Но в том-то все и дело, что всадники стараются бить прицельно, заметно сокращая расстояние полёта стрелы! Кроме того, само построение татарского "хоровода" не позволяет конным бить густо, накрывая стрелами значительную площадь...

В отличие от спешившихся лучников - ведь сравнительно большому их отряду не требуется тщательно целиться. Достаточно бить по направлению, на предел полёта срезня - и все одно ведь накроют приближающихся донцов густым ливнем стрел!

- Замирай, браты, замирай! На месте! К залпу готовьсь! У кого фитили - палите их, да скорее цепляйте в жаграх!

К вящему удивлению отчаянно запыхавшегося Семёна, с непривычки быстро сбившего дыхание, голос подал именно Петро. Запорожец принялся уверенно командовать стрелками из числа недавних невольников - и только после его поддержал есаул Григорьев:

- Стой! Прикладывайся! Целься под колени!

Казаки и вооружённые кремневыми да фитильными мушкетами гребцы поспешили замереть - замереть отчаянно кривой линией за полторы сотни шагов до татар, стараясь при этом не мешать друг другу целиться. Но на этом расстоянии степняцкие стрелы начали уже убивать... Рядом с Семеном, всего в паре шагов он него, беззвучно рухнул наземь невольник с пробитой грудью стрелой! И подгоняемый отчаянным страхом смерти, Орлов положил наземь покуда бесполезный тромблон, поспешив подхватить лёгкий турецкий мушкет трясущимися от напряжения пальцами... Бей или беги - но бежать нет никаких сил. Зато курок мушкета уже взведён - осталось лишь навести мушку, как приказал есаул...

- Пали!!!

Громогласно грянул поспешный залп свыше сотни мушкетов - и Орлов, не успев сделать своего выстрела, огорченно цокнул языком. Порядки казаков затянуло густым пороховым дымом - но сквозь дым послышался до боли знакомый голос черкаса:

- Кто с фитильными мушкетами не успел пальнуть - ждите! Пусть дым рассеется! Остальные - пищали перезаряжай!

Народ, к слову сказать, подобрался тёртый. Донцы издревле славились хорошими стрелками, переняв навыки огненного боя у янычар - да и пропитание они добывали охотой. Среди невольников же мушкеты раздали бывшим ратникам - стрельцам, казакам, рейтарам... И когда дым рассеялся, Семёну предстала вдвое истончившаяся цепочка татар! Причём часть уцелевших уже показали спину, в животном страхе надеясь спасти свои шкуры...

Но все это Орлов отметил краем глаза - ибо уже раздалась знакомая команда:

- Целься!

Рядом, всего в шаге от Семёна свистнула ещё одна стрела. Но доверившись Божьему промыслу, он упрямо нацелил мушкет на замершую особнячком группу татарских лучников, опустив мушку к коленям степняков... Ведь на таком расстоянии пуля полетит заметно выше прицельной точки.

Указательный палец Орлова мягко лёг на спусковой крючок - и также мягко потянул его на себя, как только раздалась долгожданная команда:

- Пали!!!

Глава 17.

После третьего залпа сопротивление татар было окончательно подавлено. Немногие уцелевшие крымчаки бросились бежать вслед за уходящими со стойбища женщинами и детьми, но уйти им никто не дал – казаки уже обогнули кочевье, перекрыв татарам все пути к отступлению. Не смогли отбиться и малочисленные пастухи, приставленные к конскому табуну и отарам овец... Кто-то, конечно, догадался вскочить на коня, пытаясь бежать – но свинцовые пули казачьих пищалей оказались быстрее.

Разве что сам Семён в душе подивился тому, как же метко бьют донцы!

Пленных согнали обратно на стойбище; крепко избитых, залитых кровью татар в рваных халатах скрутили без всякой жалости – и так туго связали, что у последних руки посинели. Мужиков брали в полон неохотно, и то лишь по необходимости – выпытать расположение соседних кочевий. Причём пытать донцы собрались всех уцелевших разом, но по отдельности – чтобы татары не успели сговориться и пустить казаков по ложному следу...

С бабами и детьми поступили не в пример мягче. За исключением каких-то совсем уже невменяемых старых бестий, в ярости бросившихся на казаков в надежде выцарапать тем глаза (и "успокоенных" прикладами), никого больше не трогали и не били. Просто согнали на ровную площадку промеж шатров, вбили в четырёх концах её колья в человеческий рост, да натянули промеж них пеньковые канаты... Невелика преграда – но даже она помешает полонянникам резко броситься бежать во все стороны, коли те замыслят какую глупость. В остальном же – вокруг загона пленных теперь разбита стоянка казаков, попробуй утеки…

Однако среди недавних галерных гребцов, к тому же разгоряченных боем, нашлось немало тех, кому столь мягкое обращение с полоном показалось явно несправедливым:

- Что с татарвой цацкаться! Пустить под нож всех выродков, да вся недолга!

- Охолони, "под нож"! Татары всех наших полонянниц насильничали без счета, так что сперва надобно и их баб попробовать!

- Верно! По кругу пустим – а затем на кол! Да так и оставить в назидании поганым! Ужо татары-то наших баб и детишек без всякой пощады резали...

Сам Семён, хоть и натерпелся лиха в неволи, а все же внутренне не был согласен с резней женщин и детей. Те ведь в поход на Русь не ходили – разве не так?! С другой стороны, про "попробовать" татарок он ничего против не имел. Так уж вышло, что прежде, чем поверстали Орлова в солдаты, жениться он не успел – а, следовательно, ни разу с бабой-то и не был... И поскольку вопрос с "попробовать" татарских девушек и молодых женщин он счёл решенным, то уже приметил для себя невысокую гибкую девушку с на удивление большими пугливыми глазами.

Однако Семён явно поспешил с выводами!

- Ты. Баб снасильничать да на кол посадить – так говоришь? И кто тогда здесь поганый, а?!

Прямо напротив гребцов, стоящих ближе к Семёну и громко обсуждающих будущую участь полона, остановился есаул, мгновенно заткнувший одного из бывших рабов. После чего Григорьев перевёл тяжёлый взгляд на второго, ткнув в него на диво длинным и чуть кривоватым указательным пальцем:

- Ты. Сам будешь детей малых резать? Как скот?!

Невысокий жилистый малый упрямо вскинул подбородок:

- И буду! Да у меня вся родня в Крыму сгинула, так я без пощады...

Казак жестом руки заткнул говорившего, веско бросив в ответ:

- Коли готов малых детей резать – значит, ты нелюдь бездушная, и среди казаков тебе места нет. Вот тебе Крым, вот тебя сабля да самопал. Иди на все четыре стороны, мсти за своих... Но без нас.

Вот теперь испуганно осекшегося невольника действительно проняло – а Прохор возвысил голос:

- Слушайте все и мотайте на ус! Казаки – это вольные воины Христовы! И с бабами да детьми мы не воюем! В походе у нас – сухой закон. И запрет не только на хмельное, но и на всякое "общение" с бабами! Кто остаётся с нами и ослушается, напьётся кумыса иль татарку снасильничает, того самолично изведу смертным боем!

У Семена от удивления аж глаза на лоб полезли – а Григорьев, между тем, продолжил:

- Если девка какая глянулась, дозволяю взять с собой на Дон, в жены взять. Но помните и иное – мы заберём сперва всех невольников, кого сможем вызволить, а уж коли останется еще место, только тогда возьмем и полон татарский!

Оглядевшись, Орлов нашёл глазами дальнего родича, опершегося руками на дуло пищали и следящего за есаулом со снисходительной улыбкой. После чего подошел к нему, негромко вопросив:

- Слушай, Митрофан, он что – серьёзно?!

Казак с искренним удивлением взглянул на Семёна:

- Ну да. Я же говорил, у меня жена из турчанок...

- Да нет! Он серьёзно сейчас говорил, что мы татарок не тронем, и что запрет в походе распространяется не только на хмельное, но и на баб?

Донец с легкой улыбкой пожал плечами:

- Серьезно.

Семен на мгновение потерялся, не зная, что ответить – но тут же вспомнил отцовские да дедовские рассказы:

- Однако же в Смуту, как я слышал, лисовчики и прочие казаки такие дикости с женщинами творили, что и подумать страшно!

Митрофан тяжело вздохнул, нахмурив лоб:

- Про Смуту... Лисовчики – это ведь вор на воре и вором погоняли. Самые нелюди к Лисовскому на службу шли, из тех, у кого уже никакого света в душе не осталось.

Родич на мгновение прервался, обдумывая свои слова – но вскоре продолжил:

- Конечно, я не могу сказать, что донцы не служили самозванцам – то будет неправдой. Но ведь и обманул Гришка Отрепьев не только наших! Все видные бояре ему присягнули и ему служили… Да и потом – ведь разве под Москвой наши казаки не выручили Пожарского? Выручили – и славно бились с ляхами! А все грехи "смуты" донцы искупили под Азовом... И все одно ведь с бабами озорничали все больше воры да черкасы.

Семён, немного помолчав, все же с лёгким недоверием заметил:

- Выходит, вы действительно себя считаете себя воинами Христовыми, и так строго блюдете запрет в походе?

Митрофан пожал плечами:

- Воином Христовым, как я слышал, ребёнка нарекают сразу при крестинах в храме... А вольные мы потому, что лично свободны – и сами выбирают кому служить, хоть и признаем над собой царскую руку. Но атаманов выбираем сами, на круге!

Глаза родича засверкали, а плечи расправились – но уже мгновением спустя губы его сложились в невеселую ухмылку:

- Вообще, дай волю безземельной голытьбе, что только вступила в казачество, то ведь резали бы всех подряд полоняников, снасильничав всех баб да девок… Новые казаки не всегда знают наши правила и заветы. Но! – тут донец воздел к небу указательный палец. – Старые казаки вроде Прохора заставляют их блюсти. Не будет закона – будет беззаконье да сплошное воровство… А на таких есаулах, как Григорьев, Дон и держится.

Чуть придвинувшись к Орлову, казак негромко добавил уже на самое ухо родича:

- Ты Прохора-то держись, с ним не пропадем. Он характерник! Потому и столь строг к казакам, и столь милостив к татарскому полону… Бога боится прогневать грехами нашими, потому-то и закон в походе блюдем неукоснительно!

Семён с некоторым удивлением в голосе уточнил:

- Что выходит, Прохор к вам царем приставлен, блюсти за казаками, чтобы не озорничали? Как воевода что ли или доглядчик? Как понять – характерник?

Митрофан удивленно раскрыл глаза – а после в голос рассмеялся:

- Ахахаха… Царя, говоришь? Ну, можно и так сказать. Только Царя не земного – а Небесного.

Заметно посерьезнев, донец продолжил:

- Прохор и воин великий, и лекарь, и молитвы особые знает – что до Господа доходят и Господом всегда услышаны будут. Настоящие чудеса по молитве его происходили!

Орлов с легким недоверием покосился на родича:

- Шуткуешь?

Но казак только выпучил глаза:

- Да какой там! Ты понимаешь – ни разу не был ранен в бою Прохор, ни разу! Если в стороже встанет, то всегда почует врага, если врачует – так всегда раны затягиваются…

Чуть понизив голос, донец добавил:

- Григорьев с отрядом наших казаков еще молодым воином ходил к Хмельницкому на помощь; да разбили тот отряд ляхи, погнали – на добрых, резвых лошадях! Казакам не уйти – так Прохор с коня спрыгнул, в чистом поле встал да всех соратников к себе призвал; замерли кто с самопалом, кто с копьем, а он вдруг – не стреляйте! Ну, наши-то – как не стрелять, вон он, врагу уже близко! А Прохор им снова – не стрелять, молчать, молиться только негромко…

Митрофан прервался – и тогда увлеченный его рассказом Семен не стерпел, поторопил товарища:

- Ну, а дальше-то что?

- А дальше? Дальше ляхи всего в нескольких саженях от казаков проскакали, ушли вслед за лошадьми – словно бы донцов наших и не увидели. Чуть время прошло, Прохор помолился, кони казачьи со степи к донцам и вернулись… А после, когда взяли в плен ляха с той хоругви, тот клялся, что видели они степную рощу-колок.

Тут Семён в голос расхохотался, обратив на себя неодобрительные взгляды прочих казаков:

- Шуткуешь ведь! Ну, точно, шуткуешь!

Но родич только плечами пожал, ответив чуть поскучневшим голосом:

- Я тебе передаю то, что мне баяли иные казаки с Прохором в том походе бывшие… Вот только никого из них нынче в набеге нет – кто увечен сильно и к бою непригоден, кто стар уже. Кто от хвори умер, а кто в бою пал, кто-то и в неволе уж сгинул… А на Григорьеве – ни царапины за столько лет! И раны он мне самому закрывал – может, снадобья какие знает, да только ведь молитву шептал, не смолкая, покуда врачевал… И также молитвой он как день свой начинает, так и заканчивает.

Орлов лишь удивленно покачал головой, не найдясь, что ответить – а Митрофан вдруг возвысил голос:

- И про татарок Прохор сказал серьезно! Кто полоняников умертвить вздумает или бабу снасильничать, того самого живота лишат за ослушание казачьего походного закона!

Последнее было обращено ко всем бывшим невольником, так что Семён было отвернулся от донца – и тут же похолодел, встретившись взглядом с пронзительно-голубыми, внимательными глазами Григорьева, обращенными именно на Орлова. Бывший рейтар обескуражено замер на месте, не зная, что сказать – но Прохор только кивнул ему… И уже отворачиваясь, негромко бросил:

- Помни про обет свой… Казак.

А вот тут уже по спине Семена натурально мурашки забегали… Он ведь на галере молился безмолвно, про себя! И также безмолвно дал обет, никто рядом услышать не мог, включая запорожца Петра…

Волнение после боя постепенно стихало в людях; павших казаков (их было всего несколько человек) и побитых стрелами гребцов (сгинуло три десятка, да еще с полсотни поранило!) схоронили в земле, татар просто скинули в ближайший овраг, осмотрев тела. Особо богатой добычи не взяли, но русских да малоросских пленников освободили больше четырех дюжин! Последние, среди которых было все больше невольниц, с волчьим блеском в глазах косились на татарских баб да деток – но иные кричали, призывая отдать им их детей… Рожденных от татар.

- Видишь, Семен, как все оборачивается. Вроде из дома силком угнали да снасильничали… А все одно ведь баба ребятенка своего любит больше света белого, от кого бы он не был рожден. Да и татары сыновей, от русских женщин рожденных, за своих признают – им же многоженство позволено! А помимо жен и наложницы… Вот и думай, в скольких из крымчаков, сегодня нами сраженных, текла русская кровь?

Митрофан придвинулся к костру, разведенному под захваченным у степняков котлом – в последнем уже весело булькало варево, в коем плавали крупные куски баранины. Впрочем, казаки не ждали шурпы, подкрепляясь свежей печенью, обжаренной на огне; родич же Орлова так и вовсе измыслил небывалое! Нарезав печенку и сердце не очень большими кусками, он нанизал ее на толстую, крепкую ветку, перемеживая пахучим курдючным жиром. Последний он также нарезал кусками, как и печень – а ветку, воткнув в землю толстым концом, наклонил поближе к огню, изредка переворачивая, подставляя еще не пропеченный бок… Аромат бешеный! Сам Семен, недолго думая, повторил за Митрофаном – а тот продолжил рассуждать:

- Но дети от русских невольниц, воспитанные крымчаками именно татарами, это еще половина беды. Гораздо страшнее снасильничать татарку – и сохранив ей жизнь, уйти. Тогда, быть может статься, годков через пятнадцать-шестнадцать, коли их проживешь, доведется тебе сойтись в сече с собственным сыном… Даже о том не зная.

У Орлова глаза на лоб полезли, как только он помыслил о подобном – а казак, коротко хохотнув, добавил:

- Так что, ежели какая из татарок тебе глянулась, так бери себе в жены! Нет, ну а что? В любви они окорота не знают, мясо вкусно готовят в котлах да на огне… Кохвий, опять же, заваривать умеют! С оселедцем прям хорошо идет!

- Оселедец – это, выходит, селедка? А кохфий – это что за варево такое?

- Да напиток турецкий… Вкусный, кстати! Так что думай, пока на твою татарку глаз никто другой не положил.

На этот раз настал черед Семена кривить губы в ухмылке:

- Не-е, брат. Я обет дал – как можно больше русских людей и прочих христианских душ из полона вызволить. Так что ежели моя татарка чье место займет на струге – полоняника, так из неволи и не вызволенного… Нет, такому не бывать. Лучше скажи – бабам-то, что детей своих зовут, от татар рожденных, дозволено их будет взять?

Митрофан остро так взглянул на родича, после чего кивком головы указал на татарский ясырь:

- Посмотри – зовут многих, а к матерям бросились только девки помладше, да двое мальчишек совсем малых… Покуда ведь мальцы едва ходят, они еще с мамками – но как твердо пошли и заговорили, татары семью разлучают, сами сыновей воспитывают. Ежели упрямится – так плеткой его, иль голодом чуть поморят, а мать куда подальше отсылают, чтобы глаза не мазолила… Малец постепенно к отцу привыкает – ну а там, как втолкуют ему, что он теперь гордый татарин, верный ханский нукер, а мать его так… Ясырка. Так он татариным и становится…

Запнувшись на мгновение, донец добавил:

- Девки-то, конечно, поближе к матерям. Но с ними как? Кто пожелает, принимает магометанскую веру, та уже и не рабыня. Кто глянулся кому из татар и кого в жены позвали - те также переходят к басурманам. Ну, а остальные - они ясырками остаются, даже если их родили от татар. Значит, отцы вполне могут и дочку в рабство перепродать с молодой матерью!

Семен, тяжело задумавшись, переспросил не сразу:

- Ну, а тех, кто к матерям бросился - тех заберём?

На сей раз казак утвердительно кивнул:

- Их конечно возьмем… Слушай, переворачивай! У тебя вон сало пригорает!

Вскоре печень перестала болтаться на самодельном вертеле, покрывшись аппетитной корочкой; поджарилось и сало. Следуя примеру родича (к слову, именно так готовить печень его научила турчанка, ставшая Митрофану женой), Семен присолил яство - после чего с жадностью вцепился в него зубами. Вкуснятина! Дымная, сочная, м-м-м... Но не успел бывший рейтар сделать и пары укусов, как с ним поравнялся есаул - швырнув под ноги Орлова ком с татарской одеждой и саблю-шамшир в ножнах:

- Хабар дуванить будем, когда вернемся в Черкасск. Но это, считай, с боя взял, верная добыча!

Немного растерявшийся Семен придвинул к себе не сильно изношенные и даже вроде не очень грязные шаровары да халат с тюрбаном, после чего неуверенно промямлил - ибо с недавнего времени к Григорьеву стал относиться не только с уважением и признательностью, но и легкой опаской:

- С-спасибо... Спаси Бог тебя за дар твой, есаул!

Но Прохор только рукой махнул:

- Благодарить будешь, коль живым останешься, когда в Черкасск вступим. А покуда скажи мне - правда бают, что ты солдатом был и в рейтарах служил, да коня хорошо знаешь?

Орлов утвердительно кивнул, уже ничего не сказав. Он пока еще не понял, куда клонит Григорьев - но судя по-всему, сабельку да свежую одежку ему выделили не просто так...

- А с клинком как? С самопалом?

Семен неуверенно пожал плечами:

- Клинка мне никто не дал, купил себе за жалование... И одного татарина под Конотопами сумел им достать. Но так-то сабельному бою не учен. А вот с самопалами очень даже - полковник Фанстробель очень даже нас гонял! В бою на галере я дробовую пищаль взял у турка, а сейчас, когда с татарами перестреливались, подобрал мушкет павшего ратника. Он-то в дальнем бою сподручнее...

Прохор отрицательно мотнул головой, неопределенно бросив:

- Тебе и дробовая пищаль сгодится... Ты вот что, Митрофан - сей бывший невольник магометанский по слухам родич твой дальний?

- Д-да...

Настал черед и казака мяться под пристальным взглядом есаула; тот утвердительно кивнул, после чего указал не терпящим возражения тоном:

- Коли так, завершайте трапезу. Покажешь ему хоть немного, как рубить, да как саблей в сече перекрываться... А ты, рейтар - бороду сбрей. Оставишь токмо усы да на подбородке волос немного... И в одеяние татарской облачись, как только Митрофан тебя сабелькой владеть подучит.

Семен, подавив растерянность усилием воли и почуявший вдруг неожиданное воодушевление, тотчас выпрямился:

- Выступаем в поход?

Есаул согласно кивнул:

- Выступаем. И у меня каждый опытный всадник на счету: большинство казаков к пешему бою привычны, да к походами морским, а вовсе не к седлу... Так что не медли.

Глава 18.

…- Смотри.

Митрофан замер у связки перевязанных между собой тонких прутьев, воткнутых в землю – в связке, однако, образующих довольно прочную конструкцию. С серьезным, строгим лицом он потянул саблю из ножен, одновременно с тем начав объяснять:

- Самый сильный удар сабли – это косой удар. Умелый рубака способен перехватить им ствол молодой березки – или же развались соперника от плеча до пояса.

Семен, внимательно следящий за товарищем с обнаженным шамширом в руках, быстро кивнул, хотя и несколько усомнился на счет слов родича – а тот продолжил свой сказ, потянув саблю вверх:

- Поднимая клинок, ты тянешь рукоять ее вверх, в то время как острие сабли смотрит в землю. Когда рукоять поравняется с виском, ты поднимаешь ее над головой – но смотри внимательно! Это не только атакующее, это и защитное движение! – Митрофан вновь опустил свой кылыч, задержав рукоять у головы и целиком развернув клинок вдоль левого бока. – Коли ворог пытается рубануть тебя слева, ты, почитай до пояса перекрылся своей сабелькой. Повтори!

Семен послушно вскинул трофейный шамшир, поставив им блок – и Митрофан тут же ударил по нему, без труда провалив защиту Орлова! Хотя и рубанул-то казак довольно медленно и совсем не сильно…

- Показываешь верно, но держать клинок нужно жестче! Ладно, это мы еще поучим… Так вот – поднимая саблю над головой, ты выполняешь защитное движение от рубящего сверху удара. Но коли вражий меч уже летит к твоей голове, лучше хоть немного в сторону сместиться – а острие собственного наклонить вниз. Тогда клинок ворога соскользнет по защите вниз – а ты в ответ рубанешь по открывшейся шее или голове поганого!

Митрофан стремительно и резко повторил движение в ускоренном темпе: вначале смещаясь подшагом в сторону от удара воображаемого противника, ставя над головой «скользящий» блок – а после рубя в ответ! Затем, опустив саблю, он уже медленнее повторил атакующее движение – через блок слева, блок над головой, и…

- И теперь, когда рукоять сабли оказлась над правым плечом, я кистью разворачиваю ее над головой – да закручиваю плечи в удар, рубя наискось! – донец для наглядности трижды повторил движение, останавливая клинок лишь у самой вязанки. – Таким образом я разгоняю саблю, даю ей требуемую силу. Чтобы она и сквозь тело прошла, и пансырь аль мисюрку разрубила…

Семен понятливо кивнул.

- Но не менее важен наклон, под которым лезвие твоего клинка встречает препятствие. Ведь даже если ты сумеешь разогнать саблю, но рубанешь ее криво иль косо, то и удара не будет – так, толчок. Попробуй пока медленно…

Семен в одночасье загорелся еще старой своей мечтой освоить клинок – и принялся покуда медленно, старательно повторять движения, что показал ему Митрофан. Поднял саблю через левый блок, вскинул в защите над головой – а после крутанул кистью, опустив под косым углом к вязанке прутьев… И еще раз, и еще! Получалось вроде нормально – но родич смотрел на Орлова с неудовольствием, наморщив лоб.

Наконец, казак махнул головой:

- Ладно, а теперь попробуй рубануть быстро. Постарайся рассечь как можно больше прутьев…

Донец не успел договорить – хищно свистнула в воздухе татарская сабля, устремившись к лозе! И вгрызшись в вязанку, застряла, перехватив примерно половину прутьев – да пронзило вдруг запястье Семена острая боль…

- Ого-го! А неплохо-то для первого раза!

Митрофан с удивлением воззрился на разваленную до середины вязанку, после чего добавил:

- Это ты, почитай, не просто порезал ворога или оглушил – это уже, почитай, тяжелая рана! Но смотри – клинок застрял, он и в теле застрял бы… Вот как извлечь, да? А ты чуть вперед навались всем телом – да резко потяни саблю вниз, к себе, в одно движение!

Семен, стиснув зубы от беспокоящей боли в запястье, сделал все в точности, как подсказал ему родич – надавив на саблю, он рванул ее к себе и вниз… И ведь застрявший клинок довольно легко освободился, развалив еще пару прутьев из связки! На что казак довольно заметил:

- Вот ты сейчас не рубил, а почитай, резал. Однако опытные рубаки могут это все в одно движение сделать – рубануть саблей, да протянуть ее по телу ворога, рассекая плоть… Называется это удар с протягом.

Семен только кивнул, замерев перед своим наставником с обнаженным клинком в руке – а тот вновь указал на перевязанные прутья, часть которых уже опали вниз после удара Орлова:

- Я, может, чуть толстоватой сделал вязанку – так ты сейчас попробуй рубануть повыше. Если сможешь развалить хотя бы половину ее…

Митрофан вновь не успел закончить – ибо вновь свистнула в воздухе сабля, устремившись к лозе! Удар сердца – и вот уже оставшиеся прутья посыпались на землю, срезанные трофейным шамширом, словно бритвой какой…

Но вошедшему в раз Орлову все мало – вновь режет воздух его клинок! Мгновением спустя вгрызшийся в вязанку в толстой, нижней ее части… Семен рубанул под нужным углом, инстинктивно приподнявшись на носочках и выгнувшись в спине перед ударом – да завернул плечи и направил вес тела к земле! А как только почуял сопротивление занывшей кистью, так сразу же рванул саблю на себя и вниз, рассекая последние уцелевшие прутья…

Родич удивленно вытаращил глаза, с изумлением воскликнув:

- Неужто с протягом рубанул? Да всего с третьей попытки?!

Семен и сам не понял, как у него так ловко получилось – а Митрофан даже обнял своего ученика:

- Ну, брат лихой, не иначе в тебе казачья кровь взыграла, память пращуров проснулась! Ты говорил, что в первой же сече смог одного татарина уколом палаша достать? Честно сказать, я тебе особо не верил… Но вот теперь верю!

Казак широко улыбнулся, на что Орлов осторожно вопросил:

- Все выходит, закончилась моя наука?

- Ахахахаха!

Донец искреннее рассмеялся – аж до слез. И только протерев глаза, ответил уже более серьезно:

- Понимаешь брат, тут такое дело… Казак сколько воюет, столько и учится владеть саблей, покуда жив.

Уже и сама тень улыбка сошла с губ Митрофана – а взгляд его напряженным, пристальным, тяжелым:

- Вот я разок видел, как Прохор крутит в руках две сабли разом, заворачивая перед собой круг режущих воздух клинок. Да столь стремительно он это делал, что верно бы и стрелу сумел перехватить в полете! Однако же, такое мастерство лишь характернику и доступно… Но иные казаки могут одним ударом обезоружить противника, рубанув точно по заставе вражьего клинка. И я это умею, и позже тебя научу!

У Семена глаза зажглись от восторга – а вот очи донца словно бы затуманились:

- А однажды польский шляхтич прямо на моих глазах столь ладно закрутил сабелькой чужую… Дело как было? Лях отбил удар черкаса, силой опустив казачий клинок к земле, да после вдоль лезвия его собственной саблей повел – ловким таким, скользящим движением… А после вдруг резко вскинул свою саблю вверх, рванув заодно и чужую – только и взмыла она в воздух, словно птица какая! А запорожец-то без меча остался…

Митрофан запнулся, видно вспоминая ту сечу – и когда молчание затянулось, живо представивший схватку Семен с придыханием спросил:

- А дальше – дальше-то что?

Взгляд родича прояснился – и тот поспешил закончить свой сказ:

- Ну, черкаса-то лях, ясное дело, срубил. Да тут уж и я сбоку налетел – и прежде, чем шляхтич успел бы клинком закрыться, я коротко и без затей ударил его по голове. Не особо-то и сильно! – тут Митрофан для верности показал рубящий сверху прямой удар, словно топором по полену. – Но рубака тот успел шелом обронить; побежала кровушка по челу, а лях замертво пал наземь… Что дальше с ним было, то мне неведомо. Вряд ли я насмерть его зарубил – но ведь после могли и лошади затоптать, и добить его какие воры… Иль от раны умер, коли воспалилась – а может, посейчас жив и здравствует, и хочет казака Митрофана Орлова живота лишить!

Семен удивленно и некоторым даже недоверием воззрился на родича – но донец как-то хищно, по-волчьи усмехнулся, словно клыки оскалил, вспоминая памятный бой. Отчего загорелое лицо его исказилось, а пшеничного цвета усы воинственно затопорщились… Но спустя удар сердца казака отпустило – и он как ни в чем не бывало продолжил наставлять Семена:

- Ты пойми, судебный поединок или дуэль шляхтичей, где хитрые удары вернее всего срабатывают, не есть рубка – особливо рубка конная. В конной же сече, когда сошлись два отряда лицом к лицу, такая смута начинается… Успей первым ударить – будешь жив! Успей ворога первым заметить, перекрыться от его клинка – будешь жив! Рубани супостата по спине иль голове сзади – и выживет уже твой товарищ…

Сделав короткую паузу, Митрофан шагнул к высокой палке, единственно вкопанной в землю шагах в пяти в стороне:

- Я тебе показал самый сильный рубящий удар. Показал, как разгонять саблю – и как защитить себя от удара слева или сверху... Теперь же смотри – коли я подниму рукоять сабли над правым плечом, развернув лезвие ее вбок, да острие вниз направив, то закрываюсь от удара справа. А ежели лезвие развернуть назад, за спину – то я приготовился рубить! Удар не таким тяжелым выйдет – но и его можно протянуть, бросив тело вперед и вниз… А вот наклон клинка к преграде здесь тот же! Повтори за мной медленно, пока не руби.

Казак показал Семену как защитное, так и атакующее движение – и, посмотрев, как тот неспешно повторяет их, удовлетворенно кивнул:

- Молодец, быстро схватываешь… Но знай – чтобы ударить побыстрее, и черкасы, и татары с ляхами в сечу скачут, уже вскинув саблю над головой. А как я уже сказал, выживает тот, кто первым рубит… Потому-то донцы и держат клинки иначе!

Митрофан тотчас поднял саблю параллельно земле – после чего отвел ее назад; рукоять клинка замерла над левым плечом казака, в то время как согнутая рука целиком закрыла его шею.

- Этот рубящий от себя удар тем хорош, что быстрее достанет ворога, поднявшего клинок над головой! Но все одно важно успеть рубануть вовремя – не раньше, чем сблизитесь, и не позже того, как сабля татарская тебе на голову рухнет!

Семен кивнул, соглашаясь с родичем – а тот продолжил:

- Рубишь от себя, чуть выгнувшись в спине иль чуть приподнявшись в седле; руку в удар бросаешь резко, чтобы именно срубить! И заметь – клинок должен пройти сквозь препятствие, а не просто уткнуться в него. Смотри!

Свистнула казацкая сабля, поймав на лезвие солнечный блик – и тотчас смахнула верх палки, словно бы и не встретив сопротивления! После чего Митрофан кивнул Орлову:

- Удар, как правило, нацелен в горло. Но можно сечь и по глазам, и по животу, и через грудину… Пробуй!

Семен кивнул, с воодушевлением шагнув вперед, отвел руку за левое плечо… И рубанул, как показали.

Увы, вышел лишь толчок, наклонивший к земле вкопанную в землю палку…

- Резче! Резче должен быть удар! Сабля сквозь препятствие должна пройти, а не в ней застрять!

Еще удар, с тем же результатом – да и по косой поверхности рубить куда сложнее… Но прежде, чем Митрофан успел бы одернуть ученика, Орлов рубанул уже куда быстрее и резче, всерьез разозлившись на склонившуюся к земле палку! И на сей раз верхний кончик сабли срезал добрый вершок дерева… Казак счастливо засиял:

- Молодец! Вот когда молодец, тогда молодец!

Хлопнув Семена по плечу, донец продолжил:

- Конный и пеший бой все же сильно различаются. И хотя удары одни и те же – да ведь все одно… Вот вскинул, к примеру, спешенный лях саблю – чтобы по голове твоей ударить сверху вниз. А ты присядь – да резко рубани от себя навстречу, по животу ворога! Да с протягом, чтобы пупок располосовать…

Казак наглядно продемонстрировал, в общем-то, не особо и хитрый – но явно действенный, эффективный прием, после чего добавил:

- Сейчас же дважды рубани косыми от правого плеча – а после ударишь, заранее вскинув саблю над головой. И коли все получится, покажу тебе рубящий наискось удар слева…

Шурпа у казаков получилась невероятно жирной и наваристой – это несмотря на то, что баранина местами не успела толком развариться, и осталась чуть жестковатой. Просто ее столь много было в котлах, что чуть подвыкипевшее варево оказалось жуть каким ядреным! Впрочем, его густо сдобрили мелко порубленной черемшой и найденными у татар специями – так что получилось все одно вкусно.

- Господи спаси! Да я такой вкусной похлебки никогда и не едал!

Казак добродушно усмехнулся в густые усы – словно в том, что шурпа столь пришлась по душе его родичу, была и его заслуга:

- Это еще что! Вот на Дону коль мы варим шурпу, то мясо в похлебке так развариваем, что сразу рассыпается, лишь надави ложкой – и от костей, ясное дело, само отходит!

Петро, усевшись за соседним костром с освобожденными с галер черкасами, с интересом спросил:

- А что же брат Митрофан, часто вы варите чорбу на Дону?

Чуть поморщив лоб, казак степенно ответил:

- Не чорбу, а шурпу. И варим мы ее, конечно, не слишком часто… По большим праздникам, да и то! А вот ежели отобьем отару овец у степняков иль в походе, подобно этому, захватив у татар скотину – вот тогда варим, сколько можно, не жалея. Да и что ее жалеть – все одно ведь на струги же овец не посадим! Также и солить, и вялить мясо никакого смысла нет – времени не хватит, а у крымчаков мы и татарской солонины разживемся…

Семен вполуха слушал родича, бросив внимательный взгляд на старого товарища по гребной скамье. Так уж вышло, что у прикованных к веслам гребцов не было людей более близких, чем те, с кем делили они «банку». Однако стоило им обрести свободу – и недавние братья словно отдалились... По крайней мере, Семен и Петро – у первого неожиданного обнаружился дальний родич среди донцов, в чем Орлов увидел не иначе как Божий промысел и благословение Господне. Ну а Петро с прочими черкасами собрались воедино – да после схватки за кочевье товарищ по несчастью вдруг выбился в старшину малороссов!

Последнее, возможно, чуть задело Орлова. Ведь именно он помог донцам еще на галере, сумев занять внимание дозора ссорой с османским прихвостнем – а после справился и с албанцем, и разрядил дробовую пищаль в турок! Но, с другой стороны, в казачьи головы иль старшины бывший рейтар и крестьянин никак не годился – а вот Петро сумел честно проявить себя в бою... Однако по всему теперь выходит, что гусь свинье не товарищ – и запорожец быстро вознесется, позабыв о приятеле.

Последний, впрочем, словно почуял, что Семен на него смотрит – и обернувшись да встретив его взгляд, подмигнул: мол, не тужись, братец, все ведь хорошо!

И правда ведь, хорошо же… Да только Петро останется со своими черкасами на стойбище татарском – стеречь полон да струги. А вот Орлов, по всему видать, отправится вместе с казаками на татар – чему сам Семен, впрочем, нисколько не печалился. Наоборот – не иначе как Господь посылает ему возможность исполнить обет!

Между тем Митрофан, как ни в чем не бывало, продолжил:

- У татар, к слову, солонина куда вкуснее будет – ибо они ее не только солят, но еще и пряностями обкладывают. Бастурма называется… А еще казы! Вяленая, жесткая колбаса из конины – но коли нарезать ее тонко да рот кинуть, а там не жевать сразу, а размягчить слюной, чтобы вкус раскрылся… В походе конному – первая еда будет!

Мысли Орлова вернулись от Петро к готовящемуся походу на крымчаков – и, обратив свой взор на родича, он сразу же уточнил:

- Когда брить меня будешь?

- Сейчас, поем еще чуть-чуть…

Впрочем, закинув очередную ложку варева в рот, казак отстранился от котелка с чересчур жирной похлебкой – и замер, глядя в костер:

- Ох, что-то нехорошо мне… Лучше бы щербы поел – куда как легче было бы моему животу!

Семен, от жадности смолотивший не меньше родича, ныне также почуял вдруг странное бурление в животе – и последовал примеру Митрофана, откинувшись назад. Однако голод хоть и отступил, но на смену ему пришло любопытство:

- А щерба – это что выходит, казацкая шурпа? А в чем тогда отличие? Из птицы варите?

Донец добродушно усмехнулся:

- Нет, щерба – это больше походная похлебка, и варят ее из рыбы … – мечтательно закатив глаза, родич продолжил. – Причем варят ее из любой рыбы, что в сети попалась иль на удилище, или острогой изловчились добыть. Я вот больше всего из леща ее люблю готовить – особливо, если лещ подкопченный, м-м-м… Но ведь и окунь пойдет, и плотва, и карась какой, и карп – а ежели нагулявшая жир тарань… Говорю же, что поймаешь!

Митрофан аж облизнулся при воспоминаниях – хотя ведь явно переел.

- Конечно, рыбу разделывать дольше и сложнее баранины аль конины. Вся хитрость в том, чтобы вострым ножиком срезать с костей как можно больше чистой рыбьей плоти; кости же ее с остатками мяса, кожицей, хвостами и головами отправляются вариться. Причем вариться как шурпа – долго, чтобы все возможное от костей отвалилось!

В конце концов, донец просто лег на жесткую, вытоптанную степную землю, хорошо прогретую солнцем – и, закинув ладони под голову для удобства, продолжил:

- Ну, а как варево набрало силу, так его или вычерпывают без костей, или просто сцеживают в другой котел – и бросают туда чистые куски рыбы, что ранее срезались. А также все, что есть под рукой: черемшу, пряности, соль, репу иль редьку, крупу – иль свежий чеснок под конец … В общем все, что под руку попадется!

- Н-да… Вот, значит, какую рыбную юшку готовят на Дону. Вкусно звучит! А вот дома я юшку из рыбы никогда не любил – все время кости попадались, да и дух у нее так себе…

- Дух можно отбить, опустив в варево дымящуюся головешку! Или сразу варить щербу из копченой рыбы да с чесноком, м-м-м…

Казак мечтательно улыбнулся в густые усы. Но лишь стоило Семену лечь вслед за ним на землю, как Митрофан воскликнул:

- Ну, а теперь пришла пора и бороду побрить!

Глава 19.

Степь… Пожухлая, выгоревшая на солнце травка, да редкие рощицы-колоки. И зной – словно давящий на плечи зной под жарким крымским солнцем… Жарким по-летнему, хотя уже и вересень наступил!

Это на морском бережку хорошо, да в тени местных холмов. Там от моря свежесть и прохлада, там можно окунуться в воду, наслаждаясь восторгом единства со стихией! А здесь? Стоило солнца набрать силу, как халат с чужого плеча словно веса набрал, стал тесен! А с потом, видать, вышел весь жир съеденной вчера шурпы…

То ли дело было на рассвете! Лазоревое, подсвеченное царственным багрянцем небо, свежий и чуть даже прохладный, бодрящий воздух, наполненный ароматом луговых трав и цветов… Какая же красота! Думал Семен, что весь день так проведет – ан нет, позабыл уже, как тяжко бывает на открытой местности под палящим крымским солнцем.

Впрочем, более всего Орлова тяготил даже не зной – тяготило его одиночество. Признаться, когда был он рейтаром и только получил Огонька, когда учил его различным полковым командам – и учился им сам, заодно приучая конька к себе, Семен нередко разговаривал с казенным мерином. И говоря по совести, всякий раз было у него чувство, что животное разумеет человеческую речь, понимает своего всадника – и даже общается с ним коротким всхрапом или игрой, или просто дав погладить себя по холке… С трофейной татарской кобылкой у бывшего рейтара такого общения не случилось. Протянутое ей кислое, незрелое еще яблоко та благополучно схрумкала, и погладить себя дала – и даже движений всадника слушается вроде неплохо, реагируя хоть на натяжение поводьев, хоть и несильные толчки пяток Семена.

Да все одно – пробуешь поговорить вслух, словно бы поделиться думами… А кобыла татарская никак не реагирует, словно неживая! Может потому, что не знает она русской речи?

Но вернее все дело в том, что привычному к присутствию товарищей по гребной скамье и общей скученности людей на галере, остаться одному впервые за многие месяцы Орлову было невероятно скучно! Вот и тяготился он невольным одиночеством, волею есаула отправленный вперед головным дозором…

У самого Семена, правда, были некоторые сомнения на счет того, что он сумеет провести крымчаков. И дело даже не во внешности – так то он вполне мог сойти за татарского отпрыска от русской женщины, «тума». От природы чернявый (в порубежной Рязанщине издревле мешались с местными степняками), в предложенном ему одеянии Орлов действительно смахивал на татарина. И даже борода его, при ближнем рассмотрении более светлая, чем волосы на голове, да местами рыжая, с изредка встречающимися седыми волосками, издали все одно казалось темной.

Тем более Митрофан старательно выбрил ее именно на татарский манер…

Гораздо больше рейтара пугало то, что солдатская посадка в седле отличается от степной – и наметанный взгляд бывалого наездника наверняка обратит внимание на сие обстоятельство. Впрочем, Орлов как мог стараться подражать именно степнякам, сидя на коне – а Прохор успокоил его тем, что и среди крымчаков встречаются принявшие ислам пленники, принесшие ханскую присягу.

По крайней мере, про ляхов, отатарившихся в полоне и последовавших путем предательства веры и своего народа, он точно слышал…

В любом случае, когда солнце взошло в зенит, Семен был бы рад встрече даже с татарским дозором! Но покуда не встретилось ему ни единой души... От нечего делать, Орлов отрезал от половины колбасного круга тонкую скибочку – ровно в рот кинуть, и как следует рассосав мясную жвачку, уже без всяких усилий ее проглотить. Вяленая татарская казы очень твердая – но вкус у нее конечно… Солоноватый, острый от специй, насыщенно мясной! Недавнему пленнику она показалась бы первейшим яством, если бы не успел уже попробовать бараньей печени с курдюком на вертеле – или наваристой шурпы. Однако, из-за отсутствия последних, казы вышло на первое место!

Еще бы не хотелось после нее так сильно пить… Семен с сомнением посмотрел на бурдюк, заполненный кислым и шипучим татарским напитком, приготовленным из кобыльего молока. Поначалу-то он показался ему очень даже недурственным, и Орлов успел уже опустошить половину бурдюка – да только ныне солнце согрело содержимое бурдюка, отчего последний как-то страшновато вздулся. Прокис напиток, аль забродил? Проверять не хотелось, хотелось чистой ключевой воды – да только не так ее и много в татарском кочевье, питаемом всего парой колодцев…

К скуке добавилась усталость, и сильное желание спать – неспешная езда убаюкивала, а ведь встали казаки еще до рассвета! И как бы ни пытался Семен держать глаза открытыми, но сытая тяжесть в животе и размаривающий зной сделали свое дело – веки рейтара сами собой сомкнулись, и стал он клониться все ниже к холке коня, подрагивая всем телом… Эх, если бы не полдень – то хоть какую-то тень можно было бы найти у подошвы соседнего холма, прикрывшего обзор всаднику! Даже легкая, едва уловимая свежесть взбодрила бы русского воина…

И хотя спать в седле Семену ранее не доводилось, но некрепкая эта дрема сильно смахивала на сон, что настигал невольника на беспокоемой легкими волнами галере. Но все же очередной сильный толчок – то ли кобылка кочку перепрыгнула, то ли оступилась – заставил Орлова открыть глаза…

Мама дорогая! Да впереди ведь татары показались, выехав навстречу русичу из-за склона холма!!!

У бывшего рейтара от изумления округлились глаза – и тотчас он бросил вороватый взгляд назад, в сторону казачьего разъезда, держащегося в сотне шагов позади. Но десяток донцов, следующих в дозоре, как назло, скрыл холм… А ведь они должны были прийти ему на помощь при необходимости!

Вообще, по замыслу есаула, Семену поручалось изобразить бегство от якобы преследующих его донцов – как только сам Орлов заприметит татар. Однако же путь, общее направление которого указал Прохор, лег сквозь холмистую местность – и увидеть крымчаков заранее не удалось… Тех скрыла возвышенность – а сами степняки наверняка заметили, что всадник дремал в седле; ну какая теперь погоня?!

Тотчас понял сметливый крестьянский ум и иное – одинокий всадник, в загорелом лице которого вблизи легко узнаются славянские черты, все же может сойти за «тума» и не вызовет у ворога особых опасений. Но как только из-за изгиба холма покажется неспешно идущий казачий разъезд, татары все поймут!

И быть тогда Семену Орлову нашпигованным стрелами, словно подушке для иголок…

- Салям алейкум!

Вскинув правую руку вверх в приветственном жесте, рейтар улыбнулся насколько возможно широко, бросив коня вперед – но не галопом, что могло бы насторожить татар, а легкой рысью. Степняки как один вскинули правую руку в ответном приветствии, нестройным хором провозгласив:

- Алейкум салям…

Пятеро. Всего пятеро… Или целых пятеро?! Держат путь от одного кочевья к другому к родне? Или же передовой дозор следующего позади отряда, все еще скрытого холмом?! Сабли в ножнах, к седлам приторочены саадаки с луками и колчаны со стрелами… Но точно такое же оружие прикреплено к седлу бывшего рейтара – это лишь обязательное снаряжение степняка для любого похода. Что важно – татары не спешат хватиться за клинки; да и в любом случае, поздно бояться! Пусть даже это и дозор большого отряда – Семен хотя бы успеет предупредить своих…

Татар от русского всадника разделяло всего с полсотни шагов – и Орлов успел сократить его до двадцати, когда лицо ближнего к нему крымчака вдруг настороженно вытянулось. Тотчас он вскинул руку, указав в сторону рейтара:

- Гяур! Гяур!!!

Только теперь татары потянулись к саадакам с тугими степняцкими луками, к колчанам со стрелами. Семен собрался было закричать «тум, тум!», но догадался обернуться назад – и тотчас разглядел показавшихся за спиной казаков!

- Гяур!!!

- Эге-ге-гей!

Орлов что есть мочи закричал вслед за татарином, лихорадочно ударив пятками по бокам кобылки. Давай родная, давай… Закричали вдалеке казаки – а крымчаки уже вскинули луки со стрелами, наложив те на тетивы. В кого только бить собрались? До донцов далековато – а вот рейтар под самым носом…

Недолго думая, Семен рванул дробовую пищаль из колчана, послужившему ему ольстрой – одновременно с тем заворачивая кобылу вправо от степняков! Три стрелы, скрывавшие тромблон от лишних глаз, полетели на землю – а рейтар мгновенно вскинул пищаль, утопив приклад ее в плечо… Нацелив же широкое дуло тромблона на татар, осознавших обманку и мгновенно развернувших луки в его сторону, Семен поспешил нажать на спуск – опередив крымчаков всего на краткое мгновение…

Выстрел!

Бахнуло неслабо – все же дробовая пищаль есть дробовая пищаль; приклад лягнулся крепко! Тотчас завопили раненые животные – а облако порохового дыма пронзила выпущенная в ответ стрела, свистнувшая чуть в стороне от Орлова. Всего одна… Однако и трамблон уже не перезарядить – теперь только клинок может выручить новоиспеченного казака!

Семен ударил пятками по бокам гнедой татарской кобылы, одновременно с тем рванув саблю из ножен – чтобы тотчас отвести ее назад, к левому плечу… Все как учил Митрофан! Краткое мгновение, всего удар сердца – и еще не развеявшееся облако порохового дыма осталось позади, а взгляду Орлова предстали два тяжелораненых татарина, рухнувших наземь без чувств. Третий зажимая рукой плечо, уже развернул лошадь, да стиснув зубы от острой боли… Эх, удалось бы подобраться поближе, так накрыл бы дробом весь отряд – ведь пальнул же с фланга, силясь разом накрыть поганых!

А так четвертый крымчак не пострадал – и, сжав лук в левой руке, правой он вновь потянул стрелу из колчана…

- А-а-а-а!!!

Дико закричал Орлов, вспомнив, как разили татарские стрелы его товарищей рейтар! Да живо представил, как железный наконечник вонзается в его тело, рассекая плоть и разрывая внутренности… Не иначе от страха удар Семена, подскакавшего к степняку, был столь резок и страшен! Сабля перехватила и древко тугого, составного лука, прочного самого по себе – и дотянулась-таки до шеи ордынца, самым острием чиркнув по горлу…

Добрый удар – Митрофан остался бы доволен своим учеником!

Но едва сразив ворога, Семен только и успел вскинуть шамшир над головой! Какой там «скользящий блок» – едва-едва перекрылся, спасаясь от рухнувшей сверху сабли… А степняк – пятый татарин! – стремительно отвел клинок назад, чтобы тотчас рубануть слева…

Едва ли не в последний миг успел перекрыться Орлов. Ведомый воинскими инстинктами (проснувшейся «памятью казаков-пращуров»!), он изловчился подставить под удар клинок, вспомнив единственный покуда урок родича… А стоило степняку отвести саблю назад, для очередного удара, Семен поспешил рубануть сам – от левого плеча наискось, через основание шеи к ключице поганого!

Покуда тот открылся – пусть всего на мгновение, но все же открылся…

Вновь острой болью пронзило запястье – но невзирая на нее, Семен рванул шамшир на себя и вниз, с протягом… И захрипевший степняк (вполне молодой еще парень) завалился набок – а после рухнул наземь, неловко вывалившись из седла! Орлов же, покуда не успевший даже поверить, что сумел провести последний удар, оглянулся по сторонам. Рейтар предполагал, что раненый в плечо татарин обнаружится где-то сбоку или сзади, готовясь нанести коварный удар в спину иль под ребра!

Но татарин обнаружился уже в полусотне шагов от места короткой схватки – скачущий во весь опор в сторону ближайшего кочевья…

Семен хотел было послать свою лошадь вслед – но правую руку вдруг свело сильной судорогой; припав к холке степной кобылицы, Орлов молча перетерпел боль, не сумев даже бросить клинок в ножны! А когда судорога отпустила, подранок уже успел удалиться на расстояние, что рейтар никак не смог бы покрыть за время погони… Да тут с ним поравнялись и казаки:

- Ушел, ушел, гад!

- Упустил, тудыть тебя раскудыть!

- А ведь я говорил – неча гребца на коня сажать, да впереди дозора пускать!

Раздосадованные донцы хотели было и сами рвануть за беглецом – но Прохор, также следующий в головном дозоре, остановил их жестом руки. После чего характерник хоть и строго, но внимательно посмотрел на Семена, спокойно вопросив:

- Вестимо, татар от тебя сей курган скрыл? В последний миг разглядел поганых?

Орлов молча кивнул, обрадовавшись в душе, что Григорьев не наседает за упущенного подранка – но есаул тотчас добавил:

- Что же выходит, задремал в седле?

Вон оно как! Душу бывшего рейтара Прохор словно открытую книгу читает! В горле встал ком – стиснуло так, что нечем дышать стало … И тогда Семен, потупившись, просто кивнул головой:

- Понятно… У казаков за сон в дозоре бьют смертным боем – а могут и живота лишить. Ведаешь ли о том?

Семен, неспособный и слова вымолвить под пристальным взглядом дюжего, чернобородого казака, просто помотал головой из стороны в сторону. А есаул неожиданно добродушно усмехнулся:

- Вижу, что не врешь, что и вправду не знал. Выходит, и я сам не доглядел! Так что прощаю тебя, казак… На первый раз прощаю. Но учти, повторится такое – будет тебе худо, ой худо!

Прохор строго возвысил голос под конец речи – но Орлов, чье горло чудесным образом отпустило, тотчас выпалил:

- Не усну! Вот тебе Крест Святой, батька-есаул – больше не усну в дозоре!

Прохор только кивнул, принимая обещание Семена. Однако же тотчас возмутились прочие донцы – все кроме Митрофана, внимательно рассматривающего павших татар:

- Ежели такое прощать нерадивым дозорным, то вырежут нас на ночном привале, как слепых котят!

- Ты Прохор, горазд же прощать – а о нас подумал? Коли спустим такое, чем тогда сей «казак» нас еще удивит? Нежданной смертью от татарских сабель иль турецких ятаганов, нагрянувшей во сне?

Но характерник неожиданно мягко улыбнулся, разом обезоружив возмущенных казаков – а после все с той же улыбкой добавил:

- Говорю же, не знал новик наших обычаев, нашего закона. Но в бою показал себя лихо – вон, сколько поганых в одиночку побил! А ведь вперед кинулся, надеясь вас спасти от стрел татарских… Касаемо же беглеца – так что нам подранок? Ведь коли выживет, да приведет за собой татар, то ведь нам благо, а вовсе не беда!

Лица вольных воинов переменились, просветлели – в отличие от Семена, донцы поняли, куда клонит есаул. Зато Митрофан, поравнявшись с родичем, заговорщески подмигнул – после чего тихонько протянул с легкой улыбкой:

- Ну, ежели сам Григорьев тебя «казаком» величает, почитай, все для тебя устроено. Воистину быть тебе казаком, пусть и голутвенным – а я надеялся, что еще походишь у меня в товарищах, и землицы уговорю тебя распахать…

Не сразу вникший в слова родича, Орлов переспросил донца:

- Погоди, погоди. Не разумею, о чем ты говоришь? Но казак только повел плечами:

- Не бери в голову.

- Да нет же, объясни толком, о чем речь! Ведь ежели тебе помощь с землей нужна, так я завсегда…

Митрофан нехотя признался:

- Да не в помощи дело. На Дону казакам вообще запрещено землю пахать. Так что и зерно мы берем у турок добычей – или же с царским жалованием получаем. Ну или у купцов по случаю прикупим… Да все одно ведь его не хватает – но закон есть закон! Однако распространяется он именно на казаков – а вот крестьянам, сбегшим от помещиков с Руси иль с Речи Посполитой, никто не воспрещает землю пахать.

Немного помолчав, донец добавил:

- Однако и бывшие ратники, коих мы из неволи высвободили, не сразу становятся казаками. Нет, сперва они ходят младшими товарищами у природных донцов и должны проявить себя в бою – ежели вообще на Дону пожелают остаться… И вот пока был ты мой младший товарищ, а не ровня-казак, тебе также не воспрещалось землю пахать.

Судя по голосу, родич немало пригорюнился – а в конце речи своей махнул рукой:

- Впрочем, пустой разговор. Прохор свое слово при мужах сказал – да и ты проявил себя в бою! Но отныне на ус мотай: раз ты теперь казак, и снова уснешь в дозоре – так ведь действительно живота вмиг лишат.

Митрофан тронул пятками бока трофейного скакуна, коего в числе прочих донцы захватили еще у первого кочевья. А вот Орлов промедлил немного, словно пробуя на вкус свое новое положение и призвание…

Теперь он самый настоящий казак – вольный воин Христов! И хотя до того Семен думал, что уже стал казаком, как только присоединился к отряду донцов – однако теперь Орлов проникся моментом, прочувствовав все его величие и торжественность… И стало на душе его легко-легко – а сердце взыграло неожиданной радостью!

Теперь он донской казак!!!

Глава 20.

…- Идут татары! Идут!!!

Семен первым заметил вереницу степняков, петляющую промеж холмов. Впрочем, горстку казаков всего в две дюжины, татарский разъезд разглядел и того раньше – степняки оседлали соседнюю вершину, откуда им открылся отличный обзор... Орлов также завел свою кобылу по пологому склону холма едва ли не на самый его гребень, кое-где поросший невысокими соснами – но взгляд его был устремлен вниз. И только заметив крымчаков, он тотчас поспешил назад, старясь успеть упредить соратников… Мимоходом восхитившись стойким ароматом печеной на огне баранины.

- Сколько их?!

Первым подскочил Митрофан, оставленный Прохором головой дозора; тут же Семен замялся – он знал простой счет, но не мог ни разглядеть в точности всех татарских всадников, не сосчитать их. Впрочем, мгновение замешательства было кратким:

- Точно не скажу – но «змейка» поганых была не шибко длиннее и толще казацкой!

Прикинув в голове протяженность колонны крымчаков и немного подумав, родич осторожно предположил:

- Стало быть, сотни полторы-две…

Но тотчас махнул рукой:

- Да какая нам, в сущности, разница! В линию становись, пищали к бою готовь! Семен, смотри за лошадьми!

Казаки принялись сноровисто раскручивать пропитанные пороховым раствором, уже дымящиеся фитили к старым пищалям. Так последние лучше тлеют... В качестве же подставок донцы используют неизвестно где раздобытые ими «шведские перья»! Та же сошка, но один конец вилки ее венчает узкое и длинное копейное, аль граненое острие.

Хотя почему «неизвестно где раздобытые»? Донцы неплохо так успели повоевать со свеями в последней войне, отличись в морских боях и в высадках с гребных судов, действуя под началом Петра Ивановича Потемкина… Захватили они крепость Канцы в устье Невы, высадились на острове Котлин, построив там укрепления – и подле него же разбили флотилию свейских галер! Да и то – чем последние лучше турецких, где служат опытные, закаленные в боях моряки?! Вот и в схватке на Ладоге у Зеленецких островов, длившейся несколько дней (!), казаки да прочие русские ратники разбили свеев на воде!

Но как уже изрек некогда Митрофан – донцы учатся ратному искусству всю свою жизнь, перенимая у противников своих самое лучшее: у янычар умение сражаться строем и вести огонь залпами, ровными линиями, у татар – искусству верховой езды и конного боя, стрельбе из лука. Некогда прибывшие на Дон ушкуйники познакомили казаков со стругами и научили внезапным морским налетам – а свеи вот, поделились своим «пером». Пешему, конечно, бердыш сподручнее будет – но коли сел на коня, так перо свейское и перевозить легче, и как копьецом в ближнем бою им уколоть можно! А то и вовсе, сулицей метнуть во врага – ведь будет же толк, точно будет в умелых руках…

Большинство казаков, впрочем, вооружены облегченными кремневыми мушкетами - простые и безотказные, те уступают пищалям с фитильным замком лишь числом осечек; у последних их просто не бывает... Но более высокая скорострельность и меньший вес мушкетов завоевали признание донцов! Впрочем, именно казакам Митрофана выделили все имеющиеся в отряде Григорьева фитильные пищали.

Только Семен остался на коне - его тромблон хорош только в ближнем бою. Напряжённо вглядываясь в приближающихся татар, сперва сбивших шаг при виде построившихся казаков, Орлов с напряжением ждал, что вот-вот полетят навесом степняцкие стрелы... Что пусть даже на излете, потеряв силу, они густо обрушатся на казаков! Боялся он также и того, что татары могут просто развернуть лошадей, возвращаясь на стойбища - и откочуют на полуночь иль к турецким крепостям со всем добром, перебив мешающий бежать христианский полон... Наконец, опасался молодой казак, что малочисленность донцов насторожит поганых - и тогда они спешатся, и уже точно вступят в перестрелку большим отрядом лучников, давя казаков ливнем стрел и частотой слитных залпов!

Ничего этого, впрочем, не случилось. Татары сбили шаг лишь на мгновение - но тотчас заверещав, рванули вперёд густой лавой, спеша сократить расстояние до донцов... А там смять их, стоптать, не дать успеть бежать конным порядком! Малочисленность урусов, как кажется, их вовсе не смутила - скорее наоборот подбодрила! Впрочем, на самом деле тому виной были именно дозоры крымчаков. Не разглядев с высоты холма иные силы казаков, кроме как трех десятков вольных воинов, ожидающих полной готовности двух запеченых на вертеле бараньих тушек, они приняли их за передовой отряд. В чем, в общем-то, не сильно и ошиблись...

Остались верны конные степные лучники и своему любимому приему – прицельному прямому выстрелу, совершенно игнорируя навесной бой из луков на скаку! Нет, несколько стрел все же взметнулись в небо над головами поганых – но описав высокую дугу, те бессильно рухнули наземь в нескольких шагах от казачьей линии… Однако же большинство татар приготовились разить наверняка, всего с нескольких десятков шагов.

Митрофан, впрочем, такой возможности ворогу не предоставил – и, как только крымчаки приблизились на полсотни саженей, отрывисто воскликнул:

- По лошадям – бей!!!

Тотчас основательно грохнул слитный, дружный залп казаков! И хотя последних не столь много, но стрельба по татарским лошадям принесла свой результат – закричали раненые животные, с разбега полетев наземь вместе с наездниками… Не везде успевшими вовремя отскочить в сторону или сгруппироваться в падении! Но самое главное – степная лава замедлила свой бег, объезжая павших соратников в относительно узости прохода промеж двух холмов.

- Натягивай!

Митрофан махнул рукой – и пара казаков быстро натянули пеньковую веревку, скрытую до того пучками пожухлой, сорванной ранее травы. Сама веревка была крепко привязана к двум длинным кольям с обоих концов; ямки же под колья донцы выкопали заранее. И теперь, покуда пороховой дым скрыл их, казачки сноровисто загнали клинья в ямки, словно в пары – скрыв их на добрые две трети… В итоге же веревка протянулась над землей совсем невысоко, всего на пяток вершков – конному на скаку не заметить!

- По коням братцы, по коням! Уходим!!!

Бараньи тушки донцы разделили заранее – теперь же казачки все как один ласточкой взлетели в седла, спеша бежать от татарской погони! Но Семен, чья дробовая пищаль еще не была разряжена, немного выждал, готовясь прикрыть отход соратников; однако, как только дым сгоревшего пороха развеялся, Орлов разглядел крымчаков еще в полсотни шагов от себя… И недолго думая, завернул татарскую кобылу, спеша бежать – бежать от летящих в спину татарских срезней!

- Пошла родимая, пошла!

«Родимая», однако, не спешила набирать ход – как видно, устав возить наездника в течение всего жаркого дня. Сцепив зубы, Семен потянулся к трофейной плети – и впервые за всю жизнь обрушил хлесткий удар ее на конский круп! Отчаянно заржала татарская кобыла, рванув вперед – хотя Орлову сперва подумалось, что животина попытается его сбросить… Нет, не сбросила, ускорилась одним рывком – так, что с легкостью догнала и перегнала замыкающих куцый отряд казаков!

- Прости родимая, прости! Выручай, выручай только скорее…

Впрочем, спустя всего несколько мгновений за спиной раздалось отчаянное ржание! Как и предполагал Прохор, предложивший натянуть веревку над землей при приближении татар, степняки ее не заметили… Так что самые быстрые и ушлые полетели наземь вместе с набравшими ход скакунами, ломая руки иль расшибая головы в падении!

Естественно, погоня замедлилась – но очередная выдумка казачков не насторожила татар, а наоборот, утвердила в желании нагнать и перебить! Во-первых, из-за обиды и желания отомстить ушлым донцам… Ну, а во-вторых – кто будет задерживать погоню, коли хочет завести в засаду?

И потому, обогнув завал из полетевших наземь людей и животных, крымчаки с еще большей яростью и стремлением поквитаться, погнались за казаками! Но ведь если сами степняки, по слухам, учатся держаться верхом еще раньше, чем начинают ходить, то донцы в умении конной езды крымчакам пока что уступают… Слишком долго они были морскими иль речными налетчиками, внезапно нападая на татарские кочевья – или же атакуя поганых из засад, когда те возвращались с набега на Русь с полоном. Собственные же временные поселения казаки прятали в плавнях иль на донских островах… Укрепляя их лишь невысокими изгородями да небольшими сторожевыми вышками.

От того-то и шел извечный казачий запрет на распашку плодородного чернозема и пойменных лугов – ведь по ним же татары и узнали бы о близости поселений вольных воинов! Впрочем, ныне все больше крепких городков встает на Дону, обнесенных валами, усиленных пушечными нарядами – да и внутри их высятся уже крепкие срубы, а не темные полуземлянки иль трофейные шатры… Да и на пахоту крестьян старшина сквозь пальцы смотрит.

И также все чаще казаки отбивают у ногайцев иль кубанских татар конские табуны, взращивая собственную конницу… Но все одно ведь привычнее донцам действовать на стругах иль в пешем строю!

Вот и теперь татары медленно, но верно сокращают расстояние до казаков, подбираясь к ним на прямой выстрел из тугих составных луков… А сам Семен столь явственно представил, как впивается ему в спину вострая татарская стрела, что словно испытал от того настоящую боль! И только обернувшись назад, он воочию убедился, что из спины покуда не торчит оперенный наконечник…

Но вот улепетывающие от степняков казаки обогнули пологий спуск холма, сильно завернув влево – к неглубокой, но протяженной промоине, образованной не иначе как сточными водами. А по правую руку показалась уже степная рощица-колок – не очень густая правда, но все же тень ее дает надежное укрытие от палящих даже к вечеру солнечных лучей! Впрочем, сам холм, что обогнули улепетывающие от татар донцы, уже скрыл вершиной клонящееся к закату солнце – и у подножия его, со стороны промоины, также легла спасательная тень… Не потому ли и трава здесь не столь пожухлая – да и растет гуще?!

Вновь обернулся назад Семен, со страхом взирая на татар, уже натянувших тугие луки. Все, конец?! Промелькнула было отчаянная мысль выхватить из колчана дробовую пищаль, да пальнуть назад! Даже если картечь и не достанет ворога за сорок с лишним шагов, все одно ведь напугает татар – а облачко дыма скроет Орлова на несколько кратких мгновений, что все же могут спасти его жизнь! Вновь хлестнув завизжавшую, и явно теряющую силы кобылу плетью, молодой казак потянулся было к тромблону… Но тут со стороны промоины раздался вдруг отчаянный клич:

- Давай!

И тотчас разом поднялись из укрытия с полсотни казаков – словно из-под земли выросли они подобно былинным богатырям, разом вскинув уже заряженные кремневые мушкеты!

- Пали-и-и-и!

Раз! Оглушительно грохнул залпа – и десятки татар, скачущих вдоль промоины да подставившихся казакам левым боком, полетели на землю! Еще бы – ведь донцы разрядили свои пищали буквально в упор…

- Меня-я-яй!

Два! И казаки, бросив на землю разряженные мушкеты, подхватили парные, оставленные им товарищами – и также готовые к бою! Полетели было татарские стрелы в ответ – но из-за порохового облака крымчаки бьют неприцельно…

- Пали-и-и-и!

Три! Грохнул второй залп донцов, сметая степных всадников, не успевших завернуть лошадей – и вылетевших под удар из засады! Вновь летят поганые наземь, вновь отчаянно визжат раненые животные… И тут же со стороны рощи послышался хищный молодецкий посвист! До поры скрывшись в тени деревьев (отчего увлеченные погоней татары не заметили противника), из колока на Божий свет вырвались с полсотни донцов, ведомых Прохором!

И устремились они на потерявших ход, сгрудившихся напротив промоины татар с яростными кличами:

- С нами Бог!!!

- Ура-а-а-азь!!!

- Бей!

- Не боись!

Татарам же все-таки хватило смелости завернуть лошадей к новой опасности – при этом ряды их огласил нестройный крик:

- Алла!

Донцы не растерялись, атакуя, по всей видимости, все еще превосходящего числом врага – и отчаянно завопили в ответ:

- Иисус!!!

Когда же расстояние до ворога сократилось всего до нескольких шагов, казачьи всадники буквально в упор разрядили все имеющиеся у них пистоли! И степь да местные холмы вновь огласил пусть уже нестройный, но все такой же устрашающий, громогласный залп… И словно бы этого было мало, взмахнул саблей Митрофан, заворачивая назад трофейного коня – призывая «беглецов» следовать за собой:

- В бой! Вертаемся в сечу!

Растянувшийся прерывистой линией отряд начал спешно заворачивать – и скачущий едва ли не в самом хвосте его Семен вдруг оказался в числе первых, вновь полетевших на татар! Но возвращения «беглецов» крымчаки не заметили – смешавшись после двух залпов в упор, они развернулись лицом к казакам Прохора, обратив все свое внимание на есаула и его всадников… Характерник же ворвался в ряды поганых, лихо закрутив сверкнувшую на солнце саблю, разрезая в воздухе восьмерки – и столь же легко разя людскую плоть! Так что новую опасность крымчаки откровенно проглядели – и вскинули луки, когда до Орлова и прочих донцов осталось всего несколько шагов…

Но опережая татар, Семен нажал на спуск, разрядив дробовую пищаль как ей и полагается – в упор, всего с нескольких шагов.

А после, бросив тромблон в колчан-«ольстру», он поспешил рвануть саблю из ножен – уже самым нутром прочуяв, что у татар не осталось ни единого шанса победить! И даже уцелеть... Впервые в жизни Орлов стал свидетелем казачьей хитрости – излюбленного ими «вентеря». В сущности же, столь привычного степнякам ложного отступления – вот только донцы развили его за счет порохового оружия…

И пусть этот бой никак не мог переплюнуть, и уж тем более отменить татарской засады под Конотопом, жертвой которого стал Семен. Но, летя на очередного татарина, отведя рукоять сабли к левому плечу – и приготовив столь понравившийся ему рубящий от себя удар! – молодой казак вдруг понял, что «должок» за себя он уже точно вернул поганым.

- С нами Бог!!!

...Казачья засада на татар стала последней серьёзной схваткой с крымчаками. Большинство степняков ушли с ханом на Малороссию, помогать ляхам в борьбе с царской ратью и запорожцами. А в "вентерь", под разящие в упор залпы казаков попали воины, собранные сразу с нескольких кочевий!

Так что разорить не менее десятка крымских стойбищ донцам не составило особого труда. Но в тоже время гибель татар спасла множество русских полоняников - ибо уцелевшие степняки не посмели их убить из-за угрозы казачьей мести и ответной расправы над семьями! Так что сотню другую мужиков да баб, не считая взятых с собой детей, казаки распределили по стругам иль челнам, что к стругам были привязаны...

Семён счастливо пережил последнюю схватку, срубив в сече ещё одного татарина. Про оплошность его в дозоре на радостях позабыли - и отмеченный есаулом казак прочно влился в общество донцов; Митрофан так и вовсе стал его закадачным другом.

В тоже время Петро и Орлов ожидаемо отдалились - ведь черкасы сразу же решили, что подадутся на Сечь, в родные места! Да и кто мог им запретить? На Левобережье Днепра князь Ромодановский и гетман Яким Сомко отражали налеты татар да удары ляхов - и помощь опытных ратников им была ой как нужна! Так что когда казаки грузились на струги да челны, покидая не такой уж и страшный, как оказалось, крымский берег, Семён знал - час окончательного расставания с товарищем по несчастью все ближе...

Знал Семён и другое - он вновь вернётся в Крым за христианскими невольниками, томящимися в басурманском полоне.

Обязательно вернётся за ними!

Глава 21.

...- Суши весла! Весла суши!!!

- Нас на камни несет, Митрофан! Нужно выгребать!

- Весла сломаем!!!

В подтверждение слов бывалого казака, по левому борту с оглушительным хрустом сломались три весла разом. А следом послышался треск дерева на корме... С ужасом оглянувшись назад, Семен полагал увидеть брешь – и стремительно заливающую струг воду. Но увидел лишь кормчего, Никиту Бондаря, соляным столбом замершего с обломком рулевого весла в руках…

Да очередная порция соленых брызг хлестнула Орлова по лицу.

У Арбатской стрелки жесточайший шторм встретил казачьи струги, следующие с освобожденным полоном и добрым татарским дуваном. Ревущее, потемневшее едва ли не до черноты море словно великанская рука разбросало суда донцов в разные стороны – с пугающей легкостью подхватив семь из них, и погнав к берегу!

И вот теперь струг Орловых, потеряв рулевое весло, уже не способен бороться со стихией – ныне он оказался в полной ее власти…

Или нет?! Во весь рост поднялся над казаками есаул, могучую фигуру которого не мог поколебать ни сильный ветер, ни страшная качка. В блеске молнии Семен увидел перекошенное лицо Прохора с насквозь мокрой бородой – и яростно сверкающими глазами:

- Молитесь! Молитесь, греховодники – нешто я один за вас должен Бога просить, за душу ваши пропащие?! Где двое собрались во имя Его, там и Он посреди них! Молитесь – вместе со мной молитесь, и Господь пребудет с нами, и выведет нас из шторма, как апостолов своих! Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое…

- Да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…

Казаки нестройным поначалу хором подхватили молитву – но голоса их стали крепчать с каждым произнесенным словом. Повторял ее вслед за всеми и Семен – впрочем, он и до того пытался молиться; безрезультатно. Торопливая мольба его прерывалась при каждом крике, при каждом сильном толчке воды – а известные с детства слова путались и мешались что в голове, что на губах молодого казака… В конце концов, он просто замолчал – столь чудовищной ему показалась мощь и величие стихии, что он потерял всякую надежду!

С ужасом – и каким-то даже восхищением перед разбушевавшимся морем, что вот-вот уже должно было забрать его жизнь…

Но пример характерника, напомнившего всем Евангельские истории об Иисусе Христе, неизменно выручавшем своих учеников во время штормов, укрепил сердце не только Орлова - но и многих других смалодушничавших казаков. Более того: слова есаула о Боге, находящимся среди хотя бы двух молящихся Ему, молящихся с искренней верой и открытым Господу сердцем – эти слова зажгли в воинах Христовых поутихшее было пламя их веры. Ведь ежели сам Спаситель среди них – то неужто не выручит, не защитит казаков?! И при мысли о том, что Господь стоит подле них, видит их страдания и слышит их мысли, что пребывает с ними на одном струге прямо сейчас! При этой мысли у большинства казаков отступил страх – а на смену ему пришло чувство вины перед Богом за малодушие и маловерие… Отчего молитва их набирала силу с каждым произнесенным вслух словом!

Более того – когда «Отче наш» поплыло над морем со струга Григорьева, звеня все сильнее так, что отглас ее докатился сквозь рев моря до соседних казачьих судов, на них также запели молитву… А затем и на кораблях уже их соседей, подхваченная, словно по цепочке.

В эти страшные мгновения бедствия струг Прохора стал словно бы маяком – вернее сказать, огоньком лампады, что зажегся от пламени христианских душ. И этот огонек повел за собой всех казаков, чья судьба должна была уже вот-вот решиться…

Неисповедимы пути Господни – а постичь Божий промысел человеку не дано. Он может лишь пытаться понять и как-то для себя объяснить случившиеся события, найти ответ в своих поступках иль поступках окружающих его людей… Вот и теперь Семен не мог наверняка знать, избавит ли Спаситель их от кончины в пучинах морских – иль казаки сделали достаточно для того, чтобы войти в Царство Небесное, а дальнейший их земной путь лишь завернет донцов в сторону. Отчего Господь и решил забрать их уже сейчас, до естественного окончания краткого, как миг, земного пути… Однако же страх, терзавший сердце молодого казака, отступил – а на смену ему пришла твердая уверенность, что так или иначе, все будет хорошо.

- Все весла на левый борт! По моей команде гребцы – опускаем весла в воду, и сразу толчок!

Прохор все также прямо стоял на носу струга, словно врос в корабль – пристально смотря вперед, на стремительно приближающиеся скалы, к коим и несет его судно! Голос его звучал спокойно, успокаивая и казаков – но, обернувшись назад на краткое мгновение, он зычно воскликнул:

- На корме! Подтяните канат с челном, да поскорее!

То, что тот самый канат, связывающий струг и челн с освобожденными невольниками, прежде всего женщинами и детьми, все еще держал их, было чудом само по себе… Как и то, что крохотное суденышко не затопило, попутно смыв всех полоняников! Но только казаки вцепились в канат, рванув челн на себя, как есаул закричал:

- Весла на воду! Ррра-а-аз!!!

Семен послушно опустил свое весло на воду одновременно с Митрофаном и прочими казаками – и только почуял сопротивление воды, как тотчас рванул его вперед, мощным гребком!

Этот рывок, впрочем, дался Орлову очень тяжело – чтобы противостоять сопротивлению волн, пришлось напрячь все силы; жилы вздулись не только на руках, но даже на лбу молодого казака! И тотчас послышался оглушительный треск – сломало не только собственное весло Семена, но и весла товарищей…

Мерзкий страх вновь вернулся в сердце – но лишь на краткое мгновение. Проведя многие месяцы на турецкой галере, Орлов вдруг понял, что и одного отчаянного рывка казаков хватило, чтобы уйти в сторону от скопления камней, где струг неминуемо разбило бы! Теперь волны подхватили оба связанных промеж собой судна, стремительно потащив их к песчаному берегу… К песчаному берегу, а вовсе не к груде валунов посреди воды, о кои казаков разбило бы вместе со стругом!

А кого не разбило, так унесло бы в открытое море…

Все еще напряженно вглядывающийся вперед Семен считал удары сердца прежде, чем корабль их воткнется в песок; но вот над стругом вновь раздался глас резко севшего Прохора, вцепившегося в собственную гребную скамью:

- Держитесь! Сейчас будет…

Глас его перебил сильнейший толчок – от которого Орлова, несмотря на все его попытки удержаться (а ведь воспитанный тяжелым крестьянским трудом парень никогда не жаловался на недостаток силы!) бросило вперед, на спину Митрофана… Оба они оказались под гребной скамьей родича – и тотчас сзади послышался отчаянный, звонкий от страха крик:

- Доченька! Олеся!!!

И было в нем столько беспросветного материнского отчаяния и боли за родимое чадо, что Семен, во время шторма позабывший все и вся, тотчас вспомнил про обет. Заодно живо представив себе, каково это потерять ребенка в самом шаге от спасения, когда уже днище челна заскользило по песку…

Но видно ребенок именно от толчка и полетел за борт, не удержавшись в объятьях матери.

- Господи спаси!

Уже не задумываясь о собственном риске, Орлов вскочил на ноги и кинулся к корме струга, все еще пребывающей в воде. Чудесное спасение казаков так укрепило его веру, что он нисколько не сомневался в том, что сумеет выручить и ребенка! Лишь бы только чуть-чуть поторопиться…

Прыжок!

И вот уже исполнилась давняя мечта Орлова: он с головой окунулся в неожиданно холодное море… Впрочем, дно у берега оказалось совсем неглубоким, едва ли по пояс – просто казак плюхнулся на спину, не удержавшись на ногах! Однако отходящее от берега «отбойное» течение с такой силой потащила парня в море, что он никак не смог удержаться, отчаянно барахтаясь в соленой и столь невкусной морской воде; конечно, он тотчас хлебнул… И тут же встречная волна высотой едва ли не в сажень накрыла Семена, погрузив его в свою толщу! Да неудержимо потянула назад к берегу...

Причём головы казака коснулся какой-то твёрдый предмет.

Орлов инстинктивно схватился за него, подумав, что это какая палка, обломок весла – но пальцы его сомкнулись на девичьей лодыжке! И окрыленный догадкой, он потянул ее за собой, пока спину его не протащило по песку – и тотчас Семён вскочил на ноги, рванув вверх и драгоценную свою ношу, и подхватив свободной рукой девицу… Вовсе не ребенка, а именно девушку лет четырнадцати, не иначе!

Но думать о том, кого он сейчас спасает, Орлов уже не мог – он просто рванул вперед что есть мочи, изо всех сил пытаясь побороть сопротивление тягуна, он бежал – и упал… Но после опять вскочил – и отчаянным рывком выбрался на берег прежде, чем в спину ударила бы новая волна! Волна, что вновь свалила бы казака - и вновь потянула бы его в море...

Пробежав для верности ещё с десяток шагов, Семен от бессилия рухнул на песок; рухнула на земную твердь и отчаянно кашляющая девчонка. Едва отдышавшись, Орлов с затаенным страхом переспросил:

- Олеся?

- Д-да…

- Господи, слава тебе!

Семену хватило сил лишь перевернуться на спину да широко перекреститься, благодаря Господа за спасение... И его самого - и вывалившейся за борт девчонки, и всех казаков да полоняников с их струга да челна.

А сбоку меж тем, раздался отчаянный клич Прохора:

- Порох спасайте! Без пороха пропадем!!!

…Налетевшая ближе к вечеру буря гремела всю ночь – и лишь к рассвету на море стало тише, да пошел мелкий дождь. Закончившийся, впрочем, едва ли не с первыми лучами солнца...

Но обессиленные люди не могли даже толком встать с песка, вымотанные не только собственным спасением и спасением терпящих бедствие – но также и сохранением столь ценного теперь пороха. А заодно и пищалей с клинками, и остатков еще не смытой в море провизии… Прихваченной донцами вяленой рыбы – да бастурмы и конской колбасы-казы, захваченной трофеями у татар.

То, что спаслось большинство казаков с каждого из семи стругов, разбившихся о берег (как и большинство полоняников с челнов) – так это было настоящим чудом! Не иначе Господь решил закалить своих воинов новым испытанием – и через характерника разбудил в сердцах засомневавшихся казаков куда более стойкое пламя веры, чем горело до того в их душах… Впрочем, это объяснение для самого себя нашел Семен Орлов – а как было на самом деле? Так ведь пути Господни неисповедимы…

Однако же стоило уцелевшим объединиться в одну группу, как тотчас разгорелся жаркий спор:

- На Сечь нужно уходить! На Сечь! Всем найдется место, братам-донцам запорожцы завсегда рады!

- Любо! Любо! От татарского берега до Запорожья всяко ближе будет, чем до Дона и Черкасска!

Петро и его черкасов также выкинуло на берег; кажется, из числа земляков товарища по несчастью никто в море не сгинул. Сам запорожец возгорел добраться до родных мест как можно скорее – благо, и расстояние-то "плевое"! По крайней мере, от полуночного берега Сурожского моря до Сечи действительно ближе, чем до низовий Дона… И ведь некоторые донцы поддержали глас Петра – как видно, бывавшие в Малороссии и уже дравшиеся с ляхами.

Но при этом не отягощенные семьями в донских городках...

Собственно, и сам Орлов был бы не против вернуться к месту старой службы – хотя и тяготился мыслью, что может вновь угодить в солдаты… Нет, царская служба была ему не в тягость – но все же рейтар, пусть он даже и из детей боярских, все одно ведь подневолен! Другое дело донцы – чей промысел был куда ближе сердцу Семена, почувствовавшего себя настоящим казаком.

Тем более, что с Вольного Дона данный Господу обет куда проще исполнить, чем пребывая в рейтарском полку…

Но если Семен все одно был готов согласиться с предложением старого товарища, то Митрофан и подобные ему семейные казаки уперлись рогом:

- Нам на Сечи делать нечего! У нас у каждого семьи по донским городкам – а кто ближних убережет, когда татары в ответ ударят?! Мы вам свободу от полона даровали – так и что правда наша! А ежели что – черкасов никто не держит, сами добирайтесь до Сечи!

Петро и ближники его оказались в меньшинстве – но запорожец так просто не сдался:

- Ну и пусть, ну и пойдем! Порох разделим…

- Никто порох делить не будет.

Не сразу Прохор встал между спорщиками, сперва послушав грызню казаков. Но когда встал, заговорил вроде негромко, но зычно – так, что поутихшие спорщики невольно вняли его словам.

- И расходиться нам глупо. Прежде всего потому, что сухого пороха кот наплакал. Да кроме того, крымская орда сейчас вся в Поднепровье – пойдем на Сечь, так вскоре уже попадемся на глаза татарскому дозору. Тогда налетят поганые такой силой, что не отобьемся – и хорошо, если сразу сгинем в бою… А ежели вновь полон?

Осекся Петро, уже готовящийся сказать что-то супротив есаула. В глазах его плеснулся дикий, животный ужас – и одновременно с тем заголосили бабы и детки, только-только вызволенные из неволи! Их тягучий, протяжный вой поумерил пыл черкасов – и тогда Григорьев подвел спору окончательную черту:

- Пойдем в Черкасск все вместе – у нас каждый казак на счету. За всех, кого мы вызволили в Крыму иль на турецкой галере, пролита кровь донцов – так что и первое слово теперь за нами… А зимой, стало быть, вернетесь вы на Сечь – татары-то редко зимой в набег ходят.

Петро поджал губы – но спорить не стал, лишь кратко вымолвив:

- Любо.

Есаул согласно кивнул головой – как равному кивнул, ответив искренне, с душой:

- Спаси тебя Господь за светлую голову!

После чего, не дав спорщикам разойтись, быстро добавил:

- Ну, а коли всем миром идем в Черкасск, потребно также выбрать на круге походного атамана. Кто кого предложит…

Первым закричал Митрофан:

- И предлагать нечего! Ты есаул, характерник – во тьме сквозь шторм вывел нас к берегу, обогнув скалы. А уж при свете солнца до по суше к Черкасску точно проведешь! Тебе, Прохор, и быть атаманом!

- Любо! Прохора в атаманы!

- Любо!!!

Семен кричал вместе со всеми. И клич большинства донцов да примкнувших к ним черкасов заглушил робкие попытки отдельных ватаг выкрикнуть имя своего головы… Тогда чуть даже повеселевший с лица Григорьев вскинул руку, призывая казаков смолкнуть – после чего заговорил:

- Стало быть, так, братья. Еды осталось у нас немного, оружия и пороха – также. Значит, весь запас солонины да рыбы делим так – казакам единую долю, полоняникам половинную, включая и долю на детей. Идти нам примерно седьмицу – а значит все, что получите, разделите на семь частей равных... И не смейте есть больше одной седьмой доли в день! Голодными вы быстро выбьетесь из сил – а тащить ослабших на плечах мы не сможем; итак раненые будут, коли с татарвой повстречаемся!

Кто-то из баб-полонянок попыталась было разинуть рот, чтобы возмутиться половинной долей – но на нее тотчас зашипели свои. У кого ум есть, те понимают, что казакам не только с полоном шагать бок о бок – но и защищать недавних невольников до самого Черкасска…

- Оружие также разделим. Кремневые пищали лучшим стрелкам, им же пороха хотя бы на двенадцать зарядцев. Остальные берут в руки уцелевшие сабельки иль перья свейские – ими сподручней отбиваться от конных в ближнем бою...

И это предложение не вызвало никаких вопросов. Однако после следующего казаки загудели со всех сторон:

- Уцелевший дуван оставляем здесь! Злато иль серебро, иль каменья, что захватили – их все одно немного – отдадим в жертву на строительство собора в Черкасске.

- Нет! Наша доля!

- Дуван обещали разделить!

Впрочем, закричали вслух лишь самые жадные да глупые – и на сей раз Прохор рявкнул так зычно, что недовольные тотчас затихли:

- Вы что кричите, дурни?! Забыли, Кто вас спас этой ночью, в шторм?! Кому мы жизнью и спасение своим обязаны - забыли?! Так я напомню! Своей рукой напомню!!!

Григорьев для наглядности вскинул увесистый кулак, чтобы все его разглядели – после чего уже спокойнее подвёл черту:

- Кому хабар дороже жизни и свободы, те могут остаться здесь, на бережку - дожидаясь татар. А я, атаман походный, своим казакам не дозволю терять силы под весом рухляди басурманской да всякого барахла!

Глава 22.

Казаки и отбитый у татар ясырь второй день шли полуночным берегом Сурожского моря. Или, как его ещё теперь называют, Азовского... Слева степь, иногда небольшие лесные участки, солончаки - справа же кажущаяся бескрайней водная гладь с желтоватого цвета водой. По сравнению с Крымом, солнце жарило не так страшно - то ли сказывалась близость моря, то ли осень начала входить в силу даже здесь, на полуденной стороне.

В любом случае, Семён был страшно рад тому, что солнце не изжигало русичей, а лишь мягко согревало...

Несмотря на присутствие даже маленьких детей, казаки шли неплохо. Сказывалось как отсутствие лишнего хабара (прав, прав был атаман, что приказал его бросить!), так и значительных запасов снаряжения и провизии. Впрочем, последнее было довольно сомнительным удобством... Как бы то ни было, налегке казакам было проще брать на руки малых деток и идти с ними столько, сколько было возможно, чтобы не сбить шага. После менялись - вот и теперь Семён, чья спина уже не разгибалась, а руки буквально онемели от носимой им тяжести, передал на деле-то лёгкую девчушку лет шести Митрофану, с улыбкой принявшего столь драгоценную ношу.

Большеглазая девочка с застенчивой, по-детски милой улыбкой пошла на ручки к чуть рыжеватому казаку. Она была одной из тех деток, кто выбивались из сил по дороге, но ещё могли идти сами после отдыха на руках казаков. Иное дело трехлетки - идти-то могут, да что толку?! Все одно же за взрослыми им не поспеть, как бы не старались...

- Мы когда прибудем в Черкасск, Алёнка, ты ко мне в гости обязательно приходи! У меня жену Еленой покрестили, а кличу я её Алёной, как и тебя... Так моя Аленка такие барсучки печет с нардеком, м-м-м... Пальчики оближешь!

Девочка от восторга аж захлопала в ладоши, радостно запищав:

- Хочу, хочу, хочу!

На что оступившийся и едва не рухнувший наземь Митрофан (Семён успел придержать родича) сдавленно охнул:

- Ты меня лучше обними, Алён, и назад не отклоняйся - так все же легче тебя нести...

Испуганная девочка крошечным бельчонком прижалась к груди казака, вызвав у обоих Орловых добродушные улыбки - после чего Семён воровато оглянулся в сторону ясыря.

Как там его "беглянка"?

"Беглянкой" молодой казак про себя величал спасенную им девушку, едва не "сбегшую" в открытое море! Дочь татарина и русской пленницы, она единственная из всех "тумок" пошла за мамой в возрасте невесты... Ведь до недавнего Соборного уложения на селе могли отдать девочку замуж и в тринадцать лет! Правда, Соборное уложение запретило браки до пятнадцати - но все одно четырнадцать Олесиных весен считались на селе возрастом невесты, к коей уже можно посвататься.

И тем удивительнее, что Олеся не была продана татарами в гарем какого вельможи, что не стала женой-наложницей кого-то из крымчаков. Рослая даже для своего возраста, она практически догнала мать - а рослому Орлову достигала плеча... Гибкий стан девицы скрывали шаровары и татарская накидка - но копну длинных и чёрных как смоль, волос, затянутых в две тугие косицы, спрятать было уже невозможно.

Но более всего Семёна зачаровало лицо девушки - изящно изогнутые вразлет брови (словно крылья какой птицы!) и по-татарским раскосые карие глаза... Но тут же чуть пухловатый славянский нос - и также пухлые малиновые губы, коих не бывает у татарок! Или Орлов думает, что не бывает... В любом случае "беглянка" его, как кажется, вобрала в себя лучшее от обоих народов - и невольно притягивала взгляд молодого казака.

Вновь и вновь притягивала...

Впрочем, сам Семён оправдывал свое пристальное, не очень-то и скромное внимание тем, что переживал за спасенную им девушку. Но оборачиваясь порой назад, он встречал и её взгляд - внимательный, изучающий... А ещё, как самому Орлову показалось, в глазах девушки промелькнул живой интерес к казаку. Беглянка, впрочем, тут же отводила очи, но... Их взгляды однозначно скрещивались, пусть даже на краткое мгновение - и вели свой безмолвный разговор.

Отчего Семён, по совести сказать, совсем растерялся... Ведь дав свой обет и замыслив уйти на Дон, в вольные казаки, он ни мгновения не помышлял о женитьба иль детях, хозяйстве! А ведь поди же - ранила Олеся его сердце, зачаровала своей красотой, снилась прошедшей ночью...

Что делать-то?!

Впрочем, что делать Орлов как раз знал - сперва стоило дойти до Черкасска живыми, довести полон, не попасться в лапы татар. Пока донцы в походе, все ещё действовал строгий запрет на связь с женщинами - и все без исключения полоняницы спали отдельно... Как, впрочем, и шли - в центре отряда окружающих их защитным кругом казаков.

Следовательно, никакой угрозы со стороны иных мужей его беглянке быть не могло - даже если кто и положил на неё глаз. Ну, а в Черкасске... А в Черкасске Семена ни кола, ни двора. Хорошо, если Митрофан позволит пожить у себя, перебедовать зиму! Хорош же будет жених - нищ и гол, как сокол...

С другой стороны, он же спас её, отбил у моря. Разве это ничего не значит?! Ладно, что о том думать... Пустит к себе Митрофан товарища на первое время - а уж к следующей весне поставит свой сруб Семён, там и посватается. Да и до того можно хотя бы сговориться!

Ну, а не захочет Олеська замуж за него идти, иль ветрена окажется, приняв сватовство кого из казаков - ну так и что? Как там в поговорке - баба с воза, кобыле легче?

Семён грустно усмехнулся, отвернувшись от беглянки, бодро шедшей наравне с прочим ясырем. На краткое мгновение, правда, промелькнула глупая мысль - если бы Олеська подвернула бы ногу и не смогла идти, как было бы здорово нести её на руках! Промелькнула и пропала - ну, шагов двести, может даже триста, а то и все четыреста (!) он её пронесёт. Ну а дальше-то что?! Нет, пусть сама идёт - будет на то Божья воля, заключит беглянку в объятьях.

Да без всяких хитростей и уловок - а как законный муж!

Отвернувшись, Семён раздражённо поправил перевязь с единственным полным зарядцем, да пулевым дробом на один выстрел. Сам тромблон Орлов также изловчился прикрепить к перевязи, на рейтарский манер - благо, что дробовая пищаль его размерами весьма схожа с кавалерийским карабином! Иное дело казаки с кремневым мушкетами - последние несут свое оружие на плече. И как бы ни был кремневый мушкет легок, ноша на марше выходит совсем немалой... С другой стороны, "стрельцы" не участвуют в переноске детей - как, впрочем, и "копейщики" со шведскими перьями.

Прохор разрешил Орлову оставить при себе дробовую пищаль - но пороха и пуль выделил на единственный выстрел. Всё одно ведь стрелять из тромблона накоротке - а если конные татары подберутся на столь близкое расстояние к казакам, то и пальнуть получится всего разок! Второй раз пищали перезарядить не успеешь, придётся рубиться...

Вот сабля у Семена осталась - в отличие от кинжала, смытого морем. У Митрофана всего оружия также сабелька - родич хоть и опытный казак, но в числе ловчих, способных попасть в дичь даже на слух, никогда не ходил. А уцелевшие исправные мушкеты Прохор повелел отдать именно лучшим стрелкам... Какое-то время родичи шли молча - но когда вышли к очередному солончаку, открывшемуся у самого берега (не иначе как море за лето отступило, чуть обмелев), Семён не удержался от замечания:

- Второй день идём, а вокруг - ни души! Что же выходит - никто здесь и не живёт?

Митрофан, как видно обрадованный возможностью отвлечься и поговорить, бойко ответил:

- Здесь земли ногайцев - но когда большинство воинов их уходят в набег с ханом, стойбища откочевывают подальше от моря. Вдруг казаки? От устья Дона до здешнего берега куда ближе, чем до Каффы! Да и чабаны скот иль лошадей к морю не водят, водопоев здесь нет - а животина, коли что напутает и в воду бросится, так может и сгинуть...

Чуть переведя дух (все же ноша Митрофана уже не кажется ему столь лёгкой, пять сотен шагов позади!), родич продолжил:

- Однако у ногайцев есть свои рыбаки, балыкчы. И хотя самое время рыбной ловли у них начинается позднее, на листопад - да все одно ведь можем повстречать рыбаков... Конечно, ежели те уйти не успеют, мы разживемся свежей рыбки! Но коли успеют - то уже нам встречать непрошенных гостей...

Родич не подрасчитал, все же сбил дыхание, натужно выдавив последние слова. Семён жестом предложил ему забрать ребёнка, хоть спина его болезненно ныла - но Митрофан отрицательно мотнул головой.

Дальше шли молча - какое-то время. Но тут Орлов живо представил себе, что попалось им по пути ногайское кочевье, и казаки без особых потерь разжились лошадьми! А там, разорив ещё пару стойбищ (также, как и в Крыму), донцы сумели снабдить лошадьми весь отряд - да ещё и полон...

Последними мыслями он поделился с товарищем вслух - однако тот отрицательно мотнул головой:

- Слишком далеки мы от границы донских владений... Ты не забывай, что и большой ратью мы покинули Крым не дожидаясь, когда татары соберутся с силами и задавят нас числом, прижав к морю! Так вот, скажу тебе, как на духу - коли встретят нас рыбаки ногайские иль засечет какой дозор, то татарва, конечно, навалится... Но получив по зубам разок другой, поганые могут и оставить в покое. Ну идем и идём, никого не трогаем, никому зла не творим...

Митрофан глубоко вдохнул свежего морского воздуха полной грудью, после чего продолжил:

- Однако же, если мы разорим два-три кочевья, то и силы ногайцев по наши души явятся несоизмеримо большие! И бросаться в бой татары будут, покуда всех казаков не перебьют, не считаясь с потерями... А у нас, как ты помнишь, пороха кот наплакал. И даже на конях от татар все одно не уйдём! Татары бросятся в погоню одвуконь, нагонят... Тем более, с полоном!

...Остаток дня казаки и бабы с детками шли без всяких столкновений и происшествий. Более того, уходящий день попрощался с путниками красивейшим морским закатом - когда небо подсвечивает нежно-персиковыми и золотистыми тонами, медленно перетекающими в рябиновые оттенки, а солнце бы словно погружается в воду...

Недалеко от береговой линии казаки под руководством Прохора стали копать даже не колодцы, а неглубокие ямки-лунки. В последних постепенно скапливалось немного пресной воды - но потому-то и копали неглубоко, чтобы не добраться до солёной морской.

Сама вода из этих "колодцев" также солоновата и чуть горчит - но все же пригодна для питья... Ну, а кормчий, Никита Болдырь, умудрился даже устроить рыбный лов! Для чего казаки вырыли у берега этакую просторную чашу с довольно широким горлом. А затем все вызвавшиеся на лов охотники, построившись полукольцом напротив чаши, со смехом, криками и плеском, ударяя "перьями" по воде иль загребая ими по дну, погнали рыбу в саму чашу... Когда же полукруг казаков, привычных к ловле острогами (а привычны среди донцов если не все, то многие) сомкнулся в горле чаши, мужики принялись сноровисто, уже без всяких шуток и улыбок бить рыбу! Тут ведь особая сноровка нужна, чтобы и морскую живность добыть, и товарищей не поранить...

Вот, где пригодились "перья" свеев!

Самые же опытные били рыбу в стороне, зайдя чуть подальше в море. И ведь набили же - и те, и другие набили знакомой уже Орлову тарани, сельди, а ещё неизвестной ему плоской рыбы-калкана! Весь улов тут же поспешили распортрошить в чаше, углубив её - и одновременно сузив так, чтобы "горлышко" стало совсем узким. Это была ловушка на местных морских раков - рассчитанная на то, что привлечённые запахом рыбных потрошков, они зайдут в чашу, а вот выбраться из неё сразу не смогут...

Семён не участвовал в забавах бывалых рыбаков, в отличие от Митрофана - но чуть позже окунулся в ещё тёплую на закате воду, совсем непохожую на ту ледяную, коей она была во время шторма. Забрался на глубину, окунулся с головой, испытав совершенно детский восторг от того, что море приняло казака в свои ласковые объятья... Момент слияния со стихией был настолько ярким и незабвенным, что Орлов задержался в воде насколько смог - покуда воздух не кончился в лёгких!

А после казаки запекали рыбу над небольшим огнём, что развели в выкопанных в песке ямках... Ямки копали сдвоенными, большую и малую, соединяя их отдельным ходом - в большой жгли весь сушняк, собранный вокруг стоянки, малая же служила и для тяги, и дымоходом. Впрочем, дыма и не было - ведь столь малого количества топлива едва хватило, чтобы кое-как допечь рыбу!

Хорошо все же, что на полуденной стороне на вересень ночи такие тёплые. На рязанщине да без костров уже померзли бы в своих обносках... Поснедав свежей рыбы, казаки и ясырь легли спать в повалку, как и шли - донцы и черкасы вокруг баб да деток. Но посты на ночь Прохор выставил двойные - чужая земля!

Семёну досталась первая смена. Зарядив дробовую пищаль, он сел с незнакомым ему запорожцем, Ильёй на вершине песчаного бархана - с высоты которого прилегающая к стоянке степь просматривалась, почитай, на целую версту! К тому же набравшая силу луна светила так, что казаки при желании могли бы продолжить свой путь и ночью... И даже мертвенный её, серебристый свет не казался Семёну отталкивающим.

Нет, он любовался яркими на полудненной стороне звездами, вслушивался в мерный, убаюкивающий шёпот волн, накатывающий на берег и размывающий чашу с раками... Впрочем, готовить их все одно не в чем и не на чем; можно попробовать запечь на углях иль бросить в затухающий костёр - но много ли добудешь мяса? Так, одно баловство за-ради удовольствия под хмельной квасок, а не походная еда...

Но море шептало, море говорило с молчаливыми в секрете казаками. Орлову казалось, что ударяя о берег волны едва слышно шепчут ему о людях... Людях, живших на берегах Сурожского моря в старину.

Он не знал, да и не мог знать, что прежде здесь кочевали древние скифы - и сменившие их родичи-сарматы. А ведь конные рати скифов громили и непобедимых персов на вершине их мощи, и молодую ещё македонскую фалангу... А сарматы насмерть рубились с римскими легионерами, остановив их тяжелую поступь на полуночь!

Где их мощь, где бесчисленные конные табуны, где закованные в чешуйчатую броню могучие воины? Развеяны по миру, разбиты, легли в землю, смешались с иными народами... Быть может, горстка уцелевших скифов-сколотов смешалась даже со славянскими племенами.

Зато сильнийшие из сарматских племён, аланы мёртвой хваткой вцепились в отроги кавказских гор, сумев создать собственное царство уже в былинные времена... Оно пало под ударами татаро-монгол - как и многие русские княжества. Но кровь воинственных алан-ясов, шедших в сечу с яростным кличем "Марга!" текла во всех рюриковичах, ведущих род от Всеволода Большое Гнездо!

Ибо супругой славного князя стала прекрасная аланская царевна Мария Ясыня, даровавшая мужу целых двенадцать детей... И прославившаяся своей добродетелью и крепкой верой.

Княгиня была причислена к лику Святых - а потомками её стали славные князья-воины Александр Невский и Дмитрий Донской, святые благоверные князья! Да избавивший Русь от златоордынского гнета Иван III - и внук его Иоанн IV, разбивший гибельное кольцо татарских ханств округ Русского царства...

А заодно и все князья рода Пожарских и Ромодановских!

И вновь бьют волны о морской берег, и вновь шепчут они о тех, чьи имена преданы забвение... Но кто сражался и побеждал в этих землях, кто строил прекрасные каменные города - чьи руины ныне погребены под землёй. Древние греки-эллины, основавшие в Крыму и на Тамани Боспорское царство, древние римляне, укрепившиеся в Танаисе - и прямые наследники их ромеи. Княжество Феодоро в Крыму застало уже турецких янычар и первых казаков... Бывали тут и русичи - и ещё будут, обязательно будут, вернув землю древнего Тмутараканского княжества!

Но, быть может, запомнит море и поступь небольшого отряда казаков, спасающих русский полон из татарской неволи? Может, и о Семёне Орлове, вырвавшем из пучины морской красну девицу Олесю, когда-нибудь нашепчут волны, мерно бьющие о берег?

Быть может даже, кто-то услышит эту историю - и осмелится о ней поведать...

Лишь бы у истории сей не было печального конца.

Глава 23.

Шёпот моря откровенно баюкал - и все сильнее хотелось Семёну спать. Но в очередной раз поднимая глаза к небесной тверди, он по движению луны понимал, что время его смены ещё не настало, что до смены ещё далеко... И тогда взгляд Орлова устремлялся назад - к морю, чья остывшая ночью вода так хорошо бы его взбодрила!

А ещё с надеждой просматривал молодой казак на крошечные колодцы - наверняка в них набралась уже пресная вода, хотя бы немножко. Пить хотелось все нестерпимее...

Однако же, обернувшись назад в очередной раз, он неожиданно для себя разглядел небольшую тёмную фигурку, аккуратно пробирающуюся среди спящих казаков. Сердце Семёна мгновенно забилось быстрее - сразу несколько догадок разом озарили его голову! Прежде всего подумалось, что это может быть какой татарский лазутчик, чудом проскочивший промеж постов - а то и перебивший секреты донцов... Перебил так, что даже не пикнули, в одиночку?! Но сколько бы Орлов не всматривался, никого больше он не разглядел - стало быть, всего один человек пробирается по стоянке казаков...

Следующая мысль была о том, что Семёну просто почудилось - да и про нечисть всякую ненароком подумалось... Но нет же, не показалось - казак явственно видел человека, следующего к морю. К морю! Значит, и никакой это не татарин - просто кто-то из лагеря решил освежиться прохладной сурожской водой. Дозорный? Да все же как-то мелковата фигурка...

Наконец, пришло узнавание - и тотчас ещё сильнее забухало сердце Орлова! Олеся... Но зачем девчонка пробирается к воде? От усталости в голове Семёна тотчас родилась страшная догадка: топиться! Что, если на самом деле она не выпала за борт струга во время шторма, а выбросилась? Что, если среди убитых казаками татар был её любый, милый сердцу парень - или отец, поддержававший с ней человеческие отношения?!

Да впрочем, даже если и нет, даже если девушка решила вдруг поплавать в море на ночь глядя - так вода сейчас поостыла, вдруг сведёт ногу или руку? Вдруг даже несильное отбойное течение затянет в пучину неопытную пловчиху, а та и не успеет на помощь позвать?!

Иль позовёт, да негромко...

Все эти опасения мгновенно промелькнули в голове Семёна - да тут, как назло, ветер нагнал облака, закрывшие луну. Сразу потемнело, что там у кромки воды - не разобрать! И до того стало обидно Орлову, что может случиться несчастье с его беглянкой, что его недавний подвиг окажется напрасен... Вот и решился нарушить обязательную для казачьего секрета тишину:

- Невмоготу мне Илья, маюсь... Дозволь до водицы сбегать, охолониться - да может, чего зачерпну в колодце? Твой бурдюк взять? Сам не засыпаешь?

Черкасс с явным неодобрением зыркнул на товарища по секрету - но перечить не стал, коротко бросив:

- Иди. Только быстро!

А бурдюк все же дал - поди и сам мается от жажды...

Семён пробежал от бархана до моря за считанные мгновения, заодно разогнав остатки томительной дремы. Но вот уже и полоса берега - и не зги за ней не видать!

Неужто действительно утонула?!

У Орлова сердце зашлось от страха; хотел он было и сам ринуться в воду - да услышал вдруг негромкий всплеск. А обратив свой взгляд на звук, разглядел-таки тёмное пятно - голову беглянки, плавающей в пяти саженях от берега... Мерные, широкие гребки рук, голову уверенно держит над водой - выходит, действительно сбегла поплавать, девка дурная!

Последнее Семён резко произнёс вслух, в приказном тоне добавив:

- К берегу заворачивай, неслуха! Бегом из воды, покуда в море не утянуло!

Олеся прекратила плавать - но замерла на месте, скрывшись в воде по самую шею, да испуганно посматривая на негромко прикрикнувшего казака. Тогда Орлов добавил уже мягче:

- Олеся, это я, Семён! Спас тебя во время шторма! Выходи, не бойся...

- А я и не боюсь! Только не разумею, что приказываешь - чай не господин мне, и не муж!

Девчонка ответила также негромко, но с негодованием и явным вызовом в голосе - на что казак, итак покинувший секрет, вконец озлился:

- Ну-ка быстро на берег! Иначе вновь из воды достану - да как следует плетью по спине пройдусь, ни на кого не посмотрю!

Доведенный до кипения Семён говорил на полном серьёзе - и беглянка как-то сразу почуяла, что казак не шутит; лишь сердито бросила в ответ:

- Выхожу! А ты отвернись!

В первое мгновение Орлов и не понял, почему Олеся просит его отвести взгляд - но тотчас догадался: девчонка плавала нагой! Потому-то и ночью пошла купаться, чтобы не обнажаться перед охочими до женской ласки донцами... В походе-то запрет - да в Черкасске кто при случае защитит девку?! То-то и оно...

Потому ответил Семён куда мягче и уже без прежнего гнева:

- Выходи, выходи, отвернусь... Не дело ночью одной купаться - руку иль ногу сведет, так и уйдёшь на дно...

- Я хорошо плаваю!

Девушка ответила также без прежнего вызова в голосе; послышался плеск воды, затем шаги босых ступней по мокрому песку - и, наконец, шорох одежды. И как бы не подмывало казака обернуться, хоть краем глаза полюбоваться наготой девицы, слово свое он сдержал.

- Оделась.

Голос послышался прямо за спиной Семена; обернувшись, он хотел было предложить проводить девчонку до стоянки... Но тут из-за туч показалась луна - засеребрив мокрые, непослушные пряди, упавшие на грудь, да отразились в глубоких и выразительных очах девицы, белая кожа которой словно бы впитала в себя лунный свет... До чего же все-таки хороша беглянка!

Зачарованный красотой девушки, Орлов безмолвно замер - а та, довольная произведённым на казака эффектом, улыбнулась с совершенно женской хитринкой:

- Ну что, глянулась?

Семён не сразу совладал с голосом, да хрипло бросил в ответ - словно эхом отозвался:

- Глянулась...

Улыбка девушки стала ещё шире - и смотрела она на казака уже без всякого страха и смущения. Хотела вроде и ещё что-то сказать - но тут, бросив взгляд за плечо Орлова, осеклась... А после, вытянув руку в сторону моря, с лёгким испугом вымолвила:

- Ой, а что это?

Орлов поспешно обернулся - и прежде, чем набежавшая туча вновь скрыла луну, успел разглядеть бесшумно следующие к берегу лодки.

Штук пять, не меньше...

Казаки?! Но казаки в море на стругах выходят иль запорожских "чайках", что от стругов донцов особо и не отличаются. Лодки же вроде рыбацкие...

Неужто балыкчы ногайцев пожаловали?!

А ежели так, то ведь очень умно подступились татары - лагерь спит, можно попробовать и в ножи взять. А если не стоянку казачью, так хотя бы дозоры! С моря то все одно нападения никто не ждёт, секреты в степь обращены... С бархана, правда, лодки вполне можно разглядеть. Но тучи, что так некстати закрыли луну, разом спрятали в сгустившемся мраке и непрошенных гостей...

- Иди на стоянку, тихонько поднимай казаков. Может быть и ногайцы.

Семён приказал шёпотом - но тоном, не принимающим каких-либо пререканий. Однако девчушка едва не подскочила на месте:

- А как же ты?!

- Подожду на берегу - нужно наверняка убедиться, что враг, а не братья-казаки. А то встретим христиан залпом... Ну, иди же!

- Нет, нет! Страшно!

Голос Олеси аж зазвенел от неподдельного испуга; Семён на мгновение растерялся - да после уже поздно стало. Вновь показалась луна, осветив не только море, но и береговую линию - а с ней и парня с девушкой:

- Ложись! Ложись кому говорят, дура!

Орлов схватил растерявшуюся девчонку за руку и требовательно потянул вниз; та неохотно поддалась, обиженно засопев - но ничего не сказала.

Впрочем Семён, потянувший к себе дробовую пищаль, уже не обращал внимания на Олесю, пристально всмотревшись вперёд. Лодки-то при свете луны вполне различимы, а вот кто на них идёт, покуда непонятно... Орлов замер, напряжённо размышляя - стоит ли тратить единственный выстрел трамблона, чтобы упредить казаков уже сейчас? Или все же дождаться, покуда неизвестные пристанут к берегу - а то вдруг, действительно казаки?! Идут бесшумно, гребцы опытные - и уключины наверняка замотаны тряпками.

Но ведь так и донцы делают...

В итоге решил обождать ещё немного - даже себе не признаваясь в том, что очень испугался за Олесю. Они же с девицей залегли на песке, на открытом месте - и если это ногайцы, так побьют стрелами обоих! За себя-то не так страшно, Семён вроде попривык уже собой рисковать - но девчонку... Её было крепко жаль.

Так что Орлов решил ещё немного подождать - очень надеясь, что обеспокоенный его долгим отсутствием Илья также обратил свой взгляд на море. Хотя если и обратил, то ведь тоже выжидает... Наконец, лодки коснулись берега - всего в тридцати шагах от Семена и Олеси, вжавшихся в песок. И когда из лодок принялись аккуратно выбираться гребцы, девушка жарко шепнула на самое ухо:

- Ногайцы!

И действительно, теперь можно было различить уже и шаровары, и чалмы на неизвестных - как и луки со стрелами в руках! Но вот набежала спасительная туча, скрывшая на мгновение луну - и Орлов также шёпотом, требовательно приказал:

- Ползи к морю, а как доползешь - плыви отсюда вдоль берега. Глядишь, стрелы и не достанут!

Не позволяя девчонке и слова против сказать, он нарочито грубо её оттолкнул от себя в сторону воды. После чего сам, не поднимаясь над землёй, пополз к татарам, медленно и бесшумно ступающим по песку.

Хотя бы ещё десяточек шагов одолеть...

Десяти не вышло - но семь прополз наверняка. Когда же в очередной раз показалась луна, Семён смог разглядеть и ровно пять татарских лодок, и примерно две дюжины ногайцев, крадущихся к лагерю всего в двадцати шагах от казака! Что называется, пересеклись дорожки...

Семён быстро обернулся назад - но Олеси на берегу не разглядел; гора с плеч! Да всё одно ведь сердце бешено забилось в груди, а руки затряслись от страха - ведь с двадцати шагов ни ночная тьма от татарских стрел не спасёт, ни пороховое облако! Но казаков выручать надобно - он же донцам свободой обязан...

Свободой, но не жизнью! Все одно две дюжины татар лагерь весь не вырежут, Илья наверняка разглядел уже ногайцев с бархана! Сейчас и тревогу поднимет... А если и нет - закричит уже сам Семён, когда татары подальше отойдут! Много ли они успеют побить казаков стрелами?!

Да хоть бы и одного - негоже покупать свою жизнь за жизнь соратника-христианина... Ведь дал же Господу обет, что положит живот свой, спасая единоверцев! Разве не тот самый миг настал?! Нужно решаться...

- Господи, спаси и сохрани!

Мгновение слабости осталось позади; Семён рывком поднялся на колено, утопив приклад трамблона в плечо - и мягко потянул за спуск... Выстрел!

Дробовая пищаль оглушительно грохнула в ночной тиши, выплюнув в сторону испуганных ногайцев сноп искр - и добрый заряд картечи! И тотчас с бархана огрызнулась огнём пищаль Ильи, послышались тревожные вскрики на стоянке - и новые выстрелы со стороны секретов! А догадавшись упасть на песок Орлов дико закричал:

- Ату их, братцы, окружай! Отрезаем от лодок - чтобы ни один не ушёл!!!

Потратив единственный выстрел трамблона и уже записав себя в покойники, Семён решился прибегнуть к хитрости в надежде, что кто-то из ногайцев разумеет русскую речь... И ведь сработала же уловка! Понеся внезапные потери и ошарашенные близким криком, татары ринулись назад, к своим челнам - не обращая внимания на казака, распластавшегося на песке...

И так спешили они покинуть берег, что не один ногаец не задержался пустить в Семена стрелу!

- Олеся! Олеся, где ты?!

Как только лодки балыкчы оттолкнулись от берега, Орлов бросился назад, вдоль линия прибоя. Где же девушка? Не случилось ли именно сейчас с ней какое несчастье?!

Но нет - гибкая девичья фигурка оторвалась от воды, да послышался звонкий от страха голосок беглянки:

- Здесь я, бегу!

И прежде, чем казак успел ещё хоть что-то сказать, та вопросила с искренним, неподдельным волнением в голосе:

- Семушка, ты цел?!

Вот оно как, "Семушка"... Орлов даже растерялся, не найдясь сразу, что ответить - до того приятно прозвучало его имя в устах девушки! И лишь чуть собравшись с мыслями, он негромко ответил:

- Цел, слава Богу... Татары бежали так быстро, что побоялись даже разок стрельнуть в мою сторону... Скорее же, идём на стойбище - вдруг ещё какой ворог объявится?

Семён сказал так для острастки - лишь бы пугнуть девицу, чтобы скорее бежала с ним под защиту донцов. Но Олеся и не думала спорить - только согласно кивнула... Ненароком взяв Орлова за руку узкой, холодной и влажной от морской воды ладошкой.

Казаку, однако, её прикосновение показалось истинно обжигающим!

А вот с "ворогом" Семён, что называется, угадал... В доброй версте от казачьей стоянки, за одиноко растущим в степи колоком вдруг послышался отчаянные визги и вопли татар. Всего пара мгновений - и в свете вновь выступившей за облака луны показалась татарская лава в несколько сот ногайцев, на полном скаку устремившихся к донцам!

Не иначе как нападение с моря и удар из засады были обговорены степняками заранее... А заслышав пальбу и крики со стойбища, ногаи сочли, что идёт бой, что нужно поспешить балыкчы на помощь! Но тотчас загремел над лагерем отрывистый бас Прохора:

- Стрельцы - в две линии становись! Копейщики - вперёд и на колено, перья упереть в землю!

Среди трёхсот с лишним спасшихся в шторм казаков набралось лишь с сотню тех, кому достались кремневые мушкеты да двенадцать пороховых зарядцев. И чуть больше сорока человек сохранили "шведские перья" - встав первой линией и склонив пики в сторону накатывающего врага...

Стоянку Прохор выбрал с умом - прикрытая с тыла морем, с полуночи и восхода она была защищена от удара конных песчаными барханами. Пешему не преграда, но всаднику не пройти... И теперь казаки спешно строились против скачущих с закатной стороны ногайцев. Последние бешено визжали - и во все горло, дико вопили:

- Алла!!!

- Не робей братцы! Первый ряд - целься! Второй ряд - прикладывайся!

Семён и Олеся, подбежав, замерли промеж казаков и испуганно притихшего ясыря - все также держась за руки. Прохор, покуда замерший позади вольных воинов, бросил быстрый, пытливый взгляд на молодых людей - после чего коротко спросил:

- Ты встретил ногаев картечью?

Спросил без подначки, вроде даже с некоторой долей похвалы - так что Орлов уверенно махнул головой:

- Я батька-атаман!

- А секрет, значит, ради девки оставил?!

Вот на сей раз голос прозорливого характерника был куда строже, без всякой радушности - но и теперь молодой казак отпираться не стал:

- Оставил батька... Воды набрать, да за беглянкой присмотреть - вдруг топиться пойдёт иль тонуть станет?

Но Прохор уже отвернулся от Семена и Олеси, пристально вглядываясь в сторону приближающихся ногаев. А казаку только раздражённо бросил:

- После погутарим...

Сердце разволнововшегося Семена успело ещё лишь дважды ударить - а есаул уже зычно воскликнул:

- Первый ряд - пали-и-и!!!

Грохнул первый залп полусотни донцов, расчётливо подпустивших татар на сотню шагов... Полетели из седел всадники под копыта коней, с разбегу полетели наземь лошади вместе с наездниками! Раздался протяжный крик увечных людей и животных... Но наката ногайской лавы единственный покуда залп казаков, ясное дело, не остановил.

- Первый ряд назад, перезаряжай пищали! Второй ряд вперёд, целься!!!

Несмотря на стремительно приближающихся всадников врага - и первые впившиеся в песок татарские стрелы - Прохор дождался, пока развеется пороховой дым, и только после крикнул:

- Пали-и-и!!!

Грохнул второй залп, отняв жизни нескольких десятков ногаев - но разогнавшихся татар, упрямо рвущихся в бой, он не остановил. Луна засияла во всю мощь, Семён смог разглядеть даже перекошенные от ярости лица татар, что вот-то должны были доскакать до казаков...

Обрушив на донцов ливень стрел!

Но также ищущий взгляд Орлова нашёл и натянутую у самой земли верёвку в пятидесяти шагах от донцов, спешно перезаряжающих мушкеты... Натянутую с закатной стороны - откуда и ожидался возможный удар конных.

И прежде, чем степняки принялись бы прицельно бить из тугих составных луков, лошади скачущих впереди всадников зацепились копытами за столь простенькую преграду... С разбега полетев наземь!

Визг лошадей, так сильно смахивающий на людской крик, ударил по ушам растерявшегося Семена - а скачущие следом татары невольно осадили коней, замедлив их бег... И вот тут-то вновь загремел раскатистый клич есаула:

- Первый ряд - пали-и-и!!! Перезаряжай...

А следом, как только казачьи стрельцы сменили друг друга, он закричал вновь:

- Второй ряд! Пали-и-и!!! Перезаряжай...

Когда казаки острелялись, копейщики донцов с приготовились встречать накат вражеской конницы - склонив граненые жала пик навстречу невысоким татарским лошадям... Но, как только дым рассеялся, вольным воинам предстали лишь спены бегущих ногаев - немногих уцелевших в скоротечном ночном бою!

А к Семёну, ещё не успевшему поверить, что удалось отбиться, подскочил донельзя радостный Митрофан:

- Отбили мы их, брат, отбили! Крепко дали по зубам! Теперь-то уж точно к нам не полезут!

Эпилог.

Безусловно, Митрофан был не совсем прав. И хотя ногаи более не предприняли ни одной попытки разделаться с донцами в сече, но степняки кружили вокруг их отряда ещё несколько дней пути! Беспокоя, пугая и изматывая бесчисленными попыткими налететь, стреляя на скаку издали... Впрочем, стрелы их редко находили цель - и никого не убили: не иначе благодаря молитвам характерника, отряд дошёл до Черкасска без потерь.

Здесь донцы узнали, что большая часть их судовой рати успешно пережила шторм и добралась до Казачьего ерика вблизи турецких каланчей. Ерик, однако, татары успели закопать - и выставили усиленные посты, отведя трехтысячную рать к Азову, в засаду... Что же, секреты татарские казаки в ножи взяли - а струги свои, особо не мудрствуя, перетащили волком через засыпанный ерик! Также без потерь миновав засаду поганых...

В Черкасске, наконец, разошлись пути Петро и Митрофана. Запорожец очень тепло попрощался с товарищем по несчастью, просил прощения за любые возможные обиды - и прежде всего, за мгновение слабости на галере, когда пытался удержать Семёна. Вернул он казаку и добрый турецкий кылыч османского офицера, да приглашал в гости в родной Глухов... На том друзьями и разошлись.

Прохор же, хоть и грозился устроить молодому казаку выволочку за оставленный секрет, все же поступил мудро - по принципу "победителей не судят". Однако если ещё раз подобное в дозоре повториться, ужо тогда!!!

Но самое главное - Митрофан впустил дальнего родича в свой дом, пообещав по весне помочь поставить крепкий сруб. А Олеся, с коей Семён успел крепко сблизиться за время недельного перехода до Черкасска, без всяких сомнений сказала Орлову заветное "да"...